© Руж. А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

В тот, теперь уже далекий, летний день 1903 года Царское Село изнывало от иссушающего зноя. Весь его достаточно бестолковый ландшафт затвердел под палящим солнцем, как пережаренный пирог. В городе нечем было дышать – не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка, не колыхался ни один лист на деревьях, а штандарты на императорском дворце безнадежно обвисли.

У кого имелась возможность выбраться на природу, чтобы там, под сенью крон, близ живительной влаги рукотворных водоемов, дать отдохновение разгоряченным телам, пользовались ею. Вот и пожилой крестьянин Яков Укладчиков, испытавший на себе прелести крепостного права, а ныне доживавший дни на собственной делянке, в развалюхе под соломенной кровлей, решил остудить старые кости и похромал к зеленой рощице, что разрослась под горушкой.

Яков жил в Царском Селе более семидесяти лет, с самого рождения. Он помнил, как на въезде в город со стороны Петербургского шоссе ставили чугунные Египетские ворота. Помнил, как по первой в России железке прополз окутанный паром локомотив, как падали в обморок при виде этого небывалого дива слабонервные барышни и впечатлительные селянки. На его глазах городок рос и процветал. Наличие царской резиденции гарантировало образцовый порядок на улицах и своевременное появление различных благ цивилизации, которые даже до столиц не добирались с такой быстротой.

В конце прошлого века в Царское Село протянули телефонную линию и построили мощную электростанцию, оно стало первым в Европе полностью электрифицированным городом. Даже в халупке Якова вместо лучин и коптилок появились стеклянные баллоны, источавшие немыслимо яркий свет. А год назад затеяли переделывать систему городской канализации – с раздельным стоком, да еще и с системой биологической очистки отходов, чего не было нигде в стране. Для уничтожения мусора английская фирма «Горсфоль» соорудила специальные печи, причем высвобождавшаяся от сжигания отбросов энергия не пропадала даром, а шла на отопление.

Жена Якова, отсталая и безграмотная, все эти новшества осуждала, сетовала, что они мешают ей проживать в спокойствии и религиозном благочинии. Но сам Яков, куда более любознательный, освоивший на шестом десятке грамоту и почитывавший рубрику «Слухи и вести» в «Петербургском листке», был куда более восприимчив к свежим веяниям. Он вдохновенно живописал своей Прасковье, какая лепота настанет, когда по городу зачнут ездить самобеглые бензиновые коляски. А потом, того и гляди, воздвигнут причальную вышку для дирижаблей, и можно будет махнуть отседова хоть в Гельсингфорс, хоть в Варшаву, а хоть и в Москву. Закоснелая в своем недоразвитом мышлении супруга в ответ только крестилась, поминала огненную геенну и твердила о неизбежной расплате за грехи неразумного человечества. Ей мнилось, что именно здесь настанет конец многовековой монаршей России, и она не желала при этом присутствовать. Когда ей делалось особенно тревожно, она уговаривала мужа бросить Царское Село, продать дом и переехать куда-нибудь в глушь, где потише и нет диавольских искушений. Яков только отмахивался, считая все это глупыми безосновательными бреднями.

Сегодня он звал жену с собой искупнуться, но она отказалась наотрез. С возрастом Прасковья, и без того нелюдимая, совершенно замкнулась в себе, не выходила дальше огорода, окруженного высоким тыном, и старалась как можно реже показываться на людях. Яков в какой-то степени понимал ее женскую стыдливость: и так-то не красавица, нос картошкой, глазенки маленькие, выпученные, а с годами еще и морщин добавилось – хоть Бабу-ягу рисуй. Но с другой стороны, старение – процесс естественный. Чего стыдиться?

Ладно, не хочет, так не хочет. Яков уже привык везде ходить один, отсутствие компании его нисколько не обременяло.

Он знал неподалеку от дома уютный прудик. В отличие от многих других царскосельских водоемов, переполняемых в жару купальщиками и развеселыми лодочниками, этот не пользовался популярностью, был дик и утопал в первозданной растительности. Ни тебе дощатых мостков, ни кабинок для переодевания, ни лотошников с горячими пирожками. А все потому, что кто-то давным-давно пустил сплетню, будто тут тьма-тьмущая пиявок. Яков эти толки не поддерживал, но и не опровергал, хотя за время купаний ни одна из сих противных тварей к нему не присосалась. Наоборот, вода в прудике, несмотря на обилие донной тины, всегда казалась прозрачной, как слеза младенца. Из-за малой глубины она отменно прогревалась, и плескаться в ней было истинным наслаждением.

Правда, в последнее время объявилось в городке несметное количество военных. Оно и понятно: всероссийский самодержец почти совсем забросил Питер, днюет и ночует в загородной усадьбе, с ним и семья в полном составе. Министры с докладами приезжают, совещания устраивают. Куда ж без охраны! Тем паче гуторят, будто вскорости война с японцем может начаться. Бдительность превыше всего.

Вчера еще лежал себе прудик безмятежно, точно капля росы в детской ладошке, а сегодня возникли откуда-то проволочные ограждения на столбах. Таблички к ним прикручены с черепами нарисованными. Яков остановился, поскреб затылок – он ничего не понял. Какие черепа, откуда заграждения? Он излазил здесь каждый вершок, но никакой опасности не наблюдал. В прудике водились разве что ленивые карпы и пучеглазые лягушки, иногда забредали на водопой лисы и зайцы. Опасного зверья в Царском Селе и окрестностях не водилось уже лет полтораста.

Помявшись, Яков воровато поднырнул под проволоку. Ну вас! Дай волю, так со своими охранными мерами совсем простому люду кислород перекроете. А нынче не петровские времена, люд – он в разум вошел, о правах и свободах представление имеет. И незачем его лишний раз драконить.

На берегу пруда все было как раньше. Мирно стрекотали цикады, пересвистывались укрывшиеся в осоке мелкие пичужки. Убедившись, что в зарослях не дежурят солдаты с винтовками, Яков хекнул и потянул через голову задубелую от пота рубаху. Распустил веревочки, скинул домотканые портки и, оставшись в намотанном на чресла лоскуте, как неандерталец в набедренной повязке, сунулся в пруд.

Разбежалась в стороны ряска, поодаль высунулась и вновь скрылась рыбья морда. Яков пошел вперед, приседая и изготавливаясь для нырка в прогретую парную воду. Внезапно его нога наткнулась на что-то продолговатое и осклизлое. Он подумал сначала, что попалась коряга. Нагнулся, подождал, пока сойдет рябь и обмер с подогнутым, как у цапли, коленом.

Перед ним, на дне, лежал утопленник – покойно, со смеженными веками и скрещенными на груди руками. В его длинных русых волосах резвились головастики. Был он молод, лет двадцати, щеки покрывал легкий пушок, а широкая грудная клетка и бугры мускулов свидетельствовали об изрядном физическом развитии. Яков не мог определить, был ли он абсолютно гол, ибо тело ниже живота прикрывал, на манер пледа, коричневый коврик из водорослей.

Яков зашлепал губами, творя первую пришедшую на память молитву. Обычно он молился нечасто, по большим праздникам, когда ходил с Прасковьей в церковь. Но тут прорвало с перепугу. Он заставил себя присмотреться к несчастному. Наружных ран не видно, но они могли быть на спине. Впрочем, непохоже, чтобы он с кем-то боролся и принял насильственную смерть от чужих рук. Не иначе самоубийца. Яков прежде видел их, но только повешенных.

Он огляделся кругом – теперь уже в надежде усмотреть живую душу и позвать на помощь. Никого. Прудик, разом утративший свою милую патриархальность, зловеще затаился, словно выжидал.

Яков погрузил в воду дрожащие руки, чтобы приподнять утопленника, но тот неожиданно распахнул глаза – они оказались небесно-голубыми – и без посторонней подмоги высунул голову из пруда. Яков закрестился истовее, чем это делала Прасковья в минуты панических атак. А оживший мертвяк улыбнулся ему и вдруг, цапнув за предплечье, потащил к себе.

Враз вспомнились женины предостережения: и про тихие омуты, и про бесовщину, витающую над Царским Селом, и про возмездие за прегрешения… Яков дернулся что было силы, лягнул врага костистой пяткой. И – вырвался.

Взметая брызги и скользя по илистому дну, он в три прыжка достиг берега, выскочил как ужаленный и обернулся. Молодой утопленник стоял в воде по пояс, облепленный кружочками ряски, и грозил ему пальцем. Яков схватил валявшиеся в траве портки с рубахой и пустился прочь от берега.

По-лосиному раздувая бока, он добежал до проволочного заграждения. Лоскут на бедрах размотался, того и гляди свалится. Яков прихватил его рукой и принялся заталкивать мокрые ступни в штанины. Кое-как натянув портки, он взялся за рубаху, но ивняк закачался, и над ним всплыла лохматая голова утопленника. Яков бросил рубаху, прошмыгнул ужом под проволокой и, как был, с обнаженным мосластым торсом, припустил к своей хибаре.

Там он с порога повалился в ноги своей старухе, стал лепетать что-то невразумительное, каяться и биться лбом о половицы. Прасковья смотрела на него, как на сумасшедшего, и капала ему на макушку пахучее миро из склянки. А Яков, выговорившись, кинулся к божнице, вынул из-за нее все семейные сбережения, заботливо увязанные в кожаный кисет, и объявил, что завтра же надобно уезжать из Царского. Прасковья впала в ступор, гадая, радоваться ли ей исполнению заветного желания или причитать над мужем, который явно не в себе. Она достала из погреба бутыль самогона и робко подсунула Якову, как проверенное лекарство от нервов. Однако он самогон отринул, сказав, что рассудок нужен тверезый и вообще некогда рассиживаться. Пусть жена укладывает скарб, а он пойдет искать покупателей.

Дела были устроены с курьерской быстротой: дом и скотина проданы, вещи собраны, и вскоре под непонимающими взглядами знакомцев подвода увезла Якова с Прасковьей из Царского Села. Куда они делись, где осели и как сложилась их дальнейшая судьба, история умалчивает. В нашем скромном повествовании их присутствие больше не требуется.

Ровно через двадцать три года после описанных выше событий, в августе 1926-го, новенький шведский паровоз марки «Эш» волочил по рельсам на восток состав из пяти вагонов. Позади остались Москва, Пермь, Казань, а впереди, в розовой дымке, вырисовывались очертания Уральских гор. В вагонах размещалась вперемешку всякая всячина: книги, переданные из столицы для отдаленных изб-читален, школьные учебники, агитационные материалы, корреспонденция. Помимо прочего имелись мешки с ассигнациями в бронированных ящиках – зарплата для рабочих с заводов Каменного Пояса. Все это добро стерегли четверо красноармейцев, вооруженных винтовками и пулеметом «Шош». Они дремали в переднем вагоне, балагурили и нюхали табак (курить в поезде, по причине обилия бумажной продукции, строжайше возбранялось).

Кроме них присутствовали еще два пассажира, оба ехали из Москвы. Один – высокий брюнет лет тридцати, одетый в комиссарскую кожанку, чисто изъяснялся по-русски, лишь слегка раскатывая звук «р-р» в начале слов. Второй – пожилой немец, кутавшийся, несмотря на теплую погоду, в длиннополое пальтишко и насвистывавший баварские народные песенки. Брюнета звали Вадимом Арсеньевым, он являлся сотрудником особой группы при Специальном отделе Объединенного главполитуправления. Немец по фамилии Фризе состоял при той же группе в должности врача. В почтово-багажный поезд они попали благодаря личному распоряжению наркома путей сообщения товарища Рудзутака. Велено было отвести им персональный закут и не чинить никаких неудобств.

Пассажиры оказались нетребовательными. Они выбрали себе угол в теплушке, отгородились рулонами агитплакатов и негромко переговаривались, никого не тревожа и ни о чем не прося. У них были свои торбы с пайками, чайник, водились, наверное, и деньги.

Куда и зачем они ехали? Красноармейцев-охранников этот вопрос интересовал слабо. Они бы очень подивились, узнав, что и сами особисты не осведомлены о конечной цели своего путешествия.

Вадим незадолго до отъезда завершил весьма сложную и опасную операцию, вернулся из Ленинграда в Москву и планировал немного отдохнуть, прийти в себя[1]. Тем более что очнулась после продолжительной болезни его невеста – лопарка Аннеке, приехавшая с Крайнего Севера. Не тут-то было. Распоряжением председателя ОГПУ Вячеслава Менжинского его отправили в новую командировку – едва дали время нехитрый багаж в вещмешок утоптать.

Вадим подозревал, что такая срочность неспроста. Не исключено, что он чем-то мешает вышестоящему руководству, и оно намерено поскорее сплавить его куда-нибудь в глухомань, откуда он не факт что возвратится. Догадку подтвердил его непосредственный начальник, шеф особой группы Александр Васильевич Барченко. Он встретился со своим подопечным и переговорил с ним накоротке, пока тот у себя в коммуналке в Нагатино лихорадочно соображал, что из первоочередного взять в поездку, которая затянется неизвестно на сколько.

– Вы, Вадим Сергеевич, в щекотливые сферы вторглись. Недосуг мне нынче мыслию по древу растекаться, изреку одно: ваше рвение в расследованиях кое-кого припугнуло. Вот и хотят отправить вас в края отдаленные, дабы ретивость вашу поумерить… ну и чтобы в Москве лишний раз не светились.

– Александр Васильевич, в чем я виноват?

– Ни в чем. Политика – область тонкая… Закулисные игрища, подводные течения. И есмь человецы влиятельные, противу чьих решений аз бессилен. Так что придется вам смириться. Авось обойдется, и вернетесь в целости и сохранности…

Единственное, чем сумел порадеть Барченко своему любимцу – взять на временное попечение Аннеке и дать ему в компаньоны Фризе. Отправил бы четверых-пятерых, но и на одного-то высокие инстанции согласились со скрипом.

Фризе Вадим выбрал сам. Сперва держал на примете Макара Чубатюка, матроса-великана, способного в одиночку одолеть целый взвод, но передумал. Макар при Александре Васильевиче – и шофер, и телохранитель, един во многих лицах. Нельзя его с шефом разлучать, тем более надолго. Прочие сослуживцы тоже были как на подбор, каждый со своей сверхспособностью: кто босиком по углям расхаживал, кто будущее предсказывал не хуже Нострадамуса, кто из оков и цепей высвобождался. Бери любого – не пожалеешь. Но Вадим остановил выбор именно на Фризе. Коренной мюнхенец, попавший в русский плен в мировую войну, хоть и не переставал считать себя истым бюргером, давно уже свыкся с нравами и обычаями новой родины. Способный врач, он умел лечить пациентов как лекарствами, так и пассами – водил рукой над больным местом, что-то пришептывал, и иногда случалось чудо, боль отступала. В общении он был вполне комфортен: в меру молчалив, в меру разговорчив, в душу не лез, позволял себе философствовать, но в пределах разумного. Такой спутник никогда не утомит и не вызовет раздражения, что немаловажно в экспедиции, от которой не знаешь, чего ожидать.

Сейчас Вадима больше всего нервировала неопределенность. Он был в пути уже несколько суток, успел отлежать бока на жестких полках, но до сих пор не представлял себе, куда и для чего направлен. Маршрут состава заканчивался в Тюмени, до нее Вадиму и выдали предписание. Однако присовокупили, что это не есть конечный пункт. Далее поступят новые инструкции по телеграфу.

Что за дурацкая секретность! Неужто там, в Сибири, где один глаз на тысячу квадратных километров, есть что достойное внимания специалистов из особой группы и следует обставлять с таким пафосом? Вадим, естественно, понимал, что жизнь за окраиной Москвы не заканчивается, но знать бы, к чему готовиться!

Своими терзаниями он делился с Фризе. Тот, степенный и невозмутимый, гудел в ответ:

– Зашем волновайся? Провиант есть, колеса есть… Зер гут! Ихь райзе… я думайт, что я путешественник. Красота! – Он показывал на окно теплушки, за которым промелькивали кривые елки. – Получайт удовольствий и не загружайт голофа!

Фризе легко, он так воспитан. А Вадим, как ни уговаривал себя, к стоическому расположению духа так и не приблизился.

Мелкие станции поезд проскакивал, делая остановки там, где полагалось сгружать почту. В Свердловск прибыли ночью, где простояли с полчаса. Здесь из бронированных ящиков выгребли часть мешков с деньгами, зато взяли самоцветы – редкие, отборные, предназначенные для Гохрана. На обратном пути из Тюмени их надлежало доставить по назначению.

Вагон-хранилище накрепко задраили, но состав все еще не трогался – ему по какой-то причине не давали зеленый свет. Фризе вышел в тамбур, приоткрыл дверь, обстоятельно подоткнул пальто, чтобы не испачкать, и сел на чурбак, который принес из тендера и использовал вместо скамейки. Ночь выдалась прозрачная, над Уралом висели лупастые переливчатые звезды.

По перрону застучали подошвы цивильных ботинок, и на подножку вскочил мужчина лет сорока в парусиновом костюме, выпуклых очках и с усами вразлет, делавшими его похожим на эсера-боевика времен лихих эксов первой русской революции. В руке у него мотылялся портфельчик из драной рыжей кожи.

– Москва? – выдохнул он. – Уф!.. Служебный?

Фризе меланхолично кивнул.

– Успел!.. – Усач, цепляясь за поручни, проворно вскарабкался в тамбур. – Я из наркомпочтеля.

Он, очевидно, принял истуканствовавшего на чурбаке немца за какого-нибудь дежурного. Тот и бровью не повел. Эшелон казенный, мало ли какие государственные люди имеют право в нем ездить.

Ступив в душное нутро вагона, усач споткнулся, потер ушибленную голень, поискал глазами свободное место, не нашел и, недолго думая, завалился прямо на коробки с книгами. А что? Ложе мягкое, и сны на нем, как подумалось Фризе, должны посещать не праздные, а спасительные для душевной субстанции и полезные для серого вещества.

Вадим в этот поздний час уже спал, поэтому с новым попутчиком познакомился только следующим утром. Проснувшись, он увидел его, сладко потягивавшегося в мятом костюме, с подложенной под голову шляпой, и вопросительно повернулся к Фризе. Тот полушепотом поведал о ночных событиях. А скоро и сам представитель наркомата почт и телеграфов восстал ото сна, с хрустом развел худые руки, учтиво поклонился и отрекомендовал себя:

– Александр Арбель. Можете звать меня по-простому – Сашей или Шурой.

– Ви есть дойч? – Фризе взглянул на него по-новому. – Нерусский фамилий…

– Совсем не угадали… уф!.. – У усатого, по всей вероятности, были проблемы с легкими, его дыхание то и дело сбивалось. – Я из Смоленска, мой папа тамошний священник. Мечтал и меня по той же стезе направить. А я чем только в жизни не занимался! И в театре выступал, и на скрипке в цирковом оркестре поигрывал, и юридической практикой занимался… – Арбель расправил скомканную шляпу и взглянул на заоконный пейзаж. – Когда мы будем в Москве? Я находился в Свердловске с проверкой от комиссариата, везу отчет. Его еще, кстати, надо доделать… уф!..

– Москва? – вылупил Фризе белесые зрачки. – Но ми ехаль нах Ост. Москва совсем в другой сторона.

Арбель опешил.

– Как в другой? Вы же мне давеча сказали…

– Сказаль, что поезд из Москва. Яволь! Мы ехайт Тюмень, назад не скоро…

– Это правда? – Канцелярист повернулся к Вадиму: – Мы едем в Сибирь?

– Точно так. А вы не знали?

Выяснилось, что Арбель ночью впопыхах перепутал составы. Эта новость произвела на него сильное впечатление, он взъерошил руками волосы, закачался на пачке с географическими учебниками и патетически воскликнул:

– Я идиот! И что мне теперь делать? Прыгать на ходу?..

Не понравился он Вадиму. Неврастенический порывистый интеллигентик. На театральных подмостках такие хороши – заламывают руки, произносят пылкие речи. Но в жизни от них лучше держаться подальше. Они будут учить тебя жизни, загружать высокоумными сентенциями, однако, случись форс-мажор, сразу растеряются и станут беспомощнее новорожденных.

Вслух, конечно, Вадим ничего этого не сказал. Он деликатно напомнил, что вокруг тайга, и выпрыгивание из поезда ни к чему хорошему не приведет.

– У вас же нет желания блуждать здесь до скончания века? Проще доехать до следующей крупной станции, там вы сможете сойти и подождать обратного состава.

– А когда он пойдет?

– Кто бы знал…

Регулярные пассажирские перевозки в Зауралье еще только налаживались, и Вадим понятия не имел, существует ли четкое расписание.

– Что вам мешает доехать с нами до Тюмени и вернуться этим же поездом?

– До Тюмени? – Арбель задумался. – Но это верст триста… уф!.. Потеряю уйму времени.

– Быстрее не получится.

– Русиш айзенбан… железный дорога… ошень длинный! – присовокупил Фризе. – От штацион до штацион – целий вечност. Герр Вадим даваль кароши совет!

Арбель послушался и прыгать из вагона не стал. Невзирая на свою эмоциональность, он был неглупым человеком, умел просчитывать на будущее и избегать безрассудных поступков.

В портфельчике у него, кроме убористо исписанных листков, нашлась банка вареной фасоли. Он хлебосольно выставил ее на общий стол.

Вадим оценил щедрость негаданного попутчика и тоже не стал жмотиться: угостил его салом, сухарями и кетовой икрой из гэпэушных пайков. Фризе выудил заветную флягу со шнапсом, обед сделался еще колоритнее и затянулся до темноты.

К вечеру локомотив сбавил ход. Лес обступал железнодорожную колею так тесно, что ветки хлестали по вагонам и в летнюю сушь любая искра из паровозной трубы могла обернуться пожаром.

До Тюмени оставалось верст тридцать, когда Вадим, обладавший уникальным слухом, различил сквозь ленный перестук колес звуки, которые ему не понравились. Это был цокот лошадиных копыт.

– За нами едут. Всадников десять-двенадцать. Галопом…

– Конный разъезд? – поднял брови Арбель. – С чего бы? Хотят о чем-то предупредить?

– Боюсь, никакой это не р-разъезд. Местные головорезы. Прознали, что в поезде деньги и ценности, и р-решили устроить охоту…

Предположение Вадима имело свой резон. Лет пять назад советская Сибирь буквально кишела бандитскими формированиями – то были в основном остатки недобитой белогвардейщины. В результате массовых зачисток и масштабной кампании по изъятию у населения оружия криминальная обстановка заметно улучшилась, однако в лесах, вдалеке от городов, все еще водились шайки грабителей, промышлявших налетами на поезда.

– Во ист ди полицай? – заворчал Фризе. – Как можно оставляйт поезд без настоящий охрана в темный чаща?

Вадим посмотрел на Арбеля: запаникует? Но тот повел себя хладнокровно – окинул взглядом вагон, как бы определяя, где лучше занять позицию, если придется обороняться, после чего откинул полу парусинового пиджачка и извлек из кобуры американский шестизарядный «смит-вессон» сорок пятого калибра.

– Вы, я гляжу, серьезно подготовились! – не удержался Вадим от иронической ремарки.

– Меня не развлекаться отправили… уф! – буркнул конторщик. – И не в Сокольники, а на Урал.

Вадим счел, что для пререканий сейчас не лучший момент. Они с Фризе тоже были вооружены, но пистолеты «ТК», в просторечии «коровы», значительно уступали мощному ковбойскому револьверу.

– Надо предупредить машиниста и бойцов из первого вагона. Они, наверно, еще ничего не слышат.

– Давайте, я! – Арбель с готовностью поднялся.

– Сидите. Будете с Фризе прикрывать тыл. Когда бандиты поравняются с хвостом поезда, стреляйте.

Отдав распоряжения, Вадим вышел в тамбур, открыл дверь и, ухватившись за нее, полез на крышу. Поезд шел медленно, болтало несильно, поэтому акробатический этюд удалось исполнить без особенных затруднений.

Ночь уже сгустилась до кромешности, ее разрывали лишь огоньки паровоза, но Вадим, помимо прочих достоинств, обладал еще и феноменальным зрением – ему не требовался свет, чтобы разглядеть мельчайшие детали. Угнездившись на крыше теплушки, он устремил взор назад и различил вдалеке, за составом, дюжину прыгающих точек. Так и есть – конники, скачут во весь опор по рельсовому пути и неширокой насыпи. Не гикают, не стреляют – молчат, стараясь до поры не обнаруживать своего присутствия. В руках у них обрезы и наганы. Если бы застигли врасплох, покрошили бы в мелкий винегрет. Но теперь эффекта внезапности не будет. Вадим, пригибаясь, побежал по крышам вагонов к паровозу. По его прикидкам, времени было достаточно. Преследователям потребуется минут пять, чтобы настичь эшелон. Важно, чтобы красноармейцы не сплоховали, отбились грамотно.

Добравшись до первого вагона, он лег на живот, свесился с крыши и рукояткой «ТК» забарабанил в окно. Просыпайтесь, чертовы сони!

Никто не отозвался. Вадим взялся левой рукой за выступ на ребристой крыше, вывернул шею и, свесившись еще ниже, заглянул внутрь. Глазам его предстало зрелище, от которого волосы встали дыбом. Трое охранников в неестественных позах лежали на полу в лужах крови, а четвертый – по прозванию Кощей, сутулый, с крючковатым носом и седеющими патлами – корежил прикладом несгораемый ящик, в котором лежали ценности. Он увлекся так, что и стука в окно не расслышал. А может, принял его за шлепок ветки с толстыми налитыми шишками.

До Вадима дошел весь смысл преступной комбинации. Кощей был засланным, втерся в сопровождающую команду, а его пособники должны были подключиться на завершающем этапе. Он знал, что в Свердловске груз пополнится дорогими самоцветами, а на перегоне до Тюмени, в безлюдной тайге, поезд сбавит скорость. Кощей расправился с задремавшей, ничего не подозревавшей охраной (вон и окровавленный нож за ремнем торчит) и теперь поджидает сообщников, чтобы передать им содержимое ящика и дать тягу.

В голове у Вадима завертелись шестеренки счетного механизма. Минуты через три всадники будут здесь. Их больше десятка, вдвоем Арбелю и Фризе не сдержать натиска. А помощи ждать неоткуда. Если и живы машинист с кочегаром, что взять с гражданских? А все оружие заперто в вагоне, где хозяйничает Кощей…

Значит, надо проникнуть туда и обезвредить гада! Времени в обрез, двери, ведущие в вагон, законопачены изнутри. Остаются окна. Вадим размахнулся и саданул рукояткой «коровы» в стекло. Сию же секунду он отдернулся, перекатился на бок и залег на крыше, поглядывая вниз.

Тут уж среагировал бы и мертвый. В выбитом окне показалась всклокоченная шевелюра Кощея. Он вглядывался в темень, пытаясь сообразить, что произошло. Подумал, верно, что это свои явились раньше срока и шалят, уверенные – все идет по плану.

Вадим не стал медлить и, спустив ногу, врезал ублюдку каблуком по шее. Может статься, перешиб позвонки. Тот задрыгался и обмяк на ощеренных зубьях высаженного окна. Вадим, извернувшись, схватил его за ворот и попробовал вытолкнуть наружу, но Кощей засел прочно, мешковатое тело не поддавалось.

Ничего, зайдем иначе. Вадим переместился чуть вперед, навис над соседним окном и методично его раскрошил. Сосновые лапы хлобыстали по лицу, сотнями игл раздирали кожу. Освободив проем от стекла, он соскользнул в вагон. Там тошнотворно разило кровавой юшкой. Избегая смотреть на трупы, Вадим подошел к Кощею, который закостенел, пропихнувшись головой в окно, однако был еще жив: слышались стенания. Влепить пару пуль в загорбок – и дело с концом. Вадим изладился для выстрела, но так и не сумел нажать на спусковой крючок. Он поддал коленом под тощий зад, и Кощей вывалился наружу. Выживет, не выживет – это уж пусть Всевышний маракует.

Ящик с деньгами и камнями, хоть и покореженный, был не вскрыт. Есть шанс доставить народное добро в неприкосновенности, надо только с бандой разобраться.

Едва он вспомнил про банду, воздух разорвала беспорядочная пальба. Это означало, что конный отряд поравнялся с замыкающим вагоном, и там Фризе с Арбелем приняли бой.

Самое разумное сейчас – поспешить им на выручку. В вагоне, превратившемся в мертвецкую, делать больше нечего. Вадим сгреб в охапку три винтовки, выпавшие из рук убитых часовых, и вытолкнул их через оконный прямоугольник на крышу. Он попал во что-то мягкое и услышал вскрик. Неужто бандиты уже захватили поезд?

Но то был не бандит. В окне показалась перевернутая голова Арбеля.

– Вадим Сергеич, вы здесь?

А чтоб тебя… Сказано же было: не отходить от немца, прикрывать тылы. Какого хрена?..

– Вы не волнуйтесь, Фризе сказал, что продержится. Я ему свой револьвер отдал… уф!..

– А вы-то тут за каким лешим? – сердито спросил Вадим.

– Хотел удостовериться, что у вас все в порядке… Но вижу, не все.

Из-за облаков вынырнула луна, ее лучи проникли в вагон, и Арбель смог рассмотреть картину побоища. Вадим в двух словах рассказал об измене Кощея.

– Р-раз пришли, помогайте! – Он выволок из угла пулемет «Шоша». – Держите!

Арбель проявил смышленость и ни о чем не стал спрашивать, вытащив девятикилограммовую бандуру на крышу. Вадим набил карманы магазинами и присоединился к нему. Теперь они стояли на покатой кровле теплушки вдвоем. Фризе держался, слышны были попеременные хлопки «ТК» и «смит-вессона», перемежаемые револьверными выстрелами, которыми осыпала поезд вошедшая в раж банда. Конники уже охватили последний вагон клещами, кто-то из них силился поймать вихлявшуюся дверь (Вадим не закрыл ее) и прорваться в вагон.

– Я туда, а вы к паровозу!

– Зачем? – не понял Арбель.

Нет, все-таки чиновник – он и есть чиновник. Где-то смышленый, а где-то дуб дубом. Только и умеет, что бумагу марать.

– Затем, что, если будем р-резину тянуть, нас всех перестреляют! Скажите машинисту, пусть р-разгоняет паровоз до упора. Глядишь, оторвемся.

– Но я хочу с вами… туда… – Арбель блеснул очками в направлении, откуда долетал треск выстрелов.

– Не спорьте! Предупредите машиниста и сразу к нам. Выполняйте!

Любопытно, что Арбель даже не поинтересовался, по какому праву этот молокосос им командует. Не то поддался силе голоса, не то сам рассудил, что так будет лучше. Он повернулся на сто восемьдесят градусов и побежал к локомотиву. Вот и славно. Вадим отчего-то не сомневался, что поручение будет выполнено в точности. Но пока паровозная бригада скумекает, что к чему, и состав наберет скорость, пройдет не меньше четверти часа. Захотят ли сибирские гайдамаки так долго вошкаться с парочкой защитников?

Вадим расставил ноги пошире, вскинул к плечу винтовку. Шатало, но все же он поймал на мушку бандита, который нагло пер в вагон. Выстрелил. Голова грабителя дернулась, и он кубарем полетел в кусты. Одним меньше!

Ответный залп заставил его упасть плашмя. Пули роем пронеслись выше, кое-где распороли одежду. Н-да, эти ребята не лыком шиты! Шайка явно собрана не из обиженных властью землепашцев, которые, побросав свои наделы, кое-как вооружились и ушли в дебри. Может, тут и бывшие колчаковцы присутствуют. Их без счета расползлось по приуральским землям, всех еще выловить не успели…

Вадим приник к доскам вагонной крыши и стрелял прицельно – берег боеприпасы. К сожалению, позиция была не идеальная, выпущенные им пули большей частью пролетали над головами противников. Но он и не надеялся положить всю ораву. Основная цель – не позволить им пролезть в вагон, ибо тогда дела осажденного Фризе оказались бы совсем плохи. Немец и так сдал – «смит-вессон» умолк (видно, кончились патроны), отплевывалась одна лишь «корова».

Где Арбель, чего канителится? Вадим свирепо глянул через плечо, и тотчас громыхание сцепок показало, что он был несправедлив к усатому конторщику. Состав лязгнул и стал потихоньку разгоняться. Из дымохода полетели снопы светляков, озарили насупленную тайгу. Они просеивались через густые ветви, сыпались золотым дождем в мох. Эдак и впрямь до пожара недалеко… Но выбора нет: или рискнуть, или сдаться башибузукам. А они не пощадят.

Вот и Арбель! Выскочил, как чертик из табакерки, загремел ботиночками по вагонам. Бежит во весь рост, балда. Подстрелят, как куропатку!

И точно – в выросшую на лунном фоне долговязую фигуру шмальнули сразу из пяти-шести стволов. Арбель упал и распластался, раскинув руки. Убит? Вадим неистово притянул к себе две винтовки и, приподнявшись на локтях, вмазал по бандлитской ватаге: раз, другой, третий… пока не опустели обоймы. Кого-то свалил с коня, прочие, не ожидавшие столь бурного отпора, шарахнулись под сень деревьев.

А Арбель и не думал умирать. Полежав чуток, он подполз ближе.

– Целы? – обрадовался Вадим, проникаясь все большей симпатией к этому нескладному, но, по всему видать, правильному человеку.

– Цел… уф!.. Плечо в двух местах расцарапало, – тот с сожалением тронул рассеченную ткань костюма, – но в общем, ерунда. – Арбель повел глазами, ища попрятавшихся преследователей. – Не отстают?

– Сейчас мы от них отделаемся. Берите винтовку, вот эту, в ней еще патрона четыре. Прикроете. А я им устрою праздник!

Вадим пополз вперед, таща за собой пулемет. Пристроился с ним на краю, выцелил шевелившиеся в зарослях силуэты, да и вжарил по ним очередью. Это стало для нападавших неожиданностью – они привыкли к тому, что враг огрызается одиночными выстрелами. Истошно заржала подстреленная лошадь, кто-то тяжко упал на щебенку под насыпью.

Над ухом вжикнуло – это засадил из трехлинейки Арбель. Вошел в азарт, работник умственного труда! Жаль, близорук, нет гарантии, что попадет в кого надо. Вадим на всякий случай сдвинулся вбок и выбросил пустой магазин. Пулемет «Шоша» считался самым скверным из всех аналогичных видов стрелкового вооружения. Его часто заклинивало, сбивался прицел, а шестнадцать патронов в диске – и вовсе курам на смех. Две короткие очереди – и перезаряжай.

К счастью, поезд уже разогнался, и бандиты, чьи ряды заметно поредели, стали отставать. Вадим выпустил по ним еще два магазина и, уже не таясь, перескочил на последний вагон. Тревожило, что оттуда больше не доносятся «коровьи» щелчки. Что с Фризе, жив ли?

Дверь все еще хлябала, Вадим перемахнул на нее с крыши и сиганул в тамбур. Всадники, числом около семи, были в пределах видимости, они жахнули из револьверов, но с такого расстояния да на скаку меткость, как говорится, оставляла желать. Вадим ринулся в недра вагона, заваленные попадавшими с полок связками книг, и увидел на полу Фризе, сцепившегося со здоровенным типом. Вот те на! Оказывается, какой-то проныра заскочил-таки в поезд. Немец схватился врукопашную – пригодились военные навыки. Но налетчик оказался массивнее: насел на него сверху и охаживал кулачищами.

Вадим выдернул из кармана «ТК» и зашел сбоку, чтобы ударом в висок свалить бугая. Тот заметил маневр, лягнулся, как норовистый конь, и ногу Вадима ниже колена пронзила резь. Вдобавок набравший быстроту поезд, закачался, и сохранить равновесие оказалось непросто. Вадима швырнуло к стене, сверху, шелестя, посыпались учебные пособия.

Бугай меж тем месил Фризе, словно комок теста. Неизвестно, чем бы это закончилось, если б в проходе не показался Арбель, державший за дуло винтовку. Он размахнулся ею, как былинный богатырь палицей, и огрел бандита по кумполу. Точно тюк с пшеном тот свалился с Фризе. Немец, хрипя, привстал, дошкандыбал до полки, сел на нее и выкашлял:

– Ду гейст мир ауф дэн зак… Грязний сфинья! Чуть меня не душиль…

Вадим растер ушибленную голень и подхромал к Арбелю, который, опустив винтовку, с интересом разглядывал поверженного Голиафа.

– Где вы так настропалились, Александр? Вас в наркомпочтеле приемам борьбы обучают?

– Нет… – Арбель отставил винтовку и шляпой вытер пот с лица. – Я после Гражданской в Крыму инспектором уголовного розыска работал… уф!.. Доводилось разных субчиков брать – волей-неволей обучишься драться.

Фризе доковылял до лежавшего амбала, пощупал ему пульс, приподнял веки. Одобрительно прищелкнул языком:

– Знатный удар! Этот шнидель получайт по заслугам.

– Убил я его? – осведомился Арбель, не выказав ни встревоженности, ни тем более жалости.

– Найн. Немного оглушаль… Ошень крепкий копф… Чуть-чуть поболеть, и будет как нофый.

– Давайте-ка, мы его свяжем, пока не очухался, – предложил Вадим.

Арбель размотал бечевку, которой была перевязана коробка с букварями, но внезапно лицо его исказилось, и он как подкошенный рухнул на пол рядом со своей еще не пришедшей в чувство жертвой.

– Что с вами? – вскричал Вадим. Ему почудилось, что кто-то подстрелил канцеляриста через окно, хотя не слышно было никаких посторонних звуков, кроме звяканья колес на стыках.

Арбель не отвечал, только часто-часто моргал и скреб пятерней по груди, будто на него накатил приступ удушья. Фризе расстегнул на нем рубашку и в изумлении присвистнул:

– Вас ист дас? Что есть это?

Из-под рубашки выглядывала целлулоидная пластина, прилегавшая к коже, как доспех на древнем ратнике.

– Не понимайт… – Немец порылся в своем вещевом мешке, нашел пузырек с нашатырем, свинтил крышечку и сунул горлышко под нос клерку. – Ви меня слюшаль?

– Да… – одними губами проговорил Арбель. – Я слышу… уф!.. Сейчас полегчает, не пугайтесь.

– Что это на вас за латы? – поинтересовался Вадим.

– Давняя история… Я в войну туберкулез подхватил. Начались осложнения, парализовало ноги, шесть лет на больничной койке провалялся, в гипсовом корсете… уф!.. От меня из-за этого жена ушла, сказала: не для того я замуж выходила, чтобы с калекой нянчиться.

– Туберкулезен? Паралич? – Пальцы Фризе забегали по грудной клетке пациента. – Шмэрцен хэфтиге? Боль резкий? Ноющий? Бываль крампф? Судороги?

От его вопросов – четких, точечных – веяло профессионализмом. Никто бы не усомнился в компетенции такого уравновешенного, уверенного в себе специалиста. Арбель покладисто давал пояснения и между делом доканчивал свой рассказ:

– Потом мало-помалу стал вставать… Нет, здесь не болит… Расходился. Сперва с костылями, после с палочкой. В общем, болезнь отступила. А чтобы удобнее было… да, вот тут ноет… мне целлулоидный корсет сделали. Это во сто крат лучше гипсового, поверьте! Я и ходить смог, и бегать, и работать… уф!..

Закончив осмотр, Фризе потер белые руки, с длинными, как у пианиста, пальцами.

– Ви мужественный шелофек! Болезнь ваш сложный, но вы держайся молодец.

– Знаю, – невесело усмехнулся Арбель. – Меня все доктора хвалят. Только сделать ничего не могут. Спасибо, что не увечный. – Он, кряхтя, поднялся, пересел на топчанчик и застегнул рубашку. – Но не сказать, что здоров, как бык. Нет-нет, да и находит… уф!..

– Ви нуждайся в терапия, – авторитетно изрек Фризе. – Мануаль. Цванцихь сеанс, и фсе пройдет. Ви снимайт ваш корсет и ходиль, как здоровый.

– Вы врач? – Арбель посмотрел на него. – Что у вас за методика?

Фризе самодовольно приосанился.

– Методик зупер! Лечиль много, помогаль много… Спрашивайт у камрад Вадим, он подтверждаль.

Вадим с готовностью подтвердил. Фризе с его нестандартными практиками зачастую оказывал действенную помощь тем больным, от которых отказалась традиционная медицина. Не будь он сотрудником особой группы, давно бы сделал себе карьеру, но, в силу некоторых служебных ограничений, о его способностях знали, по большому счету, лишь в московских верхах. Знали и пользовались. Он не жаловался: для Фризе врачебное дело было не рутиной, а скорее, искусством, приносившим удовольствие, независимо от того, кто являлся объектом лечения.

– Заинтриговали, – хмыкнул Арбель. – Но нам с вами не по дороге… уф!.. Мне надо назад, в Москву, а вы, я так понимаю, следуете дальше на восток.

– Что вам мешает присоединиться к нам?

Вадим ляпнул не подумавши, и Фризе взглянул на него с недоумением. Их миссия, в чем бы она ни заключалась, вряд ли предполагала возможность откровенничать с окружающими. С другой стороны, нигде в инструкциях не прописано, что для успешного ее выполнения посланцы не имеют права привлекать к сотрудничеству лиц, чье содействие сочтут полезным. Так что никаких нарушений Вадим пока не усматривал. А Арбель – лицо официальное, снабжен мандатом и оружием, служил в угро. Чем не союзник?

– В качестве кого я с вами поеду? И на какие средства? Командировочных у меня было ровно до Свердловска…

Арбель высказывал возражения, но невооруженным глазом было заметно, что компания этих людей ему по душе и он не против продлить совместное путешествие. Вадим уже определил его натуру: романтик, искатель приключений, любитель новизны и впечатлений.

– Соглашайтесь! Средств у нас хватит на троих, даже с избытком. Что до ваших обязанностей… Нельзя ли устроить проверку почт и телеграфов в Сибири? Сомневаюсь, что ваша контора часто проводит такие дальние р-рейды.

– Крайне редко. Слишком дорого посылать контролеров за тридевять земель.

– Вот видите! Сообщите начальству, что добровольно проявляете инициативу, в нашей стране это любят. Только о нас не упоминайте, ни к чему… А пока будем ехать, доктор Фризе займется вашим здоровьем.

Судя по тому, как резво бежал поезд по рельсам, машинист был напуган до крайности и выдавливал из паровоза все, что только можно. Вагон раскачивался, предметы колотились друг о друга. Неожиданно кто-то всхрапнул, как мерин, вставший на дыбы.

– Держите его! – Арбель потянулся к винтовке, но боль в груди откинула его назад.

Здоровяк, лежавший оглушенным, вскочил и, виляя жирными ягодицами, побежал к тамбуру. Вадим схватился за «ТК», но немец опередил его – уцепил «мосинку», приподнял ее над плечом, как копье, и метнул в спину убегавшему. Штык с хрупотом воткнулся в хребет.

– Капут, – констатировал Фризе. Он был большой универсал – с равным успехом умел продлевать людям жизнь и отнимать ее.

Арбель, впечатленный этой сценой, припадая на левую ногу, подошел к лежавшему бандюку.

– Как есть наповал! Вы прямо гладиатор…

Фризе самодовольно хихикнул. Вадим бегло прошарил карманы убитого, предварительно выдернув штык у него из спины.

– Документов нет. Кастет, пригоршня патронов… а это что?

В ладонь скатился медальон, изготовленный из расплющенного царского пятака. Поверх затертого напильником коронованного орла виднелись отчеканенные литеры: СН.

– Позвольте… – Арбель взял у Вадима медяшку, поднес к очкам. – Оригинальная вещица… Что бы означало Эс Эн?

– Наверно, инициалы этого борова… Какая нам р-разница? Люди его круга обожают всяческие обереги, таскают их с собой на гоп-стопы. Выбросьте.

– Я лучше себе заберу. Не возражаете?

Фризе, проголодавшись после физических упражнений, потрошил рыбную консерву. Труп со слякотной от крови дырой его нимало не беспокоил.

– Что р-решили? – вновь обратился Вадим к Арбелю, сделав вид, будто ничего экстраординарного не случилось. – Наш добрейший доктор весь в вашем р-распоряжении.

– Гэнау зо, – промурлыкал немец, намазывая на галету селедочный паштет. – Ихь есть к вашим услугам.

Арбель, уже, безусловно, принявший идею, бормотнул напоследок:

– В Москве Рита, она меня ждет. И дочке два года…

– Отправьте им телеграмму из Тюмени, – парировал Вадим. – Или ваше телеграфное хозяйство в совершеннейшем упадке и дальше Урала не действует? Тогда тем более пора навести порядок.

Телеграф в Тюмени функционировал исправно. И то сказать: не такая уж тмутаракань – всего-то тысяча семьсот километров от Москвы. Применительно к российским просторам – сущий пустяк.

Особистов ждала депеша, состоявшая сплошь из цифр. Вадим расшифровал ее и озадаченно уставился на текст:

Вадим читал когда-то, что люди на территории Якутии жили еще двести тысяч лет назад, в эру палеолита. Они вытачивали кварцитовые ножи, ловили рыбу на костяные крючки, смешивали глину с жиром и получившейся кашицей расписывали валуны и скалы.

Нынче, запертый в пещере, откуда слышалось журчание впадавшей в Лабынкыр реки, он получил возможность лицезреть наскальную живопись во всей ее красе. Он ожидал увидеть каких-нибудь быков, сохатых или, на худой конец, пресловутых мамонтов, но фантазия первобытных живописцев превзошла все чаяния. Пещерный свод покрывали рисунки, чьи сюжеты могли родиться разве что в мозгу, одурманенном сильнодействующим зельем. Свивались в кольца змееподобные рыбины с мордами наземных животных – куниц, росомах, горностаев. Парили аисты с когтями коршунов. Пластались в бешеном беге двухголовые лисы. Но сильнее всех поразил Вадима один урод: колоссальной величины медведище, на шее которого сидела полосатая тигриная башка с раззявленной пастью.

Вот они когда зародились, мифы об Улу Тойоне и его прислужниках! Еще в стародавние времена, задолго до появления суконных шапочек, кафтанов и бисерных узоров. Предки нынешних тунгусов и якутов сочиняли у камелька страшилки, которые застревали в памяти у детей, передавались из поколения в поколение, разрастались до эпических масштабов…

Ах, да! Пора бы рассказать, каким манером Вадим Арсеньев попал в бесплатный художественный музей.

Когда беглянка в лоскутном платье скрылась за деревьями, он снова двинулся к избушке, но не прошел и десятка метров, как был скручен невесть откуда высыпавшими людьми. Они были одеты одинаково – полушубки из меховых полос, низко нахлобученные шапки, широченные штаны, заправленные в сапоги, – но выделялся среди них один, смахивавший на ряженого с ярмарки. Его сухопарое тело облегало что-то наподобие салопа из жеребячьей кожи пегой масти. Пуговицы отсутствовали, их заменяли четыре сыромятных ремешка. На шее у скомороха висела на волосяной веревочке бронзовая бляха с выбитым на ней абрисом летящей чайки.

– Нахаа учугай! – прокаркал он, знаком велел своим подручным подтащить Вадима к яме с бивнями и потыкал корявым пальцем вниз.

– Я ничего не взял, – начал Вадим. – Я попал сюда нечаянно…

Но ему не дали договорить. По приказанию все того же клоуна в лошадином салопе пленника поволокли на берег озера и швырнули в проем, оказавшийся старой, местами обвалившейся пещерой. Вход в нее заложили булыжниками. Предоставленный самому себе, Вадим принялся их разгребать, но они были настолько тяжелыми, что он выдохся уже через четверть часа.

Сейчас его занимали только два вопроса: кто эти разбойники и что они собираются делать. Не вызывало сомнений: это и есть те добытчики, которые наполнили схованку мамонтовой костью. Когда его утаскивали из леса, он успел заметить, как пять или шесть аборигенов под присмотром арлекина с бронзовой бляхой полезли в яму и стали выбрасывать оттуда бивни. Ежу понятно: будут перепрятывать. То есть повязали его как случайного свидетеля противозаконных деяний. А коли так, доля у него незавидная. Этих упырей, живущих по законам северных джунглей, конечно, не впечатлит книжица с печатью ОГПУ, а пистолет он потерял при падении в яму.

Вадим тщетно придумывал, как выпутаться из создавшегося положения, но ничего не придумал, а на заре за ним пришли.

Свора была в сборе. Пегий шут гаркнул на своем неразборчивом наречии, и арестанта вытолкали на скалу, нависшую над Лабынкыром. Хмарный небосвод провис, грозя прорваться и окатить тундру, а с ней и озеро, прохладным душем.

«Утопят!» – молнией проскочила мысль. Вадим затрепыхался в руках у конвоиров и предпринял последнюю попытку спастись.

– Я из Москвы. Москва, понимаете? Меня послал к вам Сталин. Если со мной что-то случится, вас всех сошлют в Сибирь… – Поняв, что сморозил чушь, он спешно исправился: – Р-расстреляют! К стенке – и пиф-паф! – Для наглядности изобразил сцену казни. – А если отпустите, я за вас заступлюсь… даю честное слово!

Его слова здесь не стоили и ломаной полушки. Лиходеи то ли не изучали русский язык, то ли напрочь игнорировали угрозы пленника.

– Бар мантан! – дал отмашку их предводитель, и Вадима сбросили с обрыва.

Все это делалось небрежно, разгильдяйски, без должной основательности. Приговоренному не связали ни рук, ни ног. Летя навстречу озерной плеве, он сгруппировался и вошел в воду чисто, как на соревнованиях спортивного общества «Динамо», за которое выступал два с лишним года.

Озеро обожгло ледяным холодом, температура водной толщи была едва ли выше трех-четырех градусов. Не идеальные условия для купания, но закаленному организму все нипочем. Вадим вынырнул и, отфыркиваясь, посмотрел вверх. Дуболомы в полушубках во главе со своим атаманом стояли на уступе и глядели на пловца.

Глазейте, глазейте! Если думаете, что я не умею плавать, то серьезно заблуждаетесь. Не Джонни Вайсмюллер, но на первенстве Москвы однажды был в призах, что само по себе почетно и о многом говорит. А уж из этой-то лужи выплыву, не сомневайтесь.

Подбадривая себя, он искал удобный выход на сушу. Как назло, поблизости наблюдались только отполированные водой зубцы, за них не зацепишься. Надо проплыть дальше, туда, где берег менее каменист.

Те, наверху, загалдели. Вадим поначалу не сообразил, но затем в поле его зрения попало нечто посверкивающее и длинное, как торпеда.

Вода в Лабынкыре была прозрачнейшей. Вадим, энергично работая конечностями, чтобы не окоченеть, погрузил в нее лицо и увидел рыбу, но какую! Судя по форме тулова, это был налим циклопических размеров, весом не меньше двух пудов. Вадим не относил себя к поклонникам рыбалки, однако его друг Чубатюк уважал это занятие и частенько возил своих сослуживцев в Подмосковье, где они осваивали азы ихтиологии.

Но пес бы с ним, с налимом… Будь он обыкновенным, Вадим просто шуганул бы его и поплыл дальше. Однако вместо толстогубой и лупоглазой хари шею этого создания увенчивала голова акулы! Зубастая, оскаленная, с налитыми свирепостью глазками.

Вадим был, мягко говоря, ошарашен. Вот тебе легенды и мифы невежественных дикарей… Разом припомнилась живопись в пещере. Получается, доисторические художники не фантазировали, и в Лабынкыре на самом деле водится живность, неизвестная современной науке?

Акульи зубищи щелкали уже в каких-нибудь четырех-пяти футах. Проглотить не проглотит, но шею перекусит запросто!

Теперь до Вадима дошло: отребье в полушубках прекрасно осведомлено о том, что озеро кишит смертоносными гадами. Потому и сбросили, не связав, не оглушив. Знали, что никуда обреченному не деться.

Оружия у него не было. Вадим всплыл на поверхность и тоскливо глянул на неприступный берег. Налим с акульей ряхой двигался шустро, далеко уплыть не даст.

Ватага на круче азартно горланила – как зрители в древнеримском амфитеатре в предвкушении боев.

Но тут на арене появилось новое действующее лицо. С соседней скалы сорвалась маленькая фигурка в знакомом Вадиму цветастом платье. Она ласточкой раскрылилась в воздухе и через мгновение подняла фонтан брызг над тем местом, где в хрустальности озера изгибалась акула-налим.

– Эджена, нет! – Вадим вспенил воду, ушел вглубь.

И там перед ним разыгралась драма, с какой не сравнилась бы ни одна кинопостановка.

Акулоналим узрел новую поживу и заскользил к ней. Она показалась ему субтильной, неспособной сопротивляться. Однако он жестоко ошибся. В руке у Эджены появился кинжал с лезвием длиной в полфута, и она бесстрашно вступила в поединок. Как заметил Вадим, туземка держалась в воде не хуже рыбы, будто в ней и жила. Она проворно поднырнула под выродка и резанула его клинком по брюху. Порез был несильный, но чувствительный. Тварь завертелась, заклацала зубами, с силой шлепнула Эджену хвостом по темени.

Вадим смотрел спектакль как завороженный. Спохватился – надо же помочь! – но дышать было уже нечем, легкие распирало от недостатка кислорода, и пришлось вынырнуть. Он отдышался и ухнул под воду снова. Театр заволокло багровым туманом, прозрачности не стало и в помине. Вадим вкрутился в кровавое облако, сунулся вправо, влево. Бесполезно… Во взбаламученной воде нельзя было ни увидеть, ни почувствовать, что происходит рядом.

Он нырял еще несколько раз, пока не убедился, что все кончено. Багровое облако сделалось розовым, затем расползлось. Ни твари, ни Эджены не было – они либо опустились на дно, либо их унес протекавший через озеро речной поток. Так или иначе, девушка погибла. Вадим прождал с полчаса, но она так и не показалась над водой. Повинуясь интуиции, он забрался под скалу, где его не видно было с верхнего уступа, и напряженно прислушался.

Вадим улавливал хлопанье птичьих крыльев, шелест листьев вдалеке, всплески, которые теперь тревожили его куда сильнее, чем раньше. Расслышал и гомон удалявшихся чучмеков. Они досмотрели представление до конца и, видимо, уверились в том, что все участники битвы отправились в Верхний Мир. Вадим дождался, пока их голоса затихнут вдали, и лишь после этого выплыл из укрытия. Он совсем замерз, ноги сводило. Скрючившись, помассировал икры, разогнулся и пустился вплавь вдоль побережья. Озноб пронизывал насквозь, зуб не попадал на зуб, но ему все же хватило сил миновать скальную гряду и выйти на галечный пляжик.

Он упал – силы иссякли. День выдался нежаркий, приближение зимы уже давало о себе знать: дул стылый ветер, небо прорвалось, но посыпались оттуда не капельки дождя, а крупицы града.

Вадим заставил себя встать, зашатался и оперся на валун. Куда идти? До лагеря – шагать и шагать, да еще через лес, где могут снова взять в полон или разорвать на части. А больше некуда.

Он проковылял немного, и в глаза бросилась избушка на курьих ножках. Вот она – как на ладони. Над трубой дымок, стало быть, обитаема. Там живой огонь, тепло, спасение…

Вадим не колебался. Кто бы ни таился в этой избушке, максимум, что он сделает с пришельцем, – убьет. Но ведь может и помиловать. А если не пойти, тогда верная смерть, вернее не бывает.

Он дотащился до избы, обошел ее кругом. Да, дверей нет, оконца похожи на бойницы в фортификационных укреплениях. В таком редуте можно и осаду выдержать.

Он поднял с земли увесистый голыш и запустил им в стену. Камень грохотнул о бревна, отскочил. В избушке заходили, кто-то изнутри приник к смотровому отверстию. Вадим поднял руки, показывая, что безоружен.

На крыше ляскнуло, откинулся ладно пригнанный люк, и на конек вспрыгнул приземистый толстячок с заросшим лицом, одетый в линялую дубленку. Он испытующе вперился в Вадима. А тот выжал полу шинели и произнес севшим голосом:

– Я заблудился… меня чуть не прикончили… Помогите!

Толстяк прижмурился, взгляд стал еще пристальнее. Понимает ли он по-русски? Вадим насилу вызвал из памяти то немногое из якутского языка, чему обучил его начмил Полуяхтов:

– Мунан… хааллым…

Толстяк улыбнулся, после чего сделал то, чего Вадим от него никак не ожидал, – нашарил под дубленкой монокль и вставил его в глаз.

– Вы с Большой земли? – радушно проурчал он на безупречном русском. – Милости прошу в мою утлую лачугу. Такому гостю я всегда рад!

Из люка вылетела веревочная лестница, размоталась, и ее нижний конец выстелился перед Вадимом.

Тем временем Генриетту, Арбеля, Фризе и Юргэна обуяли смятенные чувства. Так всегда бывает, когда сталкиваешься с чем-то необъяснимым и жутким. Олень с оторванной головой, исчезновение Вадима, огненный шар над уединенным домом – все это могло пошатнуть самую устойчивую психику.

– Думаль, этот моргэн никогда не наставайт… – признался немец, когда после бессонной ночи они доволоклись с пожитками до прежней стоянки.

С частью вещей пришлось расстаться, взяли только предметы первой необходимости. Арбель намекнул, что хорошо бы прихватить пару кусков оленьего мяса – все равно пропадет. Но Юргэн исступленно замотал лохматым кочаном.

– Улу Тойон этот олень убивала. Мясо нечистый, худо от него… Нельзя кушать!

Так и бросили тушу возле ямы – на радость лесным любителям мертвечины. На стоянке ждала новая неприятность – кто-то из тундрового населения разворошил свежепостроенный шалаш и сломал одну из жердей. Мужчины занялись починкой, а Генриетта по-новой развела погасший костер, на скорую руку насобирала сыроежек, которые попадались на каждом шагу, нанизала их на прутик и поджарила. Грибы заедали вяленой говядиной, еще из хабаровских припасов.

– Ихь собираль пильце в Бавария, – ностальгически обронил Фризе. – Сыпаль зальц, добавляль вурст… Ням-ням!

Светский треп о гастрономических пристрастиях никто не поддержал. Ели без аппетита и настроения. После трапезы, которую в равной степени можно было назвать и поздним ужином, и ранним завтраком, никому, несмотря на недосып, даже в голову не пришло завалиться на боковую. Нервы дрожали как струны, натянутые до предела. Казалось, вот-вот послышится звон.

– У кого какие предложения? – нарушила молчание Генриетта. – Так и будем сидеть как на поминках?

Арбель пристроил поудобнее очки на носу и рассудительно проговорил:

– Предложений, строго говоря, два. Первое: отправить гонца в Томтор за подкреплением и прочесать все леса вокруг Лабынкыра. Второе: обойтись своими силами.

– В Томтор людей мало-мало, – затарахтел Юргэн. – Из Томтор никто не пойдет на Лабынкыр. А четыре человека – сила никакая. Никого не найдем, сами помрем…

– Да будет тебе причитать! – одернула его Генриетта. – Ты нас с первого дня хоронил.

Тут встрял Фризе:

– Гонец посилайт не в деревня. Гонец посилайт в Якутск. Собирайт рота зольдатен и приходиль сюда.

Генриетта скривила губы в кислой гримаске.

– Эк у вас все лихо! Якутск – не Москва. Вам не то что роту… десятка человек не наберут. Откуда им взяться, когда все солдаты и милиция по округе рыщут, отстреливают разную шваль, которая законопослушным гражданам жить мешает? Вязан колпак, да не по-колпаковски.

Завернула так завернула – с пафосом, с патетикой. Арбель покашлял, поворошил бездумно прутиком в костре.

– По-вашему, лучше сидеть сложа руки? И чего мы дождемся?

Генриетта напыжилась. Замечание из уст гражданского задело ее самолюбие, но она не знала, как ответить, и сидела, подобно обиженной малолетке, кусая ногти.

Когда тишина сделалась невыносимой, Юргэн распрямил затекшие колени, стряхнул со штанин налетевшие из очага лохмотья золы и угрюмо заявил:

– Моя в Оймякон пойдет. Сорок верст от Томтора.

– Ой-мя-кон? – переспросил Фризе. – Лустиг… Смешной слово. Вас ист Ой-мя-кон?

– Поселок, – пояснила Генриетта, дабы избавить Юргэна от сложных для него грамматических формулировок. – Раньше там стойбище оленеводов было, они возле горячих ключей грелись. В начале века купчина приехал, богатый, денег отстегнул немало, на них дома начали строить…

Арбель пожал плечами:

– И что? Чем нам помогут оленеводы? Поди, такие же мнительные, как и в Томторе… уф!..

– В Оймякон не только оленевода. В Оймякон десять красноармейца, – со знанием дела сообщил тунгус.

– Десять красноармейцев? Что они делают на таком отшибе?

– Оленей охраняют. – Генриетта подбросила на заскорузлой, совсем не женской ладони брусничную ягодку. – Это теперь государственная собственность, а на нее много кто зарится: и четвероногие, и двуногие…

– Моя дойдет до Оймякона. Моя приведет красноармейцы, – поклялся Юргэн во всеуслышание и, поскольку возражений не последовало, счел, что предложение принято.

Все догадывались, что движет им не столько стремление к самопожертвованию, сколько желание под любым предлогом покинуть негостеприимные берега Лабынкыра. Однако укорять его, и тем более отговаривать, не имело смысла. У всех теплилось упование, что он доберется до нужного пункта и приведет вооруженный отряд. Лучше Юргэна, знавшего тундровые тропы наизусть, никто бы с этой задачей не справился.

В дорогу он собрался споро, но при этом ничего не упустил: вычистил свое доисторическое ружьишко, проверил, сух ли порох в круглой коробочке из-под ваксы, подточил шершавым камешком лезвие ножа. Не забыл и о еде – набил котомку снедью, которую Генриетта щедро вывалила из общих мешков.

– Бери побольше, – разрешила она. – Путь неблизкий, мало ли…

– Моя голода не боись. Еда по тундре бегает, над тундрой летает. Стреляй и бери.

Исходя из этого соображения, он взял из съедобного в основном сухари, чай и сахар, до которого был охоч.

Арбель хотел отдать ему свой «смит-вессон», а вдобавок и «фроловку», но Юргэн отказался наотрез.

– Моя к свое ружье привыкла. Другая не нужна.

Он заметно воспрял духом, полагая, что главная опасность таится здесь, а дальше, в тундре, ему бояться нечего. В этом была доля истины: нападения медведей и волков Юргэн отражал уже неоднократно и страха перед ними не испытывал. А потусторонние силы Лабынкыра… Против них ни он, ни его сородичи бороться не умели.

Когда Юргэн экипировался и приготовился к марш-броску, Фризе задал самый животрепещущий вопрос:

– В какой день ожидайт зольдатен?

Тунгус призадумался, что-то подсчитал в уме, а затем выдал:

– Моя пойдет отсюда прямо в Оймякон. Без Томтор. Моя ходила скоро. Четыре день туда, шесть день назад. Солдата через тундра ходит медленно.

– Цен таге? Десять сутки?

Юргэн скупым кивком выразил подтверждение и, не тратя времени и слов, ушел в густой, ощетинившийся иголками ельник, который тотчас сомкнулся за ним. Через полминуты уже не слышно было и шагов.

Трое оставшихся путешественников расположились вокруг догоравшего костра. Арбель бросил на головешки охапку валежника, и пламя разгорелось с новой силой.

– Как считаете, Генриетта Матвеевна, не бросит он нас? Уйдет, и с концами… уф!.. Я бы ему не доверял.

– Я тоже не очень доверяю. – Генриетта рассортировывала по мешкам отбракованное Юргэном продовольствие. – Но куда деваться? Я в этих местах впервые, а Юргэн каждую стежку-дорожку знает. Не заплутает… Будем надеяться, что дойдет куда следует и приведет бойцов. Втроем мы здесь ничего не сделаем.

– Гутэ райзе, – резюмировал немец. – Пусть он имеет счастливый путь.

Арбель с Генриеттой расслышали только начало этой фразы, ибо конец ее потонул в душераздирающем выкрике, долетевшем из гущи деревьев, где не так давно скрылся Юргэн. Вскрик этот, в свою очередь, был перекрыт утробным воем, после чего все затихло, лишь хлопали крыльями вспугнутые птицы.

Арбель подскочил, выхватил револьвер.

– Юргэн!

Объяснения были излишними, все и так сообразили, что с тунгусом стряслась беда. Судя по тому, что он не стрелял, его застигли врасплох. А наступившее безмолвие наводило на самые дурные мысли.

Похватав оружие, все трое проломились сквозь частокол растопырившихся елок, выбежали на опушку поблизости от лагеря и натолкнулись на бездыханного Юргэна. Да и как он мог дышать, если его голова со слипшимися от крови волосами лежала отдельно от туловища, сведенного конвульсиями? Побелевшая рука стискивала ружейный приклад, котомка с порванными лямками валялась поодаль.

– Экзитус леталис, – по-латыни подвел итог Фризе, хотя в этом не было необходимости. Все видели, что тунгус мертв. Мертвее не бывает.

Арбель, не выпуская револьвера, обошел опушку. В нем проснулся инспектор угро, он искал следы извергов, совершивших злодеяние.

– Вмятины… одна, вторая… Береза с корнем выворочена… Это не человек! Помните нашего оленя? Его убили похожим манером – снесли голову начисто.

– Не сносиль, – поправил Фризе и указал на ошметки артерий. – Перегрызайт. Гросс животный, ошень большой… Ударяйт лапа, сбивайт с нога и кушайт зубами.

Всех пробрал холод, но при этом по позвонкам покатились клейкие капли. И хотя ничто более не нарушало покоя и птахи, угомонившись, снова расселись по ветвям, близкое присутствие дьявольского отродья ощущалось явственно.

На какие-то мгновения троица окаменела. Всматривались, вслушивались, постигали свершившееся, но не смогли. Это было за гранью человечьего разумения.

Над бренными останками Юргэна низко пролетел ворон, скрежетнул что-то плотоядное на своем языке, взмыл на ель и уселся там в ожидании, когда живые люди разойдутся и позволят приступить к пиршеству.

– Унесем его отсюда, – вполголоса предложил Арбель. – Похороним как подобает…

Ему не перечили. Фризе, прошедший войну фельдшером и не тушевавшийся при виде раскромсанных телес, вынул откуда-то тряпицу, расстелил, перекатил на нее голову Юргэна и завязал узлом. Ни дать ни взять арбуз, купленный на базаре.

Генриетта, как на клюку, оперлась на «фроловку» и с безнадегой выдавила:

– Крышка, товарищи. Без проводника нам отсюда не выйти. Никогда. Королева кавалеру подарила каравеллу…

Как же славно, перемерзнув, отогреваться возле натопленной печки! Вадим был в исподнем, его верхняя одежда сушилась, распяленная на двух крючьях, от нее шел пар.

Избушка на курьих ножках дивным образом сочетала в себе интерьер аскетичного жилья анахорета и достижения научно-технического прогресса. Буржуйка с вертикальным дымоходом, подвешенный к потолку гамак, стол на одной ножке, табурет и четыре поместительных шкафа – вот все, что составляло обстановку этого жилища. В шкафах обнаружились современные приборы – от барометра-анероида до влагомера. А еще наличествовала керосиновая горелка, на которой дородный хозяин жарил увесистого хариуса, покуда продрогший гость сидел у приоткрытой топки, впитывая живительное тепло.

– Вы знаете, что племена, которые обитают р-рядом, считают вас Улу Тойон, злобным абасом? – спросил Вадим, когда унялась трясучка и оттаявшие губы вновь обрели гибкость, необходимую для речевого общения.

– Впервые слышу, – рассмеялся толстяк. – Но, между нами, у них есть для этого все основания. Во-первых, я редко показываюсь на людях, предпочитаю жить пустынником. Мало ли кто сюда забредет… У отдельных сибирских народностей до сих пор в ходу обряд жертвоприношения. Во-вторых, я иногда использую для отпугивания непрошеных посетителей разные пиротехнические средства. Подобное приспособление используют на кораблях, называется «фальшфейер». Магний, селитра, еще кое-какие ингредиенты – на выходе получаем искры, громкое шипение… одним словом, эффектно. Ну и в-третьих, скит свой я неспроста разрисовал всякими демонами – якуты с тунгусами их тоже страшатся, близко не подходят.

Новый знакомец Вадима оказался занятным. О себе он говорил так:

– Во-первых, зовут меня Артемий Афанасьевич. Имя и отчество старорежимные, но это уж не ко мне претензии… А фамилия моя – как у классического персонажа – Мышкин. Но в отличие от него, я не предаюсь самоедству, не хандрю… Я практик, посвятил себя науке. Это во-вторых. А в-третьих, люблю странствовать по свету. Жил на Кавказе, на Урале, нынче в Азию занесло…

По признанию Мышкина, он поселился близ Лабынкыра минувшим летом. Срубил себе избу, оборудовал ее по своему вкусу (инструменты, приборы и прочее, чего нельзя было достать на месте, перебросили из Якутска нанятые им носильщики), перезимовал. Совершенное уединение вкупе с нетронутой северной природой пле-нили его.

– Я бы здесь до конца дней прожил, – признавался он, ворочая хариуса на чугунной сковороде. – Во-первых, красота неописуемая! Где вы еще увидите этакий парадиз, причем не в тропиках, а в вечной мерзлоте? Во-вторых, отшельнический образ жизни укрепляет здоровье. Мне не на кого положиться, я все делаю сам: рублю дрова, охочусь, ловлю рыбу… И заметьте: в моем рационе – сугубо натуральная пища. А в-третьих, какой простор для изысканий! Каждый день, прожитый в этом краю, обогащает меня и духовно, и интеллектуально…

Артемию Афанасьевичу было лет шестьдесят, но смотрелся он бодро и молодцевато. Полнота не мешала ему двигаться с известной ловкостью, без какой-либо одышки, а силы хватало, чтобы ломать руками, без топора, поленца для растопки. Единственным его недостатком было некоторое занудство. Обожал он все систематизировать, раскладывать по полочкам: во-первых, во-вторых, в-третьих… Но на месте Вадима кто бы стал придираться?

– Я вас спас, – подчеркнул Мышкин непреложный факт и, надломив на рыбьем боку запекшуюся корочку, оценивающе осмотрел распаренную белую мякоть. – Ничего от вас не утаиваю. Расскажите же и вы о себе: кто вы такой, откуда взялись и что вас забросило в наше захоломье?

Вадим попал в затруднительное положение. Осмотрительность не позволяла козырять перед малознакомым человеком бумагами из ОГПУ и распространяться о секретном задании. Но если взглянуть с другого ракурса, то Артемий Афанасьевич – ценнейший кадр. Сколько всего можно разузнать у человека, прожившего на побережье Лабынкыра больше года и не отягощенного предрассудками!

Он обошелся полуправдой: дескать, направлен сюда с группой товарищей для проведения первой советской переписи населения, объявленной в начале осени. Перепись предполагает опрос всех граждан СССР, независимо от их местонахождения.

– Угодили вы, дружище, как кур в ощип! – хохотнул Мышкин и взмахнул лопаточкой, которой ворошил рыбину на сковородке. – Это ж сколько вам придется за оленьими пастухами гоняться, пока всех перепишете!

Кухонная утварь в избушке была представлена в минимальном количестве, поэтому Артемий Афанасьевич выложил зажаренного хариуса на деревянную дощечку и протянул Вадиму вместо вилки расщепленную палочку.

– Угощайтесь… Хлеба нет, не обессудьте. Хорошо, хоть соли взял с избытком. Житие мое прекрасно, но и оно не без минусов. Я пополняю закрома рыбой, мясом, грибами-ягодами, но есть продукты, о которых можно только мечтать. Во-первых, сыр, во-вторых, сливочное масло, в-третьих… Ладно, не стану вас утомлять, ешьте.

Проголодавшийся Вадим не заставил себя упрашивать. Он отломил дымящийся шматок рыбного филе и, пока ученый затворник не вздумал выспросить еще что-нибудь, подкинул ему встречный вопрос: какой именно наукой тот занят.

Артемий Афанасьевич начал загибать длинные и необыкновенно подвижные, как у Фризе, пальцы, перечисляя: во-первых, география, во-вторых, гидрография, в-третьих, биология, в-четвертых, метеорология…

– Мы с вами находимся на полюсе холода, где стужа в семьдесят градусов – обычное явление. Но Лабынкыр находится не в Арктике и даже не в Заполярье! Если брать координаты широты, то он всего лишь чуть-чуть севернее Петрозаводска. Вы бывали в Петрозаводске? Там о таких температурных аномалиях и не слыхивали…

– И с чем связан этот своеобразный климат?

– Пока что загадка. Я для того и приехал, чтобы ее разгадать… А как там в Москве? Что нового?

Мышкин обглодал хвост хариуса, бросил кости в печь. Сидя за столом на перевернутом ведре (табуретка досталась Вадиму), он не слишком соблюдал светские приличия – одичалость наложила на него отпечаток, сквозя в размашистых жестах, хохоте. Ее не могли скрыть высокоумные рассуждения о географических широтах и климатических нонсенсах. Вадим – не вслух, а про себя – усомнился, что Артемий Афанасьевич сидит в тундре с прошлого года. Это мнение укрепилось после рассказа о московских реалиях. Мышкин воспринимал как новости даже то, что произошло два, три, четыре года назад.

Непростой типус. Надо присмотреться к нему повнимательнее. Но сейчас Вадима больше занимала не персона хозяина избушки, а его познания, касавшиеся окрестных мест, и в наивысшей степени Лабынкыра. Сидючи на прибрежье, Артемий Афанасьевич всяко должен что-то знать и про кровожадных охотников за мамонтовой костью, и про нежить, водящуюся в озере и близ него. Вернув беседу из московского русла в якутское, Вадим показным движением потер ссадину на щеке – следствие потасовки с пленившими его супостатами – и спросил:

– А что за дикий люд здесь обитает? Меня чуть не порешили…

Мышкин встрепенулся.

– Уболтал я вас, а вы мне свои злоключения недосказали. Во-первых, надобно полагать, – он взмахнул грязным ногтем в сторону сохнувших манаток, – что вам привелось поплавать в Лабынкыре. Причем не по своей воле, иначе б растелешились… Не завидую. Водица в это время года студеная, она и летом хорошо если до девяти градусов прогревается. Во-вторых, кто-то вас предварительно побил. И в-третьих, где ваши переписчики?

Вопрос о переписчиках Вадим отложил на потом, а в отношении остального ответил без утайки. Развернуто описал и яму с бивнями, и варваров, по чьей милости очутился в озерной купели. Артемий Афанасьевич вдумчиво причмокнул, смел со стола остатки обеда.

– Кофию хотите?

– У вас есть кофе?

– Немного. Один я его редко пью, но с вами за компанию…

Он достал из-за печки поржавевшую банку с надписью «Ява». Этот голландский кофе продавали в России еще до революции. Банка была закрыта герметично, и содержимое оказалось не тронутым влагой. Мышкин водрузил на горелку старомодную джезву и принялся священнодействовать.

– Есть тут один оюн… шаман то есть. А по мне, так просто хунхуз с большой дороги. Кличут его Толуман, это по-якутски «бесстрашный». Но сомневаюсь, что он чистопородный якут. Вернее всего, намешано в нем кровей и ламутских, и долганских… Появился он со своей свитой в конце весны. Пытались они мою фортецию приступом взять, но я не позволил. У меня ведь, кроме хлопушек и свечей бенгальских, и настоящее оружие имеется. Словом, шуганул я их, и больше не лезли. Но по лесам промышляют. Вот и вы им под руку подвернулись.

– А что им здесь надо?

– Вы уже и сами ответили. Кость мамонта всегда была в цене, а ее в сибирской мерзлоте – целые залежи. Кое-где подчистую выбрана, а у Лабынкыра места почти нехоженые, есть чем поживиться.

Артемий Афанасьевич разлил заваренный кофе по глиняным кружкам, сыпанул в каждую щепоть сушеных лепестков с едва уловимым запахом лаванды.

– Пейте. В Москве-то я кофий все больше с померанцевой водой употреблял, но где ее тут добудешь?

Вадим хлебнул обжигающий напиток. Внутренности окончательно согрелись, по капиллярам потекла блаженная истома. Но расслабляться было нельзя.

– Артемий Афанасьевич, а вы девушку не встречали? Такую… – Он запнулся, не зная, какими эпитетами обозначить ее внешность. – Ее Эджена звать. Если бы не она, я бы там, в озере, и сгинул…

При упоминании о девушке Мышкин помрачнел, отставил кружку.

– Где вы ее видели?

Вадим окончил рассказ, упомянув и о налиме с акульим калганом, и о своей спасительнице. Живописание подводной баталии, завершившейся гибелью Эджены, не возымело эффекта. Ученый муж сидел, постукивая пальцами по кружке с остывающим кофе, и молчал. Выждав минуту, он заговорил, отделяя фразы одну от другой:

– Во-первых, Вадим Сергеевич, я нелюдим. Вас пустил, потому что по русскому говору соскучился. А так ни с кем знакомств не вожу и про тунгуску вашу слыхом не слыхивал. Во-вторых, россказням о лабынкырских страшилищах не стал бы верить безоглядно…

– Но я сам видел!..

– У этого озера необыкновенные характеристики. Я их изучаю, за год гидрографический талмуд составил… Ведомо ли вам, к примеру, что, несмотря на лютые холода, на нем имеются участки, которые никогда не замерзают? Даже в семидесятиградусные морозы! А на дне есть разломы, которые уходят на недосягаемую глубину. Я допускаю, что они способны выделять вредоносные газы – угольный ангидрид или сероводород, – которые могут оказывать влияние на психическое здоровье. Надышится человек, и мстится ему всякая гадость…

– Значит, вы ничего подобного не наблюдали?

– Нет. Я закоренелый прагматик, в потусторонние явления не верю.

Объяснение Вадима не устроило. Какие, к чертям собачьим, газы! Темнит князь Мышкин, ох, темнит… Не доверяет пришлому. Или нарочно скрывает.

– В таком случае что же вы мне посоветуете?

– Хотите откровенно? – Артемий Афанасьевич глянул в смотровую щелку, будто проверяя, не подслушивает ли кто. – Уходите с Лабынкыра. Во-первых, вам тут совершенно нечем заняться. Сведения о себе я, считайте, уже сообщил, а переписывать недочеловеков, которые вас едва не угробили, – чистое сумасбродство. Во-вторых, скоро зима. Если промедлите и ляжет снег, то потом аж до следующего лета не выйдете. И в-третьих, извиняйте покорно, но не приспособлены вы для житья в такой местности. По вам видно, что вы городской, тяжко вам будет в гармонии с нордической природой сосуществовать.

Вадим допил кофе, снял с крючьев просохшую шинель, облачился.

– Спасибо за хлеб-соль, Артемий Афанасьевич. И за советы тоже. Приму к сведению.

– Примите-примите! – Мышкин желтозубо осклабился. – У меня опыта побольше вашего, я чего попало не порекомендую.

Вадим в сопровождении хозяина выкарабкался на крышу, встал во весь рост, опершись плечом о горячую трубу. Вокруг все выглядело спокойным: озеро дремотно пошевеливалось под слабым ветерком, из тундры не доносилось ни звериных взрыкиваний, ни людских перемолвок.

– Где вы остановились, Вадим Сергеевич? – тактично справился Мышкин, будто речь шла о гостиничном номере или съемной квартире в доходном доме.

Вадим отговорился без конкретики: устроили бивуак в лесу, вот и все. И численность отряда утаил. Незачем географу-гидрографу знать такие тонкости. Он юлит, и мы туда же.

Артемий Афанасьевич все понял, но попрекать не стал. Размотал веревочную лестницу, сбросил ее долу.

– Если что, заходите на кофеек. Я с этого места еще долго не стронусь.

– Благодарю. Тогда до встречи?

– Обождите. От меня вы посуху не выйдете. Я намеренно избу в неприступности поставил. С трех сторон скалы, с четвертой озеро. Проще говоря, отсюда вам по воде надо. Как приплыли, так и уплывете. Но не бойтесь, мокнуть не придется. У меня байдарка припрятана, я вас свезу. За скалами мысок есть, к нему и причалим. А дальше вы своим ходом.

Покуда Вадим скорбел над могилой бесфамильного Юргэна, Арбель, Фризе и Генриетта пребывали в не менее дурном настроении, находясь за пять верст от брошенной стоянки. Сменить диспозицию предложил немец, и его суждение приняли единогласно. Лагерь перенесли на восточный берег Лабынкыра. Почему туда – никто не мог сказать. Решающим стал сугубо психологический фактор: смерть, настигшая тунгуса, пришла, когда он отправился на запад, поэтому всем захотелось отодвинуться от нее в противоположную сторону и укрыться за хорошо просматриваемым зеркалом озера. Логика наивная, ее оправдывало лишь то, что столкнуться им довелось с непознанным, подрывающим здравое мышление.

– Итак, мы потеряли двоих… уф!.. – подытожил Арбель, сбрасывая со спины мешок за скальной глыбой, схожей с останком языческого дольмена. – И шансы на возвращение в Якутск мизерные. Я правильно понимаю?

– Правильно, – подтвердила Генриетта, массируя натертые плечи. – Если только оленеводов встретим. Но это вряд ли, под зиму они ближе к стойбищам держатся… Не ест корова короб корок, ей короб сена дорог.

– Даст ист дас энде, – уныло поддакнул Фризе. – На что тогда надейся?

Но и в безнадежном положении человек цепляется за жизнь. Расположившись за мегалитом, который представлял собой сносное укрытие от северных ветров, они сложили новый очаг, развели огонь, и стало повеселее. Генриетта вызвалась сходить на охоту.

– Подстрелю что-нибудь на ужин, сварю похлебку. Воды вон сколько, и котелок у нас есть. Надоело всухомятку питаться.

Она взяла ружье и углубилась в лес. Арбель вызвался сопроводить ее, но получил отказ.

– Вы, Шура, по лесу ходить не умеете. Шумите так, что и в Анадыре слышно. Оставайтесь с германцем, за костром следите, а охоту я беру на себя.

– Но вдруг на вас нападут? – не унимался конторщик, перед глазами которого все еще стояла залитая кровью опушка и безголовый Юргэн.

– Нападут – услышите, – отрезала Генриетта непререкаемо. – Постараюсь далеко не отходить. Здесь дичи – на каждом шагу…

Она избрала путь вверх по травянистому склону, взошла на невысокий пригорок и попала в рощицу, состоявшую из молоденьких ив. Вялые пожелтевшие листья тряпичными лоскутками мотались на ветру, податливые деревца пригибались, создавая впечатление нескошенной перезрелой нивы. Генриетта замедлила шаг, прислушиваясь. Она не обладала талантами Вадима, но сумела разобрать на фоне шорохов и поскрипываний урчание, которое пришлось ей не по нраву. Девушка встала на свободном от растительности пятачке и изготовила «фроловку» для выстрела.

Урчание приблизилось и перешло в заливистый лай. Генриетта мало кого боялась на свете, а псов и подавно. В Якутске их бегало по улицам видимо-невидимо, кормились на помойках. Но собака в сотне километров от ближайшего населенного пункта? Одно из двух: либо давно одичала, либо ее сопровождает хозяин. И то и другое могло представлять опасность, поэтому Генриетта ружье не опустила, держала палец на скобке.

Лай звучал все отчетливее. Ба, да собак две! Первая брехала горласто, с надрывом, а вторая подвизгивала щенячьим дискантом. Генриетта скользнула по лиственному покрову под свесившиеся ивовые косы. Так себе укрытие, но другого нет.

Из желтой поросли выкатился взлохмаченный ком. Барбоска оказалась размером с упитанного дога или даже больше. Унюхав присутствие постороннего, а вернее, посторонней, дружелюбия она не проявила – уперлась в землю всеми четырьмя лапами и встопорщила густую шерсть.

Генриетта прицелилась, и – святые небеса! – в груди захолонуло, а руки отказались повиноваться. У пса было две головы! Та, что поменьше, крепилась над более внушительной, будто вырастая из холки. Лаяли обе, каждая на свой лад.

Сердце Генриетты ушло в пятки, прожгло подбивки сапог и провалилось в суглинок. Едва ли не впервые в жизни ее сковала оторопь: ни вскрикнуть, ни сдвинуться… А псина уже наладилась прыгнуть, и две ее пасти сочились пенной оранжевой слюной.

Тут из ивняка вылетел остроугольный камень и угодил в ухо верхней собачьей головы. Нервная система все же была общей – жалобный скулеж две пасти издали в унисон. Идолище всем корпусом повернулось туда, откуда произошло нежданное нападение. Генриетта опамятовалась и жахнула в удобно подставленный бок со свалявшимися космами. Двухголовый подскочил на добрых полтора аршина, замолотил в воздухе лапами и шмякнулся на брюхо. Генриетта добила его тремя пулями из нагана. Выбежав из-под дерева, хотела еще и прикладом шарахнуть, но появившийся невесть откуда Вадим отвел ее руку.

– Довольно. Уже не дышит.

Генриетта не знала, на кого смотреть – на предводителя экспедиции, которого считала погибшим, или на порождение Ехидны, которое содрогалось в предсмертных корчах.

– Я думал, такие пугала только в древнегреческой мифологии встречаются, – заметил Вадим, рассматривая поверженную зверину.

К Генриетте вернулся дар речи.

– Пошла Поля полоть в поле… Ты откуда взялся?

– После р-расскажу. Я видел могилу Юргэна, сообразил, что кто-то вынудил вас стронуться с места. Пошел по следам. А когда услышал лай, не р-раздумывал…

– Спасибо! – Генриетта не совладала с эмоциями и прильнула к Вадиму упругой грудью, вздымавшейся под гимнастеркой. – А то я, признаться, сдрейфила…

– Сдрейфишь тут… – Вадим успокаивающе обнял ее, погладил кудряшки. – Не каждый день с оборотнями воевать приходится.

Рощица наполнилась топаньем и хряском, из нее выскочили Арбель и Фризе, оба взмыленные, вооруженные «фроловками», а Арбель еще и «смит-вессоном». Генриетта порозовела, как курсистка, которую застали идущей под локоток с ухажером.

– Кто есть гавкайт? Кто стреляйт? – в два приема выговорил немец и воззрился на Вадима, как на выходца из преисподней. – Лебст ду нох? Ти живой?

– Живой-живой! – Вадим отгрузил ему несильный тумак. – Думал, избавишься от меня? Дудки!

Арбель между тем, встав на колено, рассматривал убитого пса.

– Вот это да! Уф… Это же противоречит естественной науке!

– Не все, что противоречит наукам, нужно причислять к противоестественному, – выдал Вадим и обратился к Фризе: – Что скажешь? Это больше по твоей части.

Тот определил увиденное емким словом:

– Фантастиш! – И дополнил: – Если би у меня биль лабораториум, я би производиль осмотр этот хунд… Вир мюссен… ми должны доставляйт его в Якутск и делайт вскрытий.

– Свихнулся? – Генриетта покрутила пальцем у виска. – Кто бы нас самих туда доставляйт…

Вадим в душе был согласен с Фризе, но и Генриетта выразилась дельно. Тащить уродца некуда, они застряли на Лабынкыре, как мухи в паутине.

– Бросим, а то, глядишь, и нас тут вскроют… как устриц… уф! – Арбель поднялся, обвел дулом револьвера полуголые кущи.

Генриетта не испытывала желания продолжать охоту. Вадим счел это разумным и предложил в одиночку из лагеря не отлучаться. Похоже, тундра окрест озера кишит существами неизученными и отнюдь не безвредными.

– Ти первый уходиль, – напомнил ему Фризе. – Ми искайт, искайт… Никого нет.

Вадим был вынужден признать свою вину. Пока шли к глыбе, возле которой лежали вещи, он в сжатой форме пересказал то, что приключилось с ним за истекшие сутки. Упомянул и о мамонтовой яме, и о дикарях во главе с шаманом, и об отважной Эджене, вступившей в битву с подводным страшилой, и об Артемии Афанасьевиче.

– Яма с костями? – выказал недоумение Арбель. – Мы видели ее, но уже пустую.

– Значит, Толуман приказал перенести бивни в другой тайник. В предусмотрительности ему не откажешь.

Генриетту взволновали вовсе не бивни.

– Налим, он же акула. Псы двухголовые… Сколько тут еще этих гадов?

– Немало, – с уверенностью заявил Вадим. – Кто-то растерзал оленя, а потом и нашего проводника. И это не галлюцинации, не воздействие угольного ангидрида или чего-то там еще.

– Что же это, по-твоему?

– Не знаю. Если уж наука восстает против такого…

– Заг нихт! – вставил вдруг немец, погруженный в раздумья. – Наук не восставаль. Наук знайт пришин. И я знайт.

– И что же это за причина? – хором спросили Арбель, Вадим и Генриетта.

Фризе воздел к облачному небу перст с похожей на пуговицу бородавкой и произнес единственное слово:

– Радиацион.

Вадим ухватил себя за вихор, дернул. Как можно было забыть? Он же читал об этом в журнале «Успехи физических наук»! Человечество уже тридцать лет изучало невидимое излучение, присущее некоторым химическим элементам. И если на заре этих исследований легкомысленный Пьер Кюри из любопытства привязывал к своему предплечью пробирку с радием, вследствие чего заработал тяжелейшую язву, то к середине двадцатых годов нового века воздействие радиоактивных элементов на биологические ткани было уже хорошо известно. Не далее как год назад советские генетики Филиппов и Надсон доказали, что радиационное облучение приводит к самым невероятным мутациям в живых клетках. И вот оно, наглядное подтверждение!

Все четверо уселись у костра. Он требовал подпитки, но никто и не шевельнулся, чтобы сходить за дровами. Не терпелось обсудить сделанное открытие.

– Радиация? – Арбель потер ладонью небритый подбородок. – Я тоже читал… Но чтобы животные превратились в мутантов, подобных тем, какие здесь водятся, необходимо не одно поколение… уф!.. Вы предполагаете, что люди научились добывать радий задолго до Марии Склодовской?

– Почему обязательно р-радий? – Вадим не хотел вступать в ученый спор, но требовалось обосновать теорию Фризе, благодаря которой все происходящее получало удобоваримое истолкование. – Чем вам не нравится уран? Его руды встречаются в природе, и, кстати, есть признаки, указывающие на то, что их залежи расположены на юге Якутии.

– Бездоказательно! – настаивал упертый служащий. – В нашем распоряжении нет достоверных фактов…

Его прервала Генриетта. Она и без фактов приняла Вадимовы допущения и заволновалась не на шутку:

– То есть если мы тут завязнем, у нас рога поотрастают? Или хвосты с плавниками? Мило! Хохлатые хохотушки хохотом хохотали…

– Не переживай, нас раньше сожрут. – Вадим привалился к глыбе и закинул руки за голову. – Начнем прения? На повестке дня пункт первый и последний: что делать?

Конструктивнее всех сегодня мыслил Фризе. Издав для разгона что-то вроде «гм… гм… упс», он разразился речью такового содержания:

– Проблем есть айн и цвай. Айн проблем – ви манн комт… как дойти до населений. Этот проблем ми не разрешайт… не имейт фозможност. Проблем цвай – есть ли в этот вальд, – он показал на лес, – радиацион. Этот проблем разрешайт фюнф минутен.

Он покопался в своем заплечном мешке и бережно поставил на траву средней величины футляр с германским клеймом.

– Счетчик радиацион. Перфект! Немецкий качестфо.

Это был прибор, чей принцип предложил восемнадцать лет назад физик Ганс Гейгер. Фактически ничего нового он не открыл, просто додумался использовать ионизационную камеру в качестве детектора радиоактивных лучей. На поток это изобретение так и не поставили, оно нуждалось в доработке. Но у Фризе в Штутгарте жил племянник Макс – мастер-умелец, – который по собственным чертежам усовершенствовал электрический конденсатор, эмпирическим путем подобрал давление наполнявших его газов и стал производить единичные экземпляры для нужд рейхсвера. Счетчик не отличался надежностью и регистрировал только альфа-частицы, но для обнаружения урановой руды этого было достаточно.

– Так запускайте же его, шайтан бы вас побрал! – вырвалось у всегда интеллигентного Арбеля.

– Айне секунде.

Фризе открыл футляр и достал из него кругляш, схожий с дымовой шашкой и снабженный сверху стеклышком, за которым виднелась шкала с цифрами. Он повозился с проводками, что-то к чему-то подключил, и шкала загорелась неярким желтушным светом.

– Ходиль и смотрель на циффер – не есть удобно, но Макс говориль, будет другой механизмен. Гейгер уже делайт нофый разработка. Детектор издафайт кланг… звучаний. Вот так: цок-цок. Комфорт!

Поделившись информацией, немец с кругляшом в руках обошел вокруг глыбы, под которой приютились путники. Черная стрелка прибора, замершая на нуле, подрагивала, но не предпринимала попыток передвинуться на следующее деление.

– Радиацион нормаль, – провозгласил Фризе. – Без отклонений от природный показатель.

– Тут-то, может, и нормаль, а где-нибудь подальше зашкалит, – предположил Вадим. – Идем вдоль берега.

Что-то подсказывало ему: если источник радиации в наличии, то он должен быть сокрыт в озере. Такие создания, как акулий налим, могли возникнуть только в зараженной воде.

– А наше барахло? – напомнила Генриетта. – Бросим? Или кто-то останется караулить?

– Нет, – не согласился Вадим. – Р-разлучаться отныне будем только в самых пиковых случаях. А барахло спрячем.

Они подыскали неподалеку подходящее углубление, сложили в него вещевые мешки и навалили сверху камней. Кто не знает, тот и не найдет. С собой, кроме оружия и радиационного регистратора, взяли немного сухарей на случай, если прогулка затянется, и переносной фонарь.

Процессию возглавлял Фризе. Прямой, на длинных ходилках, он вышагивал, словно журавль, не сводя глаз со светящихся цифр. Арбель придерживал его под руку – чтобы ненароком не оступился.

Так шли часа два. Никто их не беспокоил, слева матовым шелком рябилась поверхность озера, справа шумела остатками листвы тундра. Даже Вадим, настроив свои уши, как два локатора, не улавливал ничего, кроме птичьего щебета.

– Радиацион нормаль… нормаль… – бубнил Фризе через каждые пятнадцать-двадцать шагов.

До северной оконечности Лабынкыра оставался еще добрый десяток верст, а солнце, под вечер вынырнувшее из хмари, уже коснулось горизонта. Вадим осознавал, что продолжать изыскания в потемках нежелательно.

– Р-разворачиваем оглобли. Поужинаем, переночуем, а завтра с р-рассветом двинем снова.

– Давайте хотя бы до той косы дойдем. – Генриетта указала на песчаную отмель, вдававшуюся в озеро.

Дошли. Песок имел красноватый оттенок, тут и там вразброс лежали осколки скальных пород. Один из них привлек Вадима – на зернистой грани были начертаны некоторые из тех образин, что попались ему в пещере, где его заперли перед утоплением. Теперь он уже не воспринимал этих горгулий как выдумку древнего художника. Если уран в Лабынкыре все-таки есть и он источал свои тлетворные лучи тысячи тысяч лет, то рыбы-гибриды и двухголовые шавки могли существовать и тогда.

Подошел Фризе, постоял, уткнувшись в детектор, и вдруг в несвойственной ему манере завопил на весь околоток:

– Я! Радиацион! Ихь биль праф!

Вадим оторвал взгляд от рисунков, перевел на шкалу. Черная стрелка ожила, отделилась от нуля и запрыгала по соседним цифрам.

– Кляйн уровень, – определил Фризе, когда она угомонилась. – Уранус есть глубоко под земля. Но дно озера ниже, залежь подходиль к вассер… Загрязняйт.

– Вот ешки-матрешки! – возмутилась Генриетта. – А мы ее пьем… Наш Полкан из Байкала лакал, да не вылакал.

– Не спешите, – влез со своей ремаркой махровый скептик Арбель. – Почему счетчик показал радиацию только в этом месте? Перед тем мы прошли четыре версты – и все чисто!

– Здесь кусок земля, – принялся втолковывать Фризе. – Входиль в озеро. Берег – нет. Уранус там, унтен… внизу. Под Лабынкыр.

У Вадима родилась идея.

– Сдвинем-ка этот камень!

Они навалились, сдвинули. Он оказался не таким и тяжелым. Арбель съязвил по поводу намерения Вадима докопаться до урановой жилы, но осекся, потому что под камнем обнаружились шесть холщовых мешочков с завязанными горловинами.

– Вот вам и уран! – Вадим выдернул крайний мешочек, развязал и вытряхнул из него горстку бледно-охристых чешуек.

– Это не есть уранум! Голт! – задохнулся в ажитации Фризе. – Золотой песчинка!

Все столпились возле находки.

– Тут его фунтов сорок, не меньше! – прикинул на глаз Арбель, оглядев мешочки. – Откуда такой клад?

– Кабы знать… – Вадим завязал вынутый мешочек и уложил его подле остальных. – Правильнее всего поставить камень обратно и уйти отсюда подобру-поздорову.

Генриетта округлила изумрудно-зеленые глазищи.

– Мы не возьмем золото?!

– Куда нам его девать? И учти: я не хочу превращаться в мутанта. Оно радиоактивное.

Фризе проверил, поводив счетчиком над мешочками, и подтвердил:

– Зо… Хох радиацион. Ошень високо.

Вадим вымыл руки в озерной воде и дал знак отправляться. Смеркалось, но дряблый свет заходящего солнца еще держался. Лабынкыр, согласно геодезическим данным, находился на высоте около тысячи метров над уровнем моря. Будь он пониже, уже утопал бы в вечерней полумгле.

Отмель покидали, объятые волнительными думами. Золото под камнем укрыл человек, причем сделал это не так давно – мешочки не тронуты ни тлением, ни червями, они даже не повлажнели. Но кто этот неизвестный старатель и где он сейчас?

– Возле Лабынкыра золотоносных месторождений нет, – объявил Арбель безапелляционно. – Не та структура. Я кое-что понимаю в геологии.

– Откуда же его принесли? – проронил Вадим, предвидя, что сейчас они снова погрязнут в зыбучих предположениях.

– В чем в чем, а в золоте у якутов нехватки нет. Разведана хорошо если сотня залежей, а всего их, по предварительным подсчетам, за тысячу… уф!.. Но они располагаются севернее, южнее, западнее Лабынкыра… И кстати, золото считается попутным компонентом урановых руд, отсюда и радиационное излучение.

– Какие вы умные слова знаете, Шура, – проговорила Генриетта, скорее с завистью, чем с одобрением, и не без умысла присовокупила: – Саша шапкой шишку сшиб.

– По-вашему, какой-то золотоискатель намыл драгоценного песка и принес его на Лабынкыр? – допытывался Вадим. – Кому он собирался его сбыть? Нищим оленеводам? Или двухголовым псам?

Арбель на ходу снял очки, подышал на стекла и протер их обшлагом.

– Почем знать, кто тут еще обретается… Ваш кунак Мышкин – чем не перекупщик? Сами говорили: не внушает доверия. У нас в ялтинской уголовке его бы в момент на чистую воду вывели… уф!..

Фризе в дискуссии участия не принимал, он таращился в свой детектор и гудел под нос:

– Нормаль… нормаль… Пошему радиацион только на коса?

– Ее принесли с золотом. Нет здесь урана, хоть заищитесь.

Вадим собрался с мыслями, чтобы компетентно возразить клерку-эрудиту, но тут в его уши, не терявшие сверхспособностей ни при каких обстоятельствах, влились звуки, заставившие разом прекратить дебаты. Это был стон, и он доплыл из тундры.

– Тс-с! – Вадим призвал отряд к молчанию. – Там кто-то есть!

Все онемели, Фризе поднял голову от шкалы со стрелкой.

– Не слышу, – зашевелил губами Арбель.

Вадим погрозил ему:

– Тихо! За мной!

На цыпочках прокрались в лес, оставив озеро позади. Пока Вадим искал нужное направление, приставив ладони к ушным раковинам, Генриетта смотрела под ноги и внезапно ойкнула.

– Кровища…

По лишайникам стелилась прерывистая дорожка цвета киновари. Вадим жестом призвал: идем по ней!

Они продвинулись в глубь березняка саженей на тридцать и пали ниц, потому что откуда-то из-под земли ударил выстрел. Свинцовая пчела ужалила белый в крапинку ствол в вершке от Фризе. Отряд заклацал «фроловками, Арбель вытянул руку с зажатым в ней «смит-вессоном». Секунда – и ухнул бы дружный ответный залп, но Вадим громогласно прокричал:

– Не стрелять!

В уже загустевшей темени он заметил то, чего не видели друзья: из звериной норы выполз некто со славянскими чертами обветренного лица и большелобой головой, обмотанной красной тряпкой. Он прыгающими пальцами силился удержать обрез, сделанный, без сомнения, из винтовки «Мондрагон», популярной в германскую войну, но безысходно устаревшей.

– Эй! – Вадим сложил ладонь трубкой и приблизил ко рту. – Мы с миром! Выходи, поговорим!

Забинтованный привстал на колени, но в следующее мгновение уронил обрез и завалился в траву. Не дожидаясь команды, к нему бросился немец, за ним Генриетта и Арбель. Вадим постыдно запоздал, дивясь, откуда принесло в заколдованный якутский лес еще одного европейца. А тот, приведенный в сознание манипуляциями Фризе, разлепил веки и пробормотал несвязное:

– Цэ-о-три твою аш-два-о! Люди…

Раненого звали Федором Федоровичем Забодяжным, и было ему от роду тридцать лет и три года.

– Байстрюк я, – разоткровенничался он, когда, доставленный на самодельных носилках к стоянке экспедиции, высасывал из фляжки спирт. – Ни папки, ни мамки. Фамилия от прозвища пошла, а потом и в документ вписали, аргентум через плюмбум…

– Вы химик? – спросил Арбель, заинтересованный частым употреблением специфических терминов.

– Недоучка. В молодости сдуру на химический факультет поступил в Питере. Три года оттарабанил да и бросил. Но с той поры только по Менделееву и лаюсь.

Расставшись с университетом, Федор Федорович осенью приснопамятного четырнадцатого года, чтобы избежать мобилизации, подался в Зауралье. За двенадцать лет кем только не батрачил: работал подмастерьем в кузнице в Златоусте, валил тайгу, сплавлял бревна по Енисею, добывал пушнину, собирал грибы и ягоды для заготпунктов…

– А теперь золотишко моете? – закончил за него Вадим.

– Почем знаешь? – поднапрягся раненый и завинтил фляжку.

– У вас на ладонях мозоли от р-решета, через которое просеивают песок. А еще пятна от ожогов. Но это не огонь. Вас обожгла р-радиация. Дело в том, что ваше золото соседствовало с ураном, от него и набралось. Вам, как бывшему студенту-химику, должны быть известны свойства р-радиоактивных элементов.

– Яволь, – закивал Фризе. – Ми находиль ваш сокровищ. Показатель радиацион выше норма. Ошень опасный, ошень!

Забодяжный тряхнул взъерошенными лохмами, выбивавшимися из-под повязки. Неосторожное движение отозвалось болью, он прикусил нижнюю губу.

– Уран? А не врете?

– Подтверждено показаниями прибора. – Вадим всунул ему в руки счетчик Гейгера. – Вон, даже от одежды слабый фон исходит… Я бы на вашем месте сжег ее к чертовой матери. Запасную мы вам подберем.

Федор Федорович без лишних понуканий стащил с себя пошарпанную малицу и пихнул в огонь. Завоняло паленым мехом. Туда же, в пламя, отправились чоботы с собранными гармошкой голенищами и ватные штаны. Генриетта отвернулась. Покуда незадачливый золотодобытчик стягивал подштанники, Вадим раскрыл рюкзак и вытащил взятую из Якутска сменную одежду.

– Не знаю, подойдет ли на ваш р-рост, но, как говорится, чем богаты…

Переодевшись, Федор Федорович уселся у костра, по-турецки скрестив ноги.

– Вот же цэ-два-аш-пять-о-аш! Ежели б ведал про уран, ни в жисть бы на тот прииск не полез…

Однако где именно находится прииск, он так и не признался, ограничившись расплывчатым указанием «на севере, ближе к Чукотке». Видимо, невзирая на радиационную угрозу, поостерегся выдавать первым встречным координаты золотоносной россыпи, держа в уме возможность поработать там еще. Вадим в который раз убедился, что страсть к наживе – самый прилипчивый бес, она овладевает человеческой душой раз и навсегда.

– А чего это ты с золотом на Лабынкыр подался? – не церемонясь, вступила в разговор Генриетта. – Тут его и продать-то некому.

Забодяжный не смутился.

– Лабынкыр, говоришь? Эвона куда закинуло, триметилксантин… Я, вообще-то, к Магадану пробирался. Там у меня скупщик знакомый, выгодно берет… Да не глядите вы так! Кто в наше время золото государству сдает? Смехота… Шел, значит, к Магадану, сбился с дороги. В тундре все тропинки одинаковы, в особенности если их нет.

– А рана откуда? – вставил и свое слово Арбель.

– Рана – это, братцы, отдельная песня. Иду вчера впотьмах через лес. А на меня сзаду кто-то как сиганет!.. И когтями! Чуть скальп не содрал, падла… Я оборотился, из обреза выпалил. Он наутек. Я до озера дополз, чую, кровью истекаю. Как сумел, рану промыл, замотал чем пришлось. Ноги не держат, лихоманка бьет. Думаю, отлежусь денек-другой, а потом дальше двину. Золотишко на косе припрятал, а сам в укрывище. Всю ночь культяпки сводило, боялся, что подохну… Хорошо, вы подоспели.

– Повязка надо меняйт, – сказал Фризе тоном, не допускавшим возражений. – Может бить сепсис, гниль… Ихь хабэ бинт, вата, йод. Сделайт в зупер вид.

Он извлек из аптечки означенные медицинские причиндалы и приступил к перевязке. Сначала отодрал от раны облепленную кровавой коростой тряпку, для чего пришлось отстричь часть слипшихся волос. Федор Федорович терпел мучения стоически. На его затылке и ниже, на шее, обнаружились вспухшие борозды с рваными краями, Фризе обработал их йодом.

– Ничего себе лапища! – подивился Вадим. – И кто это был?

– Не заметил я! – протолкнул страдалец меж стиснутых зубов. – Тьма-тьмущая была. Когда стрельнул, вроде показалось, что тигр… но гарантии не дам.

– Тигры водятся в Приамурье, – припомнил энциклопедист Арбель. – Далековато… Хотя после двухголовых собак я уже ничему не удивляюсь.

– Двухголовые собаки? А что, и такие бывают, один-пропил-два-бутилен?

– Бывают…

Новичка, которого Фризе старательно перевязывал бинтом, переложенным клочками ваты, ознакомили с особенностями озера и прилегающей тундры. Недоверия он не выразил – может, потому что сам едва избежал смерти, подвергнувшись нападению зверя с неопределенными приметами.

– Чуднó у вас… Прямо как в иллюзионе.

Подкрепившись салом и выпив две кружки чаю с сахаром, Забодяжный признался, что его тянет в сон. На тундру уже опустилась ночь, пощипывал мороз. Убежища соорудить не успели, поэтому пришлось расположиться под открытым небом. Окружили костер еловыми и сосновыми ветками, на них и улеглись. Вадим перезарядил ружье, пистолет и сел дежурить.

За полночь, когда все уснули, к нему пододвинулась Генриетта, задышала над ухом:

– Что мы будем делать с этим Федором Федоровичем?

– А что с ним делать? Побудет с нами, подлечится. А после сам р-решит.

– Не нравится он мне. Говорит складно, а глаза бегают… И вот что. Золото на косе он спрятал еще до того, как на него зверь накинулся.

– Почему?

– Мы кровь только в лесу видели, а возле камня – ни капли. И подумай: как он мог без сил, весь подряпанный, такую махину своротить, а после на место поставить? Враки…

Наблюдательная! От внимания Вадима эти нестыковки тоже не ускользнули, но он предпочел держать их при себе.

– И ты пока тоже молчи, – попросил Генриетту. – Если он не тот, за кого себя выдает, мы его скоро р-разоблачим. Ты – милиционерша, Арбель в р-розыске р-работал, да и мы с Фризе не швейцарами служим. Четыре профессионала!

Они условились, примолкли, но Генриетта так и пригрелась у него под боком, не захотела отодвигаться. Он и не гнал. Зачем? Мировая девчонка. В ресторан с ней не пойдешь, засмеют, но в разведку – железно. На память пришла Аннеке. Как она там, в Москве? Поди, горюет. Слева, за ребрами, стало поднывать, и он подавил вздох. Затягивается командировочка, и развязку не предугадать. Одному Улу Тойону ведомо, отпустит ли путешественников якутская тундра или разделается с ними так же беспощадно, как с горемыкой Юргэном.

– Эх, аурум… в кислоту тебя да в щелочь! – собачился Федор Забодяжный, отступая от высыпавшего на берег пиратского гурта.

– Жирная жаба рожала ежа, в луже лежали два жадных ужа… – речитативом вторила ему Генриетта, на нервной почве перешедшая с прозаических скороговорок на рифмованные.

Фризе, пятясь, строчил на немецко-русском:

– Армлехтерн… дайне муттер! Это есть кранты… абсолют аршлох!

Молчали только Вадим с Арбелем. Много ли пользы сотрясать воздух порожним чертыханьем?

Теплилась еще надежда, что дети тундры вооружены примитивно – луками, стрелами, арканами. В свое первое свидание с этими невежами Вадим не заметил у них огнестрела. Тогда их несложно будет отпугнуть.

Но тут дикари достали из-под полушубков берданки – плохонькие, изъеденные ржой, но годные к бою – и первыми открыли беспорядочную стрельбу.

Фризе метким попаданием свалил крайнего, но это лишь раззадорило остальное войско. Под вороний грай Толумана они растянулись цепью с явным намерением взять противников в кольцо.

В недальней скале зияла расселина.

– Туда! – приказал Вадим. – Отступаем!

Под свист пуль они бросились в укрытие. Вход в расселину оказался узким – двоим не протиснуться, – но дальше она расширялась, образуя пещеру, похожую на ту, куда Вадима бросили перед тем, как скормить рыбам. Кто-то из преследователей сгоряча сунулся за беглецами и был сражен выстрелом Забодяжного.

– Карош позицион! – пропыхтел Фризе. – Ми как драй хундерт спартанцы. Фермопилы… враг не проходиль!

– Ага, – откликнулся Вадим. – Только нас не триста, и патронов с гулькин нос.

– На десятерых хватит, – уверил Забодяжный, загоняя в «мондрагон» новый заряд. – Пусть у меня кукумбер отсохнет, ежели я хоть одну пулю зазря выпущу… кобальтом об силициум!

– Они возьмут нас измором, – вымолвила Генриетта. – Осадят, не дадут выйти… А провизии у нас нет, вся снаружи. Вера Валеру из шпалера завалила.

То, что она не залилась краской при упоминании кукумбера и пристегнула к своей речи смелую по содержанию присказку, говорило о том, что ею овладело крайнее волнение.

Но и у Вадима оно сделалось таковым, когда он пересчитал собравшихся.

– Послушайте, а где Арбель?

Конторщика в пещере не было.

– Ихь припоминайт, – наморщил лоб Фризе. – Он бежаль последний. Я не знайт, где потеряль…

Вадим ринулся к выходу, поперек которого лежал застреленный лесовик. Он высунулся, но тут же скала обдала его каменным крошевом. Вадим увидел, что Арбель лежит шагах в тридцати от пещеры, а над ним стоят, размахивая берданками, пятеро или шестеро подельников Толумана. А вот и он собственной персоной, рысит к ним, что-то выговаривая. Досмотреть не получилось – залегшие полукругом стрелки огня не прекращали и заставили его возвратиться под защиту скального форта.

– Арбель там! – оповестил Вадим. – Они его прикончат… Сделаем вылазку, отобьем!

Генриетта тоже на секундочку выглянула из пещеры, что стоило ей простреленного ворота.

– Его не спасти… Добивают прикладами… Поздно…

– Струсили, что ли? – горячился Вадим. – Он же наш… а мы его на съеденье шакалам?

– Остынь. – Забодяжный положил ему руку на плечо. – Если на рожон полезем, пропадем ни за понюх табаку. Их в два раза больше, они нас, как клопов, передавят. А Шурка уже не жилец, царство ему небесное…

Вадим отпихнул его от себя.

– Да катись ты! Не хотите, один пойду!

Его не связывали с Арбелем узы дружбы. Какое там, если знакомы без году неделя? Наоборот, частенько вздорили, потому что почтовый чиновник рьяно отстаивал свое мнение, которое далеко не всегда совпадало с мнением Вадима. Но дни, проведенные вместе, в команде, что-нибудь да значили. Довольно уже и потери Юргэна. Каково будет жить с осознанием, что еще один соратник отправился к праотцам и никто не попытался его выручить?

Вадим вышел бы под обстрел и беспременно сгинул, но из пещерных недр прозвучало вдруг не повелительное, а просящее:

– Эчин… Эндикит. Не ходи туда, нельзя.

Он круто развернулся. В дальнем конце подземного коридора стояла Эджена.

Арбеля не убили, хоть и гвозданули весьма чувствительно в бок ружейной ложей.

Его вины в том, что отстал от своих, не было ни грамма. Когда зажужжал губительный рой и все побежали к расщелине, он не мог сделать ни шагу. Окаянный приступ сковал руки и ноги.

Сказать по правде, такое после начала целительных сеансов Фризе произошло впервые. Терапия немца помогала, Арбель чувствовал себя почти здоровым. Однако физические и эмоциональные перегрузки на Лабынкыре сыграли роковую роль, и в самый неподходящий момент он одеревенел, как Пиноккио, с той разницей, что тот все-таки имел способность двигаться.

Его свалили наземь и добили бы, как предсказывала Генриетта, если бы не вмешался Толуман.

– Суох! Тыытыма! – напустился он на своих приспешников, и они расступились.

Лежащий Арбель кашлял и скреб вздымавшуюся толчками грудь. От этих движений из кармана выпал медальон – тот, что Вадим изъял у заколотого штыком бандита в поезде на перегоне между Свердловском и Тюменью. К нему и примагнитился ястребиный взор шамана.

– Где вы это взяли? – сорвался с уст вещуна приглушенный возглас на чистейшем русском языке. – Вы посланы оттуда?

Арбель ни сном ни духом не ведал, о чем говорит этот гаер и почему он вдруг сменил наречие. Но и тупица бы догадался, какой ответ на поставленный вопрос будет правильным.

– Да. Я оттуда… Уберите этих, мешают… уф!..

Толуман ненадолго перешел на якутский, отдал распоряжения, и Арбеля перенесли к озеру, уложили в вытащенный на берег челнок. Приступ мало-помалу проходил, к суставам возвращалась подвижность. Арбель приподнялся на локте, выплюнул розоватый, с зеленью, сгусток. Толуман терся рядом, изнывал от нетерпения.

– Как вас зовут? Вы у нас еще не бывали… А где Кудрявцев? Не смог?

– Кудрявцев приболел, – брякнул Арбель наугад, пропустив мимо ушей вопрос относительно имени. – Скарлатина. Я за него.

– А почему не один? Есть же непреложный закон по поводу конспирации… Кто эти люди с вами?

Странно было слышать, как чучело в балаганных одеяниях безупречно изъясняется на великом и могучем и употребляет такие слова как «непреложный» и «конспирация».

– Я встретил их в полусотне верст отсюда. Они из Якутска, что-то изучают… уф!.. Нам было по пути, я и присоединился. Эта тундра мне не очень знакома, идти с сопровождением безопаснее.

Арбель лепил легенду на ходу, времени на обдумывание не было. В глазах Толумана проскочило недоверие.

– Разве Кудрявцев не посвятил вас в наши правила? Вы поступили опрометчиво. Повелитель будет недоволен.

– Кудрявцев в тяжелом состоянии. Он передал мне главное, обозначил маршрут и свалился с горячкой.

Эх, выведать бы кто этот Кудрявцев и, что важнее, кто такой Повелитель! Но напрямую не спросишь, а окольных путей пока не намечается.

Толуман лизнул взглядом пещеру в окружении стрелков.

– Ваши попутчики подлежат ликвидации.

– За что вы с ними так? – спросил Арбель, постаравшись не выдать обуревавших его чувств. – Они добропорядочные люди, отпустите их с миром.

– Не имею права. Среди них, похоже, есть чекисты… У меня указание уничтожить всех. Но у вас пароль, вы – исключение. С ними же будет покончено.

– Есть ли в этом необходимость?

– Наипервейшая. Они могли догадаться, кто вы… Так или иначе, они проникли туда, куда не следовало.

Арбель закашлялся, но уже притворно. Паралич отпустил, можно было встать, однако он специально притворялся немощным. Передышка должна позволить ему привести мысли в порядок, обдумать линию поведения.

Глядя над бортом лодки, он расценил положение своих товарищей как не самое безнадежное. Да, они замкнуты в расселине, но наскоком их не возьмешь. Отсиживаться внутри можно и сутки, и двое, пока голод с жаждой не станут нестерпимыми.

Что ж, сутки-двое – это немало. Сейчас надо подумать о себе. В молодости он не без успеха выступал в любительском театре, а однажды сумел подменить заболевшего актера в гастролировавшей по Смоленщине труппе Станиславского. Мэтр хвалил его артистические способности. Вжиться в роль – не проблема, но он никогда не играл в пьесах, чей сюжет ему неизвестен. Что за роль и кто партнеры? Предстоит импровизация без какой-либо опоры, а гонорар за удачно отыгранное представление – жизнь…

Толуман, гадина, подбросил новый ребус:

– Вы принесли?

– Что?

Нельзя было так спрашивать, но и по-другому не получилось. Недоверие в гляделках псевдошамана обозначилось еще явственнее.

– У вас золото или червонцы? Повелитель давно ждет поступлений, а у вас медлят и медлят…

Вон оно что. Ну, на это Арбель знал, что ответить.

– Золото. Около пуда.

– И где оно?

– Зарыл на мысу. – Он неопределенно взмахнул рукой. – На восточной стороне озера.

– Надеюсь, ваши сопроводители не видели?

– Нет… А хоть бы и видели? Вы их все одно в распыл собираетесь отправить.

Толуман на минуту замолк, что-то взвесил, а потом вынул откуда-то записную книжку в твердом переплете, с кожаным корешком и замочком в виде якорька.

– Нарисуйте точное местоположение. Пошлю своих янычар, сплавают на каяках и все скоренько доставят.

– Я бы и сам мог показать…

– Лишнее. Мы с вами отправляемся к Повелителю.

По тому, как это было произнесено, Арбель определил: ничего отрадного будущее ему не сулит.

– Ты выжила? Тот василиск тебя не съел?

Вадим порывно схватил руку Эджены, сдавил до боли, не заметив, как при этом потемнело лицо Генриетты.

Вряд ли малообразованная тунгуска знала, кто такой василиск, но и без того было понятно, чему дивится русский.

– Я хорошо плавать. Аят. И хорошо драться. Этот олло мне не повредить.

– Олло?

– По-тунгусски «рыба», – нехотя перевела Генриетта.

– Да, рыба… Я ее убить. Тэпу-ми.

В отличие от их первой встречи, в этот раз Эджена была разговорчивой и вроде бы искренней. Расспросить ее следовало о многом – и о том, куда она девалась после подводной сечи, и о Толумане, и о Мышкине, – но это все подождет.

– Как ты попала в пещеру? – недоумевал Вадим. – Ты здесь живешь?

– Есть проход. Давакт. Я найти прошлый год. Толуман и его тэкуны о нем не знать.

– Так выведи нас, марганец тебе в купрум! – выругался взвинченный до предела Федор Федорович.

Вадим цыкнул на него, призывая к порядку. Недоставало еще, чтобы Эджена оскорбилась и отказалась помогать. Но она не удостоила Забодяжного вниманием, смотрела только на Вадима, будто рядом больше не было никого.

– Иди за мной! Элкэт!

«Осторожно», перевел он для себя и, по-видимому, угадал, потому что проход, о котором она говорила, вполне заслуживал определения «головоломный» в прямом смысле слова. По нему надо было не идти, а протискиваться, ударяясь макушкой о свод и напарываясь на выступы. А когда извилистая дорожка скатилась в наполненную водой скважину, Забодяжный взревел:

– В воду?! Не полезу! У меня ружье намокнет, а я без него никуда.

– Другой никак, – проговорила Эджена. – Только так.

Вадим стащил с плеча «фроловку», вывернул карман, и оттуда выпал пистолет.

– Р-ружья, р-револьверы, патроны – все оставляем в пещере. Уберем под камни. При себе оставляем только то, что не боится сырости.

– Бросайт арсеналь? – заколебался Фризе. – Это есть неразумений.

– Значит, р-разумней сидеть в подземелье и ждать у моря погоды? Арсенал мы заберем позже. Р-рано или поздно они обнаружат, что в пещере нас нет, и уйдут. Тогда вернемся.

Эджена топнула ножкой, проявила характер.

– Вы идти или нет?

И вновь она напомнила Вадиму Аннеке. Та тоже на первый взгляд хрупка и застенчива, но внутренней силы и упрямства – на троих.

Он склонил голову в знак согласия и отгреб брошенное под ноги оружие за камни. Эджена, не спрашивая больше ни о чем, сошла с гранитной плиты и столбиком ушла под воду.

– Бедовая девка! – признал Забодяжный, ежась от одной мысли, что предстоит нырять в этот омут. – Сахарин с глицерином!

Вадим, уже никого не слушая, и зажмурясь, бултыхнулся вслед за удалой тунгуской. Хоть и был утеплен, выстывшая вода в подземном колодце игольчато впилась в тело, сердце сперва зашлось, а потом заколотилось с удесятеренной скоростью. Он заработал всеми четырьмя конечностями, чтобы побыстрее продвинуться вперед. По ощущениям барахтался целую вечность, но на деле прошло меньше минуты. Каменная труба кончилась, его повлекло наверх, и вот он уже прорвал головой водную пленку, вынырнул и стал ненасытно глотать воздух.

– Хватайся! – Эджена, стоявшая на ягельной подушке, протянула ему руку, но он из глупой мальчишеской гордыни притворился, что ничего не заметил, и выкарабкался сам.

Затопленная природная штольня, по которой они выплыли из пещеры, переходила в русло лесного ручья. Он беззаботно тек меж облетающих берез и осин, подхватывал падающие в поток листья и уносил под землю. Скалы, подступавшие к Лабынкыру с запада, оказались теперь на востоке.

– Спасибо! – поблагодарил Вадим Эджену.

И было за что. Один за другим из ручья, промокшие, как цуцики, вышли Забодяжный, Фризе и Генриетта. Маленький отряд, за исключением Арбеля, сумел прорваться через кряж и уйти от преследования.

Но возникал другой вопрос: как теперь выжить? Все стояли жалкие, в пропитанной водой одежде, без оружия, без еды. А солнце клонилось к закату, и народные приметы предвещали морозную ночь.

– Сог-греться бы!.. – простучал зубами Федор Федорович.

В его руке возникла древняя посеребренная спичечница. Он раскрыл ее, высыпал на ладонь десяток спичек. Их фосфорные головки размякли.

– А чтоб тебя! Отсырели, газолин бензоловый!

И только Эджена вела себя так, точно была нечувствительна к холоду.

– Все за мной! – повелела она и побежала к полускрытому деревьями холму. – Химат! Не отставать!

Никто и не думал хорохориться, в том числе Забодяжный. Все повиновались беспрекословно и потрусили вереницей, роняя на землю капли. Бег согревал, к тому же каждый надеялся, что эта норовистая девчушка знает, что делает.

Она вывела их к подножию холма, раздвинула разросшийся можжевельник, и за ним открылось черное полуобвалившееся отверстие – вход в землянку.

– Что есть это? – опасливо передернул плечами Фризе. – Логофо дер вольф?

– Нет, на волчье не похоже. – Вадим заглянул в дыру. – Тут и очаг сложен…

– В этот авдун жить орочи, – пояснила Эджена. – Которые пасти оленей.

– Оленеводы?

– Да… Но это быть давно. Сейчас орочи сюда ходить редко.

– Боятся Улу Тойона?

– И его тоже, – расплывчато ответила тунгуска. – Заходите.

Четыре человека уместились в тесной берлоге, прижавшись друг к другу.

– И сколько нам тут сидеть? – с вызовом спросила Генриетта. – Мы через час дуба дадим! Архип осип, а Осип охрип…

Она и правда похрипывала простуженным горлом, а Забодяжный сочно чихал.

– Нужен костер, – вслух подумал Вадим. – И каких-нибудь харчей бы…

Эджена выжала свой фартучек, тряхнула выбившимися из-под шапчонки косицами.

– Я попробовать что-то достать. Эксиче-ми. Ждать.

И девушка убежала, приминая меховыми сапожками лишайник.

– Куда это она усвистала? – заворчал Федор Федорович. – В бакалейную лавку? – И предрек безрадостно: – Пришлепнут нас в этой мышеловке, как пить дать. Хватятся, обойдут гору…

Вадим рассуждал в другом разрезе:

– Если Толуману ничего не известно о подземном ходе, то он не станет искать нас за скалами. Думаю, он со своими нукерами до сих пор караулит пещеру со стороны озера.

– Э, найн! – завозражал Фризе. – Он не есть дурной. Ждаль, ждаль и кумекаль…

– Это да. Но скоро ночь, а в темноте они шарить не будут.

Забодяжный ворочался как бык, которого кусают оводы.

– У меня уже задница льдом покрылась, этил метиловый! Облапошила нас эта вертихвостка – бросила тут, а сама смоталась…

Вадима покоробило такое отношение к Эджене, и он счел своим долгом урезонить зарвавшегося ворчуна:

– Захоти она нашей смерти, зачем бы ей возиться, из пещеры вытаскивать? Нет… Она придет. Обещала.

Ждали до позднего вечера, смерзлись плечами и дрожали так, что в землянке начали осыпаться стены, а Эджена все не появлялась. Фризе достал немецкий водонепроницаемый хронометр, но оказалось, что защитное стекло треснуло, механизм намок, и стрелки застопорились.

– Шлехт! – сокрушался немец. – Не знайт, который штунде…

Наконец пришла Эджена. Прошуршала сапожками по мху и палой листве, сбросила со спины наполненную чем-то котомку.

– Эр-ке… Это все, что достать сегодня. Завтра принести еще.

Четверка, толкаясь, выгреблась из землянки. В котомку вцепилось сразу несколько рук, она разошлась, из нее выпали американские спички в картонном коробке с рекламой жевательной резинки Уильяма Ригли, бутылка японского виски с двумя иероглифами на этикетке, пачка печенья и завернутые в газету полоски вяленой рыбы, называемые на Дальнем Востоке юколой. Настоящее богатство для исстрадавшихся бедолаг!

Вадим в экстазе расцеловал Эджену в обе щеки.

– Умница! Где ты все это раздобыла?

– Тар эсин. Не важно… Мне пора.

Она собиралась уходить. Вадим заметил, что платье на ней успело высохнуть. Или где-то переоделась?

– Куда ты? Побудь с нами…

– Нет. Надо идти.

– Тогда я тебя провожу. – Он оглянулся на друзей, но они были заняты разбором гостинцев, и наперебой обсуждали, с чего начать: развести костер или выпить для сугрева глоток-другой горячительного. – Где ты живешь?

Она ничего не сказала, но и не прогнала его. Двинулись вдвоем по еле заметной стежке. В просветах рваных туч проглядывала круглобокая луна. Вадим продрог, он бы с удовольствием присоединился к делившим добычу спутникам, но тайна Эджены требовала разгадки. Безусловно, поблизости есть жилище, причем в достаточной мере цивилизованное, раз в нем нашлись фабричное печенье и импортный виски.

– Ты не хочешь говорить?

Она отрицательно помотала головой.

– Эни. Нельзя. Не спрашивать меня об этом.

Они обогнули скальный массив с севера и вышли к озеру, на котором танцевали магические лунные блики.

– Все, – остановила Эджена своего провожатого. – Дальше без тебя.

– Может, еще немного? – попробовал он схитрить, но не получилось.

– Эни, – повторила она. – Не мочь. Иначе убить и тебя, и меня. Мукчун. Понимаешь?

Нет, не уговорить. Вадим совсем заледенел, челюсти схватило спазмом, они еле-еле размыкались.

Прощаясь, Эджена сунула ему в руку что-то гладкое, заиндевелое. Вадим не поверил глазам: «дерринджер»! Тупоносый двуствольный пистолет карманного типа выпускался фирмой «Ремингтон» по чертежам бывшего стоматолога Эллиота. Раньше Вадим посмеялся бы над таким карликом, больше годящимся для дамской сумочки, но, когда у тебя нет даже рогатки, негоже привередничать.

– Это тебе, – шепнула Эджена. – Бери.

Еще бы он не взял! Схватил обеими клешнями, проверил, на месте ли патроны. Всего два, по числу стволов, но уже кое-что.

Вадим потянулся к тунгуске, чтобы вторично ее расцеловать, но она с живостью лисицы увернулась, а в следующий миг он отвлекся, услышав отдаленную перебранку и размеренные всплески. Из-за скального рога, на изрядном отдалении от берега, выплыл челн – из тех, на которых притащилось воинство Толумана. В нем сидели четыре гребца, сонливо вскидывали и погружали весла, препираясь на якутском. Вадима они видеть не могли, он стоял в тени, скрытый уступом. Толумана среди гребцов не было – его попугайские ризы ни с чем не спутаешь.

Когда лодка проплыла мимо, Вадим повернулся к Эджене, но не увидел ее. Воспользовавшись тем, что он отвлекся, она улизнула, растворилась в ночи.

Он походил по берегу, оглядел нагромождения камней – нет ли где потаенной лазейки? – не нашел и направил стопы к землянке. Там уже дым валил коромыслом – разгорелся в полную силу наваленный кучно березовый и сосновый сухолом. Кружком сидели Генриетта, Фризе и Забодяжный, уплетали юколу и передавали, как древнерусскую братину, пузатую бутылку. Вадим, подходя, собирался попенять им на веселье и слишком мощно раздутый костер, но упреки так и не слетели с его уст. Он упал как подрубленный между Генриеттой и немцем, вырвал у последнего бутылку, приложился. Самурайский спотыкач ошпарил нутро, Вадим поперхнулся, Генриетта протянула ему ленточку юколы – зажевать.

– Где деваху потерял? – прочавкал Федор Федорович в своей излюбленной фамильярной манере.

– Не спрашивай. – Вадим сделал еще один хлебок из бутылки. – Как сквозь землю провалилась.

И он набил рот пресным рыбьим филе, чтобы не поддаваться на провокации.

Диалог об Эджене пришелся не по душе Генриетте, и она сменила предмет обсуждения:

– Тут вот какое кино… Макака коалу в какао макала. Спички из Америки, горлодер из Японии, а газета, – она расправила замаслившийся лист, в который была завернута юкола, – из Канады. «Манитоба фри пресс». Номер почти свежий – от одиннадцатого августа сего года.

– О чем это шпрехен? – подхватил захмелевший Фризе. – Наша фройляйн имель связь с зарубеж. В тундра! Там, где нет народ…

– Народу здесь хоть отбавляй, – промолвил Вадим, не прекращая жевать. – Мы чуть не каждый день на кого-нибудь натыкаемся… А связь с заграницей имеет, скорее, не она, а тот, кто ее приютил. Она утаивает от него знакомство с нами, поэтому все это добро принесла втихую.

– И кто этот мистер Икс? – поморщилась Генриетта. – Где обретается?

– Я это всенепременно узнаю. А теперь давайте спать. Завтра нам понадобятся силы.

Вадим по устоявшейся традиции дежурил первым. Он уселся поближе к костру, хотел пригасить пламя, но Забодяжный уговорил этого не делать. Огонь в землянке, заслоненной кустарником, снаружи не виден, а запах дыма вряд ли кого встревожит, поскольку за скалами еще дотлевала изба ученого Мышкина.

Без оружия (игрушечный «дерринджер» за подкладкой шинели не в счет) Вадим чувствовал себя неуютно. И еще беспокоило увиденное на озере. Куда плыли на лодке бойцы Толумана?

Глянуть бы, что там творится на берегу возле пепелища… Сторожат ли еще вход в пещеру или уже допетрили, что в ней никого нет? Зуд распалялся от японского пойла, к которому Вадим нет-нет да и прикладывался, коротая часы своего ночного бдения. Когда, по примерным подсчетам, было около двух часов пополуночи, он разбудил Фризе, выводившего носом бравурные марши, и сообщил, что намерен предпринять вылазку в покинутую пещеру. Немец спросонья закудахтал что-то о безрассудности и нецелесообразности, но Вадим дал ему укорот, сказав: раз командир решил, значит, так тому и быть.

План сложился не особенно мудреный: проплыть подземным желобом в обратном направлении и, пользуясь тьмой, дойти до выхода из расселины. Если на побережье никого нет, собрать уцелевшие вещи, включая вооружение, и, воспользовавшись плотом, который, быть может, все еще стоит, уткнувшись в мель, вывезти их из каменного мешка. Если же плота не окажется, то перепрятать найденное понадежнее и вернуться в землянку. А утром что-нибудь придумается.

– Нахт… Темный ночь. Оч-шень темный! – привел Фризе последний довод и протер заспанные глаза. – Дункель… Ти не видель ни зга.

– Ты забыл, что я вижу как кошка? То есть как кот… Не брюзжи, вернусь в целости и сохранности. Только Гере не говори – всполошится. Если проснется и спросит, скажи, по нужде вышел.

Вадим взболтал остатки жидкости на дне бутылки, выцедил и, не прощаясь, покинул землянку. Хорошо, что Фризе такой флегматик. С другим и договориться было бы сложнее.

Подойдя к ручью, он с решимостью скинул с себя одежду, разоблачившись до кальсон. Плоть, напитанная алкоголем, почти не воспринимала холода, хотя мороз был, наверное, градусов восемь, а то и десять. Ручей журчал как-то натужно. Сентябрь сентябрем, а сибирская зима вот-вот вступит в свои права и закует природу в прочные кандалы.

Вадим вошел в воду и, задержав дыхание, поднырнул под скальный навес. Ребра, как и в прошлый раз, сдавило ежовыми рукавицами, выпитый виски перестал греть. Благо еще течение несло в нужную сторону, и все, что требовалось, – отталкиваться руками от щербатых стенок, чтобы не пораниться.

Из колодца в пещере он вылез, весь покрытый гусиной кожей. Сейчас бы даже не виски, а чистого спирту! Или по меньшей мере полотенцем растереться… Но ни того ни другого нет и не предвидится. Сжав зубы, Вадим босиком прошлепал в глубь грота, проверил: сложенное за камнями оружие цело. Прихватив заряженную «фроловку», он пошлепал дальше. Вот и выход, расчищен – лежавший поперек него труп отволокли, чтобы не мешал. Может статься, и в пещеру совались, но почему-то не ушли.

Луна вызарилась, словно око Полифема из сказаний об Одиссее. Вадим остановился, не выходя из пещеры, и стал слушать. Снаружи тараторили по-якутски, чем-то позвякивали.

Вдруг лимонный круг луны вспороли два темных пятнышка. Вадим не сразу сообразил, что это такое. Лишь когда в пещеру одна за другой влетели эллипсовидные болванки и с дребезгом покатились по бугристому полу, сработал инстинкт самосохранения. Вадим отскочил назад и упал ничком, обхватив голову руками.

Двойной взрыв сотряс скалу от основания до вершины. Сверху посыпались остроугольные обломки, больно заколошматили по спине. В ушах загудело, все прочие звуки перестали существовать. Вадим, преодолев боль и головокружение, оторвался от шероховатого ложа. Взрывная волна все еще гуляла по прихотливо изогнутым коридорам, стены ходили ходуном. А в расселину влетели еще две гранаты. Теперь понятно, за чем ездили через озеро посланцы Толумана…

Вадим что было духу драпанул к колодцу. Едва вписался в поворот, как позади дважды ахнуло. По перегородкам поползли трещины, скала на глазах разваливалась. Он бросил ружье, ускорился. Зазубрины неровных плит секли босые пятки, но что значила такая пустяковина по сравнению со смертью, дышавшей в затылок!

Пещера рушилась, подобно карточному домику, который толкнули пальцем. Но не карты, а пудовые глыбищи сыпались в проход, грозя раздавить бегущего голышом человека. Вот он добежал до провала, в котором от сотрясений горы вода плескалась, как в кастрюле с кипящим варевом, с разбегу подпрыгнул, вытянул вперед руки и ушел на самое дно колодца. Тотчас внутреннее пространство грота окончательно схлопнулось, и не осталось ни единого просвета. Осколки полетели в воду, стали чиркать Вадима по нагим бокам, и он поспешил вплыть в трубу. Проскочил ее на дельфиньей скорости, наглотавшись лиственной трухи и другого сора, который нанесло течением. Из ручья вылетел пробкой и по инерции отбежал подале, ожидая, что полукольцо прибрежных гор совсем распадется.

Однако вскорости колебания затухли, в скалах водворился покой. Вода стекала с Вадима вместе с потом, он не чувствовал стыни, в голове еще гудело, и он не услышал, как к нему подбежали Генриетта, Фризе и Забодяжный.

– Вас ист лос? Что за фтороводород, аш-эн-о-три твою в дышло? Что случилось… на что сто штук мундштуков? – выкрикивали они вразнобой; он слышал их, как сквозь ватное одеяло.

Вадим тряскими руками взял сваленную на брусничник одежду, натянул на мокрое тело и заговорил; собственные слова отдавались в черепной коробке глухо, как будто звучали издалека. Он рассказал, что пещера взорвана и цейхгауза в ней больше нет.

– Полный хлоргидрат, – подбил итоги Федор Федорович. – Нет у нас теперь ни хера. Вырежем себе дубинки, ими и будем драться. Ах ты ж… и вырезать-то нечем!

– Эс гибт кароший новость, – молвил Фризе, по обыкновению бесстрастный и мыслящий объективно. – Эти хуннен думайт, что нас бум! бум! Ликвидацион. Они не искайт, давайт нам отдых.

– Долго не наотдыхаемся, – сумрачно сказала Генриетта. – Когда-нибудь мы им попадемся… если до того времени копыта не отбросим. В октябре здесь уже за минус тридцать бывает. Без тулупов, без кормежки, без крыши… Попал впросак опрометчивый простак.

– А вы и р-рыдать готовы, как малые дети! – взъерепенился Вадим, пытаясь совладать и с шумом в ушах, и со штаниной, в которую не желала продеваться сбитая о камни и разодранная в кровь нога. – Живы будем, не помрем.

– На нее надеешься? – иезуитски сощурил глаз Забодяжный. – Думаешь, она нам завтра бланманже с трюфелями притаранит?

Вадим окатил его ушатом презрения, застегнул ширинку и ушел спать.

Охотник за золотом стушевался, но совсем непродолжительно.

– Шустрый ты! – проскрипел он, как и Вадим, на пониженных тонах. – А я вот подмогнуть тебе надумал. Мало ли… Проводишь дамочку до середины пути, а потом застесняешься и назад повернешь. А я не стеснительный. И проследил бы, и подглядел… Так и вышли бы на ее лабаз. А заодно и на лабазника.

Зубоскальный говорок Федора Федоровича претил Вадиму. Но до поры надо было держать себя в руках, и он ограничился шпилькой:

– «Проследил бы»… Топаешь как слон.

Это была неправда, и Федор Федорович заулыбался:

– Ладно, не гунди. Идем-ка, выясним, куда наша фея запропастилась.

Они приблизились к ветле, Вадим раздвинул тальник. Как он и ожидал, Эджены не было. Дремотные волны Лабынкыра обсасывали галечник.

– М-да… – протянул Забодяжный. – Улетучилась, как эфирное масло. Но кое-что оставила.

Он запустил руку в куст и вытащил оттуда сложенное в несколько раз платье с нашитыми бисеринками. Здесь же отыскались и сапожки, и фартучек, и суконная шапчонка. Похоже, Эджена совершенно избавилась от одежды, если не считать нижнего белья. Впрочем, Вадим не был уверен, что полудикие тунгусские женщины носят трусики и бюстгальтеры.

Федор Федорович растянул платье на вытянутых руках, зачем-то помахал им.

– Вот же бензоат натрия… Куда это она могла нагишом отбыть? – Он посмотрел на атласного цвета озерную воду. – Разве что туда? Но там же колотун собачий…

В голову Вадима червячком прогрызлось похабное желаньице: увидеть Эджену, когда она совлекала с себя все эти уборы. Он поджал губы и отогнал непотребство. Взамен вспомнилась народная сказка: про то, как царевна лягушачью кожу сбрасывала. А что, если и Эджена, раздевшись донага, превращается в кого-нибудь другого? В рыбу, например…

Тьфу! Что за дрянь приходит на ум… Прогоняя наваждение, Вадим отнял у Забодяжного найденные аксессуары и положил их на место.

– Ничего не трогай. Пусть останется как было.

– Стратег! – похвалил Федор Федорович. – Шурупишь… Девчонка не должна знать, что мы в ее обносках рылись. Айда до хаты, а то нас уже Герка с фрицем заждались.

К землянке шли изученной Вадимом тропой. Он, как всевидящий и всеслышащий, шел впереди, Забодяжный не отставал. В радиусе километра или двух наличествовали звуки, не вызывавшие беспокойства: опадали листья, поторапливался припозднившийся заяц, похрустывал ледок под волчьими когтями. Досчитав про себя до ста, Вадим перестал идти. Не ожидавший остановки Забодяжный налетел на него, забранился:

– Ты чего… твою двуокись? Кого увидел?

– Никого. Хочу с тобой переговорить, а здесь самое то. Помех не будет.

Федор Федорович уловил в голосе Вадима ноты, каких раньше не было, и ответствовал с некоторой напряженностью:

– Говори… Это насчет золотишка, что ли?

– Насчет тебя. Ты ведь не тот, кем представляешься.

– А кто же?

– Убийца.

Забодяжный дрогнул, но не от испуга или неожиданности, а от смеха.

– Я? Ну, да… Пристрелил гниду, когда нас в пещере прищучить хотели. А ты бы как поступил? Вышел и сказал: «Ребятушки, давайте мириться»?

– Я не про то. За озером, недалеко от норы, где мы тебя нашли, я курган видел. Земля еще липкая была, не просохла… А под ней – тот, кого ты кокнул. У него черепушка р-размозжена.

– Почем знаешь, что это я его?..

– А кому еще? Судя по его р-рукам, р-радиоактивную жилу вы с ним вместе р-разрабатывали. А после что? Добычу не поделили, и ты его «мондрагоном» по тыкве?

Забодяжный перестал хохмить, принял сосредоточенный вид и подвел Вадима к поваленной сосне.

– Присядь. Раз пошло такое окисление, обсудим… Но для разгона ответь мне: ты и этот твой колбасник – из ОГПУ?

– Положим, так, – сказал Вадим, прикинув, что если перед ним грабитель с большой дороги, то лучше играть в открытую. Какого-нибудь исследователя или переписчика урыть – плевка не стоит. А марать себя убийством представителя всесильных органов – это вам не семечки лузгать.

– Так и знал, что ты мне лапшу вешаешь про научную экспедицию. С твоими талантами только в спецагенты… – Федор Федорович снова засиял улыбкой и неожиданно протянул руку. – Приветствую, коллега.

– Какой я тебе коллега? – Вадим отшатнулся, задетый вопиющей беспардонностью. – На Лубянке таких коллег знаешь куда отправляют?

– Не знаю, как у вас на Лубянке, а у нас на Знаменке кадры вроде меня – на вес золота.

Упомянув про золото, Забодяжный не удержался от смешка. Вадим очумело выпялился на него. На Знаменке располагался Штаб Красной Армии. Но какое отношение к нему имеет этот босяк?

– Я из Разведупра, – бросил Федор Федорович главный козырь. – Прибыл сюда по распоряжению Яна Карловича Берзина. Вот тебе и гелий с калием.

Четвертое управление РККА, которое по привычке называли Разведупром, считалось самым засекреченным подразделением Советских Вооруженных сил. Оно вело свою историю с первого послереволюционного года, когда при Реввоенсовете был создан отдел, координирующий деятельность полевых разведчиков. За восемь лет управление окрепло, получило дополнительные функции и успешно зарекомендовало себя в Гражданскую войну. Ян Берзин, уроженец Латвии, руководил им с двадцать четвертого, а получил он эту должность во многом потому, что еще недавно половину агентов разведки СССР составляли латыши и эстонцы. Со временем картина менялась, и разросшийся штат Разведупра стал многонациональным, что способствовало более эффективной работе на окраинах страны.

– Тебя забросили на Лабынкыр? – только и смог выговорить Вадим. – С какой стати?

– Все-то тебе на блюдечке поднеси… А сам не дотумкал? Если я правильно мыслю, мы с тобой здесь по одной и той же надобе. От наших внешних источников стали поступать донесения, будто бы американцы, японцы и тому подобные буржуи финансируют одного ренегата, который окопался в этой местности. Умно придумал, вша тифозная! Северная пустыня, ни тебе милиции, ни армейских гарнизонов. Власть и та сугубо номинальная.

– Кто этот р-ренегат? Чем занимается?

– По нашим сведениям, он медик, и не абы какой, а гениальный. Но уклон у него, скажем так, специфический. Выводит новые породы животных, скрещивает, гибридизирует… Да ты видел.

– Постой! Все эти кикиморы, что по здешним лесам шастают и в озере плещутся, – его творения?

– Как-то так… Я еще не совсем в тему вник, сложная она. Ясно только – раз капиталисты под этот прожект денежки отваливают, хорошего для России не жди. Вообрази: соберут они полчище эдаких утырков и выпустят против нас! Что тогда? Сплошной крекинг…

Вадиму слабо представлялось противоборство налимоакул и многоголовых псов с новейшей авиацией, броневиками и линкорами, но он не стал прекословить. Пускай Забодяжный доскажет, а там посмотрим, какую линию избрать.

Эмиссар Разведупра пытливо глянул на притихшего слушателя.

– Вижу, сомневаешься… Берзин тоже не поверил. Но факты есть факты. Вот и отправили меня в Сибирь, свести воедино концы и начала. На одном из приисков набрел я на мужичка, и он мне по пьяной лавке выболтал, что добывает золото для чародея, который на Лабынкыре проживает, от всех прячется. Правда, мужичок этот верил, что чародей философский камень изобретает или подобную ерундовину. Для того и золото. Но у меня чутье, как у сеттера, сразу смикитил: оно! Прикинулся дуриком, напросился к нему в помощники, стали вместе песок мыть. А когда намыли изрядно, я ему и говорю: возьми меня с собой к этому волшебнику – вдруг и я на что сгожусь?

Забодяжный приумолк, подышал морозной свежестью. Вадим не торопил его.

– Он для виду покобенился, а после согласился. – Федор Федорович выставил ладонь и подождал, задравши голову к небу. – О, вот тебе и первый снежок… Зима подступает! – Он снова переключился на прошлое: – Нагрузились мы с ним благородным металлом и двинулись к Лабынкыру. Если б не он, я бы сюда никогда не дошел. Дорог нет, сплошная тундра, речки, болота… Но он этим путем уже не раз и не два хаживал. Дошагали благополучно. А перед самым озером он на меня с ножом кинулся…

– Хотел твою долю забрать, чтобы от чародея двойную плату получить? – проявил догадливость Вадим.

– А то! Я ему и нужен был только как носильщик, ну и компаньон, с которым идти веселее. Потому он так легко и согласился, реторту ему в зад… А когда до места добрались, решил от меня избавиться. Чародей бы его по головке не погладил, кабы увидел, что он с собой чужого хмыря притащил. Но и я не лаптем щи хлебаю. Был ко всему готов, зарядил ему прикладом… но малость не рассчитал, зашиб насмерть. Там же, в лесу, и закопал.

– Чем докажешь, что все так и было?

Забодяжный вспылил:

– Да не собираюсь я ничего доказывать! Ты мне не прокурор, а я тебе не подсудимый. Зачем меня было за язык тянуть, если думаешь, что я арапа заправляю?

– Извини… – Вадим и сам почувствовал, что переборщил. – А про зверя, который тебя цапнул, – правда?

– Правда. Я когда этого ханурика землицей засыпал, хотел и золото бросить. Куда мне оно? Но помозговал немного и на косе зарыл, камнем обозначил. Хоть оно, как ты говоришь, и заразное, но государству пригодится. А когда обратно в лес пошел – туда, где вещички остались, – на меня эта тварюка напрыгнула… Дальше ты знаешь.

Детали в рассказе Федора Федоровича гляделись достоверно, Вадим не нашел, к чему придраться. Но сомнения не отпускали.

– Мандат покажешь?

– Какой мандат? – Забодяжный взглянул на него, как на дурачка. – Я же под прикрытием работал. Нашел бы у меня кто-нибудь бумагу из Разведупра – пошли бы все мои труды насмарку, аш-три-пэ-о-четыре… Так что прости, друг, нет у меня верительных грамот.

На мякине не проведешь: у Федора Федоровича на все готов ответ. Кстати, а как его звать-то по-настоящему?

– Да зови, как звал, – отозвался тот. – Я уже привык. Забодяжный – звучит смешно, настроение поднимает, а Федькой моего брата кликали. Погиб на Кубани… – И сразу о другом: – Тебе не кажется, что наша мамзель в передничке с этим чародеем якшается? А то откуда у нее шамовка иностранная взялась и все прочее?

Вывод был очевидным, однако Вадим ушел от обсуждения Эджены и поставил вопрос по-иному:

– А кто сказал, что этот чародей и гений, которого ты ищешь, – одно и то же лицо?

– Все сходится. – Федор Федорович сцеловал с ладони капельки растаявших снежинок. – И коли мы с тобой его заарканим – честь нам и хвала. А коли прошляпим, значит, никуда мы как оперативные работники доблестных структур не годимся. В лучшем случае под трибунал отправят, сто молекул нам в печенки…

– Чтобы под трибунал пойти, надо сперва живыми в Москву вернуться, – напомнил Вадим, но развивать тему не стал. Что проку переливать из пустого в порожнее? Лучше о деле: – Толуман, полагаю, тоже под крылом у мага-искусника. Может, потому тут эта кодла и ошивается, что поручено ей за окрестностями присматривать. Следить, чтобы властелина никто не тревожил, и всех инородных, вроде нас, отсекать безжалостно. Так что… коллега… – Вадим намеренно сделал акцент на этом слове, – надлежало бы нам не от них бегать, а за ними. Да вот незадача: у них ружья и лимонки, а у нас – ни репы, ни морковки.

Федор Федорович одобрительно пригнул копну волос, с которой, вопреки протестам Фризе, он утром содрал бинты и вату.

– Дельно излагаешь. Надо бы извилинами пораскинуть, как через Толумана на нашего чернокнижника выйти и самим на удочку не попасться… А твой дружок Мышкин – он здесь какой суспензией примазан? Сроду не поверю, что сидит себе в якутской дыре ханыга-заумник и мухоморы изучает. На какие тугрики он бы сюда добрался, да еще с таким прицелом, чтобы не на неделю, а на годы обосноваться?

– Это ты в точку, – признал Вадим. – Он и мне покоя не дает. Кто такой? Откуда свалился? Есть два варианта. Первый: он в самом деле прибыл сюда, как ты выражаешься, мухоморы изучать. Но властелин не потерпел бы его присутствия – прислал бы свою чертову дюжину, и они бы избушку гранатами забросали. Не спасли бы ни петарды, ни даже миномет, если есть у него таковой…

– А второй вариант?

– Второй… – Суставы затекли, и Вадим встал, чтобы размяться. – Мышкин и есть властелин. Он же твой маг, и он же покровитель Толумана. Но тогда непонятно, зачем они его халабуду сожгли и куда он делся.

– Шарада! – Забодяжный тоже поднялся. – Боюсь, эта нить для нас оборвана. Остаются Толуман и твоя цаца. Подходец бы к ней подобрать… катализатор какой-нибудь, чтобы реакция быстрее пошла…

Реплика отдавала сальностью. – Федор Федорович вновь взялся за свое. Вадим поскорее подвел черту:

– Эджену не трогай. И не ходи за ней – спугнешь. Я все беру на себя.

– Прям все? – Разведчик ощерил кривые резцы. – А не надорвешься?

Вадим рассчитывал, что Эджена и на другой день придет с началом сумерек. К тому часу он вместе с Забодяжным и Генриеттой обошел дозором прилегавшие к землянке территории. Ухо следовало держать востро, дабы избежать внезапного нападения. Однако сегодня ни Толумана, ни его рати поблизости не было. Федора Федоровича это скорее печалило, нежели радовало. Он костерил оюна, используя самые изощренные формулы из органической и неорганической химии и в целом высказывался на его счет крайне нелюбезно:

– Он по нам уже отходную прочитал, да? Формалин аллотропный… Хоть бы краешком показался!

– А оно нам надо? – апатично вступал в пикировку Вадим. – По мне, сейчас от них лучше держаться подальше.

Генриетта отмалчивалась. Она не отходила от Вадима ни на шаг, шла как привязанная, дышала неровно, и две возвышенности на ее груди вздымались и опадали со сбоем ритма, словно ее мучила астма. Что так тяготило высокорослую милиционершу? Будь объект ее вожделения более внимателен, он бы с лету распознал в повлажневших девьих очах любовную негу. Но объекту было невдомек – он не удостаивал ее даже мимолетной поглядкой, углубился в лицезрение оголившегося леса и ни о чем не думал.

Оставленный на хозяйстве Фризе приготовил обед – поставил в угли вскрытую банку тушенки и разогрел. Наспех перекусив, Вадим засобирался к озеру. В свои планы он никого не посвятил, отговорился желанием проверить, не крейсируют ли по Лабынкыру враждебные лодьи. Генриетта несмело (что было совсем не в ее духе) попросилась сходить вместе с ним. Он просьбу отклонил и ушел один.

Вчерашний снег за день растаял, под ногами плюхала грязь. Глядя на угасающее светило, Вадим убыстрил шаг. Нужно было непременно оказаться на берегу раньше Эджены – в этом и заключался расчет. Раз не получается подсмотреть, куда она исчезает, возможно, удастся засечь ее появление.

С выбором наблюдательного пункта сомнений не возникло. Сидеть за камнями, уставясь на кусты, – дурное занятие. Так ничего не увидишь, только зря время уйдет. Поэтому он, как в далеком детстве, залез на ветлу, под самый верх, где еще сохранились листья, зарылся в их красно-желтое облако и замер. Позиция была удобна в тактическом отношении, но не в физическом: приходилось стоять на левой ноге в основании обломанного сука, упершись правым коленом в развилку и держась руками за податливые, гнущиеся ветки. Вадим очень надеялся, что пребывание в такой раскоряченной позе не затянется.

Свечерело. Акватория Лабынкыра, отлично просматривавшаяся с высоты, подернулась траурной патиной – будто саван набросили. Минуты влачились медленно, как участники погребальной процессии. Аллегория усилилась, когда в ушах от напряжения стало позванивать на мотив похоронного марша Шопена. Вадим попробовал переменить позитуру, ветка под рукой оборвалась, и он едва успел схватиться за соседнюю, чтобы не грянуться оземь.

В эту секунду воды озера разверзлись, и из них, подобно наяде, вышла Эджена, несшая деревянный, покрытый лаком короб размером с кубический аршин. На ней был эластичный, не сковывающий движений костюм из тонкой резины, с капюшоном, предохраняющим волосы от намокания. Он был покрыт каким-то жиром – капли не стекали с него, а шариками скатывались на гальку, словно миниатюрные жемчужины.

Эджена поставила короб на землю, быстро, но не суетливо, стянула капюшон, расстегнула металлическую змейку, известную под английским названием «zipper» и вошедшую в моду года три тому назад, и вытянулась из костюма, как змея из старой кожи.

У Вадима перехватило дыхание. Под резиновой кожурой на Эджене не было ничего. Она стояла как Ева, не прикрытая даже фиговым листиком. Эх, полюбоваться бы ею с более выгодного угла! Вадим никогда не смотрел на раздетых женщин с такой вышины, откуда различимы лишь плечи с аппетитными ямочками, разбросанные по ним локоны и, если хорошенько приглядеться, торчащие чуть ниже розовые сосочки.

Но и этот маловпечатляющий обзор произвел свое действие – в паху заныло, Вадим утратил собранность и кулем свалился с дерева. Спасибо ветле – ее раскинувшиеся и густо переплетенные сочленения замедлили полет, не позволили расшибиться в лепешку. Он хлопнулся на карачки, локти и коленки подогнулись, а брюхо пребольно вдавилось в камни.

Эджена взвизгнула, ибо тунгуски тоже не лишены женских инстинктов и слабостей. Она уронила костюм и на миг предстала перед созерцателем в ослепительно прекрасной наготе. Теперь Вадим, запрокинув голову, смотрел снизу вверх, и эта художественная перспектива показалась ему куда эффектнее.

В который уже раз кинулось в глаза ее поразительное сходство с оставленной в Москве Аннеке! Такие же трогательно-заостренные грудки, плоский живот с овальной впадинкой пупка, круглые бедра, двумя лопаточками расходящиеся от промежности, стройные ножки с выпирающими по-детски чашечками. Вся она была ладной, изящной, ни грамма лишнего – не то, что у разнеженных столичных кокеток, привыкших ездить на трамваях и потому выглядящих грузными и одутловатыми.

Всего миг наслаждался Вадим очарованием тунгусской Венеры. Узнав его, она перестала кричать, поддала ему точеной голенью в скулу так, что он перекатился на бок, а сама опрометью бросилась в воду.

– Эджена! – воззвал он, схватившись за ушибленное лицо. – Не убегай!

Правильнее было сказать «не уплывай», ибо именно это она и собиралась сделать – забежала в озеро по горло и уже взмахнула сильными руками, готовясь сделать гребок. Но что-то ее остановило – может, осознала, что перед ней не совсем чужой мужчина, а может, ощутила некомфортность купания в чем мать родила.

– Ты следить за мной? – выплюнула вместе с набравшейся в рот водой. – Ты нехороший! Эри… моннон тэнэк!

В ее исполнении на тунгусском диалекте обзывательства звучали забавно и совсем необидно. Вадим перевел себя из горизонтального положения в вертикальное, отряхнулся. Эджена так и стояла на дне. Над поверхностью Лабынкыра виднелись лишь ее голова, а наиболее волнующие подробности были скрыты.

– Вылезай! – Вадим протянул к ней руку. – Отморозишь себе все…

Но она казалась совершенно нечувствительной к холоду, говорила ровно, зубы не выстукивали дробь:

– Уходи! Ты эрума, ты меня обмануть!

– Ничего подобного. Я ни р-разу тебе не солгал, обещания не нарушил. В чем я виноват?

– А зачем на дерево сидеть? Зачем на меня смотреть?

– Ты мне нравишься. Ты очень красивая… честное большевистское!

Признание обезоружило Эджену. Она растерялась, крыть было нечем.

– Ты хотеть увидеть мой укун? – Она указала пальчиком вниз. – И как?..

Вадим не знал, что такое «укун», но, поскольку не углядел в Эджене ни единого изъяна, ответил без запинки:

– Великолепно! У тебя фигура гимнастки. Или танцовщицы. Тебе надо выступать на сцене, как Айседора Дункан.

Лесть размягчает сердце женщины, даже той, что понятия не имеет ни о гимнастике, ни о сцене, ни об Айседоре Дункан.

– Отвернись, – велела она уже не так грозно. – Я хотеть одеться.

«Какой смысл отворачиваться, когда я все уже видел?» – спросил сам себя Вадим, но, отдав должное ее девичьей стеснительности, отошел в сторонку и уперся взглядом в снеговую тучу, влачившую с севера черное провисшее пузо.

Он слышал, как Эджена одевается за его спиной, и мог даже определить, какой именно предмет сейчас у нее в руках. Потребовалось усилие воли, чтобы смирить любострастие. В паху все еще поднывало. Два месяца без женского общества – а уже невмоготу. Генриетта не в счет – ее, боевую гренадершу, он даже не рассматривал как женщину. Эджена – другая. Такая и евнуха обворожит…

Прочь, похотливые думы, прочь! Вадим перенастроил себя, как радиоприемник, на новую волну и постучал по крышке короба, который Эджена принесла из озерной глыби.

– Что в нем?

– Ниру. Соленый рыба. Еще сушеный хлеб, крупа… На полдороги до Томтор хватит. Завтра принести еще. Вы должны уходить.

Тут Вадим не стерпел, волчком крутнулся на каблуках.

– Ты и правда хочешь, чтобы мы ушли? И я тоже? А ты будешь жить с этими вурдалаками… с Толуманом, с Мышкиным… да?

Эджена, уже наполовину одетая, обувалась, фартук и шапочка еще лежали в кустах. Упоминание о Толумане и Мышкине заставило ее вздрогнуть. У нее готова была вырваться отповедь, но в последний момент губки поджались, и она не издала ни звука, лишь нагнулась, чтобы вдеть ступню в вязаном носочке в раструб сапожка.

Вадим подступил к ней близко-близко, взял за плечики, заставил разогнуться.

– Ты ведь знаешь Мышкина? Кто он такой? А Толуман? Откуда они пришли на Лабынкыр?

В карих, широко распахнутых глазах, глядевших на него в упор, он прочел мольбу. То была просьба о пощаде. Он понял, что ничего она ему не скажет. Есть запрет, табу, вето – и не в ее силах его нарушить.

Вадим разжал пальцы, отступил. Отвернувшись снова к озеру, он ворохнул пересохшим языком:

– Будь по-твоему. Мы уйдем. Хочешь, прямо завтра с утра? Добудь нам компас, иначе мы собьемся с пути. А больше ничего не надо.

Ее рука дотронулась до его локтя – с оробелостью и неожиданной лаской.

– Компас – это который показывать долбор? Я знать, принести… А теперь пойдем, я научить тебя ловить олло без удочка. В тундре это пригодится.

– Без удочки? Это как?

Она откинула крышку короба.

– Вот сеть. А из дерева можно вытесать… как это?.. по-тунгусски аркивун.

– Острогу?

– Да… ты суметь. Пошли!

И они отправились по галечному пляжу вдоль озерной кромки. Наступившая темнота не стала им помехой – Вадиму было все равно, а Эджена знала эти места досконально, к тому же луна светила так же ярко, как и накануне, ее свет отражался в водах Лабынкыра, озаряя все вокруг чарующим сиянием.

Эджена втолковывала Вадиму, как сподручнее бить рыбу и загонять ее в невод, но он слушал вполуха. Дух его витал в эмпиреях, окрыленный и ничем не стесняемый. Впервые за время сибирской командировки не думалось о вещах обязательных, не давил груз ответственности, выветрились напрочь помышления о неизбежном конце, который ждет всех участников экспедиции в этих гиблых краях. Все естество пело, хотелось отрешиться от реальности, забыть о долге и о треволнениях, заключить в объятия шедшую бок о бок кралю, слиться с ней в умопомрачительном поцелуе – и пусть мир катится в тартарары!..

Они гуляли до поздней ночи. Несколько раз из-за конопатых березовых и рыжеватых от смолы еловых стволов показывались то Забодяжный, то Фризе, то Генриетта и пантомимой звали на ужин. Вадим отгонял их, как назойливых комаров. Побыть с юной богиней наедине – вот о чем взывал многострадальный мотор, стучавший за левым легким.

Расстались у ветлы. Глазастые звезды беззастенчиво взирали на них с чернильного небосклона. На Эджену прогулка тоже оказала расслабляющее воздействие, она позволила чмокнуть себя в щеку и пообещала завтра прийти, то бишь приплыть, пораньше.

– Только дать клятва, что не смотреть за мной. Идти сейчас дюлави… домой. А завтра я выйти из Лабынкыр и прийти к тебе.

Что может быть нетривиальнее встреч с девушкой, которая появляется из озера и в него же уходит… Вадим дал торжественную клятву, и Эджена, удовлетворенно кивнув, скрылась за тальником. Веточки немного покачались, как задернутый театральный занавес, и застыли. Озорной бесенок подзуживал Вадима приоткрыть кулису и глянуть, как тунгусская красотка будет переоблачаться в наряд ундины. Но нет. Переступить через только что данный обет – себя не уважать. Он повременил, дождался тихого всплеска и побрел восвояси, таща короб с продовольствием.

Хоть и наступило время сна, он застал обитателей землянки бодрствующими. Фризе и Забодяжный, по примеру кроманьонцев, занимались изготовлением примитивного бытового инвентаря: первый выжигал раскаленным углем углубление в круглой деревяшке, чтобы получилась то ли тарелка, то ли чаша, а второй вбивал в утолщение сосновой дубины каменное рубило, мастеря топор. Генриетта сидела, скорчившись и прижав руки к лицу. Вадим оторопел – он ни разу не видел, чтобы эта бой-баба плакала. Прикинув, к кому бы лучше подступить с расспросами, он выбрал Фризе.

– Что с ней? Кто обидел?

Тот, не отвлекаясь от работы, обмахнул его угольком, над которым вился дымок.

– Ду хаст ир дас херц геброхен.

И не посчитал нужным перевести, паскудник!

Из сказанного Вадим разобрал лишь «ты» и «сердце». Собирался уже самолично подступиться к печальнице, но его поманил на выход Федор Федорович.

Когда вышли из землянки, забота о разнюнившейся Генриетте враз покинули Вадима, потому что Забодяжный сказал:

– Видел сегодня Толумана и его плебеев, чтоб им кристаллическая решетка поперек кишечника встала…

– Где они?

– В полуверсте отсюда. Пока ты свою цыпу обхаживал, я к южной оконечности озера прошвырнулся. Там они, голуби, и засели. Устроили пикничок, оленину жарили, курлыкали на своем исконном… И лодки у берега. Вздумал я угнать одну, да не отважился. Уж очень близко.

– Это что получается? – Вадим напряг раскисшие за день мозги. – Они кружат по берегам и не сегодня-завтра могут на нас наткнуться?

«Я не хотеть ваша смерть. Смерть – худо, – заполнил голову голос Эджены. – Вы должны уходить».

Но как уходить, когда ничего еще не сделано и когда… наутро ждет новое свидание с прекрасной девой?

Сотрудник Разведывательного управления тоже не выказывал стремления бежать без оглядки:

– Наткнутся не наткнутся – это еще бабка надвое… А как твоя нимфа – узнал что-нибудь?

– Ничего. Но я знаю, откуда она выплывает. Надо искать на дне озера, у берега, где неглубоко, метра три-четыре, не больше. И кстати, там я и видел третий островок, который то появляется, то пропадает…

Забодяжный сделал стойку, как охотничья борзая.

– Когда пойдем?

– Завтра, как р-развиднеется. Но условимся: без огласки. Ты и я, больше никого.

– Лады. Меньше народу, больше о-два.

А что же позабытый нами Арбель? Уцелел ли после аудиенции у Повелителя?

Уцелел. Произошло это по той простой причине, что никакой аудиенции не было. Но, может быть, эти два факта между собой и не связаны.

Короче говоря, случилось вот что. После памятной перестрелки на берегу Лабынкыра его посадили в челнок и куда-то повезли. С ним был Толуман и двое гребцов, прочие осаждали пещеру с укрывшимися в ней беглецами, которым Арбель от всего сердца желал спасения.

– Будете? – Толуман протянул ему завернутую в ветошь бутыль. – Судя по вашему виду, вам надо подлечить нервы и взбодриться.

Арбель развернул тряпку и увидел наклейку на английском.

– Сотерн?

– Пейте-пейте. У нас все лучшее, не смотрите, что в тундре живем.

«Кто же вам присылает это лучшее?» – спросил бы он, если бы имелась надежда на правдивый ответ. Но поддельный шаман не станет откровенничать, если над ним стоит кто-то более властный.

Арбель приложился к бутыли. Такого напитка он никогда не пробовал, хоть и бывал неоднократно за границей – еще до войны путешествовал по Италии. Сотерн? Звучит изысканно. На вкус – сладко, крепость – градусов сорок. Пьется в удовольствие, особенно с устатку. Но увлекаться нельзя. Не являться же к Повелителю пьяным в зюзю! Разговор предстоит сложный, надо держать себя в тонусе и сохранять ясность ума.

– Спасибо. – Отпив два глотка, Арбель возвратил бутыль Толуману. – Полегчало.

Однако вместо того чтобы взбодриться, он начал клевать носом. Сон одолевал так неукротимо, будто перед тем было несколько бессонных ночей. Арбель перегнулся через борт, зачерпнул ладонью воды из озера, плеснул в лицо. Это освежило, но не долее чем на минуту. Мозг опять оплела паутина дурманной дремы.

Да что же это! И почему Толуман замолчал, испытующе поглядывая из-под хохлатой шапки?

– Что вы мне подсыпали?.. – шевельнул Арбель непослушным языком и, не дождавшись ответа, уснул.

На Генриетту не подействовали ни произнесенные властным тоном слова, ни направленный на нее пистолет. Она окинула Вадима помутнелым взором и отшвырнула от себя тряпичный узел с отвращением, словно он был наполнен нечистотами.

– Ты что творишь! – Вадим протянул свободную руку, чтобы помешать акту вандализма, но опоздал.

Утяжеленный камнями тюк звучно шлепнулся в озеро и сразу пошел ко дну. Генриетта стояла в расстегнутой шинели, сгорбленная, похожая на покосившуюся пожарную каланчу. Вадим ухватился за отвороты, встряхнул ее, как набитый опилками манекен.

– Где Эджена? Что ты с ней сделала?

– Ничего. Я ее не видела…

Генриетта смотрела на него с высоты своего жирафьего роста, и ее голова безвольно болталась на длинной шее, обмотанной мериносовым кашне. Сложно вообразить, что эта нескладная дурнушка, при всей ее боевитости, только что совершила убийство и методично избавляется от улик.

– Не видела? А обмундировку ее откуда взяла?

– За кустами нашла. Я же знаю, где ты с ней… Невзначай зачали чадо до бракосочетания.

– Ничего мы с ней не… – Вадим с ходу и не допер, что заключительная ее реплика была скороговоркой. Вульгарной, с умыслом, на то и рассчитанной, чтобы он себя выдал.

Прикусив язык, он рассердился на втюрившуюся дылду. Чтоб ей пусто было! Не могла у себя в Якутске кого-нибудь подыскать…

Через силу придержав себя, чтобы не обругать ее чумичкой или как-нибудь похлеще, и гневно посапывая, он убрал «дерринджер» и принялся разуваться.

– Зачем ты?.. – хлюпнула Генриетта и промокнула глаза каемкой кашне.

– Водолазом поработаю, – отрезал он. – Или сама полезешь, чтобы утопленное имущество достать?

– Незачем доставать. Я его порвала… чтобы неповадно было…

Вадим, стащив с ноги правый сапог, разогнулся и смерил ее взглядом в равной степени яростным и жалостливым. Эк ее любовь-морковь затерзала, раз совсем ума лишилась!

– Что неповадно? Ты р-рехнулась или как? Прекрати по мне сохнуть! Слышишь? Баста!

Для Генриетты это, видимо, прозвучало так же абсурдно, как если бы он потребовал прекратить дышать. По ее обветренным щекам покатились росинки, все убыстряясь и убыстряясь. Слова распадались на клочья, которые она не выговаривала, а выплакивала, перемежая невпопад самыми ядовитыми образчиками народного творчества:

– Я же вижу, как ты ее обхаживаешь! Что ты в ней нашел? Грымза узкоглазая… Карл Клару склонил к аморалу… А от меня воротишься, как от чувырлы какой… А я тебя люблю! Понимаешь? Люблю! Ты чурбан чурбаном, если до тебя не доходит… Разуй глаза, посмотри на меня. Думаешь, красива, как кобыла сивая? Может, на лицо и так, но ты внутрь ко мне загляни… Я за тебя что хочешь, а она… Жри ржаной корж, рожа!

Выпалив единым духом эту филиппику, Генриетта сдулась, как прохудившийся гуттаперчевый шар. Кашне, которое она использовала вместо носового платка, промокло насквозь. Она сморкалась в него и ждала, что скажет Вадим. Но он снес выпад безмолвно, надел снятый было сапог, притопнул им да и пошел лесом. О чем толковать с ополоумевшей дурехой?

На подходе к землянке встретил Забодяжного – тот, как лешак, вышел из-за дерева, опираясь на посох. За поясом у него торчал каменный топор.

– Что, заело тебя бабье? Не знаешь, к которой прислониться?

Вадим исподлобья зыркнул на него. Вот уж с кем не было никакого желания обсуждать сердечные предметы.

– Подслушивал?

– Я тебя умоляю! Фосфат пироксилиновый… Мне только и хлопот, что за тобой хвостом ходить. Вы с Геркой на всю округу собачились, даже глухой бы услыхал… И бежал ты от нее как ошпаренный, быстрее, чем от леопарда.

Подзастывший на морозе Вадим погорячел. Федор Федорович, конечно, преувеличивал, но в том, что сцена у озера стала достоянием гласности, не было ничего хорошего. Обмишулился командир, выставил себя бабником, который, вместо того чтобы над тактическим маневром думать, эротические антимонии разводит. Хорош!

Забодяжный не умолкал:

– Не по нраву тебе Герка? Отшил? Что ж, по-мужски я, брат, с тобой солидарен. Если твою азиатку рядом поставить, никакого сравнения… Кстати, а куда это она тебя водила?

Вадим притворился, будто недопонял:

– Кто?

– Ну, эта… Эджена… Видел я, как вы парочкой куда-то в тундру чапали. Не клюкву же из-под снега выкапывать.

Вадим еще раньше пришел к выводу, что держать при себе полученные от Эджены сведения бессмысленно. Но все же не отказался от удовольствия поддеть нагловатого Федора Федоровича:

– А что же ты за нами не почапал? Или вас в р-разведке этому не учат?

– Нас всему учат, – набычился посланник Разведупра. – Но ты у нас ушастый – в два счета бы шпика выявил. Нет?

Любезность, пусть и произнесенная через губу, обезоружила Вадима, и он пересказал все, о чем они говорили с Эдженой у могильной плиты. Забодяжный внимал с волнением, которое выдавало неподдельный интерес.

– Никора? – повторил он непривычное имя. – Картинка с чайкой, «Совершенствуй несовершенное»… А мог бы ты меня туда сопроводить? Хочу на это надгробие своими глазами взглянуть.

– Прямо сейчас?

– Чего тянуть? Эвон какая лунища, почище всякого фонаря. А тебе и вовсе свет не надобен, – доведешь, не собьешься.

Идея еще раз проделать неблизкий путь, к тому же в преддверии ночи, когда, как писал живой классик, силы зла властвуют безраздельно, не прельщала Вадима. Однако и в землянку возвращаться он не хотел. Вечер в компании оскорбленной Генриетты не сулил отрадных впечатлений, зато мог запросто обернуться новой сварой, которая в присутствии свидетелей выглядела бы еще более постыдной.

– Ладно, прогуляемся… У тебя фузея с собой?

Федор Федорович поднял приткнутую к березе берданку, запустил руку в карман шаровар и погремел там железом.

– Граната и патроны в наличии. Ежели кто сунется, спуску не дадим.

Слегка порошило, но дневные следы еще проступали сквозь тонкую кисею. Вадим безошибочно шел по ним, думая об Эджене, Генриетте и своей роли в этом водевиле. Ничего более продуктивного на ум не шло, хоть тресни. Забодяжный хранил молчание – его тоже одолевали непростые думы.

Когда спустились в низинку, за которой начинался заключительный подъем, в мозг Вадима протиснулись странные звуки: скрежет, чавканье, глуховатое урчание – и сознание мигом вырвалось из липучих тенет. Представилась живописная композиция в духе средневековых мистиков: плита сдвинута, могила вскрыта, а по ее краям сидят вампиры-оборотни и гложут кости…

А ведь почти так и было! И сдвинутая плита, и развороченная яма, и вынутый скелет, обтянутый пергаментной кожей и частично прикрытый еще не истлевшей фуфайкой и расползшимися штанами. У скелета не хватало головы и одной руки. Последнюю разгрызал косматый медведище с шестью лапами – чем не оборотень?

Вадиму припомнились вмятины, виденные днем возле захоронения. Оголодавший хищник бродил рядом, они с Эдженой спугнули его, но он пришел позже и, не найдя иного корма, раскурочил посмертное пристанище Никоры – своего создателя. Вот как бывает: творение лакомится прахом творца.

Берданка Забодяжного исторгла сноп огня и оглушающий громовой разряд. Прицел был взят верно, но одной пули оказалось мало, чтобы свалить верзилу. Медведь взревел, наполовину раскрошенное предплечье мертвяка выпало из его пасти. Привстав на задних лапах и подняв передние и средние (смотрелось жутчайше!), он двинулся на двух наглецов, осмелившихся прервать его ужин.

Федор Федорович, нецензурно поминая висмут с ванадием, перезаряжал берданку. Это занимало куда больше времени, чем он предполагал. Вадим потянулся за «дерринджером», но сам себя образумил: разве остановит махину малюсенький свинцовый катышек?

Остроклювая палка Забодяжного была воткнута в мох. Вадим выдернул ее, сделал замах над плечом, как учил динамовский спортинструктор, и отправил в недальний полет. Попал ровнехонько в разинутую пасть, как в мишень. Медведь подавился ревом, замолотил лапами и юлой закрутился шагах в пяти от обидчиков. Это позволило выиграть несколько мгновений. Забодяжный справился с берданкой, храбро подошел к косолапому и выстрелом в упор положил конец небезопасной охоте. Размозжив для верности медвежий череп топором, он опустился на колени перед изуродованным скелетом, что лежал подле могилы. Стянув с него прогнившие пимы, он завернул левую штанину. Вадим таращился на него, как на помешанного.

– Ты чего?..

– Отвали! – Забодяжный что-то рассматривал на ноге мертвого Никоры. Выпустив штанину, он погрузился филейной частью в разрыхленную медведем снеговую мякоть и с хрипотцой прошелестел: – Он! Отец…

– Чей?! – Вадим отупело пялился на скелет. – Твой?..

– Мой. Николай Венедиктович Спасов. Если выговаривать по-местному, по-тарабарски, то Никора.

– Как… Николай? Ты же Федорович! А Р-разведупр, а спецзадание?.. – Вадим был совершенно сбит с панталыку и даже не пробовал придать своей физиономии осмысленное выражение.

Забодяжный обхватил руками голени, по-стариковски ссутулился.

– Дундук ты! Про Разведупр это я с кондачка придумал, чтобы ты от меня отстал. Никакой я в жопу не разведчик и никогда им не был. На химфаке учился – да… А когда выгнали, на Трехгорке в красильном цеху работал, химикатами травился. В двадцатом, когда мануфактуру нашу закрыли, пошел по стране скитаться…

– А сюда-то как? Из-за него… из-за отца? Он кто?

– Теперь тлен, – Федор Фе… ах, да, Николаевич простер десницу к лежавшим перед ним мощам, – а прежде был светило медицины, каких поискать. Еще до первой русской революции уехал на стажировку в Италию, а оттуда в Штаты. Жил в Чикаго, в Вашингтоне, в Питтсбурге… Был там один чокнутый профессор по фамилии Гатри, он еще в девятьсот восьмом году двухголового пса соорудил: у одной собаки голову отрезал, а к другой приштопал. И что думаешь? Этот Горыныч не просто жил, но и языком шевелил, на свет реагировал, цэ-аш-три ему в печенку! О нем газеты писали, фотографии печатали… Не помнишь?

– Мне в девятьсот восьмом двенадцать лет было. – Вадим не без труда разъединил судорожно сжатые челюсти. – И жил я не в Америке, а в Р-россии… У нас об этом не писали.

– Да… На родине Гатри тоже заклевали, обвинили в святотатстве, он потому и из Вашингтона убрался, чтобы забыли поскорее. А отец мой у него в клинике работал, перенял методику и многое от себя добавил. Так что вся эта дьявольщина, что в Лабынкыре плавает и по тундре бегает, можно сказать, уже отработанный материал. Отец, когда со стажировки вернулся, затеял было в Москве институт основать, чтобы минотавров с кентаврами на поток поставить, но церковники грудью встали, заклеймили как еретика. Кроме прочего, он с революционерами спутался, угодил в ссылку на Урал…

– Но ведь после Октября его бы на щит подняли! У нас прогрессивные ученые в цене…

– Может, и так. Да только в семнадцатом, еще до февраля, он с Урала на восток уехал и в Сибири затерялся. С той поры ни слуху ни духу.

– А ты? Кто тебя надоумил его на Лабынкыре искать?

– Сестра. Мы с ней вдвоем при матери росли. Когда отец за границу уехал, мать за другого вышла. Забодяжный – это у меня фамилия по отчиму. И отчество Федорович тоже. Ох и сволочуга он был, скипидаром ему кишки прополоскать! На писчебумажную фабрику Рябушинских бухгалтером пристроился и рабочих обсчитывал. Они его кирпичом и отоварили. Поделом…

– А сестру твою часом не Маланьей звали? – спросил Вадим.

– Ты ее знаешь? – Забодяжный расцепил пальцы и вскинул голову. – А, ну да… Она же где-то в вашей конторе работает. Мы с ней не общались почти, разошлись наши дорожки. Но с год тому приходит она ко мне и говорит: есть догадка, что отец в Якутии. Поезжай и найди. Кое-какими наводками меня снабдила, денег дала, я и поехал.

– Что за наводки?

– Я уже говорил: чародей-ученый, золотишко к нему течет… в общем, повторяться не буду. Искал-искал, а нашел, выходит, уже неживого…

Вадим мог бы дополнить то, чего самозваный разведчик Федор еще не знал. Маланья, более известная в рядах ОГПУ под оперативным псевдонимом Эмили, погибла в Ленинграде два месяца назад, и совсем не геройски. Оказалась двурушницей, стакнулась с антисоветскими элементами, за что и поплатилась[3]. Но незачем сейчас эту печальную повесть излагать – пусть ее братец пока в неведении пребывает. Ему еще от смерти папаши отойти надо.

Занимало Вадима вот что. Откуда прознала Эмили-Маланья о том, куда удалился ее высокоодаренный родитель? Обладая изрядной пронырливостью, она могла получить доступ к грифованным документам ОГПУ и почерпнуть сведения из них. Но тогда приходится признать, что и руководителям ведомства эти данные были известны. Почему же Вадим и Фризе, отправляясь на Лабынкыр, не получили ориентировок? Воистину чудны дела политуправленческие… Сотрудники особой группы при Спецотделе Бокия всегда находились в немилости, и Вадим не раз слышал от своего шефа Александра Васильевича Барченко намеки на то, что их мечтают извести под корень. Кто мечтает? Да взять того же Генриха Ягоду, который был на вторых ролях, но после скоропостижной кончины Дзержинского почуял возможность занять хорошую должность. Он имеет немалое влияние на новоиспеченного председателя ОГПУ Менжинского и, пользуясь этим, рвется в зампреды, избавляясь от тех, кто ему неугоден…

Обдумать, обдумать это все, когда появится время! Но Забодяжного, который теперь еще и Спасов, посвящать в ведомственные дрязги не следует. Особенно когда выплыло наружу, что никакой он не разведчик, а вообще не пойми кто. Близкий родственник предательницы, мститель-одиночка, бродяга без определенной профессии и социального статуса… На его статус и иные формальности Вадиму, положим, начхать, однако доверять такому человеку нужно с предельной осмотрительностью.

– Помоги. – Забодяжный благоговейно поднял с земли скелет и опустил его в яму.

Вадим, стараясь соблюсти почтительность, уложил туда же отлетевшие от остова фаланги пальцев и прочие костяшки. Вдвоем они задвинули плиту, и гробница обрела первозданный вид.

– Цементом бы, – размышлял Федор не то Федорович, не то Николаевич. – Да где его возьмешь?

Повалил густой снег. Он быстро затушевывал изборожденные склоны пригорка, скрывая признаки недавнего происшествия. Забодяжный с помощью Вадима спихнул медвежью тушу в ложбину, прокомментировав и без того очевидное:

– Не хочу, чтобы падальщики к могиле слетались. Пусть где-нибудь там пируют…

Они тронулись обратно к землянке. Разошедшаяся пурга хлестала льдистым просом, мешала идти. Вадим подсчитал: раньше чем через час не добраться. Ну и ладно. Есть возможность с глазу на глаз выспросить то, что осталось непроясненным.

– А как ты отца опознал? Он с прошлого года тут лежит… теперь еще и нецелый…

– Приметы есть. Спасибо мерзлоте – сохранила. У него на щиколотке рубец от ожога – спиртовку опрокинул, когда пинцет перед операцией прокаливал. Родимые пятна опять же… Нет, тут без обмана. Упокоился папаня, земля ему пухом…

Раскрыв свою истинную (хотелось бы верить) сущность, Забодяжный переменился – все реже сыпал колкостями и химическими ругательствами, стал сосредоточеннее. У Вадима имелись к нему еще вопросы, но не стоило гнать во всю прыть. Успеется.

Подходя к землянке, Вадим настраивался на уничижительный прием со стороны Генриетты, однако возле очага восседал Фризе в гордом одиночестве. Другой бы на месте немца измаялся от неизвестности – шутка ли, соотрядники разбежались кто куда и носа не кажут, хотя настали уже следующие сутки и добронравному люду пора на боковую. Но баварский Гиппократ даже не поинтересовался, где изволили болтаться в полночную пору Вадим с Забодяжным. Он попросту выразил полуулыбкой радость от их появления и с изяществом официанта подал две открытые банки с американской тушенкой.

– Битте. Кушайт.

Забодяжный, невзирая на поглотившую его кручину, без уговоров взял банку и примостился поближе к огню. Вадим сел на принесенный Эдженой ящик-контейнер, но от ужина отказался.

– Где Гера?

Фризе чинно ответил, что Генриетта как ушла днем, так и не возвращалась. Это известие вызвало у Вадима смешанные чувства. Он говорил себе, что разобиженная великанша по-бабьи капризничает, выказывает норов. Перебесится, выплачет накопившееся ожесточение и явится как миленькая. Еще и прощения попросит.

Но если посмотреть с обратной стороны, то глупышка из-за своих выкрутасов может пострадать. Пускай Толуманова урла ликвидирована, но легче от этого не стало. Жив сам Толуман, а вместе с ним многоликий Янус Мышкин, не говоря уже о том, что по лесам шляются всякие шестиногие и двухголовые детища профессора Спасова. Загрызут за милую душу!

Пока Забодяжный поглощал волокнистую, с комочками жира говядину, Вадим рассказал Фризе все, в чем принимал участие на протяжении этого невероятного дня. Опустил лишь пикантные подробности неудавшегося обольщения Эджены и особенности ее телесного строения.

– Казанова! – пожурил его немец. – Дамен угодник… Оля-ля! Где есть майне югенд?

– Вот же перец-колбаса! – заплямкал с набитым ртом Забодяжный. – Ему толкуют, что Герка пропала, а он «дамен… югенд…».

– Помолчите! – зыкнул на них Вадим, будто они оба были в чем-то повинны, а он выступал третейским судьей. – Геру надо найти, факт. Могу сходить прямо сейчас…

– Куда ходиль? – заерзал Фризе, прислушиваясь к вою бурана, задувавшего в землянку. – Где искаль? Вайс нихт. Я не знайт, ти не знайт, он не знайт…

– И что? Будем сидеть и куковать?

– Вофюр? Зашем ку-ку? Подождайт морген… лихьт… нет ветер… и приступайт к штудиум. Дас ист клюг. – Он подолбил себя ногтем по лбу.

Забодяжный деловито выскреб сухарем студень со дна банки, наполнил ее снегом и поставил в пышущую жаром золу. На сытый желудок к нему мало-помалу возвращалось привычное расположение духа.

– Немчура правильно шпрехает. Уйдешь, и тебя самого потом с овчарками искать придется. Если папашины подопытные не сожрут, то в какую-нибудь рытвину провалишься, заметет с кепкой, и поминай как звали… Давай обождем. Как развиднеется, так и двинем.

«Доживет ли она до того «как развиднеется?» – спросил бы Вадим, если б не страшнейшая усталость, пригвоздившая его к ящику, на котором он сидел. Да… акция по спасению Генриетты отменяется. По крайней мере, откладывается до завтра.

Он грел руки у огня, а сердце наполнялось жалостью к дурочке, так несвоевременно втрескавшейся в него и по этой причине ставшей бременем себе и другим. Ладно… найти найдем, но какой из нее солдат? Будет ходить, терзаться, сопли распускать… А самое интересное только начинается! Есть предвкушение большой бучи, которая начнется со дня на день. Ведь значительная часть секретов Лабынкыра уже раскрыта, надо лишь сделать еще один шаг, нанести решающий удар.

Вадим и думать забыл о том, что они, как прежде, отрезаны от мира. Им двигало желание добраться до сути, изловить Мышкина, Толумана и тех, кто, быть может, прячется с ними под землей. А что будет потом, пускай определит якутский бог Улу Тойон.

Ночь прошла неспокойно. Все трое спали плохо, урывками, тревожимые метелью, которая утихла только с восходом. Утром Генриетта не появилась, поэтому позавтракали как придется и принялись разгребать сугробы, мешавшие выйти из землянки. Намело изрядно. Они провозились до полудня и лишь после этого начали, как выразился Фризе, «штудиум».

Идею искать следы отвергли сразу. Если Генриетта с вечера и топталась где-то поблизости, то за ночь поверх вчерашнего наста лег такой толстый снежный слой, что под ним скрылись все подножные ягодники и даже невысокие кусты.

Увязая в заносах, они прошлись по тундре, затем отправились к побережью. Озеро не замерзло, над ним курились синеватые испарения. Генриетты не было и здесь. Для очистки совести покричали, Забодяжный готов был дать сигнал выстрелом из ружья, но Вадим напомнил ему, что патронов осталось всего четыре, хорошо бы поберечь. Здравый смысл подсказывал, что проку от пальбы все равно не будет. Жива Генриетта или нет – отзываться она не хочет.

Отпустив Забодяжного и Фризе исследовать берег с южной стороны горной подковы, Вадим задержался у ветлы. В мыслях он упрашивал Эджену простить его за вчерашнее и приплыть. Из-за ревнивицы Генриетты она лишилась мирской одежды, но он, не задумываясь, разоблачился бы догола и отдал ей все, что у него есть. Однако хляби Лабынкыра так и не разверзлись, и Эджена не вынырнула из них.

Вадим впустую прождал до вечера и ни с чем возвратился в землянку.

Учинили военный совет. Вадим, озирая свой отряд, в котором наличествовали всего три боевые единицы, затруднялся с решением и дал высказаться Забодяжному и Фризе. Первый настаивал на продолжении розысков. Однако искать он предлагал не столько Генриетту (карбид знает, куда заныкалась взбалмошная девка!), сколько наземный доступ в грот, так прочно связанный с именем его предка.

– Коли не хотите, я и без вас пойду! – разорялся он и размахивал руками так, что приседал огонь в очаге. – Всю тундру прочешу, а найду!

– Черта лысого ты найдешь, – остудил его Вадим. – Снегу видел сколько?..

На что упрямец ответствовал:

– Снег сойдет. Ветер с юга подул, быть потеплению. Что нападало, то растает.

– А зачем тебе этот грот? Ты же за отцом пришел, а он умер. Тема закрыта.

– Не закрыта. Батя здесь много лет работал… наверняка записи вел, дневники. Я должен их увидеть! И людишек, что у него в подмастерьях были, тоже неплохо бы допросить. Не по нутру они мне. Почему прячутся? Зачем якутов на нас натравили? Очень может статься, что это они папашку в гроб загнали. Он благородных принципов держался, занимался наукой ради науки, а эти… Неспроста же к ним роскошь заграничная стекалась! – Забодяжный толкнул ногой бутылку из-под японского виски, позабыв, как совсем недавно в охотку к ней присасывался.

В основном Вадим был с ним солидарен. Истребив архаровцев Толумана, они во многом расчистили себе путь к тайне Лабынкыра. Досадно уходить с пустыми руками.

– А ты что скажешь? – повернулся он к Фризе.

Немец по обыкновению выстроил свой ответ философически:

– Ихь думаль. Арбайтен шарик унд ролик. – Он указал на свое морщинистое переносье, промеж седеющих бровей. – Вир хабэн кайне валь… Ми не имейт вибор.

И далее он, как говорится, разобрал все по рубрикам и свел в систему. Поскольку Эджена не давала о себе знать, рассчитывать на пополнение продовольственных запасов не приходилось. С четырьмя патронами к берданке и одним к «дерринджеру» нечего было помышлять и об охоте. А раз так, то пускаться в дорогу – смерти подобно. Это еще без учета испортившейся погоды, надвигающихся зимних стуж и отсутствия географических карт этой малоизведанной местности.

– Тоталер крах, – обобщил Фризе свои суждения. – Замерзайт и загибайт копита.

Забодяжный отвесил ему легкий одобрительный подзатыльник.

– Соображаешь, Ганс! Но и в землянке сибирскую зиму пересидеть – тот еще электролиз… А вот если в бункер проберемся, то шансы наши почище летучего газа взмоют. Так что телись, старшой! Закрывай пленум и накладывай резолюцию.

Последнее относилось к Вадиму. Тот отбросил сомнения и постановил поддержать мнения товарищей, но пленум не закрыл, а перешел к следующему параграфу:

– Что будем делать, если вход в подземелье не отыщется?

На этот счет разумных предложений не последовало, разве что Забодяжный рубанул сплеча:

– Тогда из-под воды их достанем, фенолфталеин им в индикатор! Граната у нас есть, сунем ее вот сюда, – он похлопал по боковине герметичного контейнера, – протащим по туннелю, привяжем к решетке и рванем…

Теоретически все выходило гладко, но Вадим прекрасно видел недостатки этой авантюры. Одной гранаты для взлома решетки могло и не хватить. Но хуже того – подрывник в туннеле подвергался риску быть погребенным заживо. Поэтому идею даже не обсуждали, отложив на крайний случай.

Следующие пять дней не принесли ничего нового. Пророчество Забодяжного сбылось: морозы спали, грянула оттепель, и снежные наносы растеклись лужами. Ходьбу по тундре это не упростило, а, наоборот, усложнило. Талые воды ушли в почву, превратив ее в непролазную окрошку. Троица, следуя утвержденному на совете плану, предприняла три-четыре вылазки в тундру, но все они завершились безотрадно. Однажды едва не потеряли Фризе – тот набрел на притаившееся под мшаником болото и провалился в него по самые тестикулы. Благо еще Вадим оказался на ближайшей кочке – он размотал шарф и с грехом пополам выволок немца из топи.

После этого, обсыхая у костра, постановили искания прекратить ввиду их бесполезности и опасности. Не спорил и Забодяжный – им все больше овладевала мысль о проникновении в подземье через подводный ход. Он уже и уздечку специальную для гранаты сделал, показав Вадиму: вот так мы ее к чеке привязываем, вот эдак пропускаем по туннелю, отплываем на безопасное расстояние, дергаем… Вадим не критиковал, однако и согласие давать не торопился. Сошлись на том, что надобно провести рекогносцировку.

Оттепель сопровождалась порывистыми ветрами, поэтому Лабынкыр в последние дни вел себя строптиво: вздувался буграми, раздавал оплеухи прибрежным скалам, колобродил и плевался мусором. Подойдя к ветле, которая скукожилась и поникла, словно тоскуя по пропавшей Эджене, Вадим увидел разбросанные по галечнику деревяхи и целые бревна. То были остатки разбитых челнов и части плота, что послужил когда-то для переправы путешественников с восточного берега на западный.

Вадим поднял размокший брусок, оглядел его, катнул мыском сапога бревно, прикидывая, не сгодится ли весь этот хлам для утепления землянки. От строительных расчетов его отвлек возглас Забодяжного:

– А островок-то шевелится!

Вадим проследил за его взглядом. Так и есть! На отдалении от береговой полосы торчал из воды взлобок с двумя кривенькими деревцами. И не просто торчал, а покачивался, колеблемый шалыми волнами. Несложно было угадать в нем остров-фантом, который уже неоднократно то обращался в ничто, то снова показывался из небытия.

– Теперь он от меня не уйдет!

Вадим присмотрел три наиболее крепких на вид бревнышка, выудил из озера размочаленные обрывки веревок. Забодяжный и Фризе поняли его замысел без пояснений, помогли связать бревна и спустить на воду. Вадим ступил на получившийся плотик и закачался, точно канатоходец на натянутом канате.

Забодяжный зарядил берданку и последовал за ним. Концы бревен под его тяжестью ушли под воду. Вадим, отчаянно балансируя, крикнул:

– Назад! Он и меня одного еле держит…

Фризе протянул ему подобранный в тальнике шест.

– Толкаль! Ми тебя прикривайт.

Забодяжный взял берданку наперевес. Немец, за неимением более действенного оружия, держал каменный топор. Прикрытие не казалось капитальным, но Вадим, не оглядываясь, оттолкнулся шестом от берега, и плотик понесло к подозрительному острову, который по-прежнему покачивался, а деревца, торчавшие из него, точно усики страдавшего гигантизмом насекомого, беспокойно покручивались вправо-влево.

Подплыв ближе, Вадим разглядел, что никакие это не деревца, а задрапированные увядшей растительностью перископы. Между изжелта-красными листьями проблескивали выпуклые линзы. Да и сам островок на поверку оказался рукотворным, сделанным из металла, обклеенного чем-то матерчатым и имевшего земляной цвет.

С расстояния двух-трех метров Вадим уже безошибочно определил, что перед ним водолазный колокол внушительных размеров и оригинальной конструкции. По всей вероятности, этот аппарат, в отличие от традиционных, не был открыт снизу, но имел достаточный балласт для погружения на требуемую отметку. На чем-то подобном инженер Гартман пятнадцать лет назад достиг в Средиземном море рекордной глубины в четыреста пятьдесят восемь метров.

Шест уже не доставал до дна, но, к счастью, беспорядочное волнение озера несло плотик в нужном направлении. Вадим дотянулся до перископа и перескочил на выглядывавшую из воды полусферу. Плот, получив обратный импульс, пополз дальше по озерной зыби. Путь назад был отрезан, добраться до берега теперь можно только вплавь, но Вадима это не беспокоило – он был целиком и полностью сконцентрирован на изучении дивовидной машины, которую сумел оседлать.

Перископ призматический, система Доути, старая, но работоспособная, зарекомендовавшая себя еще в годы войны против рабства в Америке. Сам корпус колокола изготовлен из никелевой стали, как у первой русской боевой субмарины «Дельфин». Вадим шестом счистил с пространства меж перископами маскировочную материю, вследствие чего обнажилась окружность, являвшая собой, как можно было догадаться, крышку верхнего люка.

Подковырнуть бы чем! – но ни ножа, ни стамески…

– Э-эй! Ты ка-ак там? – донесся с береговины протяжный баритон Забодяжного.

Вадим просемафорил: все в ажуре. Хотя ажур был так себе. Его отделяла от суши добрая сотня метров, а брошенный плотик дрейфовал себе на восток и находился уже вне пределов досягаемости. В довесок ко всему плавучая сфера пришла в движение и повлеклась в северном направлении, норовя укрыться от глаз Забодяжного и Фризе за лесистой излучиной.

Насколько Вадим помнил технические премудрости, у агрегатов аналогичного типа отсутствовал собственный двигатель. Это подтверждалось и тишиной внутри стальной скорлупы – ни клекота мотора, ни плесканья ходовых винтов. Вывод один: где-то установлена лебедка, на которую по принципу корабельного брашпиля или кабестана наматывается трос, а уж он тянет за собой так называемый островок с деревьями-перископами и попавшим в переделку Робинзоном. Будь озеро сегодня менее замутненным, можно было бы и саму привязь разглядеть. Она неглубоко, но ее не достанешь и, понятно, не разорвешь.

Скинуть шинель, сбросить сапоги и чесать к своим? Если не слопает по дороге рыба-акула или рыба-кит, то проплыть стометровку – не такая сверхзадача.

Но как побороть искус и покинуть представление, не дождавшись финала? Вадим, что называется, спинным мозгом чуял: эта рогатая посудина привезет его туда, куда он стремился. И все сундуки Лабынкыра наконец раскроются, явив потаенную начинку.

Забодяжный и Фризе бежали по колено в воде, что-то горлопанили, но Вадим их не слушал. Для него сейчас главнее всего было удержаться на покатой поверхности, не соскользнуть с нее. Перископы служили удобными опорами – ухватившись за оба, можно было не бояться падения. Так он и стоял – растопыренный, на полусогнутых ногах, – а качавшийся шар все набирал скорость.

Вот уже и товарищей не видно – скрылись за береговым изгибом. Случись что – положиться не на кого, кроме самого себя.

Заскрежетало, и округлость под ногами неожиданно провернулась градусов на девяносто. Вадим едва удержался на ней, вынужденно отпустил подпорки-перископы и отступил назад. Резвая волнишка окатила его по пояс. Крышка люка откинулась, и из утробы колокола вылетел, раскручиваясь, аркан. Он захлестнул шею Вадима, затянулся, прервал дыхание.

Вадим впился в пеньковую вервь, просунул под нее пальцы, чтобы не задохнуться, но она дернулась, и он, потеряв устойчивость, свергся в чернеющий провал. Крышка немедленно захлопнулась, и металлический пузырь стал погружаться в бездонный разлом.

«Сижу за решеткой в темнице сырой…» Именно эти хрестоматийные строчки выдернулись из памяти Вадима, когда он обрел способность соображать. Притом что все было как раз наоборот: он не сидел, а лежал, вокруг не чувствовалось сырости, хотя арестантская явно располагалась под уровнем озера, и термин «темница» не очень подходил к ней, ибо стоявшие на полке свечи в достаточной мере рассеивали мглу. Да и решеток никаких не было.

Чтобы достичь большего соответствия с персонажем классической цитаты, Вадим сел. Под ним был продавленный тюфяк, на коем прежде кто-то уже провел несколько ночей. Шея, с которой минуту назад сняли аркан, зудела и чесалась. Вадим вспомнил, как его, полузадохшегося и утратившего способность к сопротивлению, сковали наручниками внутри подводного аппарата, а вскоре через широкий брезентовый рукав, пристыкованный одним концом к колоколу, а другим – к пробоине в скалистом дне Лабынкыра, втолкнули в штрек, разделенный вдоль сколоченной из досок стеной со врезанными в нее дверьми. Подробнее он рассмотреть не успел – его конвоиры, в которых он признал Мышкина и Толумана, открыли первую из дверей и бросили пленного в застенок, как мешок с рухлядью. От аркана и кандалов его освободили, обыскали и удалились, не вступая в переговоры. Последнее было бы проблематичным, так как способность воспроизводить членораздельные звуки Вадим обрел не сразу, он долго сглатывал прогорклую слюну и прокашливался.

Одиночество длилось всего ничего. Он еще как следует не осмотрелся, а дверь уже приотворилась, и из-за нее выглянул Мышкин. На нем был крахмальный медицинский халат, на голове повязка, скрывавшая волосы, а поверх нее – тесемка с электрическим фонариком и отражателем из серебристой фольги. Свет прянул Вадиму в глаза, заставив зажмуриться.

– Вы в норме? – промурчал Артемий Афанасьевич. – Вот и славненько. А то у господина Герца рука тяжелая, мог и придушить невзначай.

– Герц? Это который Толуман?

– Маскарад и прозвище – для якутов, чтобы за своего сойти. А так – интеллигентнейшая личность. Во-первых, приват-доцент, в двадцать два года преподавал в Петербургском университете, но это занятие ему наскучило, и он подался в армию. Служил военным медиком в капитанском чине. Во-вторых, бесподобный хирург, сам проводил уникальные операции, но, преклоняясь перед талантом другого великого врачевателя, сделался его пожизненным ассистентом. В-третьих, первостатейный актер и психолог… ну, в этом вы и без меня убедились. Знаете, как непросто было здешний сброд приручить? А они ведь его не просто за оюна почитали, они ему как божеству поклонялись! А вы их в расход… Ай-я-яй!

Вадиму взбрело на ум поразить паясничавшего Мышкина своей осведомленностью.

– Другой великий врачеватель – это Спасов? Тот, которого вы в тундре похоронили?

– Это вам Эджена разболтала? – Артемий Афанасьевич не походил на пораженного, им владело скорее чувство сожаления. – Любимица Николая Венедиктовича, он ее как дочку лелеял… Но что взять с ветреницы! Я подозревал, что она к вам ходит, да никак выследить не получалось. Резвунья!

– Где она? Здесь?

– Здесь, но не про вашу честь, – скаламбурил Мышкин в рифму. – Заперли мы ее, чтобы не разгуливала где ни попадя.

– Освободите сейчас же! – Вадим порыскал глазами, ища что-нибудь, чем можно было бы запулить в манерничавшего позера. Не найдя, пошел на него с кулаками. – Освободите, или я вам баклушку сверну!

Артемий Афанасьевич, не дожидаясь экзекуции, закрыл дверь и задвинул снаружи засов. Вадим обрушил на нее град ударов – сколь сильных, столь и напрасных.

– Не надорвитесь, милейший! – просочился в щелку тенорок Мышкина. – Во-первых, конечности себе отобьете, а это чревато – я вам как специалист говорю… Во-вторых, попортите постройку. На нее столько сил и средств ушло! Грот – природного происхождения, но затащить сюда деревянные панели, оборудовать, устроить вентиляцию… Якуты под нашим руководством полгода по двадцать четыре часа в сутки вкалывали. Не все выжили… А в-третьих, вы нам еще пригодитесь. Если ваш друг надежд не оправдает, настанет ваш черед, имейте в виду.

– Какой друг? Какие надежды? – заревел Вадим, но стучать перестал. – Ты… хамелеон! Открывай, поговорим по-мужски!

– Вот еще! Я физиолог, а не боксер. Вы мне, кстати сказать, жизнью обязаны. Я еще в нашу первую встречу мог вас пристрелить или Толуману… то бишь Герцу на расправу отдать, да пожалел. Есть у меня слабость – не могу ближнего загубить. Из-за вас такой расчудесный наблюдательный пункт пришлось сжечь.

– Это избушку?

– Для вас избушка, а для меня – Монплезир. Не очень-то приятно в этой кротовине круглыми сутками сидеть, без света дневного. Герц со своими черносотенцами каждый день в дозоре, а я что, рыжий? Выходил иногда свежим воздухом подышать, ночку-другую скоротать по-людски. Чтобы зверушки не донимали, фейерверки пускал. Рай! А тут вы… Я сразу догадался, что вы меня в покое не оставите, вот и придумал этот фокус-покус – избушку подпалил, а сам сюда, на дно. Спросите, для чего? А чтобы вас вместе со всей челядью на огонек заманить, да и накрыть разом. А то больно хлопотно за вами по всей тундре шнырять… И к слову, Герц бы вас всенепременно ухлопал, если б не Эджена. Это же она вашу компанию из пещеры вывела?

Вадим не посчитал нужным вознаградить болтуна ответом. Слушая витиеватое словоплетение, он думал о том, как выломать дверь. Добротная, зараза! Ни плечом не вышибешь, ни полкой… Обшарив шинель, он, к вящей радости, наткнулся на «дерринджер». Кретины! Обыскали тяп-ляп, и лилипутский пистолетишко в подкладке остался незамеченным. Вадим вытащил его, приставил к двери, но не выстрелил. Пуля, может, и прошьет сосновый тес, но попасть в невидимую, а лишь слышимую цель с первого раза – это вам не жук чихнул. А если и уйдет свинец по назначению, кому от этого станет лучше? Дверь все равно не отопрется.

Артемий Афанасьевич, не дождавшись реакции, прекратил разглагольствовать, сухо докончив:

– Вы невежливы, сударь. Ну да что возьмешь со слуг революции… Посидите, порефлексируйте, я к вам еще зайду.

– Чтоб ты в стену врезался и жбан себе расколол! – напутствовал его Вадим со всей возможной искренностью, однако Мышкин вряд ли его услышал, поскольку уже удалялся по коридору, топоча галошами.

Вот и замечательно, что упылил. Теперь не зевать!

Вадима посетила многообещающая задумка, и он сейчас же приступил к ее осуществлению. Он снял с полки свечу и поднес ее к двери – напротив того места, где с обратной стороны должен был размещаться засов. Пламя накинулось на старую древесину, она начала тлеть, а затем вспыхнула. Вадим подождал немного, погасил разгоревшийся огонь полой шинели и колупнул почерневшее дерево мушкой «дерринджера». Нет, рано. Он снова приблизил свечу и повторил так раза три. Комнатушка наполнилась дымом, в гортани запершило. Быстрее! С минуты на минуту амбре паленой сосны вынесет в коридор, его учуют Мышкин с Герцем-Толуманом, и тогда хана. Второй попытки не будет.

Долго ли, коротко, но все ж получилось прожечь дверь насквозь, превратив древесину в горелую труху, которую можно было раскрошить и выломать пальцами. Вадим, сдирая ногти, добрался до железной полоски засова и сдвинул ее влево, высвободив из скобы. Дверь отворилась, и он, теряя сознание, вывалился из своей душегубки. Лег грудью на холодную каменную стену, отдышался. В коридоре висели сероватые облачка, паль быстро распространялась. Вадим поспешно закрыл дверь, приладил засов и с пистолетом в руке пошел в том направлении, куда, судя по звуку шагов, ушлепал Артемий Афанасьевич.

Кругом господствовала темень, но он отчетливо видел конец коридора. А еще – двери сбоку. Почти все они были заперты. Вадим подошел к ближайшей, вслушался. Он отдернул засов и шагнул в бокс, точно такой же, как тот, из которого только что вышел. С одним отличием – в нем не было тюфяка, зато стояла фарфоровая ванна. Вадим с замиранием сердца подошел к ней.

Овальная емкость была наполнена водой, в которой, сложив по-покойницки ладошки, недвижно лежала Эджена.

Первое, что мелькнуло в мозгу: умерла! Живые не лежат так смиренно, бездыханные, остекленелые и не проявляющие желания покинуть водную стихию, несовместимую, как известно, со способностью дышать посредством легких.

Однако у Вадима, в особенности после всего, что он узнал за последние дни, сформировалась определенная догадка, которую он без промедления проверил. Он погрузил руку в ванну и легонько провел по ореолу волос, клубившихся вокруг головы девушки.

– Не бойся. Это я. Я за тобой, – сказал он.

Вода поглощала звуки, и Эджена не услышала голоса, но прикосновение ощутила. Она открыла глаза, и в них заискрилось неподдельное ликование. Юркой рыбешкой она вынырнула из ванны и, мокрая, в своем скрипучем резиновом костюме, прижалась к Вадиму.

– Ты меня найти… Хаптай! Чудо!

Он приподнял ее, вынул из воды и поставил на ноги перед собой. Убрал с ее лица прядки-сосульки, поцеловал в губы. Она самозабвенно и доверчиво прильнула к нему.

– Ты умеешь дышать под водой, – произнес он не с вопросительной, а с утвердительной интонацией.

– Да, – выдохнула она. – Ты видеть у меня на исаки. Я не знать, как это называться по-русски, но эвенки говорить: сэргэктэ.

– Р-русские называют это жабрами. Р-рыбы дышат ими в воде, но тебе они зачем?..

– Нёрамни… Повелитель говорить, что без них я умереть. Я плохо дышать, задыхаться… – Она положила руку меж бугорков, ясно обозначавшихся под пружинистым костюмом. – Он пришить мне сэргэктэ, чтобы давать отдых моим… подскажи!

– Легким?

– Да-да… И теперь я половина времени жить на воздух, а половина в вода. – Она опустила руку в ванну.

Вадим, не будучи профессиональным медицинским работником, весьма смутно представлял себе, как функционирует дыхательная система во всех ее нюансах. Спасову, когда он исцелял Эджену, было виднее. И все же решение скрестить человека с рыбой – а как иначе назвать то, что сотворили с девушкой? – выглядело, мягко говоря, диковато.

– Главное, ты жива. – Он еще раз поцеловал ее и вернул к действительности: – Мы должны выбраться отсюда! Ты знаешь, как это сделать?

– Знать. – Она потупила взгляд. – Ты хотеть уйти прямо сейчас?

– Спрашиваешь!

– А твой анда? Друг… Ты его не освободить?

– Друг? – Только сейчас Вадим уяснил смысл загадочных слов Мышкина. – Арбель? Он не погиб?

– Он здесь. И я бояться, что они сделать с ним эрут… худо.

Вадим выматерился в вековых традициях портовых грузчиков – грязно, длинно и с переборами. Присутствие Эджены его не смутило – большинство произнесенных им загибов прозвучали для нее, скорее всего, как абракадабра.

Отведя душу, он снова перешел на цензурный лексикон:

– Если ты знала, что он живой и его держат здесь, почему сразу не сказала?

– Я не знать, – захлопала Эджена стрелками-ресницами. – Его прятать в другой суру, меня туда не пускать, а потом запереть, чтобы я не видеться с тобой! – Она выпалила эту фразу без пауз, на одном выдохе. – Не ругать меня…

– Я не р-ругаю. – Вадим и сам осознал, что хватил через край. Не могла эта девчурка его обманывать. – Где он сейчас? Веди меня к нему!

– Его увести в… Туда, где резать. – Она показала на себе, крест-накрест проведя пальцем по животу.

– В операционную?

– Да. Я слышать, как он кричать и хотеть вырваться. Но их дюктэ, – она растопырила два пальца, – они сильнее…

– Где это? Показывай!

Вадим за руку вытащил ее в коридор. Дымная облачность становилась все гуще. Эджена повела его в дальний конец, где в торцевой стене чернела железная дверь. То есть такой она виделась Вадиму, а девушка, не обладавшая ночным зрением, шла ощупью, хоть и довольно уверенно. Чувствовалось, что это подземелье годами служило ей домом, и она прекрасно осведомлена о расположении всех помещений.

– Есть ли выход на сушу? – прошептал Вадим, чтобы заранее наметить пути отступ-ления.

– Нет. Мышкин и Толуман выходить через трубка, ее пошить из хоктон – тряпки, которые не пропускать вода. Они вылезать через эта трубка и садиться в утунгу – лодка, которая нырять и прятаться в озеро. А еще есть проход сбоку… его закрывать палки, которые не сломать.

Все встало на свои места. Хитроумный доктор-гений законспирировал свой научный центр со всей тщательностью, на какую был способен. Сообщение с землей осуществлялось с помощью брезентового рукава и водолазного колокола, а запасной выход с решеткой предназначался для Эджены, чтобы ей проще было выплывать в озеро, когда вздумается. Непонятно, правда, каким образом удалось затащить сюда стройматериалы и оборудование. Проталкивать все через матерчатую кишку – семь потов сойдет, да и брезент повредить можно. Но если подумать, то и этому найдется объяснение. Сибирь славна не только лютейшими зимами, но и африканской летней жарой. Предположим, бывают дни, когда Лабынкыр мелеет, и лазейка в подземелье выступает над водой…

К чему сейчас все эти рассуждения? Вадим занимал себя ими – неуместными в данных обстоятельствах – и подсознательно отсчитывал шаги, оставшиеся до двери операционной. Десять, девять, восемь, семь… Он не трусил, но некая разобранность присутствовала. Что там, за этой дверью? Какие еще открытия ждут его через несколько секунд?

На память пришел читанный в ранней юности роман англичанина Уэллса «Остров доктора Моро». В нем ненормальный ученый посредством вивисекции производил зверолюдей в самых немыслимых и устрашающих комбинациях. Человек-сенбернар, человек-обезьяна, даже помесь медведя, собаки и быка… Их создатель возомнил себя Богом, способным творить по любому лекалу. Доктор Спасов, по-видимому, руководствовался теми же мотивами и воплотил фантастику в реальность, наплодив десятки невообразимых созданий и присвоив себе титул Повелителя. Что бы ни говорили, но не мог он вершить подобные преобразования исключительно из любви к науке. Так не бывает. Поняв, что способен конструировать новых грифонов, он должен был ощутить небывалый подъем. Зевс, демиург, великий созидатель! Кто в состоянии его превзойти?

Будь все дело только в ученых познаниях, Спасов не удалился бы в леса и не оттачивал бы свое умение, укрывшись в земной коре. Что он задумывал здесь, соседствуя с Гефестом? Вынашивал планы по изменению мира, заселению его сверхчеловеками и сверхживотными? Спросить бы, да поздно. Смерть остановила безумца. Однако уцелели его верные сателлиты, и они продолжают начатое. Он натаскал их, оставил им – а как же! – свои выкладки, инструкции, лабораторные журналы. Можно лишь гадать, до чего доведет человечество их деятельность, если ее не прекратить. Еще и незадачливый Арбель станет их послушным орудием…

Три, два, один… «Чего валандаешься, как глиста в клозете?» – загремел в голове шаляпинский бас Макара Чубатюка. Спасибо, Макар, подбодрил! А и верно – чего волынку тянуть? Арбелю там, глядишь, уже хобот пришивают или жабры пересаживают, как Эджене, а его спаситель тут бодягу насчет мирового переустройства развел. Нашел времечко!

Вадим подобрался, напряг руку с «дерринджером» и скомандовал Эджене, как на поле боя:

– В укрытие! За мной – ни шагу!

Налег на дверную ручку и ураганом ворвался в операционную.

Увидел он приблизительно то, что и ожидал. Залитый электрическим светом зальчик (на аккумуляторы с генераторами тоже не поскупились), посередине – белый стол, на нем – Арбель, без очков, в рубашке, прикрытый до пупка простыней, распятый и привязанный за руки и за ноги кожаными шлейками. Мычит по-телячьи, подергивается, но как-то неактивно, а на лице у него – ветошка, от которой на всю операционную едко разит хлороформом. По обе стороны стола – люди в белых халатах: Мышкин и Толуман. Мышкин прижимает ветошку с наркозом к носу Арбеля и свободной рукой прилаживает еще одну стяжку, чтобы зафиксировать ему голову. Толуман-Герц – непохожий на себя прежнего, без шаманских хламид и боевого раскраса – ножницами разрезает на подопытном рубашку, начиная с воротника.

Дверь была пригнана плотно, в операционную не проникали извне ни звуки, ни дым, поэтому явление Вадима оказалось для инквизиторов неожиданным и обескураживающим.

– Стоять! – прокричал он зычно. – Брось ножницы! – Это Толуману. А потом персонально Мышкину: – Тряпку с него убери и лямки сними. Живо, мразь!

Артемий Афанасьевич безропотно исполнил приказание – отбросил смердящую ветошку в угол и развязал, повозившись, шлейки. Лик Арбеля имел зеленоватый оттенок. Служащий наркомпочтеля уже надышался хлороформа и не совсем адекватно воспринимал окружающее.

– Слезай и иди сюда, – велел ему Вадим, но Арбель ответил козьим «ме-е-е» и с места не сдвинулся.

– Дайте ему минут пять, – посоветовал Толуман-Герц невыразительным тоном эксперта на консилиуме. – Пускай оклемается.

Пять минут – это много, когда перед тобой два плечистых мужика, вокруг которых на столиках, застеленных вафельными полотенцами и салфетками, разложены скальпели, иглы, буравчики и еще масса остро заточенных хреновин.

– Кто еще с вами? – спросил Вадим отрывисто. – В других помещениях люди есть?

– Нет, – ответила вошедшая в операционную Эджена. – Эти амаргу… последние.

Кто ее просил влезать! Сказано же было: укройся и сиди молча. А она еще и поперед него выдвинулась, отсвечивает своей глянцевитой одежкой, делающей ее похожей на инопланетянку из фантастических фильмов.

– Отойди! – прошипел ей Вадим, но она не послушалась.

Ему было ох как непросто держать под прицелом двух противников – ствол «дерринджера» вилял из стороны в сторону, нацеливаясь то на Мышкина, то на Толумана. А они еще и расступились, канальи, расстояние между ними увеличилось, и держать обоих в поле зрения стало сложнее.

Арбель, Арбель, вставай же, черт тебя дери! В пистолете всего один патрон. Если эта парочка решится на контратаку, исход будет непредсказуем…

Надо бы заговорить их, чтобы отвлечь от надежд на сопротивление. Но мысли застопорились, он, как ни силился, не мог ничего придумать.

Внезапно подал голос Мышкин:

– Милостивый государь, я вам не рекомендую нас убивать.

– Это почему же?

– Во-первых, вы, наверное, захотите получить доступ к разработкам Повели… господина Спасова. У нас хранятся его записи, но они сделаны посредством шифра, и раскодировать их без нас вы не сумеете. Во-вторых, мы и сами кое-что значим. Технологии, разработанные в этих стенах, не имеют аналогов в мире. На их основе можно создать новое учение в медицине, основать исследовательский институт, обеспечить прорыв на многие годы вперед… Правда, Игнатий Анатольевич? – Толуман-Герц кивнул. – И в-третьих, – тут Артемий Афанасьевич взглянул на Эджену, – ваша русалочка без нас умрет. Ей необходима поддерживающая терапия, иначе начнется отторжение жабр…

– Это так? – Вадим скосился на девушку, она поникла.

– Мне давать айчивун… лекарства, колоть уколы…

– Чтобы вы понимали, – Мышкин подкрепил свою речь экспрессивной жестикуляцией, – превращение однодышащих в двоякодышащих мы с Игнатием Анатольевичем практиковали еще до знакомства с профессором Спасовым. Жили в Царском Селе, это было самое начало девятисотых. Игнатий Анатольевич проводил операции по вживлению органов, я ему помогал. Отработали методику на крысах и свиньях, потом попался доброволец – молодой солдат по фамилии Воропаев. Его комиссовали из армии в связи с неизлечимым легочным недугом. Жить ему отмерили от силы месяц-полтора. Примерно то же, что и с Эдженой… Когда предложили ему операцию, он согласился моментально. Во-первых, ему нечего было терять. Во-вторых, мы пообещали пожизненное материальное обеспечение. В-третьих…

– Да что вы рассусоливаете, Артемий Афанасьевич! – пророкотал Толуман-Герц. – Видно же, что товарищ в медицине ни бельмеса не смыслит. Вы для него – не штучный специалист, а враг народа. Он таких, как мы с вами, не одну сотню в тираж списал. А вы – «во-первых, во-вторых…».

Вот же паскуда! У Вадима задергались скулы – нервный тик. Теперь «дерринджер» смотрел исключительно в переносицу отставного шамана. Если доведется выстрелить, то в него.

А Мышкин, прерванный неучтивым коллегой, досадливо кхекнул и продолжил как ни в чем не бывало:

– Таким образом, будучи живыми, мы принесем Отечеству куда больше пользы, нежели находясь в состоянии неодушевленной материи. Взвесьте все «за» и «против» и убедитесь, что я нисколько не лукавлю.

Про Отечество запел, мокрица клистирная! Патриот, едят тебя сороконожки… Не надо быть телепатом, чтобы уразуметь, для кого вы тут старались с вашим Повелителем. Оборудование и продовольствие закупали у японцев, немцев и прочих потенциальных агрессоров, которые еще со времен интервенции точат зубы на молодую Советскую республику. Они поставляли сюда все первосортное, а взамен получали золото и награбленные бандитами ценности. И открытия свои вы собирались продать им же – за хорошую цену в долларах и иенах. Так что приберегите свои излияния насчет любви к Отчизне для легковерных дураков. В Москве на Лубянской площади из вас всю правду-матку вытрясут, вот увидите…

Арбель понемногу отходил от наркозной одури. Он сел, зашарил по карманам в поисках очков. Найдя, водрузил на нос и, щурясь, оглядел операционную. Давай, дорогой, подымайся! Недосужно нам с тобой прохлаждаться.

– Что с Воропаевым стало? – обозначил Вадим интерес, чтобы расставить все точки над «и» и выиграть еще минуту.

– Вышней волею помре, – прогундосил Артемий Афанасьевич, копируя церковного пономаря. – По первости все шло идеально, нам даже из фондов военного министерства средства выделили для продолжения экспериментов. Засекретили, отвели в Царском Селе уголок для испытаний. Хотели, чтобы мы целое подразделение подводных бойцов создали. Не кто иной, как император Николай приезжал на нашего питомца посмотреть. Воропаев чудеса демонстрировал: часами по дну пруда ползал, макеты мин устанавливал, из гарпунного ружья по карасям стрелял. Но не уследили мы за ним, не вкололи вовремя нужный раствор. Началось отторжение… короче говоря, потеряли мы его, а потом и господдержку. Разочаровались в нас господа-министры, а царь-батюшка самолично резолюцию наложил: в финансировании отказать, проект закрыть. Но не так денег жалко, как человека… Вы же не хотите, чтобы то же самое с вашей конкубиной произошло?

А чего это он так развеселился? Ерничает, комика из себя строит, словечки вставляет пошловатые…

А вот чего. Держа под прицелом Толумана, Вадим перевел взгляд на велеречивого Мышкина. Делать так нельзя было ни в коем случае. Оставленный без присмотра Игнатий Анатольевич хапнул со столика скальпель и вонзил его Арбелю в межреберье. Одномоментно Артемий Афанасьевич сунул правую руку в карман, выхватил оттуда пистолет и, не метя, стрельнул по Вадиму. Все было проделано с такой синхронностью, будто они сумели сговориться и отрепетировать порядок действий.

Вадима спасла быстрота реакции. Он нырнул влево, и пуля пролетела мимо. В тот же миг «дерринджер» пыхнул маленьким дракончиком и выжег на лбу Толумана-Герца черную отметину. Экс-шаман всплеснул руками и опрокинулся на стеклянную этажерку, заставленную пузырьками и мензурками. Они с радостным перезвоном посыпались с полок – словно затренькали разом дюжины три валдайских бубенцов под дугой.

Он еще не успел коснуться пола, а Вадима уже охватила досада. Бестолочь! Валить надо было не Толумана, а Мышкина. Тот, вооруженный пистолетом, еще дважды нажал на спуск, и это означало неминуемую смерть для смельчака, посмевшего вторгнуться в святая святых.

Но что такое? Перед Вадимом метнулась тень и загородила его собой. Это Эджена подставилась под пули и приняла их обе – во всяком случае, ее тело в резиновой обертке дважды содрогнулось от прямых попаданий. Вадим поймал ее, падавшую навзничь, левой рукой, а правой бросил опустевший «дерринджер» в мясистую сопатку Мышкина. Артемий Афанасьевич увернулся, но его нога поехала по скользкому полу. Проткнутый скальпелем Арбель, покачавшись, свалился с операционного стола и подкатился под доктора-убийцу. Мышкин выронил пистолет, чудом устоял и, увидев напротив себя переполняемого ненавистью Вадима с расстрелянной Эдженой на руках, кинулся к двери. Он дернул ее и выкатился в коридор.

Вадим рванулся бежать за ним, но стон Эджены заставил его забыть обо всем. Из двух рваных дырок в резине гидрокостюма вытекали ветвящиеся струйки.

– Сейчас… – Вадим уложил тунгуску на освободившийся операционный стол. – Сейчас я тебе помогу…

На Арбеля он не смотрел – удар в левый бок должен был достичь сердца, а это означало, что если жизнь и не покинула московского чиновника, то это вот-вот случится.

Вадим пнул скрючившегося у разбитой этажерки Толумана – этот был бесповоротно мертв – и подобрал с пола ножницы, чтобы вспороть облачение Эджены. Но она простонала:

– Эчин… Не надо. Будэ-ми… я умирать…

– Не говори так! – взмолился он, злой и на себя, недотепу, и на весь несправедливо устроенный белый свет. – Ты будешь жить!

– Эчин… Я чувствовать: смерть близко…

Он запрещал себе соглашаться с ней, но расположение ран под ее грудью не оставляло никаких сомнений в их смертельности. И все же Вадим не хотел сдаваться – ножницами, со всей аккуратностью, он стал разрезать костюм.

– Уф!.. – задышал кто-то сипло и с надсадом. – Я не в морге?

Вадим вздрогнул, выпустил ножницы. К столу протянулась кисть с побелевшими пальцами, ухватилась за край. За нею показалась голова Арбеля с бликующими кружочками очков.

– Как она?..

– Плохо… – Вадим подавив изумление, вновь взялся за ножницы. – А вы?

– По сравнению с ней, намного лучше. – Арбель привстал и выдернул застрявший в боку скальпель, кончик которого был выпачкан в крови. – Могло быть хуже.

– У вас что, шкура бронированная?

– Шкура у меня обыкновенная. Но на мне корсет – забыли? Этот ножичек пробил его неглубоко. Даже боли нет…

– Везучий! – Вадим пластал чертову резину, а она, курва, не давалась, мялась под лезвиями ножниц, не желая расходиться.

Арбель был уже на своих двоих и слегка опирался на стол. Его еще штормило, но он старался казаться бодрым.

– Я все сделаю, – сказал он Вадиму и перехватил ножницы. – Идите за тем… за Мышкиным. Он нам нужен живой…

Воистину так! Каким бы сквернавцем ни был Артемий Афанасьевич, сейчас он необходим для сохранения жизни Эджены. Кроме того, он один способен расшифровать дневники Спасова, и только от него можно получить сведения о поставщиках награбленного и связях с закордоньем.

Вадим поднял валявшийся среди стеклянного крошева пистолет с тавром Льежской оружейной фабрики и просунулся через полуоткрытую дверь. Он пригнулся, ожидая выстрелов, но их не было. У Мышкина имелась прорва времени, чтобы покинуть подземелье. Уж всяко он не стал долго раскачиваться. Теперь ищи-свищи…

Но нет – открылась одна из боковых дверей, и оттуда выбежал, меленько переступая, Артемий Афанасьевич. Он нес короб, очень схожий с теми, в которых Эджена доставляла наверх дары для бедствовавшей экспедиции.

– Стой, стрелять буду! – по-уставному предупредил Вадим и, поскольку оповещение не подействовало, выстрелил.

Он целил в ляжку – чтоб не насмерть, – но задымленность коридора сыграла неважнецкую шутку, и пуля ударилась в камни. Артемий Афанасьевич, крепче прихватив свою ношу, пустился вскачь и исчез в клубившейся пелене. Вадим, крича и стреляя наобум Лазаря, вихрем дунул за ним. Дым набился в нос и в рот, заставив прекратить тщетное взывание. Пальба, очевидно, тоже не принесла результатов – топот впереди не затихал и не менял своей ритмичности. А чуть позже послышался лязг, и все стихло. Вадим различал только собственные шаги и тяжкое, нарушенное смогом дыхание.

Он пробежал еще с десяток метров и разглядел решетку, которой раньше не было. Она перекрывала коридор от пола до потолка и от стены до стены.

Ушел-таки, бурдюк белохалатный! Вадим просунул руку между прутьями, выпалил в пустоту. Там, за решеткой, как он помнил, коридор сворачивал и выходил наружу, а его продолжением служил брезентовый переходник, притороченный к подводному аппарату. Понятно, что в него и забился Мышкин, подобно грызуну, от чьего названия произошла его фамилия. Отстыкуется, всплывет – и фьють, скроется со своей тарой в дремучей тундре. А что там, кстати? Не иначе записки Спасова или злато-серебро, предназначенное для заморских поставщиков. А может, и то и другое. Если ушлый Артемий Афанасьевич доберется до жилых мест, он не пропадет.

За коридорным извивом загрохотало – это, несомненно, отсоединялся и уходил в плавание по Лабынкыру водолазный колокол. Вслед за тем послышалось бурление, и в коридор хлынула вода. Напор был такой сильный, что она мгновенно разлилась по полу и подтопила подошвы Вадима.

Подлюга Мышкин отчалил, а шлюз не закрыл, и в горловину устремился поток из озера. Нет, это не проявление халатности. Артемий Афанасьевич сделал это умышленно, чтобы навсегда погрести на дне лабораторию с ее техникой и устранить ненужных свидетелей, которые, останься они в живых, пустят по его следу милицию, ОГПУ и всех, кто призван беречь покой государства.

Биться об решетчатую преграду – даром тратить силы и бесценные секунды. Расплескивая образовавшиеся под ногами ручьи, Вадим добежал до операционной. Там Арбель колдовал над лежавшей на столе Эдженой. Костюм на ней был уже разрезан, в глаза Вадиму кинулись две кровавые прорехи на нежной коже. Такие возникают при попадании пули, на которой частично отсутствует оболочка, – наподобие тех, что еще с прошлого века производили в рабочем пригороде Калькутты, именуемом Дум-Дум. На раны от этих пуль Вадим насмотрелся еще в войну. Удивительно, что девочка не умерла сразу же от болевого шока.

Он поискал глазами бинты и нашел их среди развалин этажерки. Отстранив Арбеля, Вадим с запредельной истовостью взялся перевязывать Эджену – буквально кутал ее в марлю, как мумию, точно от многослойности повязки зависели шансы на выживание. Эджена была без сознания, ее губы помертвели и приняли тот нехороший цвет, какой бывает у обреченных, уже перешедших точку невозврата к земному существованию.

Арбель выглянул за дверь:

– Что там за потоп?

– Наш приятель Мышкин забыл закрыть водопроводный кран, когда грузился в свой подводный чугунок, – ответил Вадим, со всеми предосторожностями приподнимая Эджену, чтобы пропустить бинт у нее под спиной.

Ладонь нащупала жаберные пластинки, и ощущение гадливости взлетело из желудка по пищеводу. Он непроизвольно сглотнул. Стало совестно. Эджена только что пожертвовала собой, она его по-настоящему любила, ибо только любовь способна толкнуть на столь беззаветный поступок, а он…

И все-таки надо было честно себе признаться: если он и испытывал к ней романтические чувства, то они улетучились. Говорят, что естественно, то небезобразно, но верен и обратный постулат: противоестественное, созданное вопреки природе, вызывает у нормального человека неприятие. Подумав об этом, Вадим сделался самому себе мерзок и принялся с еще большим усердием перевязывать свою спасительницу.

– Наше дело – швах! – объявил тем временем Арбель.

Он, оказывается, отлучался – Вадим и не заметил! – и только что вернулся, вымокший до подмышек. Арбель запер дверь операционной, повернув никелированный барашек на ручке, но вода, напиравшая снаружи, скоро нашла щелку и заструилась между осколков, подмыла труп Толумана.

– Долго не продержимся… уф!.. Коридор затоплен. Я прошелся по комнатам, поискал второй выход, но нигде не нашел. Мы заперты!

– Второй выход есть! Мы с Забодяжным видели его, и Эджена говорила…

Вадим посмотрел в ее меловое, без единой кровинки, лицо. Она бы, конечно, подсказала, если бы не находилась в беспамятстве.

Он опустил руку в воду, и смочил лоб Эджены, но она даже не дрогнула.

– Не выживет, – предрек Арбель. – С такими ранениями…

Помолчал бы лучше, оракул хренов! Вадим обошел операционную – стены были сплошными, без признака запасной двери. Он на всякий случай простучал их – ничего.

– Все идет к тому, что вы правы, дражайшая Кассандра, – зачем-то съехидничал он, не в силах совладать с накипевшими чувствами. – И Эджена умрет, и нам каюк.

Хотелось посмотреть, как поведет себя Арбель. Прежде он был молодцом, но теперь-то – хуже не придумаешь. Гибнуть медленной смертью в западне, когда вода постепенно поднимается, захлестывает ноздри, перекрывает последний доступ к воздуху… Средневековая пытка!

Арбель смел со столика хирургический набор, уселся и занялся протиранием очков. В его действиях сквозили фатализм и смирение.

Вадим заметил на полу отбитый уголок зеркала, и поднес его ко рту Эджены. Отшлифованная поверхность нисколько не затуманилась, дыхания не было. Вадим присел рядом с Арбелем.

– Скажите, Александр… а как вас, кстати, по батюшке?

– Романович.

– Александр Р-романович, вы, наверное, меня с ливером съесть готовы за то, что я вас сюда затащил? Я имею в виду Сибирь, Якутию, Лабынкыр…

– Полноте, Вадим Сергеич! – Арбель оседлал очками нос и поправил под рубахой корсет. – Ничуть я на вас не в обиде. Где бы на мою долю столько приключений перепало! Я ведь канцелярский клещ – закопался в бумажную пыль и в ней сижу. А здесь – просторы, новизна, на каждом шагу неизведанность…

– Так-таки ни о чем не жалеете?

– Жалею. О том, что не написать мне об этом книгу. Представляете, какой сюжет! Девушка, живущая под водой, убежище в гроте, о котором никто не знает, злой гений-ученый, перекраивающий все живое по своему разумению… уф!.. Только у меня он, пожалуй, был бы добрым. Знаете, такой бескорыстный альтруист и мечтатель, который старается устранить промахи провидения…

– Да вы р-разве писатель?

– Есть немного. – Арбель раскраснелся, как подросток, впервые принесший свои опусы маститому литературному мэтру. – В свободное от работы время балуюсь. В этом году «Всемирный следопыт» мою повесть опубликовал. «Остров погибших кораблей» называется. Фантастика с социальным уклоном. Не читали?

– Признаться, нет. Хотя фамилия у вас для писателя подходящая. Звучная.

– Это псевдоним. Сокращение от настоящего ФИО: «Александр Романович Беляев». Под псевдонимом я обычно скучные статейки в газетах публикую, а под своей фамилией – романы.

На ум Вадиму пришла одна-единственная ассоциация, но он помедлил, прежде чем ее озвучить:

– Вы случайно не р-родственник генерала Беляева, который был военным министром при царе?

– И близко нет. Свою биографию я вам уже излагал, еще когда мы в поезде из Свердловска ехали. Она подлинная.

– Почему же вы тогда не настоящую фамилию назвали, а псевдоним?

– Из осторожности. Время неспокойное, вон сколько недобитков среди нас живет… Если станешь каждому вагонному попутчику всю подноготную про себя выкладывать, неприятностей не оберешься. Потом-то я понял, что опасаться вас не следует, но вы меня больше ни о чем не спрашивали.

Презатейный человек, этот Александр Романович Беляев! Выбраться бы да почитать, что пишет. Но такой возможности не будет. Помрут в подземном капкане оба – и автор, и его несостоявшийся читатель.

Вода покрыла колени сидящих, залила операционный стол, на котором лежала Эджена. И тут произошло непредвиденное: в условиях, когда обычный хомо сапиенс утонул бы, захлебнувшись, тунгуска вдруг ожила – задвигалась, заскребла ногтями по столу. Вадим тотчас оказался возле нее, приподнял голову над водой. Эджена тщилась что-то произнести. Она уже не дышала как человек, но еще могла делать это как рыба. Вадим снова опустил девушку на стол. Ее взгляд слегка прояснился, она мимикой дала понять, что в состоянии говорить. Он вновь поднял ее, взяв на руки.

– Спасаться… Юкит в моя гулэкэн, слева от полка… Там и тынна…

Выдохнув с этими словами остатки воздуха из легких, Эджена замолчала, резко вытянулась и превратилась в обвисшую тряпичную куклу. Вадим не вдумывался в то, что с ней произошло. В голове крутились ее слова, понятные без перевода: «Выход в моей комнате, слева от полки. Там и ключ…»

– Александр Р-романович, бежим!

Писателю-конторщику не нужно было повторять дважды: он соскочил со столика, на котором сидел, как на насесте, и очутился возле двери.

– Вадим Сергеич, там уже под потолок… уф!.. Будем прорываться. На счет «три»… Раз, два…

– Три! – Вадим сорвался с места и, не выпуская Эджену, головой вперед ринулся в дверной проем, откуда ему навстречу обрушился водопад.

Арбель не ошибся – вода в коридоре колыхалась футах в двух ниже потолка. Когда ей открыли широкий проход в операционную, уровень понизился, но ненамного. Вадим шел на цыпочках, посекундно подскакивая, чтобы вдохнуть, но тяжесть снова заставляла его опуститься на пол. Фантаст плыл около – поддерживал Вадима под руку, оберегал от столкновений со стенами.

У комнаты Эджены Вадим подпрыгнул, наступил на скобу засова и, выставив голову из воды, пробулькал:

– За дверью воды меньше. Надо проскочить побыстрее. Давайте еще р-раз на «три»…

Все комнаты в подземелье, как и операционная, закрывались плотно, но не герметически. Вода проникала повсюду. Обитель Эджены напоминала непрозрачный аквариум, но он еще не наполнился доверху, и в нем, по крайней мере, можно было стоять. Задраив дверь изнутри, Арбель бросился к полке, уставленной догоравшими свечами. Они как будто предчувствовали, что их скоро зальет, и боязливо трепетали.

Тук, тук, тук… Да! Слева – как и говорила Эджена – обнаружилась полость. Арбель сорвал деревянную панель и отворил проход в спасительный туннель.

– Лезем, Вадим Сергеич, а то и его затопит!

– А Эджена? Нам не протиснуться… Я ее не оставлю!

Арбель взял тунгуску за ватное запястье, прижал пальцем жилку.

– Пульса нет, она мертва. И как человек, и как рыба…

Вадим заторможенно уложил ее в ванну – туда, где нашел получасом ранее. Сейчас, когда он потерял ее навеки, вдруг показались такими пустячными все ее несоответствия природным канонам и его предубеждения, с этим связанные. Но что казниться и сожалеть, когда ничего уже не исправишь…

– Прости… – принес он запоздалое и ненужное покаяние. – Прости, если что не так… И спасибо за все.

Вода дотянулась до нижнего края отверстия, ведшего в туннель. Еще чуть-чуть – и польется внутрь. Но Арбель не подгонял Вадима, понимая своей чуткой натурой, что творится на душе у товарища.

Вадим отвел глаза от Эджены, снял шинель и разулся – так легче было пролезть в дыру. Арбелю проще – из одежды на нем одни подштанники и рубашка, обуви нет, отобрали перед операцией.

– А что они с вами сделать хотели, Александр Р-романович? Тоже жабры пришить? Или крылья?

– Меня в известность не поставили. Крылья – это сейчас лишнее, а вот от жабр и плавников я бы не отказался. В нашем положении пригодились бы.

– Это точно.

– Ступайте вперед, Вадим Сергеич. У вас первоклассное зрение, а я и на свету слепой, как крот…

Вадим принял предложение и первым вделся в узкий проход. Он прополз по нему и увидел под собой решетку. На вбитом в камень крюке висел ключ.

Спасла! Дважды спасла жизнь неблагодарному русскому сибирская нереида. А если вспомнить битву с акулоналимом, то и трижды.

Руки подрагивали – и от холода, и от внутреннего напряжения. Вадим снял с крюка ключ, но долго не мог вставить его в прорезь замка, думая, как глупо оборвется жизнь, если этот стерженек с затейливой бородкой выскользнет и провалится сквозь прутья. Позади болезненно похрипывал туберкулезник Арбель – вот уж кому купание в ледяной воде категорически противопоказано! А она все прибывала и прибывала.

Дужка выскочила из замка, и поднять решетку не составило труда. Вадим и Арбель разом спрыгнули в бочаг, за которым начинался другой туннель – непосредственно в озеро. Эта дорога Вадиму была уже известна.

– Плыть долго, – уведомил он литератора. – Сколько вы можете не дышать?

– Н-ну… не считал…

– Тогда надуйтесь воздухом до предела и хватайте меня за штанину. Я вас вытащу. Только ни в коем р-разе не р-раскрывайте р-рта, не то наглотаетесь воды – и мементо мори.

Сверху закапало – это добралась до лаза с открытой решеткой вода из затопленного подземелья. Воздушная пробка становилась все меньше, давила на уши. Медлить нельзя было ни минуты.

– Вперед! – Вадим сгруппировался и, не зажмуриваясь, поднырнул под свод туннеля.

Он летел стрелой, видя перед собой мельтешение пузырьков и разматывающийся серой лентой проток. Отталкивался от стенок руками и одной ногой – в другую тисками впился Арбель. Надо отдать должное – он не замедлял движения, а, напротив, помогал как мог, подталкивая сзади, когда Вадим на поворотах сбрасывал скорость.

Вырвавшись из водяного плена, они растянулись на берегу, но примчавшийся с океана и нахолодившийся над тундрой зюйд-вест не позволил как следует передохнуть, и загнал их в заросли, где было немногим теплее.

Арбель закоченел и свернулся клубком, обхватив руками согнутые и прижатые к животу ноги.

– Г-г-где ж-же н-н-наши?.. – выжал он из себя, заикаясь.

Ни Фризе, ни Забодяжного не было видно. Ночь уже накинула на землю аспидно-черное покрывало, на котором не проглядывали ни звезды, ни месяц. Вадим определил: подземное заточение длилось не меньше пяти часов.

– Идемте! – сказал он Арбелю. – Надо двигаться, иначе переохлаждение… Дойдем до землянки, там огонь, горячий чай…

– Я н-не д-д-дойду, – отозвался прозаик. – М-мне не в-встать…

Вадим взял его за плечи, принялся тормошить, но и сам быстро утратил силы. Нет, до лагеря не доплестись, а ночь на холоде в мокрой одежде они не переживут.

– А как же ваша книга? Так и не напишете?

– В-в-видать, н-не с-с-суждено… С-се ля в-ви, к-как г-г-говорят у н-них в П-париже…

Царство Морфея затягивало Вадима в свое липучее лоно. Измученный организм отказывался сопротивляться, перед гаснущим взглядом раскачивались размытые кляксы. Собрав последние силы, он выхрипел:

– Э-з-зй! Кто-нибудь! Мы здесь!..

Кто мог услышать этот придавленный и, по выражению Макара Чубатюка, панихидный призыв? Разве только тот, кто сыскался бы шагах в десяти от льдистых камышей, в которых залегли двое несчастливцев…

И такой человек сыскался. В миг, когда мертвенная сонливость уже почти поборола Вадима, камышины раздвинулись, и между ними обрисовался фронтон Федора Забодяжного.

– Вот они где, ясны соколы! – возрадовался он и подозвал к себе Фризе, который явно был где-то неподалеку. – Иди сюда, пруссак, глянь! И Шурик здесь… Жив, курилка! Разлеглись, как Бойль с Мариоттом, а мы их по всей Якутии шукаем…

Вадим плохо помнил, как его и Арбеля доставили в землянку. Он начал осознавать реальность, когда они уже сидели у костра, освещенные протуберанцами пламени, вбирали в себя исходившее от него тепло, а Фризе священнодействовал, готовя в пустых консервных банках целебные настои из трав и ягод.

Забодяжный, услыхав рассказ о гибели Толумана с Эдженой и о ликвидации лаборатории, порывался бежать на поиски Мышкина.

– Надо ловить его, пока далеко не ушел! К утру он уже верст десять отмахать успеет – черта с два мы его тогда догоним…

Но Вадим придерживался противоположного мнения:

– Куда он ночью пойдет? По тундре, с грузом… Если ему и известна дорога к Томтору или к Оймякону, логичнее выйти на заре, по свету. Он ведь уверен, что утопил меня и Арбеля вместе с лабораторией.

– И где, он, по-вашему, сейчас скрывается? – спросил писатель, отогревшись и перестав заикаться.

Немец отпоил его настоем, уложил на подстилку и проводил массаж грудины, возвращая легким способность работать в полную силу.

– Экельхафт! – печалился Фризе, отбивая чечетку ребрами ладоней. – Перемерзайт, и весь терапий насмарка…

Больше месяца он своими сеансами избавлял Арбеля от приступов обездвиживания и теперь досадовал по поводу того, что курс лечения нарушен.

– Он где-то на берегу, – размышлял Вадим. – Изба сгорела, но у него может быть и другое лежбище. Или у себя в колоколе ночует.

– Накрыть его там, как мыша! – Забодяжный смял банку из-под тушенки в бесформенный комок, за что получил нагоняй от Фризе:

– Не ломайт посуда! Это есть общий имущество!

– Да иди ты… тевтон рукозадый! Тебя не спросили…

Вадим урезонил обоих:

– Чего завелись? Угомонитесь – и спать. Завтра вставать р-рано…

Идея накрыть Мышкина в водолазном колоколе его не прельстила. Не было никакой гарантии, что доктор прячется именно там. Разве найдешь сравнительно небольшой аппарат на просторах Лабынкыра? Да и как доберешься, если он, допустим, торчит посреди озера…

Проснулись с первыми рассветными проблесками. По-прежнему стояла оттепель, мороз не донимал, подступающая сибирская зима напомнила о себе лишь слабым предутренним снежочком. Вадим принял решение выступить к озеру, не тратя времени на завтрак, тем более что и есть было нечего – продукты, принесенные Эдженой, закончились еще накануне.

Арбеля намеревались с собой не брать ввиду слабости здоровья и легкости оставшихся при нем одеяний, но он пошел на принцип, изъявив горячее желание быть со всеми. Арбель отодрал от близстоящей березы две полосы коры и примотал к ногам – получилась обувь. Он готов был щеголять в одной сорочке, но Забодяжный пожалел его – отдал свою шинель, сопроводив дар угловатой прибауткой:

– У тебя лоб толоконный, а у меня болт закаленный.

Вадим пожалел о сапогах, снятых в подземелье, и по примеру Арбеля смастерил себе снегоступы. Шинели для него не нашлось (не обирать же вечно мерзнущего немца!), он довольствовался гимнастеркой, благо плюсовая температура позволяла обойтись и так.

Начало выдалось многообещающим – стальное яйцо с развернутыми в разные стороны перископами и открытым люком болталось у скалы. Перепрыгивая с камня на камень, Вадим подобрался к нему и спустился внутрь. Особо не осторожничал, ибо все указывало на то, что Мышкина в колоколе нет. Негодяй-доктор не поленился и даже приборы расколошматил. Все, что досталось Вадиму, – бухта прочного каната. Она пригодилась, чтобы привязать аппарат к ветле. Не бросать же его, в самом деле! Если предстоит зимовка, то влагостойкий и не продуваемый ветрами корпус можно пустить на сооружение какого-никакого крова.

В хозяйственные думы вплелся возглас Забодяжного:

– А следок наисвежайший… Гляньте!

На пороше были хорошо различимы отпечатки унтов. Они вели от берега в тундру.

– С полчаса назад прошел, не раньше… уф!.. – со знанием дела заключил Арбель.

– Считайте, что он у нас в руках. – Забодяжный закинул берданку за спину. – Веди… всемирный следопыт!

И Арбель повел. Давал о себе знать опыт работы в уголовке – писатель-почтовик, посверкивая очочками, шел по следам, как натренированная легавая.

– Наш доктор не такой уж выносливый… уф!.. Видите? Шаги мельчают, это значит, что он устал. Вот здесь остановился, поставил на землю ящик, перекурил… Пошел дальше…

Вадим дивился: неужели Мышкин всерьез надумал пройти сто верст по тундре? Или у него поблизости прикормленный олень, которого можно использовать в качестве транспортного средства?

– Давай, давай! – подгонял Арбеля Забодяжный. – Кто первым увидит этого змея подколодного, кричите: «Пли!» У меня уже все приготовлено! – Он на бегу потрясал берданкой, готовый выстрелить в любой момент.

Открытое береговое пространство осталось позади. В тундре снег во многих местах был прострочен зверьми, и Арбель сбавил темп, – он стал все ниже наклоняться, слепошаро вглядываясь под ноги и придерживая очки.

Вадим обогнал его.

– Александр Р-романович, теперь я поведу.

– Вы его видите?

– Слышу. Впереди, в перелеске, трюхает…

Соблюдать тишину не было резона, и все закричали, заулюлюкали, как полевщики на охоте.

– Без надобности не стреляй, – упредил Вадим раздухарившегося Забодяжного. – Лучше взять его живым.

– Это уж как выйдет, ацетон метаноловый…

Лесок поредел, и вдруг Фризе разразился воплем:

– Хальт! Туда не ходиль! Там болот…

Они остановились на краю присыпанной снеговым пухом луговины, которая являлась не чем иным, как зыбучей падью, где немец на днях едва не потонул. Ее кенгуриными прыжками пересекал Артемий Афанасьевич, держа на голове, как индусский носильщик, свой багаж. Скакать он старался по возможности плавно, боясь растрясти содержимое ящика, которым, очевидно, крайне дорожил.

– Стой, дурила! – крикнул ему Забодяжный. – Утопнешь!

Мышкин не оглянулся. Бег он замедлил, но это больше от усталости – выволакивать унты из топкого торфяника стоило немалых усилий. Он, конечно же, бежал не наугад, а знал тропку через зыбун и надеялся поскорее вклиниться в стоявший плетнем сосняк.

Счет шел на секунды.

– Александр Р-романович, вы остаетесь здесь. Кричите, гоните его…

– Что кричать?

– Что угодно, хоть «лови-хватай»… Фризе и я обходим болото справа и слева.

– А я? – выставился Забодяжный.

– Ты единственный из нас, кто вооружен. Встретишь его на той стороне. Хватит времени, чтобы добежать?

– Хватит! Он через елань, как черепаха, ползет, а я посуху мигом буду…

Обложили Артемия Афанасьевича со всех боков. Он сведал это, когда, не добежав до спасительного сосняка, нарвался на выстрел из берданки. Забодяжный не пожалел патрона и нарочно промахнулся, дав Мышкину понять, что облава устроена не с целью уничтожения.

Доктор поставил ящик рядом с собой и вытащил из кармана дохи американский кольт. К побегу он подготовился основательно, однако сейчас его положение было незавидным. Свист и клич «ату его, ату» раздавались отовсюду, он не знал, сколько у него врагов, чем они вооружены и где именно засели. Вечнозеленый и никогда не редеющий покров хвойного леса шевелился то тут, то там, и невозможно было определить, это ветер, налетающий порывами, или перемещаются от дерева к дереву многочисленные ратники. Мышкин произвел пару выстрелов по кустам, да только зря потратил заряды.

Он столбенел совершенно незащищенный, видимый каждому из тех, кто занял позиции вокруг болота. Будучи неглупым, он оценил свои шансы как ничтожные и решил перевести противостояние из боевой фазы в переговорную. Он опустил кольт и проговорил громко:

– Вы хотите, чтобы я сдался?

– Именно, – ответил Вадим слева.

Артемий Афанасьевич повернул голову на голос, но увидел лишь заслон из распушившихся сосен.

– Если я сдамся, вы меня расстреляете. Может, сойдемся на других условиях?

– Какой ест фаш условий? – Это уже Фризе, справа.

Мышкин дернулся туда и опять никого не увидел. Полная дезориентация, не без удовольствия подумал Вадим. Что и требовалось.

– Мои условия… Во-первых, сохранение жизни. Во-вторых, свобода. Рубить тайгу и копать котлованы – это, знаете, не по мне. В-третьих, переезд в европейскую часть страны и работа по специальности. Насиделся я уже на северах, сибирский климат для меня вреден…

– Не многовато ли, доктор? – Это опять Вадим слева. – Р-раскатали губу… А ананасов с шампанским вам не подать?

Артемий Афанасьевич поубавил гонор и заговорил скромнее, с заискиванием:

– Согласен, вы сейчас хозяева положения, но, во-первых, в моем лице государство получит выдающегося специалиста, а во-вторых…

– А во-вторых, оно получит методики вашего Повелителя. По ним можно будет скрещивать бульдогов с носорогами и штамповать людей-амфибий? – Это Арбель, сзади.

– Не только. – Мышкин погладил верхнюю кромку ящика. – Я отдам нечто более ценное.

– Это что же? – Забодяжный раздвинул ветви дулом берданки. – Если золото, то лучше сразу в болото вывали. Я этого добра и без тебя насобираю.

– Не золото. В обмен на мои условия я хочу предложить вам такое, чего ни у кого нет и не будет.

Непросто разговаривать с невидимками. Артемий Афанасьевич устал вертеть головой и обращался теперь к Забодяжному, который располагался перед ним.

– И что у тебя там? – нетерпеливо подстегнул его Федор. – Показывай!

Мышкин повозился с ящиком и откинул переднюю грань. Никто, кроме Забодяжного, не мог видеть, что внутри. Вадим, снедаемый любопытством, стал прокрадываться по краю болотины, стараясь двигаться быстро, но при этом не шуметь и не высовываться из-за лесной ширмы. Судя по звукам, то же самое предприняли и Фризе с Арбелем.

А Забодяжный повел себя странно и неразумно. Он перестал прятаться и вышел из укрытия, держа берданку за ремень. Его нижняя челюсть отвисла, как будто ему показали что-то фантасмагорическое, превзошедшее своей необычностью все, чему он стал свидетелем на Лабынкыре.

– Что это у тебя?.. – промямлил он. – Откуда?..

Артемий Афанасьевич почувствовал свое превосходство, поднял ящик и, загородившись им, пошел прямо на противника. Он делал это уверенно и скоро, а Забодяжный словно врос в землю, еще и берданку выронил. Да что с ним такое?!

Вадим заторопился, уже без осторожности принялся ломать кустарник, чтобы побыстрее прийти на подмогу сомлевшему Федору, но опоздал. Мышкин, ступив на твердое место, поставил ящик и отошел на шаг. Забодяжный, как под гипнозом, нагнулся, протянул руки. Он напоминал одержимого адепта, который в трансе молится своему фетишу. Это длилось недолго – Артемий Афанасьевич трижды выстрелил ему в темя из кольта и бросился в лес. Сосновые заросли поглотили его раньше, чем Вадим успел подбежать.

Диво, но Забодяжный с раскроенным пулями черепом был еще жив. Он лежал на боку и вышептывал синюшными губами:

– Отец… отец…

Вадим прилип взглядом к ящику, в котором на никелированной подставке покоилась человеческая голова. Одна, без тела. От ее иссеченного горла отходила гофрированная трубка, подсоединенная к прозрачному сосуду с голубоватой жидкостью. Трубки потоньше были вставлены в ноздри, а к вискам крепились тканевые заплатки с медными проводками, тянувшимися к плоской коробочке.

Голова жила! Она не могла говорить, но моргала, шевелила бровями, ее щеки подергивались.

– Отец… – еще раз прошептал Забодяжный и умер.

Теперь уже Вадим стоял как загипнотизированный, не в состоянии оторваться от созерцания отрезанной головы. Мысли забуксовали, но он все же заметил сходство этого анемичного воскового лица с Федором. Сопоставив с только что услышанным, он пришел к выводу: в ящике – все, что осталось от гениального профессора Спасова.

Мозаика сложилась полностью. Гений скончался, но, если так можно выразиться, не целиком. Вовсе не шестилапый медведь оторвал голову скелету, выкопанному из могилы на холме, – ее ампутировали Мышкин с Герцем сразу после смерти Повелителя, подсоединили к электрическому стимулятору и питательному бульону и искусственно поддерживали существование. Неужели она была в состоянии помогать им в работе? Или они просто чувствовали себя спокойнее, зная, что наставник все еще с ними, пусть и в укороченном виде? Для них это был своего рода тотем, вселявший решительность и вдохновлявший на дальнейшие изыскания.

– Ничего себе! – ахнул кто-то позади Вадима. – Совсем как в моем рассказе… уф!..

– Что есть за рассказ? Дас ист интересант…

То были Арбель и Фризе. Вадим и не заметил, как они подбежали.

– «Голова профессора Доуэля». Его в прошлом году «Рабочая газета» напечатала, а потом я в роман переделал… – Арбель разглядывал удивительный экспонат в ящике с пытливостью музейного экскурсанта. – Теперь ясно, почему они все время говорили о Повелителе так, будто он еще жив. Надо же! Каково это – быть больше чем наполовину похороненным, тлеть в земле, но при этом жить!

– Когито эрго сум, – высказался Фризе на латыни с баварским акцентом.

– Вы меня слышите? – обратился Арбель к голове. – Вас зовут Николай Венедиктович?

Набрякшие веки опустились и вновь поднялись.

– Слышит! – Прозаик показал на лежавшего рядом Забодяжного. – Это ваш сын?

Спрошено было без деликатности, нетактично. Рот головы искривился, из глаз покатились слезы.

– Прошу прощения… – Арбель отодвинулся и тихо сказал Вадиму: – Все как описано у меня в рассказе! Мыслительные функции не утрачены, чувства тоже… И я понимаю, для чего им понадобилась моя шея.

– Ваша шея?

– Она как раз подходила по диаметру. К ней собирались пришить голову Повелителя, чтобы он снова сделался полноценным человеком. Так что промедли вы со своим появлением в операционной, и я теперь был бы не совсем Беляевым… уф!..

Сбросив оторопелость, Вадим осерчал:

– Ну, в это я никогда не поверю! Нынешняя медицина не настолько прогрессивна…

– Заблуждаетесь, Вадим Сергеич. Доказательства перед вами. То, что голова способна жить без тела, – медицинский факт.

– Да, мне р-рассказывали об опытах Гатри, но…

– Гатри уже в прошлом. Так же как и наработки томского медика Кулябко, который оживлял изолированные рыбьи головы… уф!.. Наука вышла на новый уровень. Недавно физиолог Брюхоненко изобрел автожектор, который поддерживает искусственное кровообращение. Артериальная помпа, венозная помпа… Благодаря этому устройству голова собаки в ходе эксперимента прекрасно обходилась без всего остального. Научиться пришивать ее к новому телу – следующая ступень. Допускаю, что Николаю Венедиктовичу она покорилась[4].

– Где ви узнавайт эти фактум? – спросил Фризе.

– Я же фантастику пишу, а это ответственность… уф!.. Качественную фантастическую литературу отличает правдоподобие. А как его добиться? Вот и сижу по читальным залам, зарывшись в книги, журналы, газеты… Выискиваю сведения из области медицины и техники, от них и отталкиваюсь.

Голова профессора Спасова с неослабным вниманием прислушивалась к разговору. Судя по выражению лица, обладай она возможностью говорить, сама бы подискутировала на близкие ей темы, но увы… Если и сохранились у нее голосовые связки, то за неимением дыхательной системы они не действовали.

Вадим согнулся перед ящиком в земном поклоне – иначе профессору пришлось бы созерцать ноги с примотанными к ним грязными кусками коры.

– Николай Венедиктович, мы сделаем все, чтобы доставить вас в Москву. Надеюсь, Брюхоненко или кто-нибудь другой найдут способ вам помочь. Вы нужны стране.

Голова задвигала устами. Она делала это более чем выразительно, и Вадиму показалось, что он разобрал беззвучно произнесенное слово «ассистент».

– Мышкин? Мы отправим его с вами.

Брюхоненко, может, и осуществил прорыв, однако до высот, взятых изгоями на Лабынкыре, ему далеко. В ящике, под сошкой, на которой стоит голова, лежат какие-то тетрадки в коленкоровых переплетах. Надо думать, Мышкин прихватил наиболее важные из записей, но если они зашифрованы, то без него от них не будет никакого толку.

А где он, кстати? Заговорившись, о нем позабыли. За те три-четыре минуты, что были ему подарены, он должен был убежать далеко. Прежде его вязала не усталость, как по незнанию подумали Вадим с Арбелем, а груз – не слишком тяжелый, однако требующий предельной бережности, ведь любой неосторожный толчок мог привести к тому, что голова соскочила бы с шестка. Лишившись ящика, Артемий Афанасьевич наверняка развил немаленькую скорость и к настоящему моменту выиграл у своих гонителей не меньше полукилометра. И знать бы еще, в какую сторону он подался, очутившись под прикрытием леса…

Вадим без промедления распределил функции:

– Мы с Фризе – в погоню, а вы, Александр Р-романович, побудьте с… – он чуть не сказал «с головой», но вовремя одумался, – с Николаем Венедиктовичем. Его нельзя оставлять одного… в таком состоянии.

Он снова сказанул что-то не то, но не было времени оправдываться и извиняться. Поднял берданку, она была заряжена. В карманах Забодяжного нашлись еще два патрона. Вадим взял их себе, памятуя, что у доктора кольт и, скорее всего, предстоит перестрелка.

– Пойдешь сзади, – приказал он немцу. – Не высовывайся, а то отстрелит тебе что-нибудь… Он теперь ни перед чем не остановится.

Вадим рассчитывал, что в густом сосняке Артемий Афанасьевич, убегая, в буквальном смысле наломал немало веток, и выследить его будет не так уж проблемно, поэтому следопытскими талантами Арбеля можно пренебречь. Хладнокровие и боевые умения Фризе были сейчас ценнее, а писатель со своим туберкулезом пускай сидит и развлекает нового знакомца.

Хаотические револьверные выстрелы, донесшиеся из чащобы, порушили все умопостроения. Отбежал Артемий Афанасьевич, оказывается, не так и далече, а теперь во весь карьер несся обратно, от кого-то отстреливаясь. Бегство сопровождалось рыком, живо напомнившим Вадиму день, когда он угодил в яму с мамонтовыми бивнями. Тогда в ольшанике, близ озера, бродило что-то непомерно большое и так же рычало. Арбелю же вспомнились разорванный белый олень и похороны Юргэна, которого понадобилось собирать по частям. А воскресни Забодяжный, у него бы беспременно зачесался зарубцевавшийся шрам на затылке.

Вадим отступил и сделал это весьма своевременно. Из сосняка выбежал доктор Мышкин с лицом белым, как штукатурка. Он, точно заведенный, щелкал кольтом, в котором уже не было патронов, потом бросил его и ломанулся через болото, не разбирая дороги. Причина его паники обнаружилась спустя мгновение. Из леса выбрело создание, которое не могло привидеться ни Гофману, ни Кафке, ни новомодным сюрреалистам с их основоположником Андре Бретоном. Тигриная голова с полосатыми передними лапами была невообразимо спаяна с нижней частью медвежьего туловища. Существо шло враскачку, как моряк по палубе попавшего в шторм судна, но держалось при этом устойчиво. С его нижней губы свисал клок пены.

Вадим, конечно, испытывал потрясение, но не мог не подивиться размаху экспериментов Спасова. Каков шельмец! Сколь великими возможностями обладал! И акул-то ему с Охотского моря доставляли (а отсюда до побережья верст пятьсот), и тигров из Приамурья… Знать, очень были заинтересованы поставщики в его успехах.

Вадим думал, а руки сами передергивали затвор берданки. Арбель и Фризе, не имевшие оборонительных ресурсов, кинулись врассыпную – и кто бы их за это осудил? А тигромедведь не замечал никого, кроме Мышкина. Налитые кровью, как у быка на корриде, глазенапы зорко следили за доктором, который, бросив револьвер, перескакивал с кочки на кочку. Тварь гналась за ним по пятам. Вадим прицелился… но выстрела не последовало – патрон перекосился, и спусковой механизм заклинило. Винтовка Бердана, особенно первых модификаций, никогда не отличалась надежностью, недаром ее еще до войны списали в разряд резервного оружия и использовали лишь в исключительных случаях.

И на что она теперь? Палка палкой. Лесного вепря еще можно ею оглушить, но такому бронтозавру даже гулю не набьешь…

Чудище было легко ранено – разорванное ухо усеивали пурпурные крапины. Рану, конечно, нанес Артемий Афанасьевич, оттого и вызвал персональный гнев. То ли доктор не умел обращаться с созданиями профессора Спасова, то ли выпалил ненарочно, от неожиданности, когда, удирая во все лопатки от Вадима и компании, встретил этого зверя в лесу… Не все ли теперь равно!

Мышкин жирной блохой прыгал по болоту. Под ноги он не смотрел, посекундно оглядываясь, и допрыгался. Унты – обувь скользучая, подошва съехала с кочки, и доктор кувырнулся в скрытую подтаявшими снежинками мочажину. Он забарахтался в ней, силясь принять вертикальное положение, но размашистые движения привели к тому, что он опустился в болотный кисель по грудь и продолжал погружаться, несмотря на все попытки зацепиться за чахлые травинки. Поняв, что погибает, Мышкин разразился неистовым визжанием:

– На помощь! Спасите!

Вадим и хотел бы его спасти, да где там! Склеенное из двух половинок животное топало по узенькой гати, перекрывая ее собой. Пытаться обогнать его было задачей невыполнимой. На крики и стук прикладом о землю оно не реагировало. Оставалось лишь наблюдать и желать Артемию Афанасьевичу расставания с жизнью быстрого и по возможности безболезненного.

Тигромедведь дошел до утопавшего, положил ему переднюю лапу на лысину и вдавил в болотную квашню. Подержал немного, затем отпустил. Вадим видел, как на поверхности трясины вздувались и лопались пузыри, но вскоре и их не стало. Можно было сомневаться относительно безболезненности, но быстрота расправы впечатляла.

– Вадим Сергеич! – засипел из кустов Арбель. – Бегите к нам!

Вадим, заглядевшись на жестокое представление, упустил из виду собственную безопасность. Буро-черно-палевое нечто, разделавшись с доктором, повернулось и пошло обратно. Тропка через гиблое вязло была, очевидно, изучена им хорошо – медвежьи лапы уверенно ступали по твердому и ни разу не соскользнули в жидкую гниль. Оно вышло на безопасное место и обратило свои зыркалки… нет, не на Вадима, а на ящик с головой Спасова. Этого человека оно, безусловно, уважало и слушалось. Но! Именно человека, а не куцый огрызок.

Тигриная пасть приоткрылась, испустила негромкий скулеж – не жалостный, а глумливый. На лице профессора отобразилась вся гамма переживаний. Если б он не безмолвствовал, то постарался бы, наверное, унять плод своих живодерских трудов властным окриком или, наоборот, добрым словом. Но, обреченный на безмолвие и бездействие, он торчал на подставке и был не в состоянии что-либо сделать. А многопудовая живая гора уже накрыла его своей тенью.

Вадим с расстояния в семь-восемь шагов (ближе подойти он не решился) бросил в тигромедведя берданку. Она ударилась о покрытый колтунами зад, отскочила, попала под широкую, как противень, лапищу, хрустнула и переломилась надвое. Зверь удостоил ее таким же мимолетным вниманием, будто бы ему подвернулась хворостина. Той же лапой, которой сломал винтовку, он поддел ящик и движением футбольного форварда отправил его в свободный полет. Вадим с ужасом смотрел, как короб, всплеснув дверцей, несколько раз перевернулся в воздухе и косо, углом, врезался в торфяную размазню. Голова профессора выпала из него и покатилась, влипая в грязь. За ней тянулись оборванные проводки. Тигромедведь догнал ее и влупил еще – будто гол в ворота вколачивал. Она взлетела, описала параболу и тяжелым ядром булькнула в болотную глазницу, освободившуюся от растительных нитей после того, как в ней затонул доктор Мышкин.

– Да идите же сюда! Шнель! – взывали дуэтом Арбель и Фризе.

Отмерев, Вадим шмыгнул в проволочные перекрестья мерзлых кустарников. Друзья потащили его за собой, а сзади их уже настигало сотрясавшее землю топотанье огромного монстра, который не собирался ограничиваться двумя жертвами. Планировал ли он полакомиться или просто развлечься, разрывая людей на куски, – эти детали уже никого не интересовали. Все трое уносили ноги, ни о чем не думая и желая лишь одного – избавиться от преследования.

Разумнее было разделиться, бежать в разные стороны, однако общечеловеческая аксиома, утверждающая, что люди сильнее, когда они вместе, заставляла их – неосознанно, слепо – держаться плечом к плечу. Так и гарцевали, перепрыгивая через трухлявые пни и поваленные деревья, толкаясь и мешая друг другу. А зверь нагонял, жарко дышал в шеи. Ему не требовалось вскидывать ноги на манер сайгака, он сметал препятствия, не глядя. Еще немного – и наступит на пятки. Стоило ему протянуть лапу, и он располосовал бы любого из них, но ему, дважды хищнику, доставлял усладу сам процесс погони, он жаждал продлить игру, испытать охотничью эйфорию…

Хлоп! хлоп! Вадиму причудилось, что это тигриные зубы раскололи череп кого-то из товарищей, как грецкий орех. Он и сам приготовился к переходу в иной мир, где, по утверждениям всезнаек, все устроено гораздо лучше, чем в нашем. Но переход затягивался, а хлопки продолжали раздаваться, сопровождаемые хорошо знакомым вжиканьем. Кто-то стрелял, причем не в беглецов, а в преследователя, чьих шагов уже не было слышно за спиной. Силы вконец истощились, Вадим прекратил бег, налетел на дерево и обнял его, прижавшись взмокшей щекой к обледенелому стволу. Будь что будет!

– Аллес! – с торжеством возопил Фризе. – Ми есть спасалься!

Вадим отлепился от дерева и посмотрел назад. Бронтозавр, завалившись на бок, перебирал всеми четырьмя лапами и издыхал, прошитый пулями во многих местах. Арбель, захлебываясь от изнурительного забега, рвал на себе рубаху и разламывал постылый корсет. Немец смеялся как полоумный, не веря в чудесное спасение. А из-за сосен выбегали, сжимая в руках трехлинейки, солдаты с красными звездами на буденовках.

– Если б не она, ваши кости воронье бы клевало, – сказал пожилой красноармеец с благообразной внешностью сельского священника, указывая на койку, где в бреду металась Генриетта. – Вы партийные, нет? Тогда вам не зазорно свечку за здравие поставить. Того и гляди, душа ее с земной юдолью распростится…

История вызволения из лап чудовища напоминала рассказ Джека Лондона. После памятной размолвки с Вадимом на берегу озера Генриетта, движимая не то отчаянием, не то желанием доказать свою состоятельность, пустилась в путь к Оймякону – без припасов, без оружия, без точного понимания, каким маршрутом идти. Питалась она морожеными ягодами и древесной корой, по ночам разводила костры, чтобы не обернуться к утру Снегуркой. Однажды нашла впавшего в зимнюю спячку ежа, изжарила его на огне, ободрала кожицу с колючками, а мясо съела. Чудо, что по дороге сама не попалась на зуб зверям – как обычным, так и смоделированным в лаборатории Спасова. Беспримерный переход длился трое с половиной суток, после чего, одолев две трети расстояния, отделявшего Лабынкыр от Оймякона, она изнемогла. Ноги отказались повиноваться, она упала под елкой и приготовилась к худшему. Сил недоставало даже на то, чтобы набрать дров и разжечь костер.

Генриетта не знала, сколько часов пролежала вот так, на снегу, в обморочном состоянии. Очнулась в окружении якутов и солдат в буденовках. Оказалось, поблизости от Оймякона объявилась стая волков, которые обнаглели до такой степени, что регулярно проникали в поселок и резали оленей. Пастухи обратились за помощью к красноармейскому гарнизону. Сводный отряд отправился шерстить ближайшие леса с целью истребить оборзевших хищников и прекратить опустошительные набеги. Охота завела бойцов далеко от поселка, и в тундре им на глаза попалась полумертвая Генриетта. Они привели ее в чувство, отпоили первачом, настоянным на оленьем роге, и собирались переправить в Оймякон. Генриетта, давясь кашлем и сгорая от высоченной температуры (как после истолковал поселковый лекпом, она подхватила бронхит, трахеит и что-то еще), рассказала о бедственном положении московской экспедиции и умолила безотлагательно выдвинуться к Лабынкыру.

Кое-кто из отряда посчитал ее слова о заплутавших москвичах и многоголовых чертях выдумкой, вызревшей на почве болезни. Однако умудренный жизнью командир по фамилии Довгопалец – тот самый красноармеец с поповскими чертами и окладистой бородищей – обратил внимание на слова «ОГПУ», «уполномоченный», «мандат» и отдал приказ выступать к озеру. Бойцы на оленях ворвались в снежную зарю, в кратчайшие сроки достигли указанного района и поспели как раз вовремя.

Спасенных доставили в Оймякон. Хотели перевезти туда же и шкуру убитого тигромедведся, но раздумали. Она была тяжела, да и кто в затерянном сибирском поселке мог по-настоящему оценить ее неповторимость? Для этого пришлось бы переправлять ее в столицу, через весь континент…

– Обскажите там своим, пущай новых исследователей засылают, – изрек Довгопалец, оглаживая бороду. – Да только в другой раз снаряжайтесь получше. Тута вам не курорт.

Оймяконскую долину можно было с полным правом назвать самым суровым обитаемым местом на планете. Отойдя от лабынкырских перипетий, Вадим затребовал оленью упряжку, чтобы уехать в Якутск. Однако снег повалил, как мука из прохудившегося куля, а потом ударили морозы, при которых плевок застывал на лету. Довгопалец объявил, что сообщение с Якутском утрачено.

– До апреля вы никуда отсюда не тронетесь, и это при лучшем раскладе, – спрогнозировал он, сворачивая козью ножку из обрывка неизвестно как уцелевшей колчаковской листовки с лозунгом «Бей краснопузых!». – Тут иной раз и в мае птица на лету от холода мрет.

Вадим бушевал. Он уже составил донесение на двенадцати страницах, где расписал все этапы выполненного задания. Но куда и как эту писанину передашь?

– Пойми, – втемяшивал он по-житейски неглупому, но в то же время тугодумному командиру гарнизона, – это же государственная важность! Надо как можно скорее выловить тех, кто снабжал Спасова золотом и деньгами. А также связников, что обеспечивали контакты с зарубежьем… И поскорее откачать воду из лаборатории, пока ничего не сгнило. Нельзя ждать полгода!

Довгопалец соглашался: нельзя. Однако, попыхивая самокруткой, заводил ту же пластинку:

– Я бы эту гидру хоть сейчас на шницели порубал! Но пойми и ты, товарищ дорогой: об зимнюю пору шестьсот верст в Якутии ни одна живая душа не одолеет – ни пехом, ни на оленях. Чистое смертоубийство… Так что я и людей не пошлю, и вас не пущу.

Вадим, как за соломинку, ухватился за свои полномочия и стал доказывать краскому, что тот совершает произвол, препятствуя сотруднику политуправления.

– За это знаешь что бывает? Под суд пойдешь!

Довгопалец не сробел, выпустил колечко дыма и парировал:

– И так, и эдак пропадать. Рассуди сам, что лучше. Если я жизнь человечью загублю, мне во сто раз хуже придется. Совесть до конца дней замараю…

Как сладить с таким праведником! Вадим поупорствовал, да и отступился. А в конце октября ударила стужа за минус пятьдесят, и правота бывалого служаки сделалась более чем очевидной.

Жители селения – общим счетом двести четырнадцать человек – забились по своим жилищам, раскалили печи и выбирались наружу не чаще одного раза в сутки – опростать ведро с отходами и набрать в сараюшке заготовленных с лета дров, причем поленницы смерзались настолько, что их приходилось разбивать ломами и колунами.

Гостям отвели просторный курень, построенный когда-то казаками из числа сибирских первопроходцев. Вадим постепенно свыкся со своей участью, проводя дни праздно и скучно. Чтобы показать свое презрение к морозам, первое время он выходил на прогулки и делал во дворе упражнения. Однако к декабрю столбик спиртового термометра стал падать до отметки минус шестьдесят пять, что не только отвратило его от спортивных экзерсисов, но и отбило всякое желание высовывать нос дальше сеней.

Фризе с понижением наружной температуры натягивал на себя все новые и новые одежды, превращаясь в капустный вилок. Даже в натопленной горнице он надевал поверх пальто крестьянский зипун и вдобавок обматывался башлыком, приговаривая:

– Что руссиш карашо, то дойче смерть.

Когда его спрашивали, с чего он взял, будто русские обожают мерзнуть, он затруднялся с ответом и прикладывался к штофу с черничной бормотухой.

Не испытывал хандры только Арбель. Днями он сидел у окошка, а вечерами у керосиновой лампы и что-то строчил. Недовольно гримасничал, перечеркивал написанное, бросал в печку и продолжал строчить уже на новых листках.

– Роман пишу, – признался он однажды Вадиму. – Тот, о котором я вам говорил. Про человека-амфибию.

– Впустую чернила изводите. Все р-равно вам не дадут его напечатать. Еще и привлекут…

– За что?

– Наша экспедиция организована ОГПУ. А р-результаты такие, что р-разглашению не подлежат. Я всю эту кухню знаю… От вас потребуют забыть, что вы были с нами. Будете р-распространяться, что ездили по городам и проверяли почты. А о том, чтобы наши приключения в книге описать, и думать забудьте.

В ответ Арбель победоносно засверкал очками.

– Я все продумал! Никаких ассоциаций… Действие переносится в Аргентину, профессора зовут по-тамошнему – Сальватор. Это в переводе с испанского «спаситель». Символично и к фамилии оригинала прямая отсылка… уф!.. Он лечит бедных арауканцев, презирает буржуазию и насмехается над католическими догматами. В общем, все, как у нас любят… А вместо девушки с жабрами будет юноша. Как думаете, пропустят в печать?

– Р-рискните. Если Аргентина и против буржуазии, то, может, пропустят…

Творческие потуги писателя и его озабоченность по поводу судьбы будущего романа Вадима заботили мало. Вынужденно бездействующий, запертый в четырех стенах, мучимый сплином, он, как Евгений Онегин, не знал, чем себя занять. Библиотеки в Оймяконе не водилось сроду, сочинительством, подобно Арбелю, он не увлекался. А чем еще заняться? Поговорить и то не с кем. Прозаик с утра до вечера выводит закорюки, Фризе от холода растерял свой и без того скромный словарный запас, а визитов пришельцам с Большой земли никто не наносил.

Была еще Генриетта. Вплоть до Новогодия она находилась ближе к смерти, чем к жизни. Немец отстранил бездарного лекпома и без отрыва от сетований на «сибирише веттер» взялся за лечение сам. Ему предстояло избавить больную не только от физических страданий, но и моральных. Со временем от владевшей им мерехлюндии не осталось и следа. Как добрая нянька, он сидел возле ее постели, смешил своим неподражаемым акцентом, травил анекдоты, а вечерами напевал мимо нот старинную колыбельную «Шляф, киндляйн, шляф». В этой песенке говорилось об отце, собирающем блудных овечек, о матери, трясущей яблоню, с которой падает сон, а еще о малыше Христе и Божьих агнцах. Последнее шло вразрез с атеистической политикой государства, но Генриетта, не владевшая немецким, не понимала слов и под неумелый напев засыпала спокойно и сладко.

Что до Вадима, то он долго искал силы подойти к ней и заговорить. Внушал себе, что его присутствие пагубно повлияет на состояние ее здоровья, вызовет очередной прилив сердечных мук. А когда все же собрался с духом и, обдумав загодя покаянную речь, вошел в ее светелку, то застал сцену истинно умилительную: поздоровевшая Генриетта в полотняном дезабилье, сшитом под ее конституцию оймяконской портнихой, сидела на кровати, а седой баварец, положив голову ей на колени, мурчал, как большой котяра. Она с мечтательной улыбкой щекотала его за ухом и выглядела счастивее всех счастливых.

Никем не замеченный, Вадим притворил дверь и тишайше удалился.

Вырваться из Оймякона удалось только в мае. Запряженная цугом четверка оленей домчала участников экспедиции до Якутска, где, явившись в милицейский участок, они произвели подлинный фурор.

– А я вас уже в небоевые потери записав, – лупал глазами начмил Полуяхтов. – Доквадную отправив по инстанциям…

Вадима больше всего оскорбило слово «небоевые». Знал бы ты, паря, в каких передрягах мы на Лабынкыре побывали! Тебе и не снилось…

Но не время предъявлять претензии, тем паче по пустякам. Вадим решил связаться со своим руководством, чтобы получить новые указания. Обычная почта в те годы шла из Якутии до столицы около месяца, курьерские письма доставлялись быстрее – за десять-двенадцать дней. К счастью, уже четверть века в этом отдаленном краю действовал телеграф, а с недавних пор заработала и междугородняя телефонная линия. Вадима через коммутатор соединили с Барченко. Ничего путного не вышло: качество связи было отвратительным, реплики рвались по-живому, перемежались хрюканьем и кудахтаньем. Вадим отчаялся донести до шефа нужную информацию и сказал, что вышлет краткий отчет телеграммой, а подробности привезет лично. Александр Васильевич выразил одобрение. Старик не скрывал радости по поводу того, что питомцы его паранормального гнезда уцелели и собираются домой.

С возвращением, однако, случилась затяжка.

– Ихь сделайт Генриетт ангебот, – известил командира Фризе, сияя, как начищенный тульский самовар.

– Чего-чего ты ей сделал? – переспросил он.

– Предложений руки и херц. Просиль стать майне фрау.

– Ты псих? – Вадим офонарел. – Какое предложение? Какая фрау? Нас в Москве ждут!

– Москва ехаль позже, – объяснил немец, жмурясь на вылезшее после долгой зимы сибирское солнце. – Генриетт завершайт арбайт в полицей, получайт расчет, и я ее увозиль. Ихь хабэ пацентен… театралиш режиссер. Помогайт ей поступайт в институт, делайт из нее актрис. Ферштейн?

Вадим не согласился дожидаться, пока новоиспеченная невеста и будущая актриса завершит свой арбайт, разругался с немцем вдрызг и уехал из Якутска вдвоем с Арбелем – тот тоже спешил в Москву. С дороги писатель слал молнии жене и дочери, а в его портфеле лежала только что оконченная рукопись. Александр Романович был на подъеме. Фризе подлечил его, приступы прекратились, покрытый трещинами корсет отправился на свалку. Правда, немец предупредил, что болезнь коварная и может последовать рецидив, но Арбель Беляев отнесся к предостережению легкомысленно. Его переполняли творческие и жизненные проекты, один грандиознее другого.

В Хабаровске сели на поезд, шедший прямиком до Москвы. Вагон попался жесткий, но это был самый настоящий пассажирский состав, битком набитый разночинным людом: военными, студентами, рыбаками с тихоокеанских промыслов, дальневосточными селянами, ехавшими на заработки.

Проскочили Сибирь, въехали в пределы Урала. Как-то вечером поезд остановился на маленькой станции Шумково, где, если судить по расписанию, стоять ему вовсе не полагалось. В вагон вошли трое крепышей в тужурках, порыскали глазами среди пассажиров и обступили сидевшего на полке Вадима. Справились, не он ли будет гражданин Арсеньев, и, получив утвердительный ответ, приказали следовать за ними. Вадим спросил, куда и зачем, но ему сказали, что это он узнает потом. Он возразил, что на таких условиях подчиняться не обязан, и, вообще, пусть ребята уматывают и не задерживают поезд, если не хотят проблем. Острастка не подействовала – непослушного взяли за шкирку, сдернули с насиженного места и заломили руки.

Вагон зашумел, кто-то заговорил про беззаконие и самоуправство. Тогда один из крепышей наставил на оратора наган и пригрозил продырявить его набитую мякиной дыню. Стихли все, кроме Арбеля. Он полез отбивать друга, но получил под дых и скорчился на заплеванном полу. Вадима потащили по проходу в тамбур.

– Александр Р-романович! – успел крикнуть он. – За мной не идите! Передайте Барченко, что я…

Грохнула дверь, его с вывернутыми назад локтями спустили с подножки и повели в неизвестность. Сшиблись вагонные буфера, поезд закряхтел и двинулся дальше на запад.

Подробнее об этой истории читайте в романе Александра Ружа «Охота на черного короля».

Подробнее читайте об этом в романе Александра Ружа «Зов Полярной звезды».

Подробнее читайте об этом в романе Александра Ружа «Авалон».

Автор, если и додумал, то самую малость. Упомянутые опыты Гатри, Кулябко и Брюхоненко проводились в действительности. А лет через тридцать после описываемых событий советский трансплантолог Владимир Демихов сумел успешно пересадить голову одной собаки на тело другой. Подобные эксперименты проводились в Китае и США (Роберт Уайт). Что касается пересадки конечностей, или, по-научному, реплантации, то ее основы заложил еще на рубеже XIX–XX веков хирург Платон Тихов. (Прим. авт.)