Зажигательная румба! Раз-два, раз-два! Молодая пышногрудая ведущая в ярко-красной блестящей накидке поверх прозрачного платья плывет навстречу Вальтурису – лысому низкорослому мужчине.

– О, Нула! – восклицает он. – Ты как всегда великолепна!

– Не так великолепна, как вы, – отвечает девушка, – ведь вы уже пять лет звезда самого популярного телешоу!

(За их спинами загораются неоновые буквы: «МЕСТО».)

– И в этом сезоне мне повезло как никогда! Нула недавно закончила школу, ей выдан золотой диплом! Она победительница конкурса харизмы и заняла второе место в стране по смеху! Нула, посмейся-ка, малышка! – просит Вальтурис и похлопывает девушку по мясистой ягодице.

– Ради такого импозантного мужчины я готова смеяться до обморока! – отвечает Нула и тотчас же заливается громким грудным смехом. Да таким задорным, что зрители, сидящие по обе стороны от сцены, не могут удержаться и хохочут вовсю.

– Это Нула! – повторяет Вальтурис, и раздаются громкие аплодисменты.

– Это! Ва… ль… турис! – торжественно объявляет Нула.

– И мы с вами смотрим девятый сезон «Места», добро пожаловать! И помните, утеха – залог успеха! Покупайте «Вибро-3000»! «Вибро-3000» – один из генеральных партнеров шоу «Место»!

Раздаются аплодисменты, на сцену выносят трехэтажный торт, который венчает горящая цифра 9. Нула задувает свечу. Вальтурис берет в руки большой нож и разрезает торт. Когда все зрители получают по кусочку, свет приглушается.

– Вы готовы? – спрашивает Нула.

– Да, – отвечают зрители в один голос.

– На всякий случай напоминаю правила: каждый из сидящих здесь – примерный гражданин, мы доверяем вашему выбору. Справа от вашего невероятно удобного кресла фирмы «Кристалл» (тут Вальтурис посмотрел в камеру и улыбнулся, обнажив свои белоснежные недавно поставленные зубы) находится монитор, на котором вы видите имена и портреты всех участников, слева две кнопки – зеленая и красная. Если участник справился с заданием – вы нажимаете зеленую, если нет – красную. На основании ваших оценок мы решаем в конце сезона, давать ли участнику подсказки о финальном экзамене. Поехали?

– Да! – отвечают зрители в один голос.

Тихо жужжит проектор. С потолка спускается большой экран.

…Большой просторный класс, десять человек сидят в шахматном порядке, у каждого в руках конверт.

Вальтурис появляется в кадре.

– Добро пожаловать, дорогие, любимые нами участники! Мы благодарны вам за то, что вы решили стать лучше и счастливее с нашей помощью. В этом конверте – свод правил, с которыми вам нужно ознакомиться! Если не возникнет никаких вопросов – вы подписываете документ, и мы сможем поскорее начать! А как известно, быстрее начнем – быстрее закончим! – воодушевляет Вальтурис.

Участники шуршат, достают листы из конверта, морщатся, пытаясь разглядеть написанное. В комнате темно.

– Проштите, – робко начинает один из участников, рыжий веснушчатый мужчина, – может быть, – он делает паузу, закашливается, чувствуется, что в горле у него пересохло, трижды моргает правым глазом, – может быть, включить свет? А то прошто не видно…

– Свет включить, уважаемый? – переспрашивает Вальтурис. Словно коршун, приглядевший добычу, он в два шага оказывается у стола, за которым сидит рыжий, и, вперившись в него взглядом, ждет ответа.

– Да, ешли можно, – шепелявит парень.

В зале слышится одобрительный гул. Вежливость ведет к прогрессу!

– Можно, разумеется. Не вопрос, – уверяет Вальтурис и смахивает со стола ручку участника.

– Ничего, я подниму, – отвечает тот и наклоняется, чтоб поднять ручку. Спустя мгновение его ладонь оказывается под лаковой блестящей туфлей Вальтуриса.

Рыжий вскрикивает.

Вальтурис тут же отходит на два шага назад и проникновенно смотрит на собеседника.

– Бога ради! Уж не знаю, как так вышло! Простите сердечно! Ну, хотите, я вам книгу жалоб дам, напишите туда, что у старого маразматика совсем все плохо с координацией движений!

– Ничего. Ничего страфного, – растерянно бормочет участник и возвращается к чтению, – спасибо.

В зале снова слышится одобрительный гул.

– Итак, полагаю, все ознакомились с правилами, – говорит Вальтурис, – я оглашу еще раз вслух: вы пришли сюда, потому что вы в отчаянии, но вы хотите себе помочь! Вы получаете уникальную возможность пройти оздоровительный курс в лучшем и единственном Санатории Государства, взамен вы позволяете записывать происходящее на камеру. Мы же обязуемся не раскрывать имен, не помещать камеры в «свободных локациях» и вырезать сцены, содержащие эротический характер, если только вы не захотите, чтоб мы их оставили, – ведущий хихикнул, – как, например, сделал финалист третьего сезона, ныне популярный актер, главное лицо рекламы «“Антикариес” – зубная паста для поцелуев!» Вам следует знать, что вас ждет финальный экзамен, о котором никому ничего не известно! Наше экспертное жюри дает вам подсказки, если вы этого заслуживаете. Помните – если наши эксперты установят, что вы научились вести себя адекватно социальной среде, в которой находитесь, среде, которая заботится о вас, – вы получите прекрасные рекомендации и отправитесь в новую жизнь! Напоминаю: вы обязуетесь участвовать во всем происходящем, это прописано в контракте. Вы не можете покинуть территорию Санатория без нашего ведома. Если вы не готовы к выздоровлению и хотите вернуться к вашей прежней жизни – самое время встать и уйти. Счастье – не простой путь, и если вам нравится быть неудачниками – проваливайте. Здесь мы учим вас смотреть жизни прямо в лицо.

Никто не пошевелился.

Помощник Вальтуриса, безымянный астеник лет сорока с серым лицом, молча собрал подписанные анкеты и удалился.

– Мы приготовили для вас чудеснейший изысканнейший банкет. Уверен, многие из вас видели подобное только в книжках! Шикарный, одним словом, пир в честь открытия сезона! – торжественно объявил Вальтурис. – Налетайте! Ешьте, сколько угодно! А как насытитесь, но не позднее, чем через полчаса, жду вас в холле. Там каждый из вас получит свое первое задание.

Послышался встревоженный шепот.

Камера остановилась на несколько секунд на каждом из участников.

Розовощекая кудрявая толстушка, поглаживающая медальон с чьим-то портретом, нервно жевала губу, двое рядом с ней жевали канапе с горгонзолой и виноградом. Женщина, втиснутая в маленькое черное платье, не подходящее ей по размеру, кокетливо улыбалась бородатому мужчине в фиолетовой юбке. Они готовились к Хвалебному диалогу.

– Вы выглядите очень… женственно, – сказал он. Голос у него оказался низким и вкрадчивым.

– А у вас потрясающий голос! – искренне выпалила женщина.

– Вы очень… мило едите! – нашелся мужчина.

– У вас очень бородатое лицо! – ответила женщина и тут же смутилась, – то есть борода к лицу подходит… В общем, вы поняли.

Сидящие неподалеку девушки, наблюдающие за этой картиной, переглянулись. Обе захихикали.

– Я – Луна, – представилась одна из них.

– Флор, – ответила другая и уставилась на собеседницу. – Ты грустная и бледно-голубая. Как чахотка, авиалинии «Скайфай» или гибрид помело и фейхоа.

– Но помело – само по себе гибрид, – попыталась возразить Луна, – я гибрид гибрида?

– Бледно-голубая. Нежная, – добавила Флор, – у меня хорошее ассоциативное мышление – это моя главная проблема. Быть гибридом – неизбежно, главное не быть инженером, вот это уже, знаешь, совсем плохо для души.

Девушки прыснули. Использование архаизмов всегда отдавалось странным напряжением в копчике, как будто все рудименты организма отзывались солидарным эхом и намекали: еще, еще, а теперь о Боге поговорите, и не забудьте пошевелить ушами.

В конце класса, нахмурившись, с идеально ровной спиной сидел молодой парень и хрустел суставами пальцев. Он не притронулся к еде и сводил на нет попытки завязать беседу, исходящие от соседа – рыжеволосого веснушчатого мужчины, счастливого обладателя соблазнительных жидких усиков и двух бородавок между глаз.

Комната стала погружаться во мглу. Экран погас и тут же замелькали манящие картинки:

Пластическая операция за 50 доброталонов, успейте записаться сегодня! Огрубение эпидермиса на подошвах + бесплатный каблук! Забудьте о туфлях навсегда!

Мультисмесь с новыми запахами!

Соскучились по бифштексу или, может быть, хотите отведать лягушачьих лапок? Все, что угодно! Насыпаете порошок, заливаете кипятком, добавляете ароматизированную приправу! И вуаля, сверхполезный питательный обед! Ах, как пахнет! В подарок – повязка для глаз! Надевайте и ешьте с удовольствием!

– Мое имя – Нула. Здравствуйте, котики! Я рада приветствовать вас в девятом сезоне «Место». Перед тем, как мы начнем, вам предстоит пройти малюсенькое славное испытание, которое поможет нам всем убедиться в серьезности ваших намерений.

– Итак, – обратился Вальтурис, – как вам всем известно, вы пришли сюда по своей воле, никто не станет вас удерживать. Это ваш выбор – быть винтиком в прекрасно работающем отлаженном механизме всеобщего благоденствия или ржаветь, упиваясь непохожестью на другие винтики. Ах, – перебил сам себя Вальтурис, – сегодня я метафоричен как никогда!

– Право выбора всегда остается с вами! – подхватывает Нула, – а свое право выбора я отдаю Шопогуру! Компания «Смарт» выпустила новую линейку роботов – Шопогуру, они моментально снимают все мерки и предлагают идеальный наряд!

Все хлопают в ладоши! Ура Шопогуру!

– А теперь в честь открытия сезона для вас споет детский хор общеобразовательной школы номер 57, ученики которой лидируют в рейтинге радости!

Дюжина светловолосых белокожих десятилеток выстроились квадратом и, соорудив сердечко из больших и указательных пальцев, исполнили Гимн Великой Радости.

Когда дети закончили петь, Нула достала из сумочки носовой платок и вытерла краешки глаз.

Участники захлопали.

– А теперь первое задание! У вас есть пять минут на подготовку, вы должны будете представить себя телезрителям и нашим экспертам. Понравитесь другим – понравитесь себе! Вам нужно рассказать о себе, описать свои цели и объяснить, почему именно вы достойны получить наш приз – бессрочный контракт на хорошую работу!

– Помните, каждый из вас – индивидуальность, – добавил Вальтурис, – будьте добры – перед началом переоденьтесь в специальную форму. Нам бы не хотелось, чтобы ваш внешний вид влиял на оценку. Кроме того, обязательно снимите свои радомеры и сложите их вот в эту коробочку! Счетчики только помешают выздоровлению! А пока вы готовитесь – маленькая рекламная пауза!

Кадр меняется:

Молодой парень стоит на заднем дворе своего дома в халате и курит трубку:

– Я счастлив, я так счастлив, что больше некуда, – говорит он.

Вдруг раздается шум, парень оборачивается. Прямо напротив его дома гигантский экскаватор ставит еще один дом, но значительно больше. Из него тут же выходит другой парень в халате, который курит трубку:

– Я счастлив, я так счастлив, что больше некуда, – говорит он.

Вдруг раздается шум. Парень оборачивается – экскаватор.

Картина гаснет. Появляется рекламный слоган:

«Всегда можно быть более счастливым. Становись Главным»

– Тем временем, – говорит Нула, – участники успели достать свои номерки из ультрамодной шляпки, которую я купила на неделе распродаж в «Добробутике» всего за два доброталона. И первый номер достался…

Возникла неловкая пауза.

– Кому достался первый номер? Выходите! Демонстрируйте презентацию! – громко шепчет Нула.

Ничего не происходит.

Из больших песочных часов в руках у Вальтуриса неумолимо стекают песчинки.

Проходит около минуты. Женщина, втиснутая в маленькое черное платье, вальяжно приподнимается с кресла и подходит вплотную к Вальтурису, нюхает его около пяти секунд. Резким движением вскидывает руку, отбирает у него песочные часы, переворачивает.

– Я – Глория. И вот что я вам скажу. Время – штука субъективная. Год назад я всовывала столетия в минуты, а моя машина времени была здесь, – Глория задирает черное платье и демонстрирует зрителям отсутствие нижнего белья и кроваво-красный цветок амариллиса на молочной коже, – Но машина времени сломалась! – Она нервно смеется. – 764 человека прокатились с ветерком, а чертова машина времени взяла и сломалась! Ничего не чувствую! – Глория помахала зрителям. – Узнаете меня? Я – Глория, – истерически хихикает, – я даже проводила занятие как-то: «Как быть Глорией», я была в десятке в рейтинге радости! В десятке! Помните меня? В рекламе съедобного нижнего белья со вкусом селедки! Я пришла сюда, чтоб меня починили. Я больше не чувствую удовольствия, но все так же чувствую влечение… – Глория пристально посмотрела на Вальтуриса, опустила платье, хлопнула себя по левой ягодице и уселась на свое место.

Нула показала Глории два больших пальца и захлопала в ладоши!

Следующим на сцену выходит сутулый рыжий мужчина, с виду не старше тридцати лет, весь он – начиная от носков в сандалиях и заканчивая крупными коричневатыми веснушками на носу, излучает неуверенность в себе.

– Меня шовут Кукумерис! – шепелявит он. – Можно просто Куку! Я хочу штать лучше! Вчера меня брошила поштоянная партнерша, и я так раштроилшя, что радомер шломалшя, и меня уволили, а я работал помощником дизайнера игрушек, десять лет носил ему кофе. Знал луфше других, што он любит два кубика цикория. Но теперь я хочу вылечитьшя и шам штать Главным! – Под конец монолога Кукумерис разошелся и, грозно насупив брови, скрестил руки на груди и топнул ногой. – Так-то! Я должен пройти, потому што я хочу штать шамым шамым щашливым! – Он обнял помятого плюшевого слоника. – Это мой друфок!

– Обворожительно! – прокомментировал Вальтурис. – Давай, друфок, садись! Ты молодец!

Вслед за Куку перед зрителями предстал Соул – худощавый, жилистый, в синем спортивном костюме.

– Я – Соул, сами выводы сделаете, не вижу смысла говорить о себе. Хотите меня выпереть – о’кей, мне насрать. Оставите – я стану вашим любимым героем, – Соул ухмыльнулся.

После Соула на сцену вышла раскрасневшаяся кучерявая женщина. Она вся состояла из суеты, и прежде чем начала речь, сделала с сотню ненужных движений.

– Меня зовут Видея, – женщина замолчала, потеребила висящий на шее медальон. – Я здесь, потому что недавно у меня случилась трагедия.

В зале послышалось хихиканье. Надо же, какое старомодное слово! Где она его взяла?

Кучерявая снова задергалась.

– Я добропорядочная женщина, – произнесла она, – две работы у меня: архив, составляю примечания к классической литературе, вы ведь знаете, как много устаревших понятий… Пеку превосходные пироги. Настоящие. Уж очень пироги люблю, нет, не есть, готовить больше люблю, смотреть на румяные бока… ну да, я иногда ем, но не так часто… Я думала, буду больше пирогов печь – справлюсь… со случившимся и без помощи, но из пекарни меня попросили. Оно и понятно: кто хочет соленые пироги есть. Это я так про слезы свои шучу. Вроде шутка хорошая. Там, на работе, посмеялись. Посмеялись, но попросили… Да, я плакала в последнее время. Ну а ведь без работы совсем безрадостно, радомер мой затосковал. Я пришла, потому что хочется на людей посмотреть, себя показать…

– Номер пять, – скучным голосом объявила Нула и подавила зевок.

Вышла молодая девушка с живыми цветами, вплетенными в косы.

– Я люблю танцевать, цветы и полнолуние! – радостно сообщила она. – Мое имя Флор, и я ищу внутреннюю гармонию. И раз уж атмосфера тут напряженная, я для вас спляшу.

Флор распустила причудливую косу и освободила тяжелые длинные волосы, которые тут же разметались по ее острым плечам. Она щелкала пальцами и босиком танцевала, повинуясь внутреннему ритму.

– О-о, как это славно! – воскликнула Нула. – Вы – прелесть!

Вальтурис как раз рассматривал свои отполированные розовые ногти, но вовремя опомнился и протянул: – Номер шестой!

– Долор! Меня зовут Долор. – На середину зала вышла девушка, резким движением сняла с головы фиолетовый парик, обнажив лысую голову, наступила на него и растоптала. – Вот что я сделаю со своей прежней жизнью! Кстати, мне нужен специальный шампунь для роста волос, – один партнер заразил педикулезом, вот я и обрилась нахрен. Так что, уважаемое экспертное жюри, примите решение о покупке такого шампуня для Долор! Всех люблю!

– Номер семь, – объявила Нула.

– Мое имя Луна, я работала в Офисе три года, недавно наткнулась на прошлое, оно выбило меня из колеи, и вот я здесь. Мне нравится заниматься с детьми в «раю». Хочу получить хорошую работу, не в Офисе, возможно, воспитателем или сиделкой. После школы отметки по доброте не были достаточны, чтоб поступить. Почему вы должны взять именно меня? Потому что я собираюсь быть с вами предельно честной, – она поправила очки на переносице и добавила чуть тише: – и с собой.

Последняя тройка участников представляла собой разношерстную компанию.

Стройный мускулистый Вита в юбке поведал своим низким голосом о том, что больше всего на свете любит природу, и жизнь его потеряла смысл, когда он был исключен из Зеленой организации за то, что незаконно выращивал у себя дома бонсаи.

Писклявый большеголовый Фатус оказался здесь, потому что все вокруг идиоты и пора бы уже людям это понять, может быть, с его помощью. У него есть миссия: донести свою мысль с экрана тысячам телезрителей.

Импер – любитель истории, филологический радикалист, которого сводят с ума ошибки в словах, – был уволен за излишнюю консервативность, хоть и работал в ретро-квартале в «Драйве».

– Теперь вы знакомы с нашими участниками! А я познакомлю вас с Компасом сердец! Новинка от компании Солитуд! Вам одиноко? Включайте компас, и если в километре от вас есть обладатели компаса, высветится список с их фото и данными! Выбираете приглянувшегося – и вуа-ля! Можете пить Energy4P – ночью вам не удастся как следует выспаться! – бойко провозгласила Нула.

Экран погас.

Нула обращается к зрителям-экспертам:

– От вашего решения зависит судьба наших участников! Сегодня вы поставите первые отметки!

Вальтурис сыплет вокруг конфетти:

– Ура! Ура! Торжественный момент! Первое задание пройдено! Первые оценки внесены в дневники счастья! С почином, друзья!

– Удивительная…

– Необыкновенный…

– Блистательная…

– Гениальный…

– Вальтурис! Нула! – объявил микрофон и, ослепленные прожекторами, под звук фанфар на сцене появились ведущие.

– Сегодня нас угощает компания Абсорбет – уникальный продукт – вы поглощаете еду, а в этой еде содержатся компоненты, поглощающие еду! Таким образом, вам вкусно…

– А попа ни-ни, – восторженно пищит Нула, – не растет!

– Тема следующей серии, – Вальтурис выдержал паузу, – депрессия.

В зале зазвучала музыка, проигрыватель был настроен на режим грусти (все ужаснулись, некоторые никогда прежде не слышали ничего подобного). Женщина, сидящая в первом ряду, засунула мизинцы в свои уши и стала что-то бормотать себе под нос.

– Мы сами не ожидали этого! Но так уж случилось, и теперь прежде, чем мы перейдем к просмотру второй серии девятого сезона «Места», мы введем вас в курс дела. То, что мы вам покажем, мы достали в архиве. Будьте внимательны и осторожны!

С потолка спустился экран, выключился свет, на пустом экране, сопровождаемый каким-то шипением, появился старенький магнитофон, из которого раздавался механический монотонный голос робота-диктора:

– Клиническая депрессия характеризуется сниженным настроением, утратой интересов, повышенной утомляемостью, нарушением концентрации, снижением самооценки, расстройствами сна, аппетита, желанием покончить с собой или причинить себе вред, иными словами, депрессия превращает вас из почтенного счастливого гражданина в асоциальный нетрудоспособный элемент. Вы не можете есть, спать, отдыхать – а значит, не выполняете свой долг, и вместо того, чтобы это признать и попытаться справиться с ленью и эгоизмом, вы выдумываете причины… Несчастная любовь, – на этом моменте диктор остановился, и послышалось протяжное механическое хи-хи-хи, – разбитое сердце, – хи-хи-хи, – незнание, в чем состоит смысл жизни, – хи-хи-хи, – есть даже специальное слово: психическая травма, – хи-хи-хи, – увольнение с работы, смерть кого-то из детей, к которым вы прикреплены, порой проблемы со здоровьем, – все это может стать причиной, но любой порядочный гражданин знает, что нужно обратиться в соответствующий раздел Министерства благоденствия, и вам выпишут специальные вспомогательные средства. Помните, – голос диктора немного смягчился, – депрессия может случиться даже с хорошим, ответственным членом нашего общества. Определяющий характер имеют дальнейшие действия. Запись к доктору, прием средств, счастливая жизнь или…

Экран погас на секунду, снова вспыхнул, появились знакомые зрителям титры «Место».

Солнце заливает светом сочно-зеленую лужайку, участники сидят по-турецки на клетчатых покрывалах и жуют бутерброды. В углу экрана появляется маленькая надпись: «Сэндвичи хоумс – на вкус как настоящие!»

Нула сегодня в коротеньком оранжевом комбинезоне поверх синей маечки, на правой ноге висит несколько платиновых браслетов. Вальтуриса в кадре нет. Всем участникам выдали специальную прогулочную форму – серые шорты и футболки свободного кроя.

Флор учит Луну детской считалке. Соул ковыряется в зубах колоском и наблюдает за тем, как божья коровка ползает вверх-вниз по его руке, Кукумерис придвинул к себе корзину с мармеладом, снял футболку, обнажив худые веснушчатые плечи, и накрыл ею корзину. Он ест мармелад и испуганно озирается по сторонам.

– Какая вкуснота! Ой! – приговаривает Кукумерис.

Долор принимает солнечные ванны: подкатала футболку, подставила лицо солнцу.

Вита разговаривает со старым дубом и тихонько смеется, Импер стоит рядом и пытается завязать беседу, но Вита не выглядит слишком заинтересованным, и обиженный Импер присоединяется к Луне и Флор – они стоят в кругу и играют в «передай позитивный импульс». Импер включается в игру, и когда стоящая напротив Флор отсылает ему хлопок, он благосклонно принимает его, улыбается и метко отправляет Луне.

Видея сидит возле Кукумериса и ест эклеры. Весь ее рот измазан в шоколаде. Видея ест, смотрит в одну точку, немного растерянно осознает, что эклер куда-то исчез, вытирает рот салфеткой, снова ест.

Нула подходит к Видее и садится рядом.

– Тяжело без Вальтуриса, если честно, – признается ведущая, – я только привыкаю к своей роли в шоу.

– Ну, у вас отлично получается! – изо всех сил кивает головой Видея, польщенная вниманием ведущей.

Нула делает глоток из своей красивой фарфоровой чашки и улыбается:

– Хотите попробовать? Мне на кухне такой вкусный чай приготовили! С экстрактом форсколии[1], вроде так она зовется, это что-то вроде мяты.

– О! – говорит Видея, – спасибо. После эклеров – пить охота! – делает глоток, – потрясающе! Нула, это так вкусно!

Нула улыбается, расспрашивает Видею о рецепте открытого пирога с инжиром, доливает чай из маленького фарфорового чайника, который она извлекает из своей сумки-шара.

Глория делает Фатусу массаж. Он рассказывает о том, как когда-то был Главным, но потом стал лысеть, и все пошло наперекосяк.

– Вот Вальтурис тоже лысый, и ему это не мешает, – мечтательно говорит Глория.

(В зале раздаются смешки.)

– Эх ты! – говорит Фатус. – Дело не в лысине, а в наглости, ты левее давай, левее.

Долор, видимо, устала от приема витамина D, решила сменить деятельность: ковыряла палкой муравейник.

– Идем к нам! – зовут ее Луна и Флор.

– Я лучше муравьиной кислоты выпью! – отвечает Долор. – Такая же сладенькая, как и вы.

– Котики мои! – обращается к участникам Нула, – мы прекрасно провели утро, вы полны сил! Разумеется, настроение у вас хорошее и боевое! Настало время для сегодняшнего задания. Совсем ничего сложного! Мы проверим ваши конгитивные функции!

Фатус захихикал и перебил ведущую:

– Когнитивные, любезная!

– Спасибо, что вы так внимательны к моим словам, Фатус! В этом задании помимо вас будут участвовать санитары из Санатория. Их имена: старшие санитары близнецы Е., Ё., и К., Н., Р. Разбейтесь по парам и рассядьтесь так, чтоб не слышать других, к каждой паре присоединится санитар. – Нула подождала, пока участники разделятся. – А в конце снова объединимся.

Экран погас. Картина лужайки сменилась надписью:

«Задание очень простое. Мы показываем десять картинок с геометрическими фигурами и спрашиваем, какого они цвета, санитары намеренно говорят неправильный вариант. Цель: оценить степень подверженности авторитетам, умение отстоять свое мнение, ведь это очень важно в нашем свободном счастливом обществе»

Первая троица – Фатус, Глория и К. разобрались довольно быстро. Несмотря на то что К. утверждал, что зеленый треугольник на самом деле красный, а синий квадрат – оранжевый, трудностей никаких не возникло. Фатус взял инициативу в свои руки:

– Уважаемый К., не сочтите наглостью, но все же мы уверены, что этот треугольник не просто зеленый, а зеленее некуда, поэтому позволю себе предположить, что человек вроде вас, занимающийся такой тяжелой и полезной для нашего общества работой, просто немного устал. Наверняка эта досадная путаница связана с переутомлением.

– Мы благодарны вам за вашу работу, – добавила Глория, провела пальцами по волосам К. и медленно очертила языком контуры верхней губы.

Соул и Долор не восприняли мнение Р. всерьез.

– Вы нас за слабоумных держите? – раздраженно спросила Долор. – За вот таких вот, да? – спросила она и, высунув язык, надула пузырь из слюней, скопировав одного из детей, к которым была прикреплена.

Соул засмеялся.

– Это же нетолерантно! – ужаснулся Р. в ответ на реплику Долор.

– Я, может, не знаю, как стать Главным, – встрял Соул, – но я знаю, какой цвет синий, а какой красный. Я ожидал большего от первого задания.

Луна смотрела на жесткое, гладковыбритое лицо Ё., на его коротко обстриженные ногти, покрытые бесцветным лаком, на нарядную бабочку поверх белого халата и думала, что он абсолютно органичен как в этом шоу, так и Санатории в целом.

– Очевидно, что красный, – скучающим тоном произнес Ё., указывая на зеленый прямоугольник.

– Красный, – отрешенно согласилась Видея, засмотревшись на шрам, пересекающий бровь Ё.

Луна недоуменно взглянула на них. Ладно уж, Ё. говорит красный, – с такой работой и не такое скажешь, но Видея-то чего?

– Это не красный! – медленно начала Луна. – Блин, это зеленый!

Пришла очередь Видеи удивляться.

Ё. иронично изогнул бровь:

– В самом деле?

– Ну… – несколько неуверенно сказала Луна, – да.

– Луна, ты что? – обратилась к напарнице Видея. – Тут же зеленым и не пахнет! Может, тебе видно плохо? Ты рассмотри.

Чувствуя себя полнейшей идиоткой, Луна поднесла картинку к лицу и стала рассматривать.

– Зеленый! – уже немного раздраженно сказала девушка, – цвета бутылочного стекла. Темноватый, но зеленый же.

– Видея, вы утверждаете, что красный? Видите красный цвет? – спросил Ё.

– Вижу.

– Вы уверены? Считаете ли вы мнение вашей напарницы ложным?

– Конечно, уверена! Да вы же видите, чушь какая-то!

– Отлично. На каждом листике есть номер. Этот красный, – с нажимом выделил Ё., – прямоугольник записан под номером 41. Запомните. Позже, когда вы будете наедине с собой, выберете эту картинку из кучи и посмотрите еще раз.

Кукумерис всерьез засомневался, и не помогла ему даже пламенная речь Импера, которую сопровождал его горделиво поднятый подбородок и раздувающиеся ноздри:

– Разумеется, это зеленый. Что за унизительное задание, молодой человек!

Кукумерис никак не мог взять в толк, что происходит. Вот, стоит уважаемый работник – санитар! Говорит, что красный. А смотрит сам Кукумерис – зеленый! Он-то конечно зеленых штук на веку своем перевидал, и они никогда красными не были. Но Р. не стал бы ему врать! И опростоволоситься не хочется, и как-то красноты не видно! Мялся, мялся Кукумерис и все-таки решил зеленому голос отдать.

Вита и Флор заданием были не слишком увлечены, ведь прямо возле них рос восхитительный клематис.

– Это желтый! – сказала Флор. – И вы тоже желтый! – обратилась она к Е.

– В смысле? – переспросил Вита.

– Быть желтым – значит быть не заправленной кроватью, яйцом всмятку, может быть, жадным, – прошептала она на ухо Виту.

– Да-да, желтый, – сказал Вита и вернулся к созерцанию куста.

– Это, вообще-то, красный, не хочу вас расстраивать, но… – начал Е.

– Все цвета, в принципе, едины… – сообщила Флор, не отвлекаясь от разглядывания куста, – пускай красный, мы уважаем ваше мнение, но сами думаем иначе. Этим и прекрасен мир, не правда ли?

– Тик-так! Тик-так! – нараспев протянула Нула. – Время вышло! Открою вам большой-большой секрет: некоторые санитары нарочно говорили неправильный ответ, чтоб заставить вас сомневаться в себе! Удивлены? Уверена, что все справились! Ах вы, мои сладкие!

Участники были в превосходном расположении духа. Хорошие отметки в кармане! Никто из них не подкачал, только Луна чувствовала неприятный осадок. Она была уверена, что правильно различила цвет, ведь прежде проблем такого рода у нее не возникало. Но что тогда с Видеей? Видея же, напротив, ни в чем не сомневалась и когда вечером, во время общих сборов, им позволили еще раз взглянуть на картинки, она чрезвычайно удивилась, осознав, что действительно прямоугольник – зеленый.

Нула собирает всех в зале, хлопает в ладоши от нетерпения, приподнимает покрывало, которым накрыта большая доска – мелованная таблица их успехов.

Участники мигом окружают Нулу и жадно пытаются разглядеть результаты. В основном четверки, несколько пятерок – у Вита, Флор, Глории, Фатуса, тройки – у Кукумериса, Долор, единственная горбоносая двойка принадлежит Видее.

На экране появляются титры:

Как мы видим, Видея настолько неуверена в себе, что меняет свое мнение в зависимости от мнения авторитета и даже не осознает этого!

(В зале послышался смех: «Какой ужас!», «И это в наше время!»)

Следующее задание продемонстрирует, как уверенность в себе влияет на нашу жизнь и перспективу карьерного роста.

Главным станет тот, кто станет Главным!

– Стресс-контроль! В любой ситуации вам следует повиноваться голосу разума! Особенно на работе! Эта игра покажет, на что вы способны. Помните, все хотят быть Главными! – говорит Вальтурис. – Сейчас вам предстоит имитация борьбы за свое место под солнцем! Мы делим вас на две команды. – Вальтурис провел рукой в воздухе вертикальную черту: – Половина сюда, – указал на правую часть зала, – половина туда, – на левую. – Ситуация такова: вы в открытом море, лодка тонет. Осталась одна шлюпка, вмещающая четыре человека, вас пять. Поехали?

– Вернее сказать, – захихикала Нула, – поплыли! Две минуты на принятие решения. Шлюпка – вот этот круг, – указала она на синий круг, нарисованный на полу, – вам нужно успеть в нее забраться…

Вальтурис включил «шум моря» и направил софиты на первую команду.

Луна, Вита, Импер, Глория, Кукумерис оказываются в «левой» команде. Они переживают шторм первыми.

– Ну, ясное дело, так не пойдет, – начала Флор, – не можем же мы кого-то выкинуть!

– Да-да, дело говорите! – поддакнул Кукумерис.

– И я за, – согласилась Луна.

– Очень жестокое задание, – отметил Вита.

– Да ладно вам. Задание есть задание, можете размышлять, а я тем временем в круг. Мне будет вас не хватать, всех люблю, но свой задок мне дороже, – заявила Глория и невозмутимо прошла мимо команды и встала в круг.

– Я, пожалуй, согласен, – сказал Импер и спустя мгновение присоединился к Глории.

– Ну, давайте думать. Времени мало. Нам нужно каким-то образом спасти всех, – выразила общую мысль Луна.

– Может, кто-то из наc превратится в Нептуна и спасет всех? – предложил Вита.

– Отличная мысль! – поддержала его Луна.

– Идиоты, – Глория хлопнула себя ладонью по лбу и переглянулась с Импером.

– Я шнаю! Шнаю! – Кукумерис потирал влажные ладошки и топал ногами, – нам надо выбрать того, кто лучше всех плавает, – он поплывет за шлюпкой, а потом, когда устанет, поменяемся.

– Осталось 30 секунд, – поторапливает Нула.

– Я останусь, – говорит Вита, – лучше утонуть, чем провести неизвестно сколько времени в маленькой лодчонке с четырьмя незнакомцами. Я же, – Вита потирает переносицу, – деревья люблю, людей – нет.

Его никто не переубеждает. Времени мало. Луна и Кукумерис перебираются в синий круг.

– Что за дурное самопожертвование, – ворчит себе под нос Импер, – дурное абсолютно!

Гудит сирена.

Конец игры.

Фатус, Долор, Соул, Видея, Флор оказываются во второй команде.

Вальтурис включает «шум моря», добавляет немного «песен китов» для драматичности. Довольно улыбается, потирает свеженарощенные усы.

Долор и Соул берут инициативу на себя:

– Ясно одно, – говорит Долор, – в шлюпке должны остаться самые сильные, мы не знаем, куда нас прибьет, может, и на дикий остров, в любом случае нужны мужчины и те, у кого есть опыт выживания в экстремальных условиях. Очевидно, что Фатус, Соул и я остаются. Напоминаю: я чистильщик по профессии, если кто не знает, но умею не только трупы благовониями обмазывать, но и лечить живых. Я нужна вам, – не дожидаясь ответа, Долор берет Соула за руку и тащит в синий круг. Фатус следует за ними.

Никто не возмутился. Все, кто могли бы быть против, уже находились внутри синего круга.

– Хитро! – шепчет Нула Вальтурису. Вальтурис снимает и надевает деревянное кольцо на безымянный палец. Он сосредоточенно о чем-то размышляет.

– Флор пригодится, знает толк в травках, – внезапно вступается за девушку Соул. Говорит небрежно, но твердо.

– Я не умею плавать! – начинает паниковать Видея. – Я тоже знаю растения! К тому же, отлично готовлю! У меня хорошие организаторские способности. Я буду готовить, я самая опытная из вас… Мы с вами будем отличной командой на этом острове…

– С чего ты взяла, что это вообще остров? – перебила ее Долор. – Потому что я так сказала? Какой с тебя толк, если ты только повторяешь за другими? У тебя нет ни своего мнения, ни мозгов, чтоб это скрывать.

– Я утону, – взмолилась Видея, – утону, а я могу быть полезной!

– Да ты даже цвета не можешь различить, – рассмеялся Соул. – Я за Флор.

– Мы обе остаемся в шлюпке, – воскликнула Флор, – а вы все – бурые, как собачий корм, как застиранный ковер, как климактерическая женщина, вы доплывете на свой остров или не остров, но так и останетесь бурыми. Море не смывает краски, море вымывает оттенки, остаются чистые цвета, в вас ни грамма чистого цвета, в вас…

– Заткнись, – Долор зевает, – я понимаю, что ты хочешь заработать хороший рейтинг, и все дела, но эти твои «о, я такая странненькая – цветы в волосах» уже утомляют…

– Это ты заткнись, – перебивает Соул, – нет времени на доморощенный психоанализ.

– Ты мне это говоришь? – вспыхивает Долор. – Серьезно? Она только что чесала полчаса про то, что мы бурые, как выделения ее мамаши или что-то в этом роде!

– Я за Видею, – встревает Фатус, слова вылезают из его круглого рта и застревают между вторым и третьим подбородком. Ему приходится повторить громче: – Я за Видею! Мы бы с ней поладили, – подмигнул.

– Один голос против трех, – подытожила Долор, – извини, мамаша, обойдемся без тебя.

Пронзительно визжит сирена.

Конец игры.

– Кто-то утооонууул, – издевательски пропела Долор, – ая-яй!

Нула становится между двумя командами, расстегивает оранжевый комбинезон, ждет, пока ткань опустится к ногам, делает шаг, элегантно выбирается из джинсового плена. Остается в голубом боди, на животе отпечатан фиолетовый краб – лого Seahi.

Включается музыка, режим «отрыв», Нула вертится в разные стороны, как уж на сковородке, демонстрируя свои идеальные бедра и ноги.

– Без, – говорит она и поднимает правую руку.

– Угле, – поднимает левую руку.

– Водная, – скрещивает руки.

– Диета! – раскрывает руки и имитирует движение волн.

Вальтурис делает шаг вперед, оценивающе смотрит на Нулу и чеканит:

– «Seahi – свежезамороженные морепродукты без углеводов! Хранятся до двух месяцев! Скажи привет морю и пока углеводам!»

На экране появляются титры:

Следующее задание продемонстрирует такое явление, как несоблюдение чужих границ и чувство вины.

Тот, кто хочет быть виновным, – всегда найдет причину.

Пустая комната, посреди которой стоит стол, заваленный черной бумагой, красный барный стул и вельветовое кресло, в котором сидит Вальтурис. Включен музыкальный режим «веселье».

– Спи, мое солнце, усни, – напевает Вальтурис себе под нос и качает на руках куклу, одетую в нарядное платьице.

Заходит Вита.

– Эта кукла – самое хрупкое и трогательное воспоминание о моем детстве, – говорит Вальтурис и снижает голос до шепота, – и о моей матери, которая родила меня, несмотря на боль. Представьте себе, операцию не делала… Странная причуда, но трогательная, не иначе, – делится Вальтурис, – я играл с этой куклой, сколько себя помню. Кукла моя не очень прочная, будь с ней осторожен, все-таки она уже старушка, ей давно за пятьдесят. Представь, что она – твоя кукла, а не моя. Твой лучший друг. Твой единственный друг. Что бы ты сделал? Как бы провел с ней время? Открой свое сердце. Впусти в него энергию любви.

(В зале послышались охи умиления.)

Вальтурис усадил куклу на стол. Вита долго смотрел на нее и молча гладил по волосам.

Следом за ним вошел Кукумерис, он подарил кукле мятый цветочек, который носил в кармане, Флор попросила сигарету и завороженно наблюдала за тем, как колечки дыма путаются в светлых кудряшках ее «лучшей подруги», потом надела ей на шею одну из своих фенечек.

– Каждая что-то значит для меня. Нет пустых. Я не ношу украшения просто так, все они напоминают мне о себе. И эта фенечка олицетворяет любовь, – объяснила Флор.

Долор расхохоталась и спросила:

– Ну что, подруга? Мы всех переживем.

Взяла со стола ножницы и отрезала кукле локон. Она провела по лица у куклы большим пальцем, и ее собственное лицо исказилось в подобии улыбки.

– На память, – объяснила она.

У Вальтуриса дернулся правый глаз, но он промолчал.

Соул пожал плечами:

– Эта кукла правда красивая. У меня кукол не было. Не знаю, хорошо это или плохо, – заявил он, – я ничего не чувствую по этому поводу. Я бы не хотел ее нарисовать, она неживая и все-таки нет, некрасивая. Для красоты нужны изъяны, – Соул задумался, – пойду я, нечего сказать, прости.

Когда Видея зашла в комнату, Вальтурис напевал: «Крошка моя, ты отправишься к звездам, и там будешь самой красивой, самой-самой красивой».

Видея застыла на месте, правое плечо дернулось назад, будто хотело увести ее из этой комнаты, Видея сделала шаг навстречу Вальтурису. Села на стул.

– Эта кукла вместе со мной с самого детства, представьте, что она ваша. Представьте, что она ваш единственный друг, – объяснил Вальтурис, – единственное существо, которому есть до вас дело.

Видея рассматривала куклу. Надо же, как живая. Светло-русые локоны, зеленые глаза, две родинки на левой щечке. Лимонное платьице…

– Что бы вы хотели сделать? Может быть, обнять куклу?

Видея опустила глаза.

– Эта кукла невероятно дорога мне, – продолжал Вальтурис, – когда мне… не так радостно, как обычно, я беру ее на руки и…

Кукла сидела на столе и смотрела прямо на Видею, ее розовый рот изогнулся в легкой улыбке.

– Ну же, что вы, – подбадривал Вальтурис.

Трясущимися руками Видея приподняла ее со стола, чтоб приблизить к себе, обнять, но кукла вмиг разлетелась на мелкие кусочки.

Сквозь удивление, непонимание, растерянность, прежде, чем ее собственные мысли, Видею настиг взгляд Вальтуриса. Она не посмела сдвинуться с места.

– Моя… любимая кукла! Вы ее… уронили, – медленно проговорил он. Больше не сказал ни слова, только смотрел на Видею и качал головой.

В комнате становилось невозможно – душно, беспокойно, тесно.

– Вы успели ее полюбить? – отстраненно спросил Вальтурис. – Успели вложить что-то свое…

– Да… я… – запинаясь, начала оправдываться Видея, – я любила ее…

– И что же? – язвительно спросил ведущий. – С тем, что вы любите, всегда происходит такое?

Подбородок Видеи задрожал.

– Я… случайно. Мне так жаль…

– Всегда разбиваете то, что любите?

– Мне так жаль…

– Идите, – снисходительно взмахнул рукой Вальтурис. – Идите уже!

(В зале раздался неодобрительный гул: «Она не взяла ответственности за свой поступок!», «Не вела себя как взрослый человек», «Какая растяпа!»)

В комнату вошла Глория. Вальтурис сидел с новенькой куклой на коленях и читал ей сказку: «А потом девушка стала хозяйкой фермы, купила себе большой дом, большой шкаф для всех своих нарядов и красивый зеленый самолет. Каждый раз, когда она смотрела на то, что у нее было, – она становилась самой радостной в своем квартале».

Глория заулыбалась:

– Прекрасная сказка.

– Это моя любимая кукла, – начал Вальтурис…

– Хотела бы я оказаться на ее месте, – мечтательно проронила Глория.

– Мой самый близкий друг, она у меня с самого детства… Представь, что она дорога тебе, так же, как и мне, – с этими словами Вальтурис снова усадил куклу на стол. – Что бы ты сделала с ней?

Глория взяла куклу, посмотрела на Вальтуриса и со всего размаху швырнула ее о стену. Кукла разлетелась вдребезги.

Вальтурис ошарашенно смотрел на девушку.

– Ну… – развела руками Глория, – одной конкуренткой меньше, – и подмигнула Вальтурису.

– Это мой друг… это очень дорогая для меня вещь, – растерялся Вальтурис.

– Друг или вещь! Вещь или друг… Да перестань! – воскликнула Глория и погладила ведущего по лысой голове. – Большие мальчики должны играть с большими куклами…

– Достаточно! – взревел Вальтурис. – Задание окончено!

(В зале – хихиканье: «Молодец!», «Какая молодец!»)

Экран гаснет. Снова вспыхивает.

– 7-2-5 – звоните сейчас и заказывайте чай для похудения. Ограниченный выпуск. Две чашки чая в день, и можете забыть о спорте!

– Я пью этот чай, – признается Вальтурис, – и как видите… выгляжу…

– Великолепно! – на сцене появляется Нула. – Итак, следующее задание продемонстрирует нам, как бороться с плохим настроением. Не нужно с ним сюсюкать, лучше зарядить ему дубинкой по макушке.

– Ура! – послышалось из зала.

– Уверен, нет надобности объяснять, что значит веселье? – обращается к участникам Вальтурис. – Прямо сейчас к нашему Санаторию подъедет прекрасный прогулочный вертолет, и мы поедем туда, где вы забудете обо всех своих проблемах.

– Туда, где жизнь напомнит вам: я интересна! – добавила Нула.

Е. раздал каждому участнику листики с текстом.

– Вы знаете, что делать, – Вальтурис взмахнул рукой.

Все запели Гимн Радости: «Аллилуйя, славься мир. Благоденствие и счастье!»

Участники вошли в сверхзвуковой вертолет «Вайлд», леопардовой окраски, заняли свои удобные кресла от фирмы «Кристалл», у каждого на столике перед сиденьем красовался рюкзак с вышитым красным крестом на переднем кармане. Внутри был термос, сэндвичи, гигиеническая помада «Блик», набор для полета, памперсы. В салоне играла музыка, кто-то поставил на режим «приключения».

– Не забудьте пристегнуться, – объявляют колонки, – дорога к Драйву лежит через Драйв!

Взволнованный шепот: «Драйв», «В самом деле, вот это сюрприз» был снесен порывом ветра.

– Окна закрываются. Свет выключается.

Колонки предупреждают: «Пытаться заглянуть за ролеты – опасно для вашего зрения! Путешествие начинается. Надевайте капы и наушники».

Колеса «Вайлда» скребут хромированную блестящую поверхность серпантина, и он взмывает вверх у подножия искусственной горы, созданной для приманивания дождей. Вертолет вибрирует, загораются зеленым циферки на персональной панели пассажиров: «До окончания полета осталось 20 минут, вы можете выпить кислородный коктейль и насладиться аудиокнигой «Как быть счастливым» – новинкой от Министерства благоденствия. Для прохождения сверхзвукового барьера рекомендуется соблюдать тишину».

Виднеется бронированное око «Вертикального города», «Вайлд» летит, не сбавляя скорости, и за секунду до столкновения железная пасть открывается, встречая вертолет приветственной синхронизацией и установкой обновлений.

Вертолет приземляется, колонки благодарят пассажиров за полет.

Операторы, Вальтурис и Нула выходят первыми, вслед за ними на огромной черной плоскости, напоминающей формой виниловую пластинку, оказываются участники.

Нула и Вальтурис подходят к терминалу оплаты билетов, Вальтурис прикладывает радомер к электронному окошку. Спустя секунду из терминала вылезают единые билеты. Вот и все. Теперь от «Драйва» их отделяет две минуты тридцать четыре секунды и сто пятнадцать километров.

Голубая труба «гиперпетли» появляется ровно по расписанию. Дважды вскрикивает Видея, Луна бледнеет, Флор чересчур сосредоточенно теребит плетеный браслет на запястье, Кукумерис закрывает уши руками. Остальные безучастно смотрят в окно. Сразу понятно, кто мог себе позволить частые посещения сюда, а кто – нет.

Гиперпетля выплевывает пассажиров у центрального входа в «Драйв». Неоновый город встречает огненно-красными взмахами железных синусоид.

– Сегодняшнее посещение «Драйва» покажется многим из вас непривычным, – начинает Нула, – не будет индивидуальной карты, более того, вообще не будет карты. Маршрут составили мы.

– Но это же бред, – перебивает Соул, – как тогда понять, какие аттракционы нам больше всего сейчас понравятся? Так можно годами тут торчать. Кататься на утках или вроде того. Бред полный.

– Мы понимаем ваше удивление, – вступает Вальтурис, – но сегодня мы нарушим привычные устои! В самом деле, индивидуальная карта формируется на основании вашей активности в Смайле, рейтинге, работе, биографии – не мне вам объяснять. Парк показывает каждому из нас лучшее, что у него есть, чтоб мы могли обрести себя. Но сегодня мы не ищем лучшее, мы не ищем себя. Мы уже были собой, когда пришли на шоу… И что же? – Вальтурис снисходительно улыбается. – Кажется, вам было это не по душе? Сегодня вы столкнетесь с главным страхом современного человека – выбором. Выбором между лучшим и самым лучшим. Мы уже составили маршрут, да, но дорогу определяет идущий. Она может закончиться и начаться в любом отрезке пути… Но прежде, чем мы перейдем к сегодняшним заданиям – мы бы хотели, чтоб вы немного отдохнули, насладились красотой здешних мест. Я, к примеру, прихожу сюда не ради «Кокона» и даже не ради «Трясучки», я забираюсь на колесо обозрения и часами гляжу на гигантские секвойи, скалы, водопады… Совсем как настоящие…

– Вальтурис сегодня настроен на… задушевные беседы, – хихикает Нула, – пусть угостит нас по этому поводу сахарной ватой.

– С радостью! – соглашается Вальтурис и поправляет желтую бабочку, немного приспуская узел.

Съемочная группа проходит мимо десятиметрового одноглазого клоуна, рот которого является началом водного лабиринта, останавливается у мини-модели обсерватории. Добродушная розовоглазая девушка, похожая на пуделя, делает сахарную вату в форме облаков.

Набрав пакеты со сладостями, участники отправляются в «пропасть». Стеклянный лифт поднимает на семидесятый этаж. На террасе располагается ресторан, в котором подают два блюда – суп «Прыжок Будды через стену» и рыбу-фугу. Пропасть начинается за столиками, за меню и за опасными яствами. На краю террасы располагаются рельсы, выходящие на десять метров за пределы здания, и несколько вагончиков. Оттуда открывается лучший вид.

– Поверьте, – говорит Нула, – застекленное дно здешнего купола – самое красивое небо из всех, что вам доводилось видеть.

– Знаешь, я побывала здесь впервые в восемнадцать, – признается Луна сидящему рядом Виту, – и никогда не бывала до восемнадцати, представляешь?

– А я всегда боялся «Отрыжки смерти»! – отвечает не менее откровенно он. – Я понимал, что это то, что нужно пережить каждому мужчине. Я знал об этом аттракционе все. Я восхищенно рассказывал своим приятелем, которые еще не бывали в «Драйве», о том, что трасса тянется на 1300 метров, высота составляет 90 метров, а скорость – 130 км в час. Я знал про десять переворотов, две мертвые петли, оптические иллюзии между шестым переворотом и седьмым… Но никогда не катался. Самое ужасное в том, что я вообще-то и не хотел. Но я это не сразу понял. Все-таки, ты знаешь, это грубо для меня, я же, знаешь, куда больше удовольствия получаю от «Бездны». 700 метров над рекой… И не в страхе дело. Когда тебя раскачивают на 112 градусов над горизонтом со скоростью 97 км в час, это тоже страшно. Но у меня от вида дух захватывало. Бесконечный обрыв, бесконечный лес, бесконечная река – и я был бесконечным тоже. А «Отрыжка смерти» – сильно, но безыдейно как-то…

– Безыдейно? – хихикнула Луна.

– Так и есть. Меня, помню, однажды партнерша оставила из-за того, что я отказывался прокатиться в «Отрыжке» и говорил «безыдейно».

– Ого, – удивляется Луна, – а меня никогда не оставляли партнеры, наверное потому, что их и не было толком. Наверное, это странно. Я имею в виду… отношения.

– Для меня более странным было то, что у меня они появлялись, честно говоря.

Луна и Вита замолкают.

Небо выключает звук, небо включает ощущения.

Долор и Глория молча сидят напротив друг друга.

– Сколько там у тебя было партнеров, детка? – вдруг спрашивает Долор.

– Больше, чем волосков, которые появятся над твоей губой, если срочно не начнешь пить гормоны, – шепотом говорит Глория, – я как раз внештатный сотрудник компании «Фемида».

Долор хохочет.

– Эй, остановите шоу. Эта девка здесь самая нормальная, нормальней я еще не видывала. Она везде умудряется не терять сноровку. Как ты тут оказалась? Проиграла кому-то пари?

Глория ухмыляется.

Импер и Фатус отказались кататься, они предпочли отведать рыбы-фугу, клятвенно заверив Нулу, что если она одолжит им доброталонов, родственники Импера отправят ей сотню очков на аккаунт в Смайле.

Видея сидит рядом с Кукумерисом.

– В общем, что надо парк, да? – пытается завязать беседу парень.

Видея молча рассматривает свои пальцы.

– Ну такой, да, шнатный! Я тут-то и не был толком, а говорят, полешно для любого тут бывать. Ну, такой хороший! Шлов нет, да? – не теряет надежды Кукумерис.

– Я ненавижу этот парк, – признается Видея и вздыхает, сжимает кулаки, разжимает. Теребит низ больничной футболки, – да, хороший, наверное, – опомнившись, говорит она, – парк как парк. В наше время все хорошо, все хорошо…

Накатавшись вдоволь, участники спускаются на лужайку, зарезервированную ведущими, садятся на мягкое травяное покрывало (ковролин «СуперГрин», которым тщательнейшим образом покрыто все пространство «Драйва»), расстилают подстилки и начинают трапезничать.

– Мы не просто так выбрали для пикника именно это место, – заявляет Нула, когда сэндвичи съедены, а бутылки с лимонадом опустошены. – Мы с вами находимся в самом старом месте парка, у моста «Фатум». Кроме того, это одна из самых высоких точек. Для следующего задания мы пригласили эксперта, – Нула представила коренастого добродушного мужчину в ярко-малиновом комбинезоне. – Его имя Мортем. Он проинструктирует вас по поводу техники безопасности. Ваша задача состоит в том, чтобы радоваться жизни, отпустив все свои неурядицы. Важно понять, что во многом наше настроение – сознательный выбор. Поэтому вы не просто усядетесь в кабинку и получите всплеск адреналина, вы совершите сознательный выбор. Как вам хорошо известно, во время нашего шоу мы не пользуемся радомерами, но сейчас каждый из вас наденет аппаратик, и вы прыгнете с моста с веревкой, а после прыжка – проследите динамику. Мы хотим, чтоб вы осознали, – не аппаратик управляет вами, а вы – им.

– Так-с, – начинает Мортем, – тут у нас отличная двухконтурная страховочка, один край веревки крепится к вам, другой – к конструкции моста…

– Бред, – перебивает его Соул, – мне ваши детские игры – как с гуся вода. Давайте. Я сам! – бросает он Мортему и вырывает у него из рук радомер и страховочную систему, защелкивает карабин, крепит веревку, быстрым шагом проходит несколько раз вдоль перил.

– Чтоб веревка натянулась, – шепчет Мортем недоумевающей Глории, – знает толк.

Соул прыгает.

Возвращается.

Мортем помогает ему взобраться, снимает страховку. – Ха!

Радомер все так же тускнеет оранжевым вместо зеленого, 0,3 балла. Едва-едва.

Следующей пробует Глория, она боится, говорит много, гладит Мортема по плечам, спине, предлагает прыгнуть вместе с ней, но когда приходит момент – замолкает. Прыгает, раскинув руки, подставив лицо навстречу ветру. Циферки радомера подскочили аж на 5 баллов!

– Это было великолепно! Как круто! Страшно очень, но круто! – визжит она на ухо Флор, а Флор печально смотрит на мост. Она никогда прежде не опускалась до подобных забав, ей всегда казалось, что радость прежде всего должна быть вызвана чувством, а не действием.

Долор просит разрешения прыгнуть спиной назад и, сложив руки на груди, откидывается назад. Ее радомер показывает три балла.

– Наверное, я сегодня не так одет, – пытается отвертеться Вита, – я все-таки в юбке, и как-то некрасиво будет, если кто-то увидит мое белье, – лепечет он.

Луна хихикает над ним, Глория пытается подбодрить, Долор предлагает всем отвернуться и не обращать внимания на эти понты. Всеобщее внимание привлечено к Виту.

Поэтому никто не замечает, что происходит.

Никто, кроме вездесущих камер.

– Прости меня. Прости меня, – шепчет Видея самой себе и становится на парапет, – я не хотела этого, я не думала, что так выйдет, прости меня, – шепчет Видея.

Проверяет – хорошо ли застегнут радомер.

И прыгает – без страховки.

Камеры отключаются.

Экран гаснет.

Прямо сейчас состоится Сеанс Адаптационной Терапии. Вита точнее охарактеризовал: «Сеанс унижения». Задача сеанса состоит в том, чтоб адекватно реагировать на взаимодействие с другими индивидуумами. Я одернула себя: хватит думать! Нужно быть здесь и сейчас.

Санитары что-то объясняли, но я как всегда прохлопала. Кажется, каждому присваивают номер вместо имени.

Первой вызвали Глорию, дали ей желтый талончик.

– Номер! – прогремел Ё.

Он становится совсем другим, когда оказывается на публике. Мы – зрители для санитаров. У ведущих есть тысячи фанатов, а у работников Санатория – только мы. Правда, они не перебирают харчами, им подходит не только восхищение; страх – тоже неплохо. Ё. мне сам это рассказал. В последнее время мы неплохо ладим. Уж не знаю, с чем это связано. Я рассказала ему свою историю, он закурил. В этом было что-то очень настоящее и теплое.

Он не жалел меня, не пытался успокоить, не говорил «все будет хорошо», не избегал моего взгляда. Просто закурил, будто ему абсолютно плевать на то, что я сейчас рассказала. Впервые разговор с другим человеком помог. Мне даже стало противно, что я купаюсь в жалости к себе. Я разрыдалась, конечно, а он хмыкнул. И на душе (он бы снова хмыкнул), стало полегче.

– Тысяча двести тринадцатый.

Для нумерации всегда выбирали длинные замысловатые числа, чтоб запутать, создать максимально некомфортные условия.

– Концепция такова, – объяснил Вальтурис накануне, – в настоящем мире множество экстремальных ситуаций поджидают вас за каждым углом, моргнешь не так, расплачешься, засмеешься – не поймут, замкнешься, зациклишься – придется начинать оздоровительный курс снова. Не показывайте своих эмоций, раз уж обнаружили их наличие – вы же хотите быть нормальными. Человек отличается от животных способностью к контролю, люди эволюционировали до уровня каменных лиц и редких улыбок. Победа мозга, протравленного вездесущей рационализацией – к чему злиться, к чему спорить, зачем тратить свое время на негативные эмоции, жизнь ведь так коротка! Carpe diem. Слоган нового мира! Радуйтесь! Покупайте очередную безделушку, работайте больше, дольше, отчаянней, и вуа-ля – ваши достижения будут мчаться друг за другом как гончие за проворной лисой. Есть, конечно, те, кому такое не по душе. Чудаки! Ну и ладно. Мы – свободное счастливое государство! И у нас полно возможностей: удаление фантазии, седативные средства, транквилизаторы! Дешево и приятно, повсеместно распространено. Будьте как все и живите в гармонии с миром. Как вам известно, самым радостным жителям Государство дает премию. «Эмоции – лабильны, работа – стабильна», – повторил Вальтурис известнейший слоган. – Стабильное положение – это главное. Стабильность – лучший друг удовлетворенности. А удовлетворенность – синоним счастья. Помните, зачем вы здесь. Вы хотите справиться с собой и стать уважаемыми гражданами, которые могут позволить себе все, что захотят. Регулярные сношения, «каникулы» в любом уголке вселенной (кстати, корпорация «Нетс» разработала новую серию – приключения в дикой природе, покупайте диск, подключайтесь и отдыхайте по полной!). Жизнь идеальна. Заметил, что от улыбок… – Вальтурис презрительно оттопырил нижнюю губу, – стали появляться морщины… Только в клинике «Викториа»! Операции в марте по акционной цене! Привел с собой друга – 10 % скидки. Привел троих – 50 % и конфетка! Эффективно и быстро. Зачем страдать, зачем плакать, зачем копаться в себе этим вашим любимым ржавым ножом рефлексий – жизнь коротка, от негативных эмоций увеличивается количество свободных радикалов в крови. К тому же вы, – Вальтурис тыкнул пальцем в толпу участников, – вы же не выходите на улицу голыми? Нет! Стыдно! А почему тогда позволяете это своим эмоциям? Выпускаете их гулять голыми! Они могут расстроить кого-то, испортить настроение, укоротить жизнь. Вы понимаете, как вы опасны со своими кислыми минами! Причем, не только для себя, но и для других. Но мы милосердны, мы общество, которое любит каждую клетку своего могучего тела, хотя многие из этих клеток лишь ороговевающий эпидермис, который стоит отшелушить и забыть. Помните о том, что мы делаем для вас, и работайте над собой!

Нула зааплодировала.

Видея окинула взглядом остальных. Глория смотрела на Вальтуриса не мигая, на то, как вздымается его грудная клетка, как стекают капли пота по стариковскому лбу. Пуговица за пуговицей она расстегнула серую больничную рубашку и придвинулась к Вальтурису.

– Сейчас не время, знаю, – прошептала она, – но я буду ждать вас всегда, – провела языком по его уху, почувствовала вкус серы, немного скривилась.

Вальтурис никак не отреагировал.

Видея и восхищалась ее поведением, и презирала. В любом случае, она бы так не смогла. И не захотела бы. Нет, это совершенно неприемлемое поведение, она же бросается на каждого встречного. Отвратительно!

– Начинайте терапию, – махнула рукой Нула, – это свободная от камер зона. Увидимся завтра, сладкие мои! Хорошего дня.

– Номер тысяча двести третий. У тебя есть имя?

– Глория, – с вызовом ответила женщина.

Сложность состояла в том, что никогда не знаешь наверняка, чего они хотят, – лояльности или, напротив, умения сопротивляться давлению.

Е. сочувственно поцокал языком, противно ухмыльнулся и прошипел: – Нет. Ты – никто. У тебя не может быть имени. Ты жалкая, – протянул он. – Почему ты жалкая? Эй, кто-нибудь здесь знает, почему эта тетка с шикарным задом выглядит так жалко?

Е. смотрел на нее, как на мясо. На Глории была надета серая больничная рубашка, свободного кроя, но плотоядный взгляд Е. проникал сквозь ткань.

– Уважаемый Е., я не жалкая! – спокойно и любезно возразила Глория, взяв себя в руки.

Е. сделал знак Ё., тот приблизился и они встали так, чтоб находиться по обе стороны от женщины.

– Ну-ка повтори, что ты сказала!

– Я – не жалкая! – повторила Глория, но уже куда менее уверенно.

– Тогда почему это только твое мнение? Мы так не считаем! Смотри-ка, молчат все, гы! Стало быть, жалкая! – желчно выплюнул Ё.

Участница смотрела на землю. Как она должна реагировать, чтоб они сказали, что она идет на поправку? Наверное, нормальные люди не очень любят, когда их называют жалкими.

– Они не отрицают, потому что боятся, а я не жалкая, потому что я здесь для того, чтоб становиться лучше, – не слишком уверенно ответила Глория.

– А ты боишься? – насмешливо спросил Е.

– Нет! – промямлила Глория.

Е. хлопнул в ладоши перед носом женщины, она вздрогнула, инстинктивно отступила назад.

– Боишься, – сказал Ё.

– Жалкая.

Глория молчала.

Е. поставил в журнале тройку.

После Глории был Вита.

– Как настроеньице, номер пятьсот сорок семь?

– Спасибо, не жалуюсь, – говорит Вита и улыбается. Эмоционально интеллигентен.

Ё. делает ему подножку, и Вита падает в грязь. Грязь на носу, подбородке, он выпачкал одежду, а ведь санитары знают: стирка была вчера, значит, придется несколько дней ходить в одежде с присохшей грязью, или постирает сам в общей уборной, и все будут дразниться: «Хозяюшка!»

Вита встает, разводит руками, улыбается:

– Ничего, парни. Вы, случайно, наверное.

Е. смеется и ставит четверку.

Следующей вызывают меня.

– Хочешь, номер триста девяносто четвертый? – спрашивает Е. и вертит в руках розовую коробку с большими кружевными буквами: «La delle». Я знаю, что там. Воздушный, кремовый, но невероятно прочный мост между «La delle» и моим сердцем ежедневно переправлял ежевичные безе, фисташковые капкейки, желейные карусели, кофейные птифуры, суфле с апельсиновым ликером Cointreau и каштановые кинтоны.

Сегодня обед перенесли из-за того, что в большой кастрюле супа сдох таракан, и Пус, кухарка, подняла крик. Думала, так наливать, но Е. велел переделать, и обед перенесли. Голод и ностальгия подхлестнули и так свойственную мне плаксивость. Ну да, по одну сторону ринга «La delle», по другую – Пус, ее толстые пальцы, передавленные золотыми кольцами, и чечевичная похлебка. Их, видите ли, учат аскетизму. Смешно…

– Хочешь, номер триста девяносто четвертый, чтоб это божественное пирожное оказалось у тебя во рту? – Е. достает из коробки огромный кусок шоколадного торта, увенчанного взбитыми сливками.

Я сглатываю слюну и чувствую, что щеки покрываются багровым румянцем, становится душно, жарко….

– Торт «Захер», – кривляется Ё., – немудрено, что твой любимый? На что готова ради того, чтоб его… – Ё. подносит руки ко рту и имитирует процесс поедания.

Я молчу, наверняка совершаю уйму ненужных движений, пытаюсь спастись в суете.

Е. расстегивает штаны.

– Хочешь пирожное? – спрашивает он.

Честно говоря, я и сама не знаю, почему так люблю еду. Еда всегда была моей слабостью и отдушиной. Решением всех проблем и отличным снотворным. Соленое, кислое, острое и особенно сладкое вызывало скачок радости. А сейчас это и вовсе было единственное средство, не утратившее эффективность.

– Поцелуешь мою задницу, толстушка? – гнусно хихикает Е.

Тянет штаны вниз, раскачивает своим голым задом из стороны в сторону и прихрюкивает от смеха.

– Прекратите! Прекратите! – не выдерживает Импер. – Какая дикость! Нонсенс! Как можно!

Ё. смеялся, он вошел в раж, слился воедино с танцующей задницей Е., ажиотажем, вызванным этим, и всевластием, будоражащим кровь.

Я пытаюсь сдерживать слезы, но выходит плохо, самое ужасное, что мне все еще очень хочется это пирожное!

Ё. смотрит на часы.

– Время, брат, – говорит он.

И они просто уходят.

Я кутаюсь в одеяло, потому что вошедший меня смущает, я не знаю, как мне на него реагировать, а вот Глорию ничего не смущает, она кокетничает вовсю, как может.

– Завтрак, – сухо сообщает Ё.

Ё. каждый день приходит в одно и то же время (07.37), чтоб скупо буркнуть: «завтрак», зевнуть и уйти. Мне он иногда улыбается, но я все время думаю, что это нервный тик. Сегодня не улыбнулся. Или я ожидала, что он не улыбнется, и не заметила? Может, он вообще не улыбался мне никогда? Так глупо, что меня заботит такая ерунда, а с другой стороны, отрадно. Так глупо, но все-таки приятно. Почему-то кажется, что глупости – это легкий и действенный способ почувствовать себя молодой.

Ё. общается только с братом, иногда перекидывается парой слов с Пус, мне он говорил, что она ничего, жрать дает, иногда даже вкусная у нее стряпня. Говорил, что она дура, но добрая. А Флор говорит, что мисс Пус – блекло-голубая, мышление Флор построено таким образом, что в голове у нее вместо полочек банки с краской, каждый цвет определяет понятие, и быть блекло-голубым – не лучшая характеристика.

Быть блекло-голубым значит быть хлоркой.

Значит тонуть в болоте.

Значит быть сорняком.

Значит быть жестким.

Флор говорит, что характеризует человека не цвет, а оттенок. Когда человек блеклый – это уже значит, что добра от него не жди. Раньше она думала, что видит ауру, но после того как оказалось, что аура – это незаконно, Флор поняла, что видит суть.

Я сегодня немного заторможенная, уже несколько минут молча гляжу в окно и механически расчесываюсь.

Выхожу из комнаты, из здания. Прохожу аллею с несколькими скамейками в тени старого дуба. Останавливаюсь возле монумента социуму. Из каменного переплетения тел выглядывает тринадцатипалая рука, в которой зажата табличка:

«Я – это вы, вы – это я, мы – все одна семья!»

Почти как реклама сока, но только не реклама сока, а непреложная истина.

Я вглядываюсь в памятник, рассматриваю его, впервые замечаю, что ни у кого нет лиц.

«Потому что оно – это вы, а вы – это оно. Потому что все всем во благо, ведь вы – это оно, а оно – это вы», – вспоминаю старый слоган.

У памятника стоит косоногий табурет и яйцеголовый фонарный столб. Если повернуть голову налево – виднеется нужная дверь:

СИНИЙ ЦВЕТ – ЕШЬ ОБЕД!

На территории Санатория находится три корпуса по четыре этажа.

К каждому примыкает обособленное пространство для прогулок, корпусы ограждены каменной стеной, сверху возвышается кардиограммой колючая проволока.

Все они разного цвета – серый, черный, белый. Окна серого всегда отделены от мира полосатыми ролетами, черный примыкает в общей поляне для встреч, белый поражает своей белизной, слепит. Кажется, будто взбунтовавшиеся кисточки красят его каждую ночь. Идеальный, сочащийся максимализмом корпус для тех, кто здесь уже не первый год. Участники шоу живут в черном корпусе и несмотря на то, что в первый день пребывания Е. и Ё. любезно провели ознакомительную экскурсию по территории Санатория, не видели никого из постоянных жителей. Большую часть территории занимает так называемый «молл» – в нем жители Санатория могут выпить кофе, пройтись по магазинам, посетить лавку виртуальной реальности, сходить в фитнес-зал, купить био-огурцы в экотеплице, поглазеть на HD качество невидимых экранов, сходить на мастер-класс по лепке чашек. Большинство семинаров и лекций для участников шоу проходит в малом конференц-зале, кроме того – здание стеклянное, что обеспечивает неплохой свет для съемок.

В столовке все сидят по палатам, блоки столов выстроены по корпусам, трапезы назначены на разное время. Возможность общения между участниками и жителями Санатория исключена. Все должны сидеть по своим местам, но Долор постоянно нарушает правила. В первый же день она заявила, что проживание по принципу гендерной дифференциации – позор для такого шоу, ее видите ли, поселили с Глорией, и устроила настоящий бунт. В итоге она вообще выбила отдельную палату, только туалет общий с Соулом, Фатусом и Куку. Она сказала, что готова делить туалет только с теми, кто писает стоя. Она – воплощение мизогинии![2] Только подумайте: устанавливает свои правила, а ведь это шоу – шанс всей ее жизни! Луну, меня и Флор поселили вместе в палате, предназначенной для двоих, но никто не стал спорить. Сложно следовать правилам, еще сложнее их нарушать, и совсем невмоготу следовать правилам, которые нарушил не ты сам, а кто-то из тех, кто должен был им следовать.

– Давай к нам! – зовет меня Луна, она славная, мне с ней комфортно, – мы тебе место заняли.

Я осматриваюсь по сторонам. Луна, Флор, Фатус, Импер и Вита соединили два столика и уселись на стулья с неудобной спинкой. «Совместная трапеза с друзьями – лучшее лечение гастрита» – вспоминаю старую рекламу. Остальные несколько человек захватили диваны. Поясница ныла, но выбор был очевиден. Долор и Соул упражнялись в арм-реслинге, отодвинув на край стола тарелки с порошковой кашей, Глория пилила ногти и гладила ногу Соула под столом. Куку засел в туалете с самого утра и так и не пришел на завтрак.

Я сажусь за общий стол. В ноздри забирается запах «унисредства». Неужто Пус затеяла уборку? На столе пузырятся полуфабрикаты. Все чего-то ждут, не начинают есть. Ни у кого нет аппетита. Скатерти засалены, и Флор рисует на них ногтем, выскабливая из жира чудесные узоры.

Фатус стучит ложкой по стакану. Мерзкий, дребезжащий звук.

Луна морщится и говорит:

– Фатус!

Ему по барабану. Он вообще смахивает на барабан. Лицо его обычно не выражает никаких эмоций, он маленький, тщедушный, у его висков залысины, а вот в носу, напротив, волос хватит на целый парик для лысеющей феи, он носит короткие штанишки с подтяжками, и выпускает свой большой пивной живот наружу, чтоб хорошо дышалось.

– Это неприлично, мой юный друг! – говорит Импер.

Фатус продолжает стучать ложкой по стакану.

– Это музыка! – отвечает он и мерзко хихикает.

– О, она, должно быть, пурпурная! – говорит Флор и мечтательно закатывает свои серые глаза, – красиво, – говорит она.

Вита смеется. – Лес, – говорит он и делает паузу, – лес, – это красиво, – повторяет. Сегодня на нем его любимая юбка – фиолетовая, она прикрывает колени, и волосатых ног почти не видно. Вита – единственный из них всех, кто наотрез отказывается носить форму. Он делает глоток кизилового компота и поправляет прядь своих золотистых волос. – Я хотел бы быть нимфой, спасать лес, спасать себя, я хотел бы быть лучше, жить иначе, знаете…

– Почему ты вечно стремишься обратить на себя внимание! – восклицает Фатус. – Выскочка! – говорит он.

– Судари! Судари! – вскрикивает Импер.

– Выскочка! – выплевывает Фатус.

И Вита не говорит ему ни слова. В столовой тихо.

Шоу начинается. Заходит Ё.

Волосы у Ё. светлые, серые как будто, похожие чем-то на пепел от его вечных сигарет, впалые щеки, будто недостает крайних зубов. Он окидывает взглядом столовую, и Видее кажется, что завтрак киснет в желудке. Что-то не так…

Импер держится за нос. Неужели он…?

О господи. Так и есть.

– Апчхи.

– Ох, – шепчет Импер.

Но тишина прервана. Разрезана на части, роздана по порциям.

– Ох. Что же это я. Как неприлично. Да и не подобает как-то. Общественное место, – торопливо шепчет Импер.

– Ох, – говорит он вновь.

Ё. спокойно идет в своих военных ботинках и жует жвачку, подходит к Пус и говорит:

– Привет, красавица.

Пус улыбается ему до ушей.

– Добрый день, уважаемый Ё., – Пус моргает своими коровьими ресницами, намазанными дешевой тушью. Она вытирают руки о фартук, и ее невозможно большой живот кажется еще более невозможно большим.

Ё. смотрит на нее, усмехнувшись, и наслаждается ее смятением…

Она заправляет прядь волос за ухо. Волосы у Пус длинные, заплетены в косы, русые.

Ё. все еще смотрит на нее и что-то шепчет.

Никто из нас не слышал, что он сказал, но сам факт его появления вызвал тревогу. Нула и Вальтурис ясно дали понять: задача Ё. и Е. – появляться в любой момент времени и устраивать проверки, провоцировать, обманывать, давить…

И вот он просто проходит мимо, что-то говорит кухарке, и она выключает недоваренную бурду и второпях уходит вместе с ним. К порошковой каше положено яблочное желе, ломтик хлеба, сыра. Калораж высчитан сообразно возрасту, полу, деятельности! Так никуда не годится. Завтрак еще не подали, куда они ушли?

Комната наполняется дымом, становится нечем дышать…

Я не успеваю прийти к какому-то выводу, как вдруг…

…Вдруг я упала лицом в кашу и стала тонуть. Так глубоко я еще никогда не падала. Никто не сможет меня вытащить. Я внутри каши, каша внутри меня, все мы каша, а внутри у нас тоже каша. Я уже не голодна. Я чувствую, что со мной что-то не так. Кто-то разрезал мою грудную клетку, пока я спала, и сунул внутрь жабу, она квакает-квакает-квакает, заглушая биение моего сердца, а вместо мух ловит своим длинным языком электрические импульсы. Жаба становится больше, сил становится меньше. Она вся покрыта волдырями, и я тоже. Я – волдырь. Разве волдырь умеет дышать? То-то же. Я не дышу, я не умею. Ой, как щекотно. Маленькие серые человечки карабкаются по моим барабанным перепонкам, кто-то даже умудрился пролезть через глазницы. Они сделаны из сажи, они наматывают мои мысли себе на пальцы и тянут в разные стороны. Они играют. Им весело.

Какие-то белые тени. Чего они от меня хотят?

Мой рот расплавился, слова убегают от меня, в голове пожар – слова пытаются спастись, хотят оказаться у меня во рту – спрятаться, а рта больше не существует.

Я не могу пошевелиться. Уже прошла вечность. Кажется, я ветряная мельница. И у меня есть цель. Я должна словить розовое облачко, розовым облачкам здесь не место, мне нужно зерно. Я должна ходить, не летать. Но я не могу даже пошевелиться.

Вдруг рот снова на месте, и из него вырываются слова. Предатели! Куда вы?

Я стою на сцене.

– Я несчастна! – громко и мелодично протягиваю я. – Ах, как несчастна!

Где же аплодисменты? Почему свет прожекторов превращается в узкий луч фонарика в руках белого пятна?

Почему меня пытаются сломать? Я такая хрупкая, что они делают? Пытаются согнуть мои руки? Это невозможно. Кто они такие? Мой рот снова исчез.

– Я несчастна, – говорит мой правый глаз.

– Я несчастна, – говорит мой левый глаз.

Грудная жаба ушла так же неожиданно, как и пришла. Раньше со мной такого не бывало. Дико болела голова. Я попыталась встать с кровати, но почувствовала тошноту. Как я оказалась в кровати? Свет слишком яркий. Слепит. На прикроватной тумбочке – белый конверт.

Как будто… музыка играет? Это какая-то навязчивая мысль. Не может такого быть.

Стены нашептывают: «Крошка моя, ты отправишься к звездам, и там будешь самой красивой, самой-самой красивой».

Это немыслимо.

– Мне кажется! Мне просто… кажется. Я, наверное, отравилась, отравилась за завтраком.

Воображение не повинуется истерике и упрямо подсовывает картины из прошлого.

– Песенку! – говорит Пуэр. – Ну плааашу!

Видея начинает петь:

– Эта песенка из моего детства. Сейчас такую и не услышишь… «Крошка моя, ты отправишься к звездам, и там будешь самой красивой, самой-самой красивой…»

– А сто такое звезды? – спрашивает Пуэр.

– Это как самое-самое красивое платье на небе! – объясняет Видея. – Спи, моя милая!

– А у меня оно будет?

– Будет, конечно, ты у меня будешь самой лучшей и радостной! – говорит Видея и проводит ладонью по щеке дочери. Ее любимые родинки на правой щеке. Две. Знак того, что Пуэр никогда не будет одиноко.

– А если у меня не получится? Если я не буду ладостной? Сто тогда? – напуганно спрашивает девочка.

– Тогда я себе другую дочку найду! – говорит Видея и смеется. – Чего глупости говорить, спи!

В висках стучит. В комнате так душно, и помимо прочего, кажется, я чувствую знакомый запах.

«Нет, не может быть. Ну что такое? Можжевельник и смородина – духи, которые я подарила Пуэр тогда. Откуда здесь вообще может быть запах?»

Я сижу на кровати, раскачиваюсь из стороны в сторону и понимаю, что прокусила палец, только когда опускаю ноги на холодный пол и размазываю пяткой лужицу крови.

– Мам, я заняла второе место в рейтинге! Возможно, я смогу поступить в хороший университет. Я обязательно подарю тебе звездочку, у тебя будет самое-самое красивое платье, – обещает Пуэр.

– Я горжусь тобой. Я уверена, ты сможешь. Ты сможешь быть первой в рейтийнге! – Я смотрю на нее, под глазами темные круги. Постоянно радоваться – задача не из легких. – Завтра важный день, тебе исполняется пятнадцать, откроются новые горизонты, перспективы.

Я дарю ей духи, не из дешевых, 50 доброталонов, можжевельник и смородина… Мы идем в «Драйв», я покупаю билетик – 5 доброталонов, большие деньги, месяц работы в архиве, 24 пирога, мне ничего не было жалко… Такая погода, тепло, еще не жарко. Вокруг столько радостных лиц, и сама я улыбаюсь. Пуэр записывается в длинную очередь, надевает страховку, машет мне рукой, я даже успеваю сфотографировать и выложить в Смайл, а потом все происходит так быстро.

Между ударами моего сердца.

Раз – она прыгает.

(У нее на запястье браслет из колокольчиков, подарок от учителя по этикету, серебряные, как ее голос, звенящие, как ее дрожь, ее восторг, ее изумление тому, какой мир большой. Колокольчики звенят, звенят, такие же радостные, как и она сама.)

Раз – она прыгает.

Между ударами моего сердца.

Два – страховка не срабатывает.

Три – нет никакого три.

Нет никакого три!

Я иду в «La delle», звоню чистильщикам, приходит грудная жаба, давит меня, я давлюсь соленой карамелью… Розовый, молочный, кремовый на моих руках, руки синие, чистильщики все заняты. Баллы Пуэр переходят ко мне. Я найду хорошую работу. Мир благоденствия, мир перспектив! Не нужны ей больше духи… «Крошка ты моя, ты отправишься к звездам…»

Дико болит голова. Попыталась встать с кровати, почувствовала тошноту. Как я вообще оказалась в кровати? Свет слишком яркий. Слепит. На прикроватной тумбочке – белый конверт.

Я открываю конверт:

В связи с тем, что вам нездоровится, вы можете провести весь день в постели. Смотрите по своему состоянию, но мы были бы необычайно рады, если бы вы почтили сегодня нас своим присутствием на вечернем задании. Сбор в 18.00 у входа. На тумбочке – браслет из колокольчиков, наш подарок для всех участников. Отдыхайте.

«Вы всегда разбиваете то, что любите?» – спрашивает спустя несколько часов Вальтурис.

Дальний план

Ясное небо, зеленая лужайка, стеклянное Г-образное тело Большого молла искрится от света. Люди снуют туда-сюда с картонными синими пакетами. На крыше молла растянулся в сияющей синей ухмылке баннер фармкомпании «Placebo».

Камера концентрируется на окне. Плавно переходит на общий план. В белой комнате без мебели находятся участники шоу. На плиточный пол постелены ряды матов. С потолка свисает проектор.

– Толерантность – вот на чем держится наше счастливое свободное общество! – говорит Нула и поворачивается спиной.

Круговой разрез ее черного платья начинается от лопаток и заканчивается чуть ниже копчика. Спина у Нулы красивая, да, но все внимание зрителей обращено на пушистый серый хвост.

– Новая разработка от «Fit24» – невероятно эстетичный фитнес-трекер с функцией измерения пульса и температуры тела, – Нула сделала паузу, – между прочим, метод очень точный, а кроме того позволяет привлечь внимание к своей персоне и подсчитывает сожженные калории… Я очень довольна! Компания «Fit24» использует только искусственный мех! А самое главное – совмещает приятное с полезным! Здоровый образ жизни и самовыражение в одном флаконе! «Fit24» – символ нашего времени.

– Каждый имеет право на самовыражение, – вставляет Вальтурис и снимает темные очки. Сегодня радужки Вальтуриса белые, роговица украшена лесенкой из мелких ромашек, спускающихся до нижней челюсти. – Я могу создать любой образ, а значит любую действительность. Мы все можем смотреть на мир под разными углами и менять свою точку зрения. Мне в этом помогает линейка аксессуаров для глазного яблока «Eyeapple». Все мы имеет право быть какими угодно! – с нажимом повторяет Вальтурис. – Это основной постулат, на котором держится счастливое общество. Диверсификация, дуальность, динамика. Аксиома трех Д, общеизвестная истина. На этой неделе мы узнаем, насколько вы толерантны, и попытаемся вскрыть оставшиеся гнойники консервативности! Пока вы не научитесь принимать других – вы не научитесь принимать себя.

– Нас ждут простые задания, но между тем, важные! – объявляет Нула. – Уверена, вы легко справитесь, это скорее формальность, чем испытание. Все мы сдавали в выпускном классе экзамен на толерантность, все вы любите людей, все вы уважаете право выбора. Займите свои места в учебной комнате, мои дорогие, сейчас на экране будут появляться картинки.

– Цель задания, – продолжает Вальтурис, – понять, умеете ли вы определять, где заканчивается толерантность и начинается потакание деструктивному и асоциальному поведению. Ведь во всем должна быть мера – кроме отсутствия меры. Но этого вы пока не можете себе позволить… Мы покажем вам четыре видеоролика, персонажи которых чувствуют притеснение даже в нашем либеральном, свободном от предубеждений, обществе. Все видео отражают какие-то радикальные идеи. Участники собирают голоса для того, чтоб обратиться с петицией в Министерство благоденствия. Сейчас путем голосования вы решите, какому видео отдать предпочтение, а мы будем наблюдать за выводами, к которым вы приходите. Это не просто игра, – тот ролик, который получит вашу поддержку, будет размещен на канале нашего шоу. Охват – десять миллионов подписчиков. Вы измените чью-то жизнь, вы совершите революцию!

– Кроме того, – улыбается Нула, – если ваше решение совпадет с нашим, вы все получите одну подсказку насчет экзамена. Если нет, – Нула запнулась, – ну что же, не будет… десерта!

– Решение должно быть принято единогласно. Если хоть один из вас будет против – не считается, – говорит Вальтурис и нажимает «Рlay».

Ё. приглушает свет, он ковыряется зубочисткой в зубе и ухмыляется.

Темнокожая женщина в цветастом платье появляется на экране и прикладывает указательный палец к губам. Она призывает сосредоточиться, умолкнуть, вникнуть.

Мелькают кадры из ее повседневной жизни. Низкооплачиваемая работа в Офисе: вот она перебирает бумажки, заказывает себе в столовке дешевый клейкий пудинг, смотрит каждые десять минут, который час, демонстрируя плохонький радомер. Живет в бетонной коробке – общежитии для бедных. Смотрит на то, как садится солнце. Уголки ее губ подергиваются в попытке улыбнуться. Она всовывает в ухо наушник. Обрывки фраз: «позитивные конфирмации на каждый день» чередуются с поездками в метро, «полюбите себя» чередуется с очередью на выдачу продуктов для работников Офиса, «ваша жизнь – увлекательное путешествие» чередуется с тускло-оранжевыми циферками радомера. Вдруг картинка меняется – на дежурстве в «Детском раю» она знакомится с 11-летним Роузом. Цвета становятся насыщенными, яркими. Вот она танцует вместе с ветром в центральном парке, ярко-оранжевые очки отражают солнечные блики, травинки щекочут ступни. Следующий кадр: женщина целуется с маленьким мальчиком, взобравшимся на табуретку, на фотографии отчетливо видны очертания языка женщины во рту ребенка. Титры. Слоган: «Скажи «да» свободной любви, скажи «нет» расизму».

– Это же… ужасно манипулятивно! – возмущается Флор. – Их любовь – белая, как ластик, как яйцо с эмбрионом внутри, как сломанная антенна, – она картинно вздыхает и добавляет, уже снизив градус драматичности: – При чем тут расизм? Это же бред какой-то…

– Расизм всегда при чем, – хохотнул Фатус, – и ты поосторожнее с ярлыками, у нас неделя толерантности.

– В жопу толерантность, – голос Долор срывается на хрип и она кашляет, – в жопу всех!

– Если вы закончили интеллектуальную беседу, я включаю следующий ролик, – перебивает их Ё.

Дряхлая старушка демонстрирует беззубую улыбку, сидя на горе нераспакованных коробок с кухонной утварью, обувью, часами, эмалированной раковиной, свадебным платьем, шляпками, бусами и перегоревшими лампочками. Молодой человек, по всей видимости, сын, пытается отобрать у матери одну из коробок, а она отбивается от него деревянной вешалкой.

– Мне плохо! У меня давление! Дай мне таблетку. Ты – плохой сын, очень плохой, – говорит старушка и, зачерпнув в ладонь горсть пуговиц, кидает их парню в лицо.

– Слезай оттуда и я дам тебе таблетку. Это всего лишь вещи, слезай.

– Позволишь матери умереть?! – кричит старушка. – Я близка к этому!

В дверь звонят. Молодой человек открывает. Почтальон привозит посылку.

Старушка резво спрыгивает на пол, ставит свою подпись, забирает посылку. Садится на пол, достает из картонной коробки новый миксер, обнимает его и пускается в пляс.

Сын выкидывает таблетки и присоединяется к матери.

Титры: «Шопинг – лучшее гипотензивное средство! Шопинг-холл «Health» предлагает широкий ассортимент удовольствий вместо пилюль. Всем пациентам с гипертонией – 30 % скидки!»

– Это фе реклама, – восклицает Кукумерис, – или я не понял? Как реклама фе выглядит… Гращданка-то примерная, старается быть шащливой, но правда реклама какая-то…

– Какой толк от товаров, если ими не пользоваться? – шепчет Виту Луна.

– Не знаю, может, она любит делать подарки, – отвечает он, – просто случайным людям, берет и отправляет что-нибудь, это было бы хорошо, я бы так сделал как-нибудь…

– Какой ты чудак! – встревает в разговор Фатус. – Счастливые люди счастьем не делятся! Оно им самим нужно!

– Я не согласна, – пытается вступить в дискуссию Луна, но мелькает следующий кадр.

– Меня зовут Мас, – говорит бородатый мужчина с красным лицом и ясными синими глазами. – Одна женщина пожертвовала свою почку для меня, и это изменило весь мир. Потому что теперь я создал первую в мире социальную сеть для доноров органов и реципиентов. Она называется: «Donor&Honour». Все, чего я хочу, ссылка на сайте рейтинга радости и обязательная регистрация для всех, кто подписывает в школе соглашение об использовании биоматериала. Пожалуйста, помогите мне помочь тем, кто в этом нуждается. – В глазах у мужчины слезы. Он расстегивает рубашку и показывает фенечку на шее:

– Это сделала для меня маленькая Фейт. Она сплела мне фенечку вместо того, чтоб умереть. А я создал «Donor&Honour» для маленькой Фейт и ее друзей. Регистрируйтесь на «Donor&Honour».

Крупный план

Нула смахивает с ресниц слезинки.

Общий план

– Можно дальше не смотреть, – зевает Соул, – дети, почки. Слишком очевидно.

Крупный план

– Этот мужик – лицемер, – сквозь зубы говорит Вита, у него трепещут ресницы, как в безумном танце, он моргает и моргает, – богатенький лицемер, которому нравится называть себя филантропом, хотя он максимум… сапротроф[3], – выплевывает Вита.

Общий план

– Тут не все в лаборатории работают, полегче, парень, – смеется Соул, – излагай проще: мудак.

– А по-моему, Мас искренне говорил, – влезает Луна, – у него есть четкое понимание чего он хочет, без громких лозунгов…

– Он-то без громких лозунгов?! – Вита переходит на повышенный тон. – У него на лице написано, что он наслаждается каждой каплей своего псевдоальтруизма, вы что, совсем не разбираетесь в людях?

– В тебе точно не разобралась, – обиженно говорит Луна. – Если тебе ничего не стоит оскорбить человека, который занимается по-настоящему важным делом? Может, тебе завидно, что ему удалось воплотить свою мечту, а твоя идея с эко-озером не нашла поддержки?

– При чем тут это? К чему этот переход на личности, что еще из того, что я тебе доверил, ты вспомнишь в следующий раз, когда тебя не устроит мое мнение? Говоришь, у тебя нет друзей? Интересно, почему…

– Я, во всяком случае, не прячу свои проблемы за старой фиолетовой юбкой и никому не понятными терминами, – бормочет Луна. Она все время потирает левой рукой правое плечо, на Виту не смотрит, смотрит на стену.

Долор ухмыляется:

– Смотри-ка, раскол в ряду божьих одуванчиков, надо же. Что, уже не лучшие друзья на свете?

– Не лезь не в свое дело! – все больше распаляется Луна. – Уберите камеру! Это приватный разговор!

– Приватные разговоры были до тех пор, пока ты сюда пришла, – напоминает Ё. – Сейчас вы все заткнетесь, а я включу следующее видео.

Двое широкоплечих мужчин катаются на коньках. На них одинаковые светло-розовые пачки, одинаковое отсутствие волос на обнаженных торсах и одинаковые сережки-половинки сердца на козелке. Их руки сплетены.

Они нарезают круги по ледовому полю, вокруг – никого, только луна, заброшенный ларек с попкорном и старый приемник. Звучит режим «романтика».

Вдруг один их них поднимает другого, в это же время продолжая скользить по льду и вращаться против часовой стрелки.

Титры: Мы профессиональные спортсмены и женатая пара, мы не хотим быть конкурентами друг для друга, но и не можем профессионально расти! Мы подаем петицию о проведении командных соревнований для гомосексуальных пар!

Мужчины снова нарезают круг по полю, останавливаются, их лица все ближе и ближе к друг другу, губы соединяются в поцелуе, оба блаженно прикрывают глаза…

– Зовите санитарок! Срочно! – вопит Импер. – Господи, ну и мерзость…

Витус скрючился на полу, только что его вырвало прямо на ботинки Фатуса, живот сводит спазмами.

Виту снова рвет. Луна бегает вокруг, приносит воду, гладит его по волосам.

Ё. ставит на паузу.

Витусу становится легче. Он делает глоток воды, поднимает голову, сталкивается с застывшим кадром, снова содрогается в приступе.

– Уберите! Выключите. Уберите их, – в перерывах между рвотными позывами сипит Вита.

– Но как же, – растерянно спрашивает Нула, – решение ведь еще не принято? Нам нужно пересмотреть все видео, да и что такого ужасного в этом? Продолжайте просмотр, – говорит Нула.

Ё. нажимает «Рlay», двое мужчин самозабвенно наслаждаются друг другом. Вита уже рвет желчью, скорчившись на полу, Луна держит его длинные светлые волосы.

Звуковой режим «романтика» без устали наматывает настроения на свою сопливую удочку.

– Ну, выключите! Выключите, с Витусом что-то не так, ему плохо, – просит Флор.

Ё. молчит, ковыряется в зубах зубочисткой. Вальтурис смотрит в карманное зеркальце и поправляет свой глазной аксессуар, Нула что-то обсуждает с Импером.

– Выключите же кто-нибудь! – настойчивей повторяет Флор. Наконец Нула отвлекается от дискуссии, выключает проектор.

Соул помогает усадить Витуса на стул, его голова запрокинута назад, он тяжело дышит.

– Ну что, мои сладкие? Готовы принять решение? Помните – единогласно? – приторно говорит Нула.

Все голосуют за Маса и его «Donor&Honour». Вита просто кивает. Выбор сделан.

– Кто-то получит сегодня подсказочку! – нараспев протянул Вальтурис и включил проектор. На экране красовался слайд с презентацией Маса. – А кроме того, мы все сделали хорошее дело.

– Вот и все! – жизнерадостно объявляет Нула. – Мы – молодцы, можно и полудником отметить, – сочувственно смотрит на Виту. – Хотя, конечно, не обошлось и без разочарований… Вот вам и пример толерантности. Себя не одурачишь, можно сколько угодно притворяться приличным человеком с адекватными взглядами, а ведь организм не обманешь!

– Карманный справочник «Toleranz» только сегодня по самой низкой цене! Отличная шпаргалка на выпускных экзаменах и по жизни! Есть электронная версия! Успейте заказать, – восторженно сообщает Вальтурис. – Этот справочник изменил мою жизнь! Теперь я знаю точно, что никогда не окажусь в неловкой ситуации, и меня не смогут обвинить в нетолерантности.

– Можно взглянуть? – оживляются зрители.

– Покажите!

– И мне!

– И мне!

– Затаите дыхание, уважаемые зрители! Впервые за историю шоу «Место» мы даем участникам подсказку. Да такую подсказку, что победа будет в кармане у того, кто сумеет ее использовать, – торжественно провозглашает Вальтурис.

Участники явно взволнованы. Всех выстроили в ряд, но положение ног выдает даже самых сдержанных. Ноги Кукумериса сведены вместе, плотно прижаты друг к другу, как будто у него в заднице застрял осиновый кол. Долор вальяжно пошатывается из стороны в сторону. Правая нога Флор заведена за левую, а Импер соединил колени, кажется, что у него косолапие.

Вальтурис и Нула молчат мучительно долго и рассматривают каждого из участников. Не говоря ни слова, знаком показывают следовать за ними. Проходят коридор терапевтического блока и останавливаются в главном холле.

– Это, – Вальтурис показывает на круглые стальные двери «Guide», ведущие за территорию съемочного павильона, – качели в реальность. Реальность требует только одного – принятия. Замки́ исчезают сами по себе, если человек действительно хочет открыть дверь. Подсказка – не копайте слишком глубоко, уйдете на поверхность. А теперь, – ведущий добродушно улыбнулся, – нас ждут булочки с повидлом! В полдень они перевариваются куда лучше, чем загадки!

В прошлый раз знакомство с дверьми вышло не менее интригующим. Оно состоялось в первый день после того, как участники подписали контракт, основным пунктом которого было обязательное участие во всех конкурсах и испытаниях проекта. Им выдали больничную форму, отобрали радомеры, а вместо этого всучили браслеты. X-браслет ежедневно проводил биохимические измерения, отслеживал уровень токсинов в крови, не допускал применения лекарственных средств, кроме тех, что были согласованы с лечащим составом Санатория. X-браслет – новая разработка «Guide», он синхронизируется со всеми устройствами от этой компании. Очень удобно. Можно управлять чайником или кондиционером, находясь в радиусе пятиста метров. Но есть и маленький недостаток: почти вся техника, находящаяся на территории шоу, может следить за участниками. Кроме того, с X-браслетом нельзя вплотную подходить к «родственникам», разработка новая, могут и взорваться. Отзывы об этой компании положительные. Бояться нечего. Но к двери лучше не приближаться. Один из санитаров уже продемонстрировал обожженную руку. Он хвастливо косился на свой новенький X-браслет, когда проводил экскурсию по Санаторию для новичков и, забыв о мерах предосторожности, подошел к двери слишком близко. Под аккомпанемент оглушительного шума, воя сирен и ругани, доносившихся из его собственного рта, в воздухе появился запах горелой плоти. Эффектное зрелище, куда лучше, чем восклицательный знак в инструкции. Больше к дверям никто не приближался.

Уважаемые зрители, вы могли заметить, что волосы девушек-участниц шоу стали куда лучше! Все потому, что мы не скупимся и снабжаем их самым прекрасным! А именно шампунем-кондиционером «Шик», подходит для всех и каждого. А теперь вернемся к нашему шоу!

Вспыхивает заставка: Шоу «Место» – для тех, кто ищет свое место!

– Дабы разнообразить ваше пребывание, сегодня мы устраиваем конкурс… – Вальтурис выдержал паузу, – …красоты! В нашем счастливом обществе, разумеется, нет предрассудков, стереотипов и ярлыков. Мы не судим людей, исходя из их социального положения, цвета кожи (кстати, в центре эстетической хирургии «Универс» сейчас скидки на введение зеленого и фиолетового красителя под кожу, остальные цвета по прежней стоимости), особенностей развития, пола. Но остались еще те, кто ненавидит других за то, что они не похожи на них, а себя за то, что они не похожи на других. Остались еще те, кто вместо того, чтоб влиться в огромную единую разноцветную толпу, хочет оставаться поодаль и кичиться своей маленькой личной серостью. Сегодня мы убедимся, что среди вас таких нет. И продемонстрируем, насколько мы толерантны! Этот конкурс красоты – протест против гендерной дискриминации, еще живущей в сердцах некоторых инакомыслящих, в сердцах, я не побоюсь этого слова, настоящих социальных преступников!

Нула неудержимо хлопает в ладоши, из глаз ее катятся слезы.

– Вальтурис, я восхищаюсь вами, – шепчет она.

– Каждый из вас вступит в борьбу за звание самого красивого человека, но от лица противоположного пола. У вас есть весь день на подготовку. Удивите нас. Два победителя получат специальный приз от главных партнеров нашей программы – трансатлантической фармкорпорации «Placebo». Бесплатная операция любого уровня сложности для наших победителей!

– А теперь небольшой социальный опрос! – объявляет Нула. – Центр эстетической хирургии Универс (кстати, именно им я обязана своей тонкой талией) попросил собрать данные для статистики.

– Поднимите руки те, кто никогда не пользовался услугами эстетического хирурга, – обратился к залу Вальтурис. – Ага, негусто. Всего двое. Будьте добры, объяснитесь. Почему нет?

– Я сама эстетический хирург, – начала громогласная крепкая женщина и разразилась хохотом: – Кстати, у нас тоже скидки в новом центре «Бьюти», но только для больших женщин. Наш центр специализируется на том, чтобы превращать древние шкафчики в милые тумбочки! Приходите, если вам за сорок, и одного кресла вашему заду маловато!

– Боже! Какая неожиданность! – картинно изумился Вальтурис. – Новый центр «Бьюти» – никогда прежде о нем не слышал! Возможно, если окажусь там первым, успею отправить фотографии в реестр новинок Смайла и заработаю баллы. Но времени мало… успею ли я?

– А я победитель конкурса паракрасоты за прошлый год, – встала вторая женщина. Всю правую половину ее лица занимала ярко-фиолетовая гемангиома. – Я принципиально не пользуюсь услугами хирургов!

– Похлопаем нашим зрителям! И приступим к просмотру! – воскликнула Нула.

Звуковой режим «энергия», барабаны отбивают четкий ритм.

Общий план

Прожектор освещает пустую сцену. Зал – темное пятно, но отчетливо видно силуэты людей. Все кресла заняты. Нула выходит из-за кулис, кланяется зрителям.

– Де-фи-ле! – восторженно восклицает она.

На ней мерцающее светодиодное платье. Ее тело – звездное небо, на голове – вместо шляпки бумажная книга по астрологии. Блестящая лысина Вальтуриса отражает свет, исходящий от его коллеги. Он тоже принарядился по случаю – семейные трусы в синий ромбик и ярко-желтые подтяжки в сочетании с белым выпирающим пузом, картонный стаканчик от «Starklucks», в нем – фраппучино с карамелью, на правой руке – радомер neo, на левой – инсулиномер, стилизованный под бабочку…

Большие ровные буквы светятся неоновым пламенем: «Красота спасет красоту».

Участники выходят на сцену, Ё. осыпает их конфетами «Wow». Участники носятся во все стороны, пытаясь обогнать гравитацию и полакомиться разноцветными карамельками с застывшими членистоногими. Вита демонстративно отворачивается – что за издевательство над насекомыми. Импер снисходительно смотрит на суетливую погоню за глюкозой и рассказывает камере о своем семейном древе, пока его левую ветвь не прерывает клубничный скорпион. Кто-то кинул конфетку Имперу в голову, и она прилипла к его волосам. Импер хнычет. Ё. пожимает плечами.

Меняется звуковой режим – барабаны уступают струнным, Вальтурис делает глоток карамельного фраппучино, полощет им горло, сплевывает в блестящую эмалированную раковину, стоящую на сцене.

– Начинаем, друзья! – объявляет он. – Первый конкурс красоты в истории шоу «Место». Красота спасет красоту!

На сцену выходит Кукумерис. Сутулый, смущающийся, он смотрит в пол, пока к ней идет, споткнувшись три раза, не без усилий взбирается на подиум.

За ним следует Импер. На нем темно-зеленое платье, через плечо он элегантно перекинул желтый плащ, под цвет горчичных платформ. В волосах все еще красуется ярко-розовая стекляшка карамели с прилипшими седыми волосами. Импер идет медленно, под ноги не смотрит. Останавливается у сцены.

– Чего ты ждешь? – спрашивает Нула.

– Чтоб мне подали руку, – манерно отвечает Импер.

Вальтурис довольно хихикает, протягивает ему руку, покровительственно улыбается.

Соул быстрым шагом пересекает зал, на нем обычная униформа, поверх которой он надел розовый лифчик.

– Я феминистка, – бросает он в зал и угрюмо смотрит по сторонам.

Фатус тоже не стал изощряться – вышел на подиум в больничной пижаме, только вот лысую голову спрятал в блондинистом парике.

– А я старушка, у которой нет времени следить за собой, – пропищал он, – тем не менее, я люблю общаться с молодежью!

Вита сегодня был одет в блестящую кольчугу, которая при ближайшем рассмотрении оказалась коротким платьем. На плечи он набросил черный полушубок. Губы покрыл матовым синим, а веки щедро посыпал серебристыми блестками.

– Отвратительно! – прокомментировала Нула, осмотрев каждого из участников с головы до ног. – Никто из вас не додумался сделать маникюр, я уже молчу про педикюр! Ну, что это? – негодующе воскликнула она, показав на желтый слоящийся ноготь большого пальца, выглядывающий из открытых туфель Импера. – А это что? – спросила Нула, указывая на волосатую грудь Кукумериса, надевшего платье с глубоким декольте! – С ума сойти! Кроме Вита, никто не накрасился? Вы женщины или лахудры? – возмущалась она.

Участники стыдливо смотрели в пол.

– Я – феминистка, – повторил Соул, – не чувствую уважения к своим взглядам…

Нула усмехнулась и проигнорировала замечание.

– Ну, ладно тебе, – похлопал Нулу по плечу Вальтурис. – Девочки предпочитают естественную красоту, – подмигнул он участникам. – А теперь… (раздался звук фанфар, на сцену вылетели механические бабочки)… настал черед наших мужчин!

Первой выходит Луна, на ней мужской костюм, вальяжной походкой она приближается к сцене. Не поднимается, все равно происходящее транслируется на больших экранах по обе стороны от основной сцены. Шляпу не снимает. Достает из кармана пиджака трубку. Растерянно мотает головой. С другой стороны заходит Флор, на ней точно такой же костюм, только длинные светлые волосы норовят вырваться из шляпного плена. Флор подходит к Луне, достает из кармана спички. Чирк. Не торопясь подносит островок огня к трубке, табак реагирует не спеша, распаляется вместе с полуприкрытыми веками Луны. Луна выпускает дым прямо в лицо Флор, несколько секунд они неотрывно вглядываются друг в друга. Их бездействие цепкое. Зрители замирают, наблюдая за тем, как дым струится из-под теней на резко очерченных скулах Луны. Простенькая акварельная борода на ее лице съедает всю мягкость. Флор выхватывает трубку у Луны изо рта и подходит к Витусу. Они танцуют. Луна стоит на прежнем месте, не изменив точку фокусировки взгляда.

Крупный план

Долор усмехается.

Общий план

Долор широко шагает. На ней спортивные брюки, грудь она туго перевязала бинтом. На лысой голове нарисовала маркером фаллос.

– Я мужик! – говорит Долор и подходит к Вальтурису вплотную, в руках у нее бутылка кваса, она делает глоток и издает громкую отрыжку прямо ему в лицо: – Мужыыыыык! – говорит она и почесывает низ живота.

– Тебе что-то не нравится? – спрашивает Долор у Глории. На Глории длинное серое пальто и военные ботинки. Долор толкает ее в грудь.

– Агрессия! – кричит Глория.

– В комнату релаксации ее, – кивает санитару Вальтурис.

– Шучу! – мгновенно отступает Долор. – Просто такая шутка, никакой агрессии, любовь-любовь, все люди – друзья! – говорит она и целует Глорию в лоб.

Глория брезгливо вытирает лоб тыльной стороной ладони и молча поднимается на сцену.

Вальтурис обходит участниц со всех сторон, придирчиво оглядывает их, – никто не додумался сунуть себе мешочек между ног, кроме Долор, а это важно для мужчин! Флор накрасила губы. Какой кошмар! – Глория, вам бы тоже следовало перебинтовать грудь, даже несмотря на пальто, не сложно узреть ваш 4-й размер. А в общем-то недурственно, недурственно, – бормочет Вальтурис.

– Что ж, теперь мы приступим не только к оценке внешнего вида, но и к оценке того, насколько вы умеете чувствовать и понимать других! Посмотрим, какие ответы вы сможете дать на «мужские» и «женские» вопросики, – прощебетала Нула.

– Вау, – протянул Соул, – это уже похоже на сексизм. Что дальше? Скажете, что ученые доказали, что есть «женский» мозг и «мужской»?

– А ты справляешься с ролью феминистки, – подмигнул парню Вальтурис. – Итак правила просты, у вас мало времени, вы даете первый ответ, который придет в голову.

– И… маленькая деталь, – усмехнулась Нула, – испытание проходит под водой.

Ё. выдал Глории, Долор, Луне и Флор по три прозрачных воздушных шарика.

– Если ваш ответ покажется неправдоподобным остальным участникам, они прольют ваш шарик, и объем воздуха в вашем баллоне уменьшится. Но помните, – Вальтурис обратился к оставшимся участникам, – ваша очередь не за горами, не злоупотребляйте властью.

– Но как мы будем отвечать под водой? – возмутилась Луна. – Будем что-то говорить? Буль-буль?

Нула сделала шаг вперед – новые аквабраслеты от спортивной компании «Swimy» с функцией набора текста, встроенной камерой и высоким разрешением дисплея! – Сегодня будете плавать вместе со «Swimy».

Ё. выдал участницам браслеты и жестом показал следовать за ним. Покинув конференц-зал и остальных участников, девушки миновали длинный узкий коридор. Сизый свет струился из лап акриловых осьминогов, разбросанных по потолку и стенам, и вырывал из темноты только силуэты. Ё. достал из кармана халата пульт, направил на белую стену, обезображенную грубым грифельным эскизом двери. Стена зашевелилась и обнажила свои зеркальные внутренности. Девушки зашли внутрь. Зеркала оскалились. Ё. нажал на ярко-красную кнопку и, четко артикулируя, произнес: «Двадцать третий этаж». Лифт завертелся, словно жерло стиральной машины.

Гипертрофированные злые отражения беспощадно кривлялись над Долор, ее огромная нижняя челюсть достигала колен, а короткие толстые ножки занимали все пространство вокруг. Луна и Флор крепко держались за руки побелевшими пальцами и сосредоточенно смотрели друг другу в глаза, ни на что не отвлекаясь. Они сошлись в негласном решении, которое оказалось для них спасением. Когда вокруг зеркала́ – единственный способ сохранить рассудок – глаза друга. Правда, Флор приходилось глядеть в мутные стекла очков-невидимок. Луна не смогла себя заставить их снять.

Глория не могла пошевелиться. Она распласталась на полу и скривилась в немой гримасе отвращения. На нее взирала молодящаяся старуха. Тонкие ветви мимических морщин вокруг глаз, рта, на лбу казались схемой проезда скоростного метрополитена, конечная станция которого – смерть.

– Увеличительное стекло, – выдавила Глория, – это незаконно, это незаконно…

Счастливое общество не нуждается в увеличительных стеклах. Черные точки на носу, горизонтальные разрезы на лбу, желтые ногти, дряблые шеи… К черту увеличительные стекла, есть хирурги!

– Мои глаза не слезятся, – бубнила Луна себе под нос, не отводя взгляда от глаз Флор. – Скоро мы приедем, все хорошо, все будет хорошо.

– Расслабься, – шептала Флор, – смотри фильмы в голове, думай о своем, мы не здесь-здесь…

Ё. надел темные очки сразу же, как только вошел в зеркальный лифт.

Наконец движение остановилось. Зеркальные стены разошлись по швам, как плохо скроенное платье. Пошатываясь, участницы выбрались на крышу. Резкий порыв ветра и солнечный свет обескураживали. Трудно было поверить, что сейчас день. Часов ни у кого не было. «Счастливые часов не наблюдают», кроме того проблематично следить за изменениями светового дня на съемочной площадке.

– Перед вами – новинка нашего Санатория! Один из лучших бассейнов в мире! – с гордостью заявил Ё. – Бассейн состоит из трех уровней, объединенных между собой трубами и пещерами. На первом уровне вам нужно будет найти колбу с паролем. Когда вы достигнете глубины пятнадцати метров, вы увидите круглый колодец. Спускайтесь по лестнице. Достигнув дна, приступайте к главному. Вас ждет четыре монитора с вопросами.

Бассейн представлял собой впечатляющее зрелище! Мозаичная облицовка горчичного, оранжевого, золотого оттенков придавала воде необыкновенный цвет. Бортиков не было, и казалось, что небо соединяется с водой и плавно перетекает в унылый заводской пейзаж. Поражал контраст между сияющей водной гладью, безоблачным небом и пустынной землей. На всю округу раскинулись ржавые железопосадки искусственных деревьев, аккумулирующих солнечную энергию.

– Мы словно пирожное, которое сейчас покроют сусальным золотом, – восхищенно хихикнула Глория.

Долор закатила глаза: – Ты не забыла, что сейчас ты мужик, а таких тупых мужиков не бывает.

– О, – мечтательно заулыбалась Флор, – бывает.

Глория засмеялась.

Ё. выдал девушкам закрытые купальники, новенькие блестящие акваланги, набрал в легкие побольше воздуха и ознаменовал начало конкурса омерзительным свистом.

Из динамиков донесся голос комментатора, в котором без труда можно было узнать Вальтуриса: «Всплеск. Четыре фигуры растворяются в золоте. Медленно опускаются все глубже и глубже в запутанный разум создателей шоу. Слой за слоем пробивают водяную тьму. Перед ними руины затонувшего города. Вот они проплывают мимо гигантских неоновых рыб, облепивших монумент многоликому социуму. Луна останавливается на мгновение у косоногой хижины, из окон которой то и дело вылетают морские драконы, словно это не хижина, а морское чудище, расправляющее свои легкие. Флор улыбается, когда рядом проплывает осьминог-одеяло, а Глория… нет-нет… да! Все-таки врезается в рыбу-каплю. Долор игнорирует флору и фауну золотого бассейна, она целенаправленно ищет колбу, не отвлекаясь на восторг и перепады давления. Но колбу пропустить невозможно! Огромное чучело рыбы-черта преграждает путь. Именно у него во рту находится колба с паролем. Кто рискнет сунуть руку ей в пасть? Морские падальщики давно заселили уютное чрево рыбы-черта, колба кишит личинками… Долор!

Долор достает колбу и, не обращая внимания ни на что, плывет к колодцу. Остальные участницы направляются вслед.

Долор извлекает из колбы бумажку с кодом, подносит его к металлической пластине, к которой прикреплены мониторы. Экраны зажигаются. Появляются вопросы.

«Вы узнали, что ваш партнер не прошел стерилизацию и не принимает долженствующих средств на следующий день после совокупления.

Ваши действия».

Загорается синий огонек времени, обратный отсчет, десять секунд.

– Спрошу, почему он так поступил. Поговорим как взрослые люди, – старается успеть донести свою мысль Флор.

– Жалоба, – печатает Долор.

– Жалоба, – печатает Глория.

У Луны заканчивается время до того, как она придумывает ответ.

Монитор Луны и Флор начинает мерцать.

«Вы лишаетесь белого шарика» – говорит экран.

«Кого из текущего сезона шоу «Место» вы бы выгнали прямо сегодня? Кто, по-вашему, наименее достоин участия? Ответ обязателен».

– Никого, – пишет Флор. Пикает экран, объем баллона уменьшился, один белый шарик мертв.

– Кукумериса, Вита, Глорию, Луну, – печатает Долор, – я знаю, кого оставлю – себя.

– Долор, – печатает Глория.

– Я, – печатает Луна. (Экран корчится в агонии.) Второй белый шарик лопнул.

Луна выглядит растерянно, толща воды давит, издевательски подмигивает мутным светом экран. Луна беспомощно оглядывается по сторонам в поисках поддержки, взмывает вверх.

– Осталось три участницы, – комментирует Вальтурис.

«Вам предлагают должность Начальника, но, чтобы ее получить, нужно уволить вашего друга. Ваши действия».

– Уволить, – печатает Долор.

– Уволиться вместе с другом, – печатает Флор.

– Ждать подходящего случая, – печатает Глория.

– Ооо, кажется, страсти накаляются, – иронизирует Вальтурис. – Флор лишается второго шарика и отправляется на поверхность. Остались сильнейшие из сильнейших. Вы обе можете победить в этом испытании, если сейчас отправите «да», но если одна из вас напишет «нет», то вы обе проиграете. Либо… выиграет та, что раньше отправит сообщение…

Глория и Долор смотрят друг на друга. Нижняя губа Долор дергается в подобии улыбки, Глория кивает. Девушки отправляют сообщения.

Мониторы гаснут.

Долор усмехается. Отворачивается.

– Глория, поздравляем с победой!

Косметика от «Artface» подходит и живым, и мертвым. Компания объявляет кастинг трупов для концептуального модельного показа. Если ваши родственники или друзья достаточно симпатичные, отправляйте заявку и участвуйте в лучшем модельном показе! Если вы сами скоро умрете или собираетесь обратиться в суицидальное агентство, заключите с нами контракт – мы обеспечим вашей семье безбедную жизнь!

Молодые розовощекие девушки в белых халатах хлопочут у секционного стола. На ложе из белых лилий, на серебряном подносе, покоится лысая голова. Металлический блеск нанесен на губы и веки, в глазах ярко-синие линзы. Тела нет.

Появляется финальный слоган: «Красиво умирать не запретишь».

В маленькой темной комнате сидит З. На нем черный смокинг, белоснежная рубашка. На голове – черный котелок, к донышку которого прикреплена белая гипсовая рука в кружевной перчатке.

В руках у него табличка: «Соблазни меня, и победишь в конкурсе».

Кадр меняется. В быстрой перемотке мелькают картинки: участников ведут к стилистам, Соулу бреют ноги, он рассуждает о свободе выбора, Импер и Фатус позируют для карлика-фотографа, Витус блаженно подставляет лицо косметологу и поправляет огурцы на веках, Кукумерису очищают зубы от творожного налета.

На экране снова появляется З. Он небрежно откинулся на спинку стула и скучающе смотрит по сторонам. Первым в комнату заходит Кукумерис. Он неуверенно стучит своими каблучками, отодвигает стул, чтоб присесть, запутывается в собственных ногах и, едва удержавшись от падения, садится напротив З.

– Соблашни меня, – читает Кукумерис вслух. – «Футка, што ли?» – думает участник.

– Здрасте, – кивает он, – шляпа у вас – что надо…

З. не реагирует около минуты, за которую Кукумериса успевает кинуть в жар, потом в холод, потом снова в жар. Он все никак не может решить: З. его не расслышал или он ляпнул что-то не то? Наконец З. лениво протягивает: – Добрый день.

Громко тикают часы. Кукумерис облизывает сухие губы, в абсолютной давящей тишине глотает слюну. Очень громко тикают часы. Наконец догадывается заглянуть под стол. Там приклеено 12 пар часов. Кукумерис выглядывает из-под стола и озадаченно смотрит на З.

– Там, – З. резко вскакивает и выбрасывает руки вперед, – бомба!

Кукумерис бьется головой об стол. З. смеется.

– Шутка, расслабься. Когда часы остановятся – твое время вышло.

– А ты сам как? Хочешь, шоб я тебя шоблашнил? Я… – у Кукумериса задрожал подбородок. – Я – хороший человек, и я хочу лечиться. Как мне…

З. покачал головой.

– Время вышло, милая.

Следующим вошел Соул, на нем было короткое черное платье и военные ботинки. Соул скептически посмотрел на табличку, которую держал З., усмехнулся, вырвал ее из его рук, забрал себе. З. улыбнулся.

– Гляжу, ты за традиционное распределение ролей.

Соул продолжал пялиться. Не отводил взгляд. Не моргал. З. застыл. Выпрямился. Съежился. Встал. Сел.

Вошел Импер.

– Прошу прощения, мне сказали, что мой черед.

Соул послал З. воздушный поцелуй и вышел.

– Соблазнить такого очаровательного мужчину будет радостью для меня, – манерно произнес Импер, – признаюсь, я даже не знаю, как действовать в такой ситуации, вы вгоняете меня в краску…

– А вы соблазняли мужчин раньше? – спрашивает З., снова почувствовав привычную почву под ногами.

– Ах, не раз, – хохочет Импер, – поверь, такая опытная женщина, как я, – находка для тебя, а главное – не сбегу к молодчику!

– То есть вы намекаете, что я недостаточно хорош, чтоб вас устроить? Не успели познакомиться, а вы уже налево бежите?

– Вы все перекручиваете, – запротестовал Импер, но двенадцать часовых механизмов были безжалостны.

Фатус заявил, что никого соблазнять не станет, потому что он нигилистка, а кроме того З. – не из тех мужчин, что могут его привлечь.

Вита был последним.

– Ваша шляпка, – с порога заметил он, – где… вы ее купили?

– О, – горько улыбнулся З., – это подарок от важного для меня человека, в прошлом…

– Кажется, я догадываюсь, о ком идет речь. Эта шляпка восхитительна… Вы больше не общаетесь? – осторожно спросил Вита.

– Он настоящий гений, но он не принимает меня. Совсем.

Вита сел на стул и начал смотреть на свои пальцы.

– Такая ирония… я должен быть соблазненным, но я совсем не верю в то, что это возможно. Теперь.

Вита глубоко вздохнул.

– Понимаю. А я должен соблазнять.

З. засмеялся:

– У вас очень красивые волосы. Я давно за вами наблюдаю. Знаю, что вы биолог. Я тоже, но меня уволили в прошлом году, и вот я здесь. Простите, разоткровенничался на камеру. До сих пор иногда забываю об этом круглосуточном надзоре. Большой Брат какой-то.

Вита смотрел на З., и было в этом взгляде что-то выплескивающееся, боязливое, искреннее…

З. медленно поднес руку к лицу Вита и поправил выбившуюся из высокой прически прядь. У Вита задрожал подбородок. К горлу подступил спазм.

– Простите, у меня что-то со здоровьем, тошнит.

– Выпейте таблетку, – предложил З., – от тошноты, пейте.

– От себя, – пошутил Вита.

– Спасибо, дорогие! – сюсюкает Нула, когда все справляются с заданием, и посыпает участников блестяшками. – Маленькая рекламная пауза, и мы огласим победителей! А пока что вас ждет небольшое угощение, налетайте, мои красивые! И специально для участника, проявившего себя лучше всех в сегодняшнем конкурсе, – кислородный коктейль со вкусом обеда от мамули.

– Представленная на нас одежда – новая коллекция от «трансфешн», спешите заказать! – анонсирует Нула. – Прямо сейчас вы узнаете имена двух победителей…

– А пока, – подхватывает Вальтурис, – детский хор общеобразовательный школы номер 57 споет для вас песню о толерантности.

– Итак… – Нула делает паузу, – сегодняшние победители…

– Это… – подключается Вальтурис.

– Прекрасные молодые люди…

– …Долор!

(Всеобщие аплодисменты, Глория закатывает глаза.)

– И Вита!

Вальтурис надевает на головы Долор и Вита пластиковые короны.

Звуковой режим «ликование», духовые вовсю готовят к празднеству!

Крупный план

Вита улыбается изо всех сил, все взгляды направлены на него. Он победил свою генетическую информацию, победил свое бессознательное, он никогда не будет тем, кем не хочет быть.

Долор ковыряется в мизинцем в зубе. Эта роль ей по душе.

Участники аплодируют. Зрители пускают скупую слезу.

– Постойте-ка, – вдруг вскрикивает Нула, – остановите музыку! Постойте! Вальтурис, позволь отвлечь тебя на секунду.

Они спускаются со сцены, шушукаются о чем-то и возвращаются через минуту.

– Прошу прощения, – Вальтурис смущенно кашляет, – мы ошиблись с определением победителя.

Нула снимает корону с головы Вита и посылает камерам, направленным на нее, воздушный поцелуй. Вита беспомощно оглядывается по сторонам, не понимает, что происходит, стоит как вкопанный.

– Импер, поднимитесь на сцену! – просит Вальтурис.

Нула отдает корону Имперу.

– Но… почему… – недоумевает Вита. – Все так стремительно, так обескураживающе…

– Вы еще спрашиваете почему? – рассерженно отвечает Нула и красноречиво глядит на платье Вита. Участники прослеживают ее взгляд и начинают хихикать. Из-под обтягивающего блестящего платья что-то весьма недвусмысленно выпирает.

– Позор! – вздыхает Нула. – О какой победе может идти речь! О какой гендерной неидентичности! Он же оплот мускулинности!

Вита растерянно глядит в одну точку – над головами зрителей, над собственным пониманием происходящего, над горловой горечью и красноглазыми камерами…

Молча снимает свои красивые, усыпанные стразами туфли, и идет к столу с напитками.

Одним движением опрокидывает стакан энергетика, берет со стола ножницы, открывает новый пакет, отрезает от картонки треугольник, наливает еще один стакан. Бездумно. Бесцельно. Безрезультатно.

Пьет. Позволяет жидкости напомнить о своем кадыке, позволяет акту глотания предопределить свою судьбу.

Смотрит на стакан, смотрит на свои волосатые руки.

Поднимает свое сатиновое платье, под ним черные обтягивающие «боксеры» – противовес легкости бытия. Стягивает их, смотрит на свой предательски твердый орган, на то, как издевательски он пульсирует, как дерзко и неумолимо входит в абсолютный диссонанс с этим платьем, с лесом, с полиэтиленовыми пакетами, кружащимися на пустынной дороге, со всем, что он любит…

Вита берет его в правую руку, в левой все еще держит ножницы и, зажмурившись, заключает свою плоть в их металлические канцелярские объятия.

Повсюду крики.

Экран гаснет.

Понедельник

Пробую вести дневник, Луна посоветовала, говорит, ей помогает. Почему бы нет? Чувствую себя глупо. Пишу ручкой. В этом что-то есть. Сегодня приходила мама. Сперва показалась мне такой чужой. Я смотрел на нее как на свою руку, которая вдруг перестала воспринимать сигналы мозга. Я знал, что это моя рука, но подумалось: как странно, что у меня есть пальцы, что они именно такой формы, что кожа грубеет, что мозоли похожи на маленьких человечков. Смотрел и не узнавал свою руку и свою мать, а потом вгляделся в радиальные линии, рассекающие ее радужку, увидел в них знакомое отчаяние. Волосы у нее совсем седые, говорит, мода пошла такая, но я-то знаю, что с доброталонами у нее совсем негусто, а черные точки на лице напоминают маленьких червяков, паразитов, пьющих из нее все соки. Так и есть. Изо рта у нее пахло плохо. Порошковые каши вызывают изжогу. Она вся плохо пахла, кисло, горько.

– Ты поливаешь его? Поливаешь? – первым делом спросил я.

Она кивнула.

– Собрала урожай, сделала шампунь для волос. Понюхай. Понюхай.

Она положила свою голову мне на плечо, идеально поместилась, я дернулся от близости, от беспомощности, волосы тоже были кислыми. Она вся…

– Розовый шампунь… – шептала мама, – а на варенье не хватало уже.

Она долго обнимала меня, промочила больничную рубашку, плакала тихо, как святая. Ей не надо было ничего говорить. Это все этот Мас, он снова ей написал. Чертов лицемер! Ненавижу его. Занялся благотворительностью, при том, что не помогает даже самым близким.

– Вчера на почку ходила, – говорит мама, немного успокоившись, – он прислал немного добро… – она всхлипывает, – доброталонов, чтоб я могла подлечиться. Стало полегче. А в письме написал, – она достала из кармана мятый клочок бумаги, чернила расплылись, видно было, что со вчерашнего дня она разворачивала и сворачивала письмо не одну сотню раз, – написал, что скучает, что я самая прелестная роза, которую он когда-либо видел… Лжец! – закричала она. – Я давно завяла, – снова начала всхлипывать мама, – мы должны были всегда быть вместе, пускай это романтический бред, пережиток прошлого, он обещал, он подписал любовный контракт, а потом пшик – и он пропал!

– Ну, этой ситуации уже не один год, чему тут удивляться, – я попытался успокоить ее. Я пытался рассуждать логично, говорить спокойно, безучастно. – Мы же взрослые люди. Это давно пора отпустить… – Я сам себе не верил.

– Он поступает не по закону!

– Может быть, пора переключиться на кого-то другого? Пошлем твои документы в банк знакомств.

– Знакомств? Если лучший из мужчин оказался пылью, чего можно от вас ждать? Он поступил не по закону. Я отдала ему свою прекрасно функционирующую почку, потому что он в ней нуждался, и он подписал договор, что будет моим другом на-всег-да! Конечно, когда навещала его – зеленого, бледного, он все что угодно бы подписал. А я же не из корысти! Я по доброй воле. Что мне там выплатили? Посчитали как дополнительных два дня социальной работы, я себе даже пылесос не смогла бы купить! Все ради него, а он ожил и отправился на свои алмазные руды! Нашел там себе алмазных партнеров. Целует их в алмазные губы, а у меня даже пылесоса нет, обнимает их алмазные плечи, я ведь не из корысти, держится за их алмазные руки, а потом пишет мне, что я роза! Переоформили его, видите ли, обманом на другого партнера! Иногда я думаю, – понизила голос мама, – что он все врет, что он живет в соседнем доме и кладет письма мне в почтовый ящик. Ну, сам подумай, ну как так могло выйти, что по ошибке меня в черный список добавили и за все эти годы никто не разобрался, я же по всем инстанциям ходила!

– Согласен, это правда, это похоже на правду, мам, – признался я. Наконец-то ей пришло это в голову.

– Может, он сам и попросил! Но зачем? Он же… Ты бы видел, как он смотрел на меня, Витус! Да и не по закону же, я ему все отдала, я ради него на все была готова, а он просто закрыл мне доступ к себе. Я ни позвонить, ни написать не могу, чтоб сирены выть не начали. И потом – штраф, штраф, штраф! А он, бедный, моргает и письма пишет. Трус! Омерзительный трус! – начала кричать она. – И присылает мне эти свои талончики, чтоб я на искусственную почку ходила, не хочет, чтоб я о нем плохо думала. О тебе, Витус, все время спрашивает. Увидеться хотел. А я что? Ответить ему не могу. Не пытаюсь уже даже.

Я гладил ее по голове и молчал. Что я мог сказать?

– Не хочу я его видеть, – сказал я. Правда ли это? Не знаю, но знаю, что этот ответ ее успокоит.

– Вот и правильно, вот и правильно, мой славный мальчик, – она начала целовать мои щеки, нос, лоб. – Зачем он тебе? – Несколько раз попыталась поцеловать в губы, но я увернулся. – Мы ему не нужны, и он нам не нужен. Нам никто не нужен, и мы никому. А мне ты всегда будешь нужен. Только не становись, не становись таким же. Как я надеюсь, что я тебя не так воспитала, – бормотала она. – Хорошо тебе тут? Лечишься? Вон все подруги по телевизору за тебя болеют, и я болею. Выйдешь, может, работу найдешь, и будет мне уж и полегче. Главное, что ты не такой, мой милый, – она гладила меня по волосам, – главное, что тебе не нужны их алмазные тела, никто не нужен… Ты не такой, – всхлипывала она.

– Не такой, – повторял я, – не такой, мам.

– Знаешь, у тебя такие красивые глаза, такие длинные пушистые ресницы, я, помню, в детстве волосы долго тебе не обрезала, все говорили: «Ой, какая хорошенькая девочка», а я не разубеждала, я купалась в этой иллюзии, пока ты не начал кидаться в других девочек песком… Все-таки природу не переделаешь. Эта суть, это желание разрушать берет свое, – горько сказала мама.

– Я не такой! – выкрикнул я ей в лицо. Гремучий коктейль из невозможности ей помочь, несправедливости, опустошающей вины и злости на нее за все это рвался из самого нутра. – Ты сама виновата, зачем было отдавать свою почку первому попавшемуся, а потом десять лет страдать! Ты сама виновата, хватит, хватит, – я трясу ее за плечи.

Она сморкается в мою простынь, начинает задыхаться, хрипеть.

– Не кричи на меня, – ей не хватает воздуха, – не бей меня, не бей!

Я пытаюсь ее успокоить, на плече алеют следы моих пальцев. Она смотрит вне меня, мимо меня, на меня, прямо на меня… продолжает: – Я хорошо поливаю свои деревца, розы – все, что у меня есть…

Прозвучал сигнал. Время посещения вышло.

– Я… я у тебя есть, – голос пропадает.

– Нету, – говорит она, встает с кровати, держится за спинку, чтоб не упасть. – Нету, – говорит мама.

И уходит.

Среда

Не могу писать каждый день, вчера мне было очень плохо. У меня какие-то проблемы со здоровьем начались. Это пугает. Не уверен, что мне здесь станет лучше.

А что делать? Уже подписался. Мама за меня болеет… Кажется, даже гордится этим решением. Это дает ей надежду, а надежда – это самое главное. Вот как я считаю.

Вчерашний день я помню смутно. Е. разбудил меня. Сказал, что уже утро и что нам пора. Страшно болела голова, и в голове было много звуков. Кто-то будто пилил ногти новенькой пилочкой прямо у меня в голове. Это раздражало неимоверно. В какой-то момент изменились цвета вокруг, кто-то вкрутил, наконец, недостающую лампочку, и в мои глаза стало попадать достаточно света. Я вышел во двор. Почему-то было темно. Ко мне подошел Е., близко подошел и спросил, чего я хочу. Я честно сказал: не знаю. Он вроде понял. Спросил, хочу ли я знать. Но я и этого не знал. Тогда он сказал, что не понимает меня. Сказал, что я издаю какой-то набор звуков. Сказал, что мне нужно в комнату релаксации. Там помогут.

Желтые пятна, желтые стены, желтые пальцы. Это я помню хорошо. Желтые губы Е. Желтый свет.

– Лекарство от головной боли, – сказал Е. и что-то сунул мне в рот. Таблетка была сухой, шершавой, и с трудом прошла в мою глотку. Я чувствую ее до сих пор. Мне кажется, он скормил мне десяток таблеток. Эта таблетка расплодилась у меня во рту. Тык-тык-тык. Начали вылетать из таблетки маленькие таблеточки, сталкиваться с моими зубами, стучать и пролезать в мой пищевод. Я до сих пор это чувствую. Сглатываю слюну и чувствую.

– Это лечебный фильм, он поможет, – говорил Е.

Голова действительно перестала болеть, молнией мелькали картинки. Кажется, там было всего три картинки, на всех были изображены прекрасные статные мужчины в красивых пышных платьях, целующиеся. Счастливые. Я вспомнил своего постоянного партнера – мы перестали общаться, когда я решил участвовать в шоу. Кроул… Он сказал, что я предаю себя. Я сказал, что у него микроцефалия. Тоже мне, преуспел в жизни. Я был в одном шаге от кандидатской, пока меня не уволили, а он что? Дизайнер шляпок, со списком фетишей длиннее, чем перечень красителей на упаковке замороженных овощей! Кроул молился рукам, у него от рождения двенадцать пальцев на руках, он рассказывает всем, что воспринимает это как дар, но при этом коллекционирует красивые руки, делает гипсовые слепки, эскизы, фотографирует. Это делает его счастливым. Кроул знает, что единственная причина его несчастья – лишних два пальца, поэтому он и не спешит с ними расставаться. Ведь могут появиться другие причины. Раз в месяц он записывается на прием к пластическому хирургу, а потом у него болит зуб или слишком ярко пылает спиртовая горелка, пока он химичит с самодельными красками для новой уникальной шляпки, краше которой свет еще не видывал. Кроул – романтик, я не побоюсь этого слова. Мы познакомились случайно, в очереди за биокапустой. Он достал из сумки бумажный кораблик, ручку и попросил меня написать, чего я хочу. Одно желание, самое заветное. Капусту мы так и не купили. Мы бродили между пластиковых полок, набитых цветастыми упаковками с порошковыми кашами, успокоительными, слабительными, массажерами для спины, кроссвордами, глобусами, плетеными корзинами, и молчали.

Он нашел жука-вонючку прямо посреди супермаркета, подхватил его бумажной салфеткой и усадил на верхнюю полку, чтоб его никто не раздавил. Тогда я и понял. Схватил его за руку, и мы побежали, сбивая других покупателей с ног, мы бежали через огромный холл со стеклянным куполом, и я с удивлением обнаружил, что наше молчание перепутало день с ночью, и бархатная тьма спустилась на нас из-под стеклянного колпака. Остановились мы у комплекса мини-фонтанчиков, выполненных в виде планет Солнечной системы. Каждый фонтанчик находился внутри металлического квадрата, по всему периметру которого стекала вода, издавая при этом громкое журчание. Я отошел от Кроула, чтоб написать на клочке бумаги желание и бросить в воду. Воровато оглядываясь по сторонам, я сунул бумажный кораблик в квадрат Венеры. Кроул улыбался, и я не знаю, заметил ли он, или это вообще была игра моего воображения, но мне показалось, что когда вода растворяла мое желание, я успел увидеть, как исчезает чернильный ь.

Мы много молчали, он гладил мои волосы, я вертел в руках фенакистископ, положив голову ему на колени. Он сам его смастерил для меня. Совсем простенький. Круг из картона с бегущим человечком, нанизанный на карандаш. Этого человечка звали Вита, и Кроул все спрашивал: Вита бежит от чего-то или к чему-то? Я не знал, я понятия не имел, как ответить на этот вопрос, и потому я просто кормил Кроула из ложечки розовым вареньем, втирал в его густые короткие волосы розовое масло и выучил наизусть все родинки на каждом из его 12 пальцев. Но у меня не было ответов на вопросы, которые он мне задавал, и его это злило. Он не носил радомер, жил в заросшем плющом стареньком домике, доставшемся ему от одной из клиенток после смерти. Она приходила к нему каждый вторник за новой шляпкой, и последнюю он принес прямо в больницу. Так они и поменялись, – он отдал ей свой лучший шедевр, а она ему – старенький домик, заросший плющом.

Кроул был смелым, очень смелым, он не носил радомер и не гнушался лазить по мусоркам в поисках съестного. Он выворачивался наизнанку и даже не просил снять обувь перед тем, как войти в его нутро.

Когда он целовал меня, горячее жидкое железо затекало в мой рот и плавило пломбы в зубах, обжигало пищевод, достигало сердца и заставляло его остановиться. Он целовал меня жадно, как в последний раз, и каждый раз был последним. Я всегда это чувствовал.

Его двенадцать пальцев стискивали мое лицо, смыкались возле моего горла, и мне не хватало ни воздуха, ни решимости попросить его ослабить хватку. До знакомства с Кроулом я всегда сторонился страстей – бывало, заходил в отель поцелуев, бывало, оставался на ночь с кем-нибудь из коллег, но никогда не отдавался этому процессу. Все было механически, продуманно.

Я знал, что периодические связи – профилактика застойного простатита, знал, что мне неприятны поцелуи в губы от этих вылизанных утонченных женщин, смердящих своей уверенностью в завтрашнем дне, и от этих небритых мужчин, смердящих своим похотливым отчаянием.

Я знал, что лучше всего бывает, когда он или она молча переходит к делу, берет мой уродливый ненавистный член и прячет его в какое-нибудь из своих отверстий.

Я знал, что если надеть беруши – будет еще лучше, потому что я не услышу всех этих хлюпаний, чвяканий, все эти звуки, знаменующие стирание границ и барьеров между мной и тупым мясным миром, в который я иногда заглядываю, потому что боюсь простатита. Потому что я надеюсь: может, еще разок-другой, и мне понравится. Потому что я, в конце концов, хотел бы своих собственных детей. Хотел бы, чтоб они возникли из живого тепла, из объятий, а не из банки, в которую я подрочу после просмотра журнала фрик-порно в стерильной белой палате.

Я знал, что иногда может ничего и не выйти. Если плохо пахнет – не грязным телом, а от самого человека, или у него слишком глупое лицо, – тогда я оставался из вежливости, и больше всего боялся, что меня раскроют. Я все равно старался понравиться. Свет становился ярче в такие моменты, и я все понимал, все замечал. Дряблость ягодичных мышц, омерзительные луковицы волос на только что выбритом лобке, слишком большие половые губы, эту сочащуюся слизь… гиперпигментацию на сосках. Я считал до десяти и целовал то, что не хотел видеть. Кожа под моими губами съеживалась от бегающих мурашек, тело извивалось и спустя несколько минут расслаблялось. Я просил прощения, уходил на какое-то время, включал воду в душе и блевал. Ответной любезности я не требовал. Многие женщины приходили еще.

Бывало и так, что не хотел никто. С мужчинами было проще. Мы говорили о работе и мастурбировали, а потом расходились.

Женщины не умели не хотеть, они не позволяли себе не хотеть, – проявишь слабину, и придется пересматривать все жизненные ценности. К чему тогда вся эта молодость и красота, если после рабочего дня, в отеле поцелуев, с симпатичным партнером, не испытываешь желания? Такая откровенность с собой может привести к серьезным последствиям.

С Кроулом все было иначе. Я ничего не успевал разглядывать, ни о чем не успевал думать. Он увлекал меня за собой, мы падали на кровать, на пол, на траву. Я чувствовал себя колонной, которая тысячи лет удерживала своды и, наконец, рухнула. Его поцелуи были острыми, как комариный укус, быстрыми, лихорадочными. Я никогда не знал, где окажутся его руки в следующее мгновение, они терялись в моих волосах, сжимали кожу на спине, хватали меня за горло.

Кроул тощий, утонченный, у него хрупкие кости и жилистые руки. Он был сильнее меня. Я никогда не понимал, когда это начинается. В какой-то момент он оказывался во мне, и сильные, грубые толчки обнуляли мое сознание. У меня не оставалось ни одной мысли в голове, я превращался в точку, которая сужалась и расширялась, а потом мы падали, разгоряченные, потные, мы падали, если было куда упасть, и обнимались часами, и я не помню ни одной омерзительной черты. В нем не было скверны, только чистота. Его быстрые пальцы гуляли по моему телу, как пауки, а я был мухой, которой не выбраться из паутины. И эта паутина была самой ясной, самой прямой дорогой, на которую мне доводилось ступать.

Кроул любовался мной, он говорил, что я прекрасен целиком, и как-то раз мы весь день провели, играя с зеркалами. Я рассматривал свой член в разных проекциях, мы украсили его белыми лилиями, Кроул фотографировал. Я так много смеялся…

Кроул был смелым, очень смелым.

Но он требовал этой смелости и от меня, а я не был на нее способен. На мне ответственность, мама, ее неработающая почка, наша оранжерея… Может, он прав, может, это просто отмазки… Не каждый может выйти на улицу, полную стрелков, без щита, Кроул смелый, он говорит всем: стреляйте в меня, вперед, я все равно не сдохну, а если сдохну, то я оставлю после себя десяток шикарных шляпок, а вы что оставите?

Картинки мелькали с бешеной скоростью. Вдруг я почувствовал тошноту, я ничего не успел понять, как Е. поднес ведро к моему лицу, и меня вырвало.

Я моргнул и вернулся в реальность.

– Вот, выпей. Водичка, – сказал он. Я не мог. Он поил меня из ложечки. Пять ложечек. Десять. Противный привкус рвоты не уходил.

– Это лечебный фильм, смотри, – говорил Е., – поможет.

Я взглянул на экран. Желтая вспышка, целующиеся мужчины, желтые поцелуи, – меня снова неукротимо рвет. Е. тут как тут, поит меня из ложечки.

– Вот еще одна таблетка, мой хороший, от рвоты! Выпей таблетку от рвоты, поможет! – говорит мне Е. и я чувствую, как он лезет своими пальцами мне в рот, проталкивает таблетку. Я глотаю.

– Вот, мой хороший. Ты молодец, я люблю тебя, – говорит мне Е. и целует в лоб, – смотри, какой хороший лечебный фильм.

На экране светловолосый мужчина в красной шелковой юбке, к нему подходит другой мужчина и целует. Снова эта вспышка. Голова пульсирует. Е. держит меня за волосы, наклоняет над ведром.

– Голова болит, – стону я.

– Какой ты больной! Насквозь больной, мой милый. Что бы ты делал без Санатория, как же такому по улицам-то ходить? Выпей таблетку от головной боли, – говорит Е. и снова лезет своими желтыми тошнотворными пальцами мне в рот.

Все сливается в одно: пальцы, рвота, целующиеся мужчины, желтый, желтый, желтый, Е., я, пальцы, таблетки, пальцы…

– Витус! Доброе утро! – Я открываю глаза и вижу улыбающееся гладковыбритое лицо Е., смотрю в окно – светло. Я лежу в своей кровати.

– А как же… помните, мы с вами лечились… – осипшим со сна голосом говорю я.

Е. смотрит на меня с непониманием.

– Вы только что проснулись, – говорит мне он, – наверное, приснилось.

Очень странная история. Наверное, со мной что-то не так. Я теряю способность различать сон и явь.

Утро. Четверг

Время для совместной прогулки. У нас режим, мы едим четыре раза в сутки, спим днем и обязательно гуляем 55 минут в день, нам нужен свежий воздух. Мы должны лечиться.

Я сидел, прислонившись к дереву, и вдыхал сладковатый аромат только что скошенной травы. Или освежителя воздуха. Голова страшно болела и сейчас болит не меньше.

Фатус скучает, пристает ко мне, больше ему нечем заняться.

– Эй, нимфа-а! Смотри, я обижаю дерево!

Они называют меня нимфой из-за моей фиолетовой юбки. Длинная, парящая, я не вижу своих ног и могу представлять, что просто земля подо мною двигается, а я дерево – без корневой системы, дитя ветра и солнца.

Фатус обрывает листья лопуха, прикладывает их к лицу, как уши, приседает на корточки, несмотря на свой ревматизм, и хохочет: – Я лопух, я лопух!

– Глупец, – ответил я, – лопух – это уникальное растение! Твоей спине помогла бы мазь из корня, сок применяют при проблемах с печенью, отвар семян стимулирует кишечник. Природа мудрее нас всех, природа…

– Природа не без урода! – весело перебивает Фатус.

Глория заинтересованно вертит головой туда-сюда. Голова ее болтается и смахивает на лопасти от вентилятора. Она валяется на подстилке и лениво почесывает правую ногу левой.

– Яблоко хочу! – говорит Глория.

И обращается к Фатусу:

– Достань! Мне вставать лень.

Фатус идет к столу с провизией, достает из железной коробки красное яблоко. Протирает его пальцами и подает Глории.

Внутри червяк.

Я смотрел на него с благоговением. Червяк – дитя природы, священное создание, как и все живое в этом мире. Кроме того, не так давно я защитил диссертацию по первичноротым.

– Убейте его! Убейте! – визжит Глория. – Что это за создание?

Я тяжело вздыхаю. Она никогда не была в инсектарии? Серьезно? Всем известно, что черви на счету. Жестокость. Бездумная жестокость – повсюду.

– Ты что? Как же так? – говорит Фатус. – Это же браконьерство настоящее, вон нимфа знает, работал с этими созданиями.

Фатус отобрал у Глории яблоко, осторожно, чтоб не раздавить, поддел червяка мизинцем. Я почувствовал себя понятым, я был так благодарен ему. Да, у него непростой характер, но он хороший человек…

Фатус держал это злосчастное яблоко в руках, смотрел прямо на меня.

– Молодец, – доброжелательно кивнул я.

Фатус хихикнул и засунул червяка в рот. Он жевал медленно и с наслаждением наблюдал за тем, как улыбка сползала с моего лица.

– Это так эротично… – подмигнула Фатусу Глория и начала расстегивать больничную рубашку.

Я оставил их там вдвоем.

Ничего не сказал. Просто ушел.

Моросил противный серый дождь.

Пятница

Душевые кабины общие. Все никак не могу к этому привыкнуть. Мы стоим вчетвером: Я, Соул, Кукумерис и Импер, санитары мылят наши шеи.

– Хорошо! – довольно пыхтит Соул, от горячей воды он весь раскраснелся.

Кукумерис съежился, он вздрагивает от прикосновений Ё., будто тот проводит по его шее не мягкой губкой, а кирпичом.

Импер все время возмущается: вода не такой температуры, плитка без подогрева, плесень на стенах, мыло не с тем запахом…

Я бы хотел, чтоб они не прикасались ко мне. Я не люблю, когда меня трогают незнакомые люди. Не люблю, когда они смотрят на мои худые ноги, на три одиноких волоска, торчащих из моей груди… Мне кажется, это так заметно – у меня сколиоз. Е. проводит губкой по моей шеей, капли воды попадают в уши. Неприятно. Я всегда боюсь простудиться, оглохнуть. Я хочу побыть один.

– Держи, – говорит Е., – и протягивает мне губку.

Я понимаю, к чему он клонит. Гигиена прежде всего. Гигиена тел, гигиена чувств. Я провожу губкой по своему лобку, пальцы запутываются в волосах.

– Может, это, побреешь хоть? Как-то неэстетично. Мы все давно лазерную эпиляцию сделали, – сообщает мне Е.

Ё. кивает.

– Конечно, чего с волосьем возиться! И тут, и под мышками. Дамы любят гладких, – хихикает Ё.

Е. протягивает мне бритву.

Мне кажется, все смотрят на меня. Конечно, у них у всех все гладко выбрито. Даже у Кукумериса.

– Брей!

– Брей!

– Брей! – скандируют они.

– Да ладно вам, ребята, – пытаюсь отвертеться я.

– Брей, – говорит Е. и шлепает меня по заднице. Все смеются. И я, оказывается, тоже смеюсь.

– Ладно, друзья, – говорю я, – я конечно же хочу быть чистым и красивым, можете продолжать заниматься своими делами, а я тут сам уж как-то… – Я намылил лобок и медленно стал избавляться от лишних волос. Я кожей чувствовал, что они все смотрят на меня.

Когда я закончил, Е. одобрительно похлопал меня по плечу.

– Дай-ка, посмотрю, – встрял Ё., развернул меня к себе и придирчиво осмотрел.

– Какая знатная пимпочка, – сказал он.

– Ух ты, а ведь больфой! – раздался восхищенный шепот Кукумериса.

– Ничего особенного, – недовольно буркнул Импер и стыдливо прикрылся руками.

Я стоял там, голый, бритый, задыхающийся от ненависти к самому себе. Я смотрел на свое тело – ужасное тело, противное тело, смотрел на этот болтающийся кусок плоти. Совершенно неэстетичный, отвратительно откровенный, мясной, материальный, слишком реальный, слишком ощутимый, и ненавидел себя за то, что обладал им. Наглый самодовольный аппендикс, определяющий мою жизнь. По какому такому праву? А они смотрят на него и радуются, и смеются. Хорошо, лобок побрит. Вот что их волнует. Я такой же, как и он, – этот лишний мучительный орган. Я просто кусок мяса, которому ничего и не надо кроме того, чтоб избавляться от давления крови.

Я отвернулся, забрал у Ё. губку, прикрылся ею. Посмотрел в зеркало. Другое дело. Внутренний мир не должен вылезать наружу. Это просто грыжа, вывернутый наизнанку портал вовнутрь. Зачем…

«Так гораздо лучше», – думал я, прикрывался розовой губкой и смотрел на себя в зеркало.

– С ума сошли? Я никуда не пойду! Что это за цирк? – Флор воровато оглядывалась по сторонам и то и дело снижала громкость. – Это в договоре не прописано, ну черт, – девушка цокнула языком, вздохнула и закрыла лицо ладонями. – Ну в самом деле, почему я? Глорию спросите, у нее опыт работы актерский есть.

Вальтурис кивал головой и похлопывал Флор по плечу:

– Мы тебя понимаем, так и думали, что ты откажешься. Давить не станем, это твое право.

– Вы не обижайтесь, – начала Флор, – просто, чтоб прикидываться, играть роль, нужно быть алой, красной, а я же вся состою из пастельных тонов, ничего не выйдет.

– В этом-то и твоя прелесть, милая, – Нула провела ладонью по щеке Флор. – Но мы тебя понимаем, просто, – Нула вздохнула, – обидно с такого высокого пьедестала падать. Я же думала, это шоу – венец моей карьеры телеведущей, но… – Нула выдержала паузу, а потом снова затараторила: – Это не твои проблемы, прости, не должна я тебе всего этого говорить, просто никак не привыкну к мысли, что сезон могут закрыть.

– Нула, не в тебе дело, иногда такое случается, ты профессионалка, – попытался успокоить ведущую Вальтурис.

– Но… а почему? Что случилось? – встревает Флор.

– Очень низкие рейтинги, если не будет хотя бы одной интрижки, нас закроют к следующей серии…

– А что с пребыванием в Санатории? – забеспокоилась Флор.

– Останетесь здесь, закончите курс по позитивному мировоззрению, попьете минеральной водички, и домой, финала не будет, не знаю… Раньше такого не случалось.

– Но… – Флор попыталась подобрать слова и начала отчаянно краснеть, – надеюсь, это не прозвучит цинично, но ведь Вита в прошлой серии, он же… я имею в виду, – Флор отчаянно тонула в собственной откровенности и нежелании ее демонстрировать, – ну как могут быть низкие рейтинги, если в каждой серии… – Хохот Вальтуриса оборвал девушку на полуслове.

– Значит, зришь в корень, – отсмеявшись, ткнул в участницу пальцем Вальтурис. – «Я не алая, я не красная», – передразнил он. – Но все прекрасно понимаю. Мы снимаем шоу, девочка! Вита выбыл из шоу, да. Ну так полежит пару недель в больнице, зато выйдет он оттуда мучеником, и тысячи зрителей захотят его пожалеть и приласкать, а кто-то будет ненавидеть и презирать… Это не важно, на свой розовый садик и почку престарелой мамаше у него теперь хватит.

– Я не это имела в виду… Вита прекрасный человек…

– Да хватит оправдываться, никто не посчитает тебя циничной от того, что у тебя в голове есть место не только для странностей, но еще и для здравого смысла!

– Хватит, Вальтурис, у них сейчас свободное время, ты же видишь, она не готова рисковать. Нам не имеет смысла делать на нее ставку, за Глорию тоже многие голосовали…

– Стойте, – поразилась Флор, – за меня кто-то голосовал?

Нула ухмыльнулась и извлекла из сумочки-пропеллера маленькую призму, провела по сенсорной панели пальцем и открыла график голосования телезрителей:

– Смотри.

Флор нахмурилась, пытаясь разобраться в переплетении красных и синих линий, но вскоре осознала, что самая высокая точка находится напротив ее имени, и невольно улыбнулась.

– Это очень неожиданно, я обычно слишком странная, чтоб кому-то нравиться всерьез, тем более массовому зрителю, даже не знаю, как так вышло…

– В этом и секрет, ты особенная, – улыбнулась Нула, – и мы хотим, чтоб ты сохранила в себе эту самобытность, поэтому не станем заставлять, но мы правда думаем, что если ты сходишь на свидание с Соулом, а потом он, скажем, разобьет тебе сердце, а мы снимем, как ты все это переживаешь, это сделает тебя звездой. Тебе можно разбить сердце, понимаешь? Это же так оригинально. Люди с ума сойдут.

– Но вы его предупредите? – Флор то и дело поглядывает в сторону двери и не знает, куда деть руки, она понимает, что этот вопрос говорит о том, что она уже согласна, но все же как-то это неправильно.

– Частично… Не волнуйся, к этическим вопросам мы подходим крайне серьезно, – усмехнулся Вальтурис.

– Хорошо, – Флор развела руки в стороны, – я попробую, но, может быть, ничего не выйдет, я не обещаю, я пастельная, понимаете, думаю, это будет скучно. Соул хороший парень, думаю, никому не будет хуже, если мы сходим погулять.

– Вот и умничка! – просюсюкала Нула и чмокнула Флор в щеку.

Появляются титры: Шоу «Место».

Дальний план

Двое. Пустынная дорога. Две одиночные кабинки. Закат.

Общий план

На Флор надето длинное молочно-голубое платье, доходящее до щиколоток, она босиком, на запястьях у нее самодельные браслеты из сплетенных колосков, указательный палец обвивает тоненькой змейкой серебряное кольцо. Между кольцом и пальцем Флор втиснула засушенную фиалку. Ее длинные волосы заплетены в косы. Рядом стоит Соул, левой рукой он поправляет зеленую бабочку, немного расслабляя узел на шее, а правой запускает пальцы в волосы в тщетной попытке их пригладить, но они все равно встают дыбом. Оба заметно нервничают: им предстоит весело проводить время друг с другом. Больший повод для волнения и выдумать сложно.

– Я… – Соул закашлялся, – приготовил для тебя сюрприз.

Кинул быстрый взгляд на Флор, проверяя, как она отреагирует. Флор кивнула, не глядя на Соула. Улыбнулась.

За кадром зазвучал голос: «Наши герои по-настоящему взволнованы, перед вами робость и смущение! Не пропустите!».

– Ну, заходим, – предложил Соул и жестом пригласил Флор прокатиться на скоростном лифте. Лифты пришли одновременно. – До скорой встречи, – он зашел в свою кабинку.

Стеклянные двери соседних кабинок захлопнулись одновременно и поглотили своих временных жертв.

Дальний план

Залитая солнцем лужайка сменяется сумрачной аллеей, ее освещает тусклый свет уличных фонарей.

– Это дорога ведет в мою голову, – улыбнулся Соул, – пойдешь со мной?

Флор склонила голову набок и испытующе посмотрела на Соула. Пошла вперед.

Вскоре они оказались перед площадью, выложенной брусчаткой, от нее радиально расходились узенькие улочки, которые делили круглую площадь на отсеки. Посреди площади возвышалась барочная ратуша, к куполу которой были прикреплены две железные черные стрелки.

– Это то, что я думаю? – удивленно воскликнула Флор. – Хронопроекция твоего дня?

– Чё? – Соул выдвинул нижнюю челюсть вперед и поковырялся в носу. – Впервые слышу.

– Ну хватит! – рассмеялась Флор. – Это же часы! Ну точно. Твой день. Это место такое бархатное, зеленый бархат, синий бархат, тут так хорошо…

– И мне здесь нравится, – улыбнулся Соул, – думаешь, наверное, что я спятил – сюда людей пускать, а я думаю, что так правильно. Чем больше у тебя знаний обо мне, тем меньше выдумок. А выдумки – это уже не мы. Это палачи для нас…

– Палачи, – прыснула Флор. – Тебе что, текст написал кто-то? Ты же болотный, даже нет, синий, пафоса в тебе нет… Ты же не разговариваешь так.

– Ты меня не знаешь, – немного раздраженно оборвал девушку Соул, но тут же спохватился: – Именно поэтому мы здесь, у тебя есть возможность узнать.

Флор восхищенно оглядывалась по сторонам, но оставалась на месте. Идти куда-либо без Соула было слишком рискованно, задняя дверь неприметной церквушки могла оказаться выходом в серпентарий, а тарелка супа – бездонным колодцем. Несколько сооружений прямо на центральной площади напоминали черепушки со спиленным сводом, каркас зданий прогнил от времени, окна были заколочены досками.

– Это моя фоновая тревога, – начал экскурсию Соул, – разрушенные надежды, знаешь, иллюзии, столкнувшиеся с суровой действительностью.

Флор прыснула со смеху: – Ты – показушник, – весело заявила она.

– Да нет… – Соул опешил на мгновение. – Слушай, я давно смирился с мыслью о том, что достаточно сложно скроен, я принимаю это, и если ты называешь показухой попытку быть искренним, то вся эта твоя тема «ах, да ты пурпурный!» – Соул передразнил девушку, – все эти твои попытки быть глубокой и беспристрастной, они как-то не вяжутся с тем, что ты говоришь.

– Лазурный, а не пурпурный, – исправила парня Флор. – Я называю показухой твою зацикленность на том, что ты сложно скроен. А что это за переулок, заставленный мусорными баками со значком радиации? Мы что, в компьютерной игре?

– Я думаю, ты просто смущаешься и поэтому так старательно язвишь, – вздохнул Соул, – это уже понемногу утомляет. Если тебе в самом деле интересно, то там ночь и раннее утро. Я сам не знаю, чего ждать от этих мест. Ночью ничего не бывает просто.

– Ну, пожалуй, – улыбнулась Флор.

– По правилам безопасности, у нас есть четыре часа. Я сам, честно говоря, впервые принимаю гостей, – Соул замешкался. – Ну, думаю, все будет в порядке. Главное – понимать, что как только мы заходим в определенный район, мы не можем из него выйти, пока не пройдет час, и обязаны его покинуть, как только услышим звон колоколов.

– Вау, – выдохнула Флор.

Соул проследил за взглядом девушки. Она смотрела на длинноногого фламинго с пылающим золотом опереньем. Птица стояла на одной ноге и играла с Флор в гляделки.

– Это моя вера в себя, – шепнул Соул на ухо девушке. Флор подпрыгнула от неожиданности и шикнула на него.

– Жар-птица, – пробубнила Флор, – очень интересно. Пошли за ней? – предложила она.

На секунду в глазах Соула промелькнуло сомнение.

– У нас есть план, – возразил он.

– Твой план – мы в твоей голове. Ты просто деспот какой-то.

– Еще раз говорю, это моя вера в себя, она вечно ищет подвох, пытается сдохнуть, ее преследуют стервятники, ни к чему хорошему она нас не приведет.

Флор долго и выразительно посмотрела на Соула.

– Веди.

Соул достал из-под рубашки медальон с часами, сверился с большим циферблатом на ратуше:

– Без двух минут семь. Нас ждет библиотека.

Соул нырнул в узенький переулок, Флор последовала за ним, он свернул направо, потом налево, и они оказались в проходном дворе со множеством арок и увидели широкую каменную лестницу, ведущую вниз.

– Быстрее, – поторапливал Соул.

Почти бегом они спустились по лестнице, а когда Флор обернулась, чтоб взглянуть, сколько ступенек они оставили позади, то обнаружила, что та ступенька, на которой она стоит, повисла в воздухе. Оставалась одна дорога – вниз.

Когда лестница наконец закончилась, ступеньки исчезли, и Флор почувствовала, как ее ступни холодит каменный пол. Соул уже давно спустился и хозяйничал: на нем был длинный коричневый фартук с надписью: «Libraria liberta», и он сметал в зеленый совок самодельным веником песок и бумажки. Такая же надпись висела над входом в вытянутое четырехэтажное здание, из которого торчало множество труб, как из умирающего больного.

– Это пневмопочта, – объяснил Соул, заметив, что Флор ищет объяснение трубам. – Мы здесь отправляем книги по всем регионам. Ну, идем, скорее, – Соул отбросил веник и совок, так и не закончив уборку, и широко распахнул деревянные ставни, чтоб Флор могла влезть в окно, – дверь мы никогда не открываем, из-за оранжереи – книги могут выпорхнуть, ну ты сама увидишь.

Девушка закашлялась, воздух в библиотеке был очень спертым, но Соул тут же снова закрыл окно. Глаза понемногу привыкали к полумраку.

– Свет и свежий воздух очень вредят книгам, – начал он, – здесь они чувствуют себя хорошо. Аккуратно, не наступи на какого-нибудь жучка-книгочея.

Флор подпрыгнула на месте и тут же столкнулась с суровым взглядом маленьких черных глазенок на блестящей ярко-желтой головогруди.

– Простите, – пролепетела она и вжалась в большой деревянный стеллаж, плотно заставленный книгами. Провела пальцами по корешкам, пытаясь разобрать названия. Раньше Флор не видела таких букв.

– Это древнеарамейский, – Соул снова взялся из ниоткуда и возник прямо за ее спиной, – ты стоишь у стеллажа мертвых книг. Их никто не может прочесть.

Отдышавшись, Флор продолжила путешествие по библиотеке. Книги были везде, присмотревшись, она заметила одну в путах хрустального кружева огромной люстры, мерно раскачивающейся над ее головой. Некоторые стеллажи представляли собой чугунные ванны, заполненные книгами, несколько стопок стояли прямо на полу. Даже простенькая мебель – два кресла и столик – были сделаны из книг. Посреди комнаты находился огромный старинный сундук, полный писем, облезлых гусиных перьев, опустошенных чернильниц и сломанных сургучных печатей.

– Прекрасно! Я как будто в калейдоскопе нахожусь! – Флор не могла подобрать слов. – А ты читал все эти книги?

– Я пытался, но смысл утекает от меня еще быстрее, чем время. За час я успеваю только навести здесь порядок, поэтому я в основном просто любуюсь, – ответил Соул равнодушно. – Пойдем дальше.

Чтобы пройти в следующую комнату, им пришлось улечься на живот и проползти по тоннелю, пробираясь сквозь разросшийся плющ.

– Это моя оранжерея, – похвастался Соул, – и, кроме того, что-то вроде мастерской.

Флор удивленно вскинула брови.

Единственным источником света в комнате была лампа-кораблик, на верхней палубе которой стоял большой светодиодный фонарь. Флор приблизилась к большому Г-образному столу, где стояла эта лампа. По нему были раскиданы мисочки, склянки, пробирки с разнообразными ингредиентами. Флор засыпала Соула вопросами: Что это? А это что? Оказалось, что яйца, мед и воск – не маска для волос, а связующие вещества, их Соул использовал для того, чтоб краски, которые он изготавливал сам из подручных средств, были достаточно густыми, прочными.

– Это же царство цвета, – восхитилась Флор, – ты смешиваешь цвета. Они не чистые, это полутона. Ты чувствуешь полутона! – все никак не могла она успокоиться.

Соул довольно кивал, доставал миску с голубой глиной, ступку, тщательно перетирал, чтоб не было комочков. Наконец заговорил:

– Пигменты и связующие вещества одинаково важны. В этом и секрет. Недостаточно быть просто красным или синим, чтобы оставить след на холсте, чтоб стать краской, знаешь.

Флор кивнула.

– В тебе появляется новый оттенок, Соул.

– М-м. Какой? – не отрываясь от работы, поинтересовался он.

– Не знаю. Ой, – Флор замотала головой, – что это здесь?

– А, – улыбнулся Соул, – сними рубашку, узнаешь.

– В смысле? – вскинулась Флор.

– Бабочки. Если вы почувствуете друг друга, одна из них поселится у тебя между лопатками, тебе будет тепло. Но как только уйдем отсюда – все исчезнет.

– Ну, хорошо, – Флор повернулась к Соулу спиной и сняла рубашку.

– Теперь подними руками волосы над головой, чтоб было удобнее, – порекомендовал Соул.

– Ты что, собрался рисовать по-тихому меня? – усмехнулась Флор, но совету последовала. И тут же две перламутрово-серебристые бабочки приземлились на ее спине.

– Щекотно, – улыбнулась Флор.

Бабочки расположились между ее лопаток, замерли и превратились в плоское изображение.

Соул смотрел на спину Флор, на молочное полотно с острыми лопатками и выпирающими остистыми отростками, и невольно улыбался. Этот миг, когда тонкие крылышки сливаются с едва заметной синевой кожи, и плечи легонько дрожат, от холода и предвкушения. Это красиво.

– Можешь надевать рубашку обратно, – бросил он, отвернулся и стал еще более сосредоточенно мешать свои краски. – Они нашли свой новый холст, с прежнего я их прогнал. Я так со всеми поступаю, закончить никак не удается, вот я и отправляю их куда подальше.

– Знаешь, с бабочками у меня отношения непростые, – начала Флор.

– Что, дружила с хореографом, пока изящную школу не закрыли? – предположил Соул.

Раздался первый удар колокола.

Участники переглянулись и побежали к большой желтой двери. Тяжелая, она с трудом поддавалась нажиму, и открыть ее удалось лишь после того, как колокол напомнил о себе в третий раз.

Порыв холодного ветра ударил в лицо. Флор вдохнула полной грудью, душная библиотека сменилась просторной площадью.

– Быстрее! – Соул схватил девушку за руку, и они скрылись за квадратной черной дверью.

Третий удар колокола ознаменовал начало нового часа.

Кромешная темнота поглотила пространство и звук.

У кого-то из них очень громко стучало сердце и долго не унималось участившееся дыхание.

– Садись, – предложил Соул, – нам тут целый час торчать.

– Куда? Тут же темно, как будто конец света, – огрызнулась Флор.

– Здесь ничего нет, кроме холодильника. На него ты не сядешь. Так что просто садись.

– У меня столб перед глазами…

– Просто сядь уже, – Соул начал раздражаться.

Флор послушно опустилась на пол, вытянув руки перед собой, чтоб предотвратить столкновение.

– Мягко, – удивилась она.

– Здесь трава. Сейчас мы будем есть. Мы здесь за этим.

Флор пыталась возмутиться, но в ее ладонях оказалось что-то склизкое, мягкое и липкое.

– Мятное желе, – предупредил вопрос Соул.

Флор сунула это себе в рот, немного промазала и запачкала нос, но предпочла не информировать об этом Соула.

В течение следующих пяти минут Флор ела. Еда – отличный повод помолчать. Рассыпчатое песочное тесто, сочный стручок молодого горошка, ванильный эклер, черничная паста, королевская креветка в сырном соусе, имбирно-чесночный паштет, налитый солнцем манго, тонкокожие личи…

– Хватит-хватит, – наконец взмолилась Флор, – меня сейчас стошнит.

Тогда Соул протянул ей кусочек острого зеленого перца.

– Станет лучше.

Флор угораздило не только хорошенько разжевать его, обжечь себе язык и подавиться, но и потереть правый глаз, из которого тут же брызнули слезы.

– Взрыв, да? – меланхолично протянул Соул. – Взрыв вкуса.

Флор расхохоталась сквозь слезы, периодически переходя на кашель.

– Ты решил мне показать, что есть не только цвета, но и вкусы? – отсмеявшись, спросила она.

– А ты та еще эгоцентристка, – возмутился Соул. – Это место не создано специально для тебя, знаешь? Оно существует, чтоб сконцентрироваться на ощущениях, – он провел пальцами по волосам Флор. – Чувствуешь, как остро, – обвел большим пальцем контур нижней губы.

Флор дернулась, но невольно подалась навстречу ладони. Так они и застыли в этом случайном касании. Не решаясь ни остановиться, ни продолжить.

– Жизнь – безвкусная, и этого не исправить часиком темноты, – вдруг раздался голос Флор. – Будешь сюда часто ходить – сам увидишь, – последнее слово она сказала с нажимом, не забыв приправить хорошей порцией иронии.

Соул отстранился.

– Так что там с твоим другом-танцором?

– Он, знаешь, – Флор выдержала долгую паузу, – умер молодым и прекрасным, – поднесла ко рту что-то маленькое и круглое, что Соул успеть протянуть во время затянувшегося молчания.

– Виноград. Немного забродивший. Еще не вино, – улыбнулся он. – В самый раз для тебя.

Флор закатила глаза, но темнота не позволила Соулу увидеть выражение ее лица.

– Ты думаешь, так это работает? – заговорила она. – Ты впускаешь меня в свою голову, я расслабляюсь, а ты тем временем залезаешь в мою? Мол, я чувствую вину за то, что не могу быть такой же открытой, как ты, и поэтому не пресекаю твою бестактность. Зачем копать вглубь? Мы пошли на свидание, потому, что мы, значит, – Флор осеклась, – мы нравимся друг другу как потенциальные партнеры, так к чему эти игры?..

– Я пошел на свидание только потому, что ведущие мне пообещали подсказку, – весело сообщил Соул, – теперь, очевидно, не дадут.

– Что ты несешь? – ошарашенно произнесла Флор. – Ведущие так не поступили бы, это не по правилам шоу.

– Ты, определенно, самый интересный персонаж на шоу, да, – продолжил гнуть свою линию Соул. – Я просто подумал: ты первый человек, который оказался здесь, и, может, что-то из того и выйдет. Нельзя же начинать со лжи. Я позвал тебя, и ты могла бы решить, что это всерьез, а дело-то в этой подсказке… Хреново.

– А я… – голос Флор дрогнул, – поверила, что это все взаправду.

– Теперь да, – улыбнулся Соул, и в этот момент прозвенел колокол.

Он подал Флор руку и, рывком приподняв ее с пола, потащил за собой, ориентируясь по едва заметным сгущениям и рассеиваниям темноты. Дверь представляла собой бархатные шторы. Резким движением Соул приоткрыл шторы, и они оказались на улице.

В тот момент, когда большая стрелка на часах Соула приблизилась к десяти, а маленькая к единице, Флор вглядывалась в пустые каменные глазницы и гладила холодные каменные пальцы.

– Как настоящая, – пораженно выдохнула она.

Флор стояла возле статуи. Это была женщина, которая гладила волчицу левой рукой, а правой – держала кувшин с молоком. Оно лилось на ее ноги белокаменной волнистой струей.

Флор приблизилась к волчице и с удивлением обнаружила, что каждый волосок на ее шкуре высечен из камня. Присмотрелась к рукам женщины – увидела мурашки на ее коже, пигментные пятна, тонкий шрам на запястье…

– Это невероятно… – выдохнула она.

– Сад скульптур. Здесь самые прекрасные из людей, – улыбнулся Соул. – Я прихожу сюда отдохнуть от геометрии. В них нет ни одной прямой линии, ни одного идеального угла, сплошные неровности, бугристости… жизнь. Камень вместо запрещенных зеркал.

– Я однажды видела зеркало, – поделилась Флор, – увеличительное. Кошмар…

Они бродили по широкой аллее, и свежескошенная трава, как двухневная щетина, щекотала их щиколотки.

Каменные цветы сплетались в букет, который, увы, никогда не будет подарен каменной девочке. Такой маленькой каменной девочке, прыгающей на одной ноге, застрявшей в четвертой клеточке, застигнутой прямо посреди игры в каменные классики…

Голый каменный мальчик пи́сал, сидя в большой чаше, и поливал дикий виноград.

– Здесь очень хорошо, прохладно. Здесь все белое, чистое. Мне нравится, – сказала Флор, – они идеальны.

– Поэтому я боюсь этого места, – признался Соул. – Они намного лучше нас с тобой. У них бьются каменные жилки на шее, и при этом они мертвые и холодные.

– Я тоже холодная, я гвоздика, их дарят только на похороны, – усмехается Флор.

– Это если тебя никто не обнимает, – пожимает плечами Соул и делает неловкое движение в сторону Флор, но она отходит в сторону и торопливо начинает рассказывать о том, что одна ее подруга получила скульптора по профориентации. Она недавно даже вышла на премию, украшала лужайку возле отеля поцелуев, тонну губ наваяла, и очень недурственных. Флор болтала о своей подруге-модели, с которой не общалась уже лет пять, но часто видела ее отметки в Смайле, о том, что мечтала купить газонокосилку, еще давно, до тех пор, пока траву стали продавать рулонами вместе с освежителем, о том, что иногда у нее в голове рождается мелодия, которую она прежде не слышала, и эта мелодия прилипает к ее нёбу и никак уже от нее не избавиться, пока не споешь тихонько или не сыграешь на чем-нибудь, скажем, палочкой по стакану. Флор болтала и болтала, иногда застывала перед какой-то статуей, чесала локти, кусала губы, снова болтала. А Соул разглядывал ее ключицы, шею, уши…

– У тебя кости хорошие, – невпопад вставил он. – Хрупкие, тонкие. Как черные птицы.

Флор замолчала и улыбнулась. В тишине они провели оставшуюся четверть часа, и оба вздохнули с облегчением, когда услышали звон колокола.

Оставался последний час. Соул переминался с ноги на ногу, замерев в нерешительности, и даже предложил просто побродить по площади, медленно направляясь к лифту, но в последний момент почему-то изменил решение.

– Десятый час – не для всех, – наконец произнес он. – Я даже не знаю, – дурацкая затея все это, лучше бы мы поели мороженое в «Драйве» и покатались на карусели, – Соул поджал губы. – Можем на ратушу подняться…

– Идем, – закатила глаза Флор, – после поедания перца в темноте вряд ли что-нибудь может быть хуже.

Соул вздохнул.

– Мы пришли, – постучал правой ногой по металлическому люку, на котором был изображен знак вопроса. Крышка люка отодвинулась, освобождая проход.

Флор заглянула внутрь, но не увидела ни бортиков, ни лестницы.

– Как же мы спустимся?

– Прыгай, – пожал плечами Соул, – в этом суть десятого часа. Хочешь найти ответ – прыгай в пропасть.

Флор опешила.

– Но это же страшно! Я не могу просто взять и прыгнуть в никуда…

– Можешь закрыть глаза и дать мне руку, – без особого энтузиазма предложил Соул. – Но если ты не захочешь – я не настаиваю.

– Ладно, хитрец, – Флор крепко сцепила веки и протянула Соулу руку.

– О, а у тебя потные ладони, интересно, ноги у тебя тоже потеют? Я вот не из потных, – прокомментировал парень и, не дожидаясь ответа, потянул Флор на себя и прыгнул. Сопротивления не последовало. Они пребывали в мягкой невесомости, все глубже падая в омут. Вскоре Флор открыла глаза. По обе стороны от них с Соулом на приличном расстоянии распологались каменные стены, а они просто парили в воздухе.

– И так целый час? – поинтересовалась Флор.

– Ну, в какой-то момент мы оба почувствуем вес друг друга на себе, нам будет тяжело друг друга выносить в буквальном смысле…

– Мне уже давно тяжело тебя выносить, – буркнула Флор.

– Лукавишь, – усмехнулся Соул, – и вот, когда станет тяжело, главное не отпускать друг друга, потому что тогда мы оба упадем в зеркальную яму.

Глаза Флор округлились.

Зазвучал звуковой режим «умиротворение».

– Тут есть проигрыватель, – пояснил Соул, – где-то летает.

Флор прикрыла глаза и отдалась ощущению невесомости. Было тепло и спокойно.

Насытившись тишиной, Флор жадно впитывала происходящее: глухие звуки, едва уловимые запахи, каменные стены, полутьма, изредка взбудораженная гостями, пролетающими по своим делам.

Проигрыватель на горизонте так и не появился, зато Флор умудрилась нанизать на мизинец маленькую фарфоровую чашечку с зеленым чаем и даже немного обжечься.

– Жасминовый, – Флор сделала глоток и довольно улыбнулась, после того как чашка наконец перестала вырываться и расплескивать содержимое во все стороны.

Соул и Флор опускались все глубже в кроличью нору, а мимо пролетали стиральные машины, пакеты порошковой каши, картофельный клубень, кафель, стайка доброталонов, теплые шерстяные носки и даже полосатый тигр.

– Что тут делает тигр? – удивленно воскликнула Флор, пытаясь схватить его за хвост: убедиться в том, что он настоящий, но раздраженное рычание быстренько отвадило ее от экспериментов.

Соул не отвечал, тогда девушка перевела взгляд на его лицо: парень был максимально сосредоточен, он сцепил зубы, играя желваками, и глядел в одну точку, костяшки его пальцев побелели от того, с какой силой он вцепился в руку Флор.

– Нам еще немного осталось, – выдавил Соул, – минут двадцать, не больше, главное продержаться.

– Здесь не так уж и плохо, – хмыкнула Флор.

– Это потому, что я держу нас, но когда силы будут на исходе, тебе придется поучаствовать, – голос Соула становился все тише, – ты только не паникуй.

Флор пожала плечами, сделала еще один глоток жасминового чая и поперхнулась.

Невесомость вздрогнула и исчезла. Пространство сузилось, скрутилось в трубу, каменные стены безжалостно надвигались, и места становилось катастрофически мало.

– Соул, мы не сможем лететь рядом, надо по одному! – закричала Флор. – Здесь слишком узко!

– Это просто иллюзия, держись, это такой отрезок пути, – у Соула пошла кровь носом, и он попытался поднять руку, чтоб вытереть кровь рукавом, но не смог, рука безвольно повисла.

Флор зажмурилась, пытаясь отогнать от себя видение хаотичным мерцанием ресниц. Не помогло. Стены стремительно сжимались, готовые их раздавить. Холодные липкие пальцы Соула до боли сжимали ее руку, что-то тянуло вниз. Скорость падения резко возросла, и Флор уже не успевала ничего разглядеть, они падали вместе, без единого шанса на спасение.

– Прости, – выдохнула Флор и попыталась выдернуть свою руку из цепких пальцев Соула.

– Еще немного, – он уже едва мог говорить.

– Прости, – при помощи второй руки Флор разжала пальцы Соула.

Время остановилось. Они больше не падали. Тьма обрела очертания, впуская в себя ослепляющий свет.

Флор зажмурилась. Почувствовала, что ноги крепко стоят на земле.

– Пять минут в зеркальной комнате, – обреченно произнес Соул.

– Смотри мне в глаза, – сориентировалась Флор, вспоминая недавний опыт с Луной, – смотри мне в глаза, и зеркала будут бессильны.

– Нет, – Соул покачал головой, – мы должны испить эту чашу до дна. Может, столкновение с собой – лучшее, что мы можем дать друг другу.

– Да что ты несешь, – глаза Флор все еще были закрыты, – хватит драматизировать, мы можем просто смотреть друг на друга пять минут, не такая уж и плохая перспектива.

– Поступай, как знаешь, – сказал Соул, – мне такая возможность выпадает не каждый раз.

Флор фыркнула.

– Давай чувствуй себя таким лазурным, чистым, опаловым, сияющим, бросающим вызов себе. Тебя даже не видно под облаком пафоса, которое тебя окружает!

Соул промолчал, подошел вплотную к большому квадратному зеркалу и уставился в него.

Флор так и не открыла глаза, а когда прозвенел колокол, она бродила по комнате, вытянув руки вперед и пытаясь отыскать Соула. Когда ей это наконец удалось, он не произнес ни слова, и в полной тишине они вышли на улицу.

Их уже ждал лифт.

Время свидания истекло.

Мы познакомились с Нордом на поминках. Хоронили последнюю балетную школу. Школу изящества, место, где экзамены принимали лепидоптерологи[4], сравнивая грацию танцоров с поведением мотыльков в естественной среде.

Норд преподавал хореографию и все сокрушался, что школу закрывают ради экопоселения для белых павлинов. Я ела мятную сахарную вату и на подбородке у меня осталась салатовая бородка. Я оказалась там случайно, искала вечеринку с бесплатным входом, с доброталонами было худо. Я как раз пыталась вести аскетичный образ жизни, ходила к приятелю на биоплантацию, он накладывал мне свеклу, петрушку, лук в картонный пакет, и я запаривала овощи. Хотела избавить себя от изобилия вкусов. Готовилась к тесту на профориентацию, мечтала о флористике. На поминки я прихватила с собой сокровище. Я умею завоевывать интерес незнакомых людей, – нужно притащить с собой что-нибудь этакое и нацепить скучающий вид. Из простой холщовой сумки доносилась мелодия. Мелодия, настроенная на неизвестный режим. Противоречивая. Иногда я думала, что это «печаль», иногда мне казалось, что это «умиротворение», но самым занятным было то, что звуки лились из-под копыт крутящихся фарфоровых лошадок. Эту звуковую карусель я нашла в саду. Искала потерянную сережку, а нашла мелодию. Раньше я никому не показывала свое сокровище, ждала подходящего момента… Я люблю отточенные движения, выверенные реплики и продуманные картинки. Сцена должна быть идеальной: декорации – соответствовать моменту, момент – эмоциональному состоянию, состояние – зрителям и никакого жирного блеска на лбах актеров!

Поминки балетной школы – неплохая возможность. Я надела подсолнуховое платье, заплела рыбацкую косу, посыпала лицо мукой. Бледная, источающая аромат гречишного меда, которым я намазала запястья и щиколотки, я купала свои ступни в траве и глядела на блестящую гладь озера в Центральном парке. Ветер трепал мои волосы, а из сумки доносился приглушенный звон.

Вокруг царила суета, кто-то копал большую яму, кто-то разжигал костер из просроченных документов на поступление, журналов, сертификатов. По воде пошла рябь – кто-то пустил «блинчик». Когда вода успокоилась, я увидела рядом светловолосого мужчину, из одежды на нем были только длинные волосы, достигающие колен. Не спрашивая разрешения, он извлек из моей сумки звуковую карусель и поставил на один из черных камней, которые окружали искусственное озеро и комплекс фонтанов. Потом ловко перемахнул через невысокую ограду и начал плясать. Он двигался плавно, стремительно, как бисерная звездочка в детском калейдоскопе. Солнечные брызги его волос, капельки воды, летящие во все стороны из-под его безумствующих пуантов, ясный, сосредоточенный взгляд – он был абсолютно живым, абсолютно наполненным…

– Вы похожи на метеоритную пыль, – восхищенно сказала я, когда Норд кивком головы предложил пройтись.

– То есть? – переспросил он. – Это потому что я голый? Мы все-таки на поминках, не торопитесь так с комплиментами.

– Желтый цвет. Точно. Цветок? Нарцисс, – подытожила я. – Больше люблю людей-деревья.

Норд засмеялся, обнажив ряд ровных голубых зубов.

– А вы модник.

– Зубы? – спросил Норд. – Это из-за того, что я постоянно ем голубую глину, для коленей полезно, для суставов. Я делаю маленькие шарики и, кажется, что это голубика.

– Я – Флор.

Норд улыбнулся, но так и не представился.

На следующую встречу я принесла плетеную корзинку с голубикой. Достала на биоплантации у приятеля, обменяла на семена астурийского нарцисса.

Норд предложил прогуляться по готическому кварталу.

– Не понимаю, зачем строить здания, которые выглядят полуразвалившимися, – удивлялась я, – кто сюда вообще ходит?

– Мы, – хмыкнул Норд. – Эти здания – символ того, что все проходит, а вот новенькие блестящие корпусы многоэтажек, наоборот, создают иллюзию вечной молодости. Хотел бы я быть вечно молодым.

Норд действительно этого хотел. Когда я принесла свою многофункциональную зубную щетку, места на ванной полочке не нашлось – все было заставлено склянками с гиалуроновой кислотой, отбеливателями для кожи, увлажняющими кремами и блестками для тела. Холодильник был забит ампулами с витаминами и аминокислотами, а с люстры разноцветной лесенкой свисали послания самому себе: «Мои ноги гнутся, как резина», «Мои руки – лебединые шеи», «Я порхаю, как бабочка».

Вместе мы ходили на лекции по урбанистике, чтобы потом пить ромашковый чай и слушать, как Норд переделал бы инфраструктуру всего сущего. Я все тянула с записью на экзамен по профориентации, все свое свободное время я тратила на то, чтобы выдумать еще один способ удивить Норда. Я просила человека в костюме медведя передать ему записку на пересечении Пятой улицы и Седьмой, вырастила колонию плесени на его подоконнике, пытаясь приготовить сырный суп (подписалась на кулинарный канал), разгадывала за него кроссворды, тайком, пока он не увидел, и наблюдала, как он отгадывает спрятанное слово по горизонтали и отправляет в редакцию газеты в надежде выиграть ломофотоаппарат. Ломофотоаппарат был ему нужен, чтоб дробить моменты. Неплохое средство продлевать молодость, ничем не хуже косметической линейки для сухой кожи. Я подкладывала васильки в нотную тетрадь, когда он решил заняться изучением теории музыки, часами копаясь в архивах и силясь понять то, чего никогда не слышал. Восемь выверенных звуковых режимов – прямое эмоциональное воздействие. Ноги сами несутся в пляс, если весело, уголки губ опускаются, если грустно. Норд желал большего – чего-то, что он сам не мог выразить словами, часто его движения казались отрывистыми линиями, зафиксированными электрокардиографом, будто кто-то дергает его за невидимые ниточки. Он считал, что этот невидимый кукловод – музыка, потому и проводил столько времени в архивах.

Время шло. Сменилось четыре сезона, он постриг волосы, а я отрастила и уже знала наверняка, что уютней всего засыпать у него под мышкой – мне хотелось остановить время. Казалось, что я изобрела простой рецепт радости. Дни тянулись, как сладкая патока, я собирала гербарий из колокольчиков и незабудок, Норд перепрыгивал из жете в бризе, а иногда просто кружился по дому и сбивал стеклянные вазы с полок. Ему нравилось, что он может позволить себе бесполезное крушение. Ему нравилось, что он может позволить себе не ценить ничего, кроме своих ног и наших тихих вечеров. Но над нами нависала грозовая туча – тревога, причину которой мы не знали. Мы остро чувствовали конечность происходящего, и от этого каждое прикосновение становилось острее. Пока однажды я не нашла средство с этим справиться.

Последний сюрприз, который я приготовила для Норда, должен был по-настоящему его удивить. Все-таки он ожидал от меня неожиданностей, и поэтому пришлось постараться на славу. Он не догадался, в чем дело. Даже когда мы подошли к офису «Iceart», он подпрыгивал от нетерпения и широко улыбался, когда потребовалось подписать бумаги, и только когда человек в рабочем скафандре попросил его раздеться, он посмотрел на меня и спросил: – Какие у нас планы на вечер?

– Умереть в один день, – улыбнулась я.

Мы оба разделись, и сотрудники айс-центра покрыли наши тела золотой краской.

– Ты потрясающе красивый, – выдохнула я, – таким ты и должен оставаться всегда, прекрасным, беззаботным, порхающим, как бабочка.

– Не знаю, – Норд пытался подобрать слова, – это все волнующе, но ты же не серьезно? В увядании тоже есть своя красота, и мы ее пропустим, в этом и есть жизнь, знать что все проходит, но не думать об этом.

– Но ты же постоянно об этом думаешь! – сорвалась на крик я. – Это нечестно! У нас есть удивительная возможность замереть в мгновении бесконечной радости, а ты начал нести какую-то чушь про увядание.

– Флор, успокойся, если хочешь, мы сделаем это, попросим разморозить нас через пятьдесят лет, будет весело.

– Ты не понимаешь, – я покачала головой, – я не хочу, чтоб нас размораживали, я просто хотела, чтоб мы заснули вместе, красивые, радостные, и нас больше никогда ничего не тревожило. Представь себе это, только представь себе это, Норд, ты будешь танцевать, я буду бегать по полю и собирать цветы, твои волосы разметутся по плечам и солнечные зайчики попадут в эту ловушку…

– Я настаиваю на том, чтоб проснуться. Можем проснуться вместе, через сколько угодно лет, и строить мир заново. Конечно, выдумала ты здорово, Флор. Я рассчитывал поесть стеклянной лапши, но это тоже неплохо.

– Хорошо, – я прикрыла глаза на мгновение, – только позволь мне увидеть тебя, такого безмятежного, будь первым.

– Тридцать лет, – Норд ткнул меня пальцем в плечо, – договорились? Нам, типа, будет по шестьдесят, но мы останемся молодыми, это должно быть весело.

– Ты можешь сделать глиссад, – предложила я.

Норд кивнул. Дальше все происходило слишком быстро.

Работник айс-центра попросил меня отойти за красную линию. Норд подпрыгнул в воздухе, и его изящные движения, озаренные золотым светом, заставили меня замереть от восторга. Мороженщик – так сами себя именовали сотрудники, – направил на него дуло большой железной трубы, нажал на кнопку «Старт», и в секунду комнату окутал густой белый пар. Когда я открыла глаза, передо мной стояла недвижимая золотая статуя. Норд улыбался и был прекрасен как никогда.

– Ваша очередь, – механически сообщил мороженщик.

– Подождите, – я подошла к Норду вплотную, увидела застывшую жилку на тонкой шее, чайные плечи, прикрытые веки, из-под которых рассеивалось тоненькое облачко едва заметных морщинок, пересохшие губы. Несколько волосинок прилипло к его лбу. На ощупь он был холодный. Казался очень хрупким. Я прикоснулась ресницами к его щекам, подспудно ожидая, что он засмеется из-за щекотки. Норд замер, успев скрестить ступни в пятой позиции и расправить плечи, его тонкие пальцы тянулись к свету, а уголки губ были радостно приподняты.

Я снова подошла к мороженщику и стала любоваться Нордом, находясь на некотором расстоянии.

– Я все-таки пойду, – спустя какое-то время произнесла я.

– А с этим что? – скупо поинтересовался мороженщик. – На тридцатник его?

– Навсегда, – вздохнула я, – так ему будет лучше.

Лечение в Санатории предполагает культурные мероприятия.

Сегодня нас ведут в Галерею современного искусства. Я – человек, не слишком склонный к восторженности, но, признаюсь, меня это взволновало. Я давно хотел попасть в Галерею, но у меня был низковатый рейтинг, чтоб накопить на входной билет. А войти по пропуску для свободных художников я не мог – у моей семьи никогда бы не хватило доброталонов для оплаты обучения на кафедре свободного искусства. Я рисовал, сколько себя помню. Я любил кляксы. Кляксы – это дверь в бессознательное. Слепок потаенных страхов, снятый с полости предсердий. Я не любитель Роршаха, он хреновый психотерапевт, по-моему, но отличный художник. Кляксы – моя роспись в страховой анкете. «Ая-яй, несчастный случай при попытке взросления. Страховка не покрывает ущерб, потому что ущерб – это именно то, что нужно вам. Вы – ущербный. Ха-ха. Распишитесь в левом нижнем углу».

Я – человек консервативный, потому и страдаю от запоров, я люблю глотать лактулозу и давно упраздненные концепции. Я вам даже больше скажу, я не верю в этот всеми любимый антропоцентризм. Человек есть мера всех вещей, потому что человек сам вещь. Миллионы кондиционеров испаряют тонны воды, потому что ногти на ногах Милой Милы стоят больше, чем печеночный торт, приготовленный с пылу-жару в новеньком биопринтере, который не может позволить себе ни один госпиталь, кроме клиники пластической хирургии. Милая Мила – лицо рекламной компании фут-фетишистов, ее ноги я знаю лучше, чем собственные.

Я рисовал кляксы разлившимся чаем на столе, заплесневелым хлебом, пылью на стенах книжных архивов. Но однажды кляксы поглотил белый шар. Я создал его случайно, после встречи с собственной рукой в темной пыльной кладовке прямо во время теста по профориентации.

Это был тяжелый день.

Гладкие белые листы, чеканные жеманные буковки, формальные вопросы – вот что такое диктат нейтралитета. Сто пятнадцать вопросов, вдумчивые ответы, на каждый по пятнадцать секунд. Приятие любого решения, анкета знает лучше, чем интуиция. Анкета знает лучше, чем эмпирический опыт. Я не мог справиться с собой. А время тикало, время шло.

Я встал со своего стула, достал из рюкзака влажные салфетки, аккуратно протер руки с двух сторон, взял еще одну, чтоб, обмотав ее вокруг дверной ручки, открыть дверь кладовки. Я всегда сублимировал свою злость. Я боялся своей злости. Мне казалось, что стоит только дать ей волю, и я сожгу весь город. Поэтому я всегда закрывался в тихом месте, темном, главное, чтоб руки были чистыми, и пытался расслабиться, дергая лысого. Превращал не убитых мною жертв в нерожденных детей. Вот как я относился, блин, к своим выделениям – нерожденные дети. Понимаете? Король Драмы в мире фарса обречен на кастрацию. Я выбивал злость резкими движениями, мои чистые руки заставляли демонов вырваться наружу. Я не был возбужден, я был зол. Я представлял трех блондинок с толстыми губищами и плохой дикцией, они бы так тянули и жевали слова, в общем, они бы заходили в Галерею, в зал Соула, и падали бы замертво. Они бы начинали хрипеть, задыхаться, и последнее, что открывалось бы их взору, – мои кляксы. Обычно мне хватало этой картины, чтоб слить всю лишнюю жидкость из организма. Иногда я представлял точеную даму, лет сорока, со строго поджатыми губами, обязательно с маленькой грудью, без всяких бюстгальтеров, в круглых очках. Она бы говорила: «Вы, молодой человек, бесспорно опережаете ваше время, вам не позавидуешь!» и проводила бы своими тонкими пальцами с коротко обстриженными ногтями по деревянной раме. У моих картин были бы только деревянные рамы. Я не из защитников природы. Она бы касалась рамы едва-едва, задерживаясь на срубах, гладила бы необработанную грубую древесину, постепенно ускоряясь и смотрела бы прямо мне в глаза… «Бесспорно опережаете… ваше… время»…

Именно она была со мной в тот день, когда я закрылся в кладовке и выпустил пар прямо в злосчастную анкету, которая должна была предопределить мое будущее. Тогда я впервые заметил белый шар. А заметив – создал. Мне не надо было ни рисовать его, ни выдумывать. Он появился сам по себе, вошел в диссонанс с моим прежним представлением о форме, цвете и смысле жизни. Изменил все.

– Кто ты? – спросил я его.

Он молчал, а я смеялся. От нелепости ситуации, от гениальности происходящего. Я только что создал концепцию – новую, свежую, разительно отличающуюся от всего, что было прежде.

Белый шар вытеснил кляксы. Вот она, квинтэссенция жизни и смерти, молочно-белая, вязкая субстанция, которая при определенном старании приобретает форму шара. Нечто, что способен создать каждый из нас. Вот в чем дело. Белый шар – самый настоящий протест против социальных анкет, против тестов по профориентации, против радомеров, рейтингов, галерей, против элитарности искусства. Я поразился собственной смелости, впервые мне пришло в голову, что всем известный тезис «art only for artists» может быть опровергнут. А если «art for everyone» предлагал белый шар, то мерцающая эстетика, гибкая форма, протеиновая концепция – я изобрел идеальный арт-объект. Он мог бы конкурировать с «эмалированной раковиной», он должен свергнуть тиранию белого, холодного, безжалостного судна.

Я был воодушевлен, в тот день на моем подоконнике в глиняном горшке из «Ecoflow» выросла настоящая трава. Я растирал ее между пальцами, и они окрашивались спело-зеленым цветом.

Звук входящего сообщения вернул меня в реальность. Письмо начиналось отвратительно-вежливым «Уважаемый Соул…»

На почту пришли результаты, мне было предписано работать в Офисе. Идея, вошедшая в мою жизнь подобно вспышке молнии на ясном небе, оказалась мнимым знаком. Я буду работать в Офисе.

Знаю, звучит так, будто я люблю купаться в своем нытье. Можно было бы подать апелляцию, но мой ретийнг еле-еле дотягивал до среднего, я не имел на это право. Я пробовал. Я снимался в рекламе зубной пасты, потому что у меня хорошие зубы и два даже продал как-то раз, пытался накопить на посещение «Драйва», сделать качественный рывок, перейти из «середнячков» в «успешных». Рейтинг радости открывал возможности, но я не смог подобраться к желанной отметке. Я думал поехать в Галерею, я знал, что там рады всем, кто хочет соприкоснуться с Красотой, но добровольный взнос на входе (больше, чем все мои сбережения) не позволил мне пройти.

И вот, нам говорят, что мы едем в Галерею. Будем знакомить телезрителей с искусством. Нонсенс! Знакомят с искусством обычных людей, не художников… Нас. Невероятно. Они пытаются воплотить концепцию белого шара с помощью своего шоу для мамаш и пубертатных девочек.

Нула постаралась на славу. Напялила зеркальный комбинезон на голое тело, так что всем казалось, что у нее из подмышек растут фонарные столбы или чьи-то головы. На ногах у нее плотные темно-синие бахилы.

– Мы с вами идем в храм чистого разума, – объявляет Нула, – не забудьте помыть руки перед тем, как прикасаться к искусству!

Вальтурис захохотал.

– А лучше наденьте перчатки.

Добрались мы в Галерею на автобусе. Мы ехали очень долго, но слишком быстро оказались на месте. Рядом со мной сидела Флор, и рот у нее не закрывался. Она предпринимала неловкие попытки завязать со мной хвалебный диалог, а я не хотел всех этих разговоров, я начал пялиться на ее ключицы.

– Как черные перепонки, да? Черные перепонки доисторических птиц, – Флор смотрела на меня, закусывала свои и так искусанные губы и пыталась вытащить из меня человечность, – уродливые, да?

Я знал, что она ненавидит свои ключицы, ненавидит черный, однажды она съела столетнее черное яйцо, и решила, что превратилась в птицу, несущую смерть. Флор волновала тема смерти, она видела смерть во всем и именно поэтому так любила жизнь.

– Уродливые, – я ответил, – ты лучше пой, Флор, пой со всеми Гимн Радости.

Флор уткнулась в свои скрещенные пальцы и замолчала. Ее ключицы не были уродливыми, они были опасными. Я плел свое экзистенциальное кружево из тоски, зависти, амбициозности и ее черные-совсем-не-черные ключицы были вязальными спицами, которые могли превратить мое кружево в уютный зимний шарфик. Смерть от холода наступает из-за иллюзии тепла, уютные шарфики, работа в офисе, хвалебные диалоги и леденящий ужас от того, что мои песчинки тают. Мое время тает. Постоянные партнеры создают иллюзию бесконечности, но никто не сможет отменить песочную казнь. Все, что у меня есть, – текущий момент и ни одного способа зафиксировать вечность, кроме карандаша и бумаги. Но карандаши и бумага давно перемолоты духом времени, искусство вечно, жизнь коротка, поэтому Галерея находится в общественном туалете. Жизнь вечна, искусство временно, любой желающий может убедиться. Добро пожаловать, вход свободный, всего 50 доброталонов…

Когда едешь на встречу с самим собой – ключицы вызывают раздражение. Раздражение вызывает вину, а вина вызывает желание помочиться в эмалированную раковину при входе в святую святых – Галерею. Все закономерно. Что бы я ни почувствовал – рано или поздно настанет время помочиться, а что бы я ни создал, это не более, чем украшение для общественного туалета с дорогущим входом. Вот что такое вечность. Туалеты существуют, пока их не сносят бульдозеры, а идеи – до тех пор, пока кто-нибудь не платит за вход.

Мы вышли из автобуса и выстроились в очередь. Перед посещением Галереи предстоял медосмотр. Галерея представляет собой продолговатое одноэтажное здание, вытянутое буквой «П» вокруг искусственного озера. Над главным входом возвышаются огромные буквы WC из воздушных шариков. Возле узенькой стеклянной двери стоит десятилитровое ведро с дротиками. Красная стрелка на двери указывает вверх. Вход прегражден двумя идентичными прозрачными кабинками, на которые нанесен черный рисунок: змея обвивает ножку чаши.

Я никуда не тороплюсь. Неспешность – единственное спасение. Апатия – лучшее лекарство от перевозбуждения. Мы так или иначе попадем в Галерею, там будут художники, возможно, у нас состоится разговор…. Так что можно просто подождать.

Фатус исчезает за правой дверью, рожа у него больно довольная, это раздражает. Моя очередь. Я вхожу без стука и оказываюсь во тьме. Через некоторое время зрение адаптируется, и я могу различать очертания. Тогда включается резкий слепящий свет.

Коротышка-доктор с двумя седыми косичками прыгает возле меня и светит лазером мне в лицо.

– Я ваш офтальмолог сегодня, – тараторит мужичок, – я проверю ваше зрение.

Он обхватывает руками мое лицо и прижимает щеки к носу.

– Ууу, ты не из щекастых! – хохочет он. – Скуластый парень! – прыгает вокруг меня на одной ноге, заглядывает с помощью длинной трубки с фонариком на конце в мой зрачок, цокает языком, делает колесо и приземляется на руки.

– Теперь проверим рефракцию! Сюда смотри! – верещит он и бьет меня длинной указкой по лбу.

Я смотрю на большое полотно на стене напротив меня. Большие и маленькие черные буковки теряются на красно-зеленом фоне, в отчаянии скачут и наконец меркнут.

– Какое слово ты видишь? Какое? Какое? – беснуется доктор.

Я силюсь различить слово. На красной части вижу букву «т» и рядом с ней каких-то азбучных калек, какие-то обломки букв, но не буквы. На зеленом фоне отчетливо различаю «л», «н».

– Т, л, н, – выдавливаю из себя я, нахмурив лоб и пытаясь рассмотреть получше, – тлен, выходит…

– Тлен! – кричит коротышка и колотит меня указкой по лбу. – Какой еще тлен?! Т! – он не унимается, и я уже думаю, как бы отобрать у него чертову палку. – А! Л! А! Н! Т! – коротышка брызжет слюной, которая попадает мне на нос. – Талант! Ты неправильно фокусируешь взгляд! Ты фокусируешь взгляд не на том! Средняя точка фокусных расстояний находится позади сетчатки, это гиперметропия. У тебя гиперметропия мышления! Талант, а не тлен! Ты неправильно фокусируешь взгляд!

Я никак не реагирую, хотя внутри у меня что-то холодеет.

Мужик машет на меня рукой, качает головой, идет к столу, размашистым почерком строчит что-то на белом бланке, ставит печать и отдает мне заключение.

Дневной свет кажется болезненно тусклым или ярким? Не пойму… Совершенно дезориентированный, я захожу во вторую кабинку. Никого нет. Но в абсолютной тишине раздается чавканье. Я осматриваюсь по сторонам и все еще никого не вижу. Сосредоточившись, я определяю, что источник звука находится в шкафу. Я распахиваю дверцу, и на меня виновато смотрят блестящие глазенки недавнего знакомого. Коротышка с косичками уплетает шоколадного зайца.

– Вы? – ошарашенно говорю я.

Коротышка вылезает из шкафа, кладет останки зайца на стол, вытирает рукавом белого халата коричневые крошки и надевает на лицо серьезность.

– Я сегодня ваш врач-проктолог.

– Но вы же офтальмолог, – пытаюсь разобраться.

Коротышка кривится в снисходительной ухмылке и бьет меня кулачком в плечо.

– Вы, наверное, меня с братом перепутали, – он елозит на месте, пытаясь не захихикать, – да он же карлик, – но не выдерживает и хохочет во весь голос: – Поняли шутку, дошло, да, мы близнецы, дошло?

Я вежливо улыбаюсь.

– Вы – вулкан или цунами? Каша или кирпич? Барабаны или тромбон? – Доктор закатил глаза, не обнаружив осмысленности в моем взгляде. – Держите в себе или все другим? – он снова закатил глаза. – Диарея, – сделал реверанс в правую сторону, – или обстипация, – шепотом добавил: – Запор, – сделал реверанс в левую.

– Обстипация, – прокашлялся я.

– Наш человек, – захихикал доктор и надел белые резиновые перчатки. – Поворачивайтесь, не бойтесь, пришло время для определения анальных трещин в вашем сознании!

Я отвернулся к стене. Доктор нажал на какую-то кнопку, на потолке зажегся диско-шар. Под режим «веселье» по комнате заплясали разноцветные пятна.

– Ложитесь на кушетку! Я обезболю вас. Боль уйдет, я загляну вам вовнутрь! Я загляну в ваш внутренний мир. Я встречусь там с геморроем! Язвой! Полипами! И все это обезболю!

Я послушно разделся и лег на кушетку. Разноцветные пятна скакали по моему лицу, как блохи, пробираясь даже за сомкнутые веки.

– Вот к чему приводят экзистенциальные высеры, – говорил доктор, выпуская воздух из пустого шприца, – в них так легко утонуть! Нужны крепкие нервы, чтоб позволить себе трещины прямой кишки и сознания. Но нервы не по моей части – я не невропатолог.

Я молча лежал, а он напевал себе под нос что-то об обезболивании.

– Акт рождения – всегда боль, – прошептал я, чувствуя, что у меня в горле пересохло и губы мне не принадлежат, – я собираю ингредиенты, я жую, я долго и тщательно жую, я перевариваю и наконец создаю… Это и должно быть больно. Запоры – это признак работы над собой.

– Все жуют, – отвечает коротышка, – все переваривают, все создают. Но не всем больно. Вставайте, я провел осмотр, все с вами ясно.

Я одеваюсь, встаю. Коротышка снова грызет своего зайца, предлагает угоститься. Пишет что-то на белом бланке, протягивает его мне.

– Хватит думать о том, какая судьба уготована вашему дерьму. Хватит думать о завтрашнем дне, – говорит он.

– Дно – всегда сегодня, – отвечаю я.

Мне нравится, что последнее слово за мной. Мне нравится, что вход в Галерею прегражден разговором с собственным телом. Все так, как и должно быть. На пути к сокровищам рыцаря ждут препятствия. И в этом ценность сокровищ. В пути, который приходится преодолеть, чтоб их заполучить. В опыте, который можно прожевать и переварить. Мне нравится быть рыцарем, это удобно. Компасы ломаются, а кодекс чести – никогда, если только не начать его разглядывать. Худшее, что можно сделать с собственными принципами – растереть их на предметном стекле и сунуть под микроскоп. Тонкая грань между честностью с собой и выживанием. Зачем точить собственные костыли? С другой стороны, как научиться ходить, если костыли в порядке?

Мысли роились в моей голове и гудели, как осиный улей. Хочу ли я ходить на своих поломанных ногах или лучше не брезговать старыми добрыми костылями от компании «Все мы родом из детства», «Художником тебе не стать и Сo», «Art only for artists»?

Я торжествующе сжимаю в правой руке медицинские бланки и направляюсь к входу. Никого из остальных участников не видно, меня дожидается Нула, она поторапливает жестами, но сама не заходит.

– Оставили дежурить, – шутит Нула и протягивает мне дротик.

Я целюсь в красно-белое воздушное WC. Конечно, промазываю. Открываю стеклянную дверь и захожу внутрь своей священной коровы. Оказываюсь в длинном широком коридоре, разрезанном матовыми перегородками на узенькие полоски – залы экспозиций. У входа и выхода в каждый зал – автоматический контрольный пункт. Нужно приложить штрих-код на медбланках, и Галерея решит, в какой зал тебе лучше попасть, зеленые стрелочки укажут путь, а на панели турникета высветится «красный человечек». Я повторяю за другими. Турникет задумчиво пищит и отправляет меня к залу номер четырнадцать. Металлические палки раскрываются передо мной в приветственном жесте, и я оказываюсь в белоснежном плену кафельных стен, потолка и пола.

На меня пялится белоснежная эмалированная раковина, на полочке рядом стоит литровая бутылка воды. Вот оно, настоящее произведение искусства. Все как положено. Эстетика, идея, таблички с описанием, не меньше тысячи знаков прямо над «арт-объектом». Я пью воду и читаю:

«Эмалированная раковина – идеальный арт-объект. Символ конечности и бесконечности человеческого существования. Пластиковая бутылка и родниковая вода – лаконичная формула извечной борьбы природы и цивилизации. Человеку, готовому воспринимать, следует опустошить бутылку. Повлиять на происходящее, потому что искусство – процесс поглощения, переваривания и избавления. Мгновение между избытком и недостатком. Глоток – акт сопричастности, готовности изменить действительность и подтверждение того, насколько она субъективна. Человеку, готовому воспринимать, следует дождаться, пока мочевой пузырь наполнится. Испытать при этом мазохистское наслаждение. Отойти от «арт-объекта» и рассмотреть его с разных ракурсов. Приблизиться к эмалированной раковине и смотреть указание № 2».

Я смиренно воспринимал. Вода была сладкой и напоминала арбузный сок. Спустя три поворота вокруг своей оси, пятнадцать минут и приступа зевоты я встал на руки и взглянул на раковину. Она действительно выглядела совершенно иначе! Более того, я заметил червоточину. Тоненькая полоска ржавчины оклеймила идеальный арт-объект своей дешевой жизненностью. Кровь прилила к ушам, и я вернулся с ног на голову.

Приблизился к раковине и взглянул на указание № 2.

Сообщение гласило: «Пи́сать прямо здесь». Из стены вырастал стеклянный треугольник, на котором лежал грифельный карандаш и салфетки. Я присмотрелся: белые кафельные плиты сплошь были исписаны дрожащими буковками:

Я перевел взгляд на соседнюю плитку и прочитал рецепт приготовления бананово-абрикосового суфле. Расстегнул змейку на брюках и помочился в раковину.

Между «Тут был я», «Секрет успеха – в отжимании на кулаках» и «Диаграммой, отображающей прирост прибыли в компании по аналитике прироста прибыли» затесался второй столбик.

Застегнул молнию. Открыл кран. Цикл состоялся. Зажужжала стена, и стеклянный треугольник вместе с грифельным карандашом и салфетками исчез. «Пи́сать прямо здесь» иронично глядела на меня. Теперь, избавившись от избытка воды, я бы иначе поставил ударение. Но было поздно. Вместе со стеклянным треугольником исчез мой голос. Я не мог ни сказать этому кафелю что-то, ни заставить его умолкнуть, стерев чей-то голос.

Я пошел дальше. Зал тянулся и тянулся, я тянулся вместе с ним, и когда я почувствовал усталость и скуку от монотонности, от тишины, от неоправданных ожиданий, я увидел стеклянный стеллаж, занимавший всю стену. Дальше некуда было идти, и там предположительно должен был быть выход из зала, но выхода не было.

В ряд выстроились одинаковые банки с мутным коричневым содержимым внутри. Рядом с каждой банкой находился планшет, на экране которого красовалось имя художника и дата рождения. Я подошел к делу основательно и решил не упускать ни одной детали. Вот эта банка принадлежит Лилу Френду, филантропу, фтизиатру и фаталисту. Лидировал в рейтинге радости четыре года подряд! Средняя стоимость банки колеблется от тысячи до двух тысяч доброталонов. А вот эта банка под стеклом! На стекле следы поцелуев. Все ясно! Фанаты настолько яростно зацеловывали банку, что пришлось предпринять меры. Она принадлежит звезде рекламы цветочного магазина «4u», мускулистому и мускулинному Дил До. Банка известного ресторатора-патологоанатома Мэри Кри, наоборот, упала в цене после того, как она умерла совершенно скучной смертью и даже не позаботилась о своем постнатальном наряде. Я читал их истории, разглядывал банки и каждый раз удивлялся, что мутная коричневая жижа кажется величайшей абстракцией. Как же мне было стыдно от собственной поверхностности! Почему я не мог сразу разглядеть конфликт материальных и духовных ценностей, когда тряс в руках банку Джа Киви, человека, который отказался от доброталонов и десять лет жил на улице и зарабатывал на еду тем, что заставлял людей улыбаться. Он отказался от радомера и сам стал радомером. Как же мне было стыдно, что я не заметил буйства красок в банке Крины Стайл, женщины-ученой, которая изобрела мелатониновые краски для волос!

Последняя банка была пустой. Планшет лежал экраном вниз. Я поднял его, включил, и на пустом экране появились буквы: «Это ваша банка и ваша история».

Перед глазами всплыл коротышка-проктолог: «Все жуют, все переваривают, все создают. Но не всем больно. Хватит думать о том, какая судьба уготована вашему дерьму!»

Я был невероятно близок к тому, чтоб стать настоящим художником. Я чувствовал, что смогу… Признаюсь, иногда меня охватывала зависть, я чувствовал, как вся моя гниль вырывается из подвалов и летит к горлу, я чувствовал горечь на языке… Это очень самовлюбленно, но я смотрел на эти банки и думал, что я мог бы так же, что я мог бы лучше, а потом я читал биографии художников и понимал, что у меня нет на это никакого права. Я просто Соул, и моя банка будет просто банкой, даже если я навалю самую экстраординарную кучу на свете. Я стоял и смотрел на то, как плавает коричневая муть в стеклянных недрах, и на то, как эти проклятые доброталоны растут и падают, на то, как несчастные циферки слетают, как календарные листы, и миллионы людей надевают пенсне и ходят на аукционы. А я просто стою, смотрю, не знаю, где выход. Иду в обратном направлении, на меня пялится эмалированная раковина. Турникет не выпускает.

Я кричу: «Эй, выпустите меня, выпустите меня отсюда!»

Я даже не успеваю набрать в легкие воздух для нового крика, как появляется уборщик. В руках у него швабра, на груди – поле для игры в дартс.

– Вы хотите быть художником? – говорит он. Голос у него тихий, слабый.

– Очень.

– Я тоже, я тоже хочу, – говорит он.

Неожиданно для себя самого я плачу.

– Платка нет, – извиняется мой собеседник и протягивает мне швабру с натянутой на нее тряпкой, – чистая!

Он проводит карточкой по турникету, и я выхожу из зала.

– Если вы хотите быть рядом с искусством, – говорит он и делает паузу, – вы можете работать уборщиком. Ваша задача – поддерживать это место в чистоте. Во всех смыслах.

Я молчу.

– Все начинают с малого, поверьте! У нас один парень из уборщика стал другом настоящего художника, ему пророчат большое будущее… Ну же…

Я молчу.

Уборщик снимает с себя поле для игры в дартс и надевает на меня, сует мне какие-то папки, надевает кепку на голову.

– Вот и все, вот и славно, – бормочет он.

Я как будто парализован, я не понимаю, почему не говорю ему «нет».

– Теперь вы будете Уборщиком, пока не убедите другого человека! – Мой собеседник меняется в тоне, выпрямляется, его глаза лихорадочно блестят. – Я свободен, – кричит он, – я свободен! Вы не можете отсюда выйти, пока не найдете другого, слышите? Все дротики полетят в вас, слышите?

Я ничего не слышу. Я только вижу, как улетают черные ключицы Флор, и она смотрит на меня так…

Это больно. Больно.

Вальтурис ругается с камерами наблюдения, рассказывает, что я участник шоу, подходит ко мне, глядит прямо в глаза.

– Мне очень жаль, – говорит он, – что ты больше не участник шоу, – очень жаль.

Но рожа у него довольная, сальная.

– У тебя отличные рейтинги, парень. Зрители тебя любят, – ухмыляется, – за честность. Ничего не могу поделать. Мне так жаль…

Приходит охрана, его выводят. Он машет мне ручкой со своими холеными отполированными ногтями.

Я сажусь на пол, открываю папку и читаю список своих новых обязанностей.

– Тема сегодняшней серии… ох, даже произносить страшно, – признался Вальтурис, – негативная агрессия! Да, милые мои цветочки, та самая страшная штука, которая заставляла прежних дорадостных людей совершать преступления. Негативная агрессия – спущенный курок лабильной психики, а не способ вызвать адреналиновый бум… Только представьте себе!

– В счастливом обществе, конечно, ничего такого не существует, – поспешила заверить разволновавшихся участников Нула.

– Но случаются всплески среди тех, кто не нашел себя. Их место в «Месте», – произнес Вальтурис и заулыбался, довольный собственно сочиненным каламбуром.

Зрители в зале аплодируют без устали.

Вальтурис надевает мотоциклетный шлем, достает дротики у Нулы из-под леопардовой узкой юбки. Ее приходится задрать под всеобщие аплодисменты, Нула хихикает и посылает зрителям воздушные поцелуи. На заднем фоне вспыхивает: «Для тех, кому не нужно оружие, вумбилдинг, только сейчас скидка 40 %».

Вальтурис показывает дротики зрителям. Бородатая женщина в первом ряду ликует, она приподнялась, чтоб рассмотреть происходящее получше, и в предвкушении посасывает кончик шали, которой покрыта ее лысая голова. Вальтурис целится в мясное чучело в углу сцены. Залихватски размахивается и попадает в соевую печень, густые брызги разлетаются по залу. Нула подходит к чучелу и извлекает из нутра конфетки. Кидает разноцветные марципановые кружочки в зрительный зал!

– Ешьте! Ешьте! Вот зачем нужна агрессия! Для конфет!

Зрители свистят, встают со своих мест, хлопают! Все жуют конфеты, кроме Вальтуриса.

Вдруг мясное чучело начинает шевелиться. Зрители охают и кричат! Вальтурис замирает, схватившись за голову от ужаса. Чучело приподнимает руку и застывает.

За сценой появляется баннер «Fightorflight» и слоган: «Если вы не жуете конфеты, они жуют вас». Фарфоровые женщины в синих халатах улыбаются в экран: «Кабинки безопасного выражения агрессии от компании «Fightorflight», – не дайте себя съесть, если вы можете получить конфеты».

Нула снова кидает конфеты во все стороны. Включается режим «танцы», все подскакивают со своих мест и дрыгают конечностями в разные стороны.

– Сегодня у нас день взаимопонимания и взаимопомощи! – объявляет Нула участникам, собравшимся в комнате релаксации. На ней платье из залакированной банановой кожуры и ярко-сиреневые туфли, – мы садимся в миленький кружок и начинаем делиться историями. Каждый пускай расскажет, что его гложет. Потом мы разделимся на пары, и вы должны будете проиграть ситуацию и найти из нее выход. Это очень важное задание! Имейте в виду, мои зайки! К сожалению, сегодня отсутствуют Флор и Импер. Они выиграли приз зрительских симпатий и весь день гуляют по моллу, спонсор их шопинга – «Вибро-3000».

На экране мелькают довольные лица Импера и Флор, они выходят из магазина одежды с кучей пакетов в руках и направляются в кофейню – выпить карамельный латте со сливками.

– Мы благодарны «Вибро-3000» за предоставленную возможность, – Флор сияет от радости.

– Сегодня прекрасный день, – подтверждает Импер.

На фоне звучит режим веселья.

– Ключ к пониманию себя заключается в понимании другого! Все мы – единый слаженный механизм! Эмпатия, а не симпатия! – напомнил известный слоган Вальтурис. – Я хочу, чтоб каждый из вас взглянул своей проблеме в лицо, поделился с друзьями, наделил ее плотью и распял на кресте радушия и взаимной поддержки. Мы продемонстрируем.

Звучит музыка в режиме «гармония».

В зале приглушен свет, на полу разбросаны цветастые подушки. Свечки-лотосы создают иллюзию легкости и тепла. Пахнет лавандой. Участники сидят на подушках по-турецки, в одном большом кругу, за спиной у каждого – массажер-корсет для позвоночника. На полу – игра «Что такое счастье», напоминающая твистер.

Корпоративная душевность – мутирующий ублюдок мамаши-рекламы и папаши-параноика, который выдирает пинцетом волоски из носа соседей, чтоб понять, чья трава зеленее. А потом выключает свет и старается спать как можно дольше. Пирамида Маслоу уже не актуальна, пирамиды потребностей нет, есть только Смайл – подзорная труба, с помощью которой можно заглянуть в чужую жизнь. Выживание невозможно без расточительства. Чувство меры – воспаленные миндалины, легче удалить, чем позволить бороться с болезнью. А болезнь – постоянная гонка за радостью, весельем, счастьем.

Вот она, первая ступень счастья – большой дом, быстрая машина, проездной для гиперпетли, зеленый галстук в горошек, шумная вечеринка. Пиво «Friends» – потому что не бывает друзей без пива, и дружба «Beer» – потому что вкус пива воспринимается только коллективным разумом, рецепторы утрачивают чувствительность к вкусам, они воспринимают атрибуты.

Вот она, вторая ступень – прикрепленные дети, подарки на день рождения, «я люблю тебя» из-под детских кривых ручонок на холодильнике, постоянный партнер, даже сожитель (обязательно прошедший курс эволюционной биологии, никаких глупых разговоров о моногамии).

Вот она, третья ступень – бейджик «главного» на работе, самый волосатый нос во всем районе и самый золотой пинцет, возможность носить радомер, когда вздумается. Счастье, которое ни у кого не вызывает сомнений. Сыграем в твистер, мистер?

Стрелка вертится, правую ногу на «сладкое королевство Iggy», левую руку на «Вибро-3000», правую руку на «антикариес», подбородок на «глазные аксессуары», левую ногу на «10 % скидки на антицеллюлитные шортики»…

Зал кажется уютным, безопасным, но игра, постеленная на пол, напоминает: нет времени расслабляться, нужно быть счастливым!

– Я Нула и я… – ведущая задумывается, – помешана на туфельках! У меня их столько, что весь шкаф завален, пришлось даже выбросить кота, потому что он пи́сал на туфли, – Нула всхлипывает, – а я любила кота, – начинает рыдать в голос, – я любила кота! – успокаивается, – в общем, любовь это… – вздыхает, – ужасная проблема.

– А я Вальтурис, и я очень переживаю из-за своей лысины и низкого роста. Новые партнеры – для меня редкость. Но я говорю о своей проблеме открыто, и из страшного монстра она превращается в таракана, которого я могу раздавить и идти дальше, – Вальтурис прокашлялся, – это первый этап. Когда мы все обсудим в кругу, то вы разделитесь по парам и поменяетесь проблемами, а потом по ролям разыграете ситуации и найдете выход. Сейчас мы с Нулой покажем пример. Я буду Нулой, а она мной.

– Я красивая, – говорит Вальтурис, – я самая красивая женщина на свете. Мне не нужны никакие туфли. Я должна улыбаться. Просто улыбаться. И обязательно носить красивые платья (ведь, кстати говоря, снова открылось хендмейд отелье «Titz»!).

– О, Вальтурис… – ошарашенно произносит Нула, – как ты прав! Ой, что это в большой коробке, взявшейся из ниоткуда? Это же мой кот! Я безумно счастлива! Мне не нужны туфли, мне нужны платья, и у меня есть кот!

Все аплодируют.

Ведущие меняются ролями.

– Мне не стоит переживать, – сочувственно говорит Нула, – что я уродливый! Лысый… Зато у меня полно денег, а деньги красивее волос! – продолжает она. – К тому же я всегда могу воспользоваться новой услугой Банка знакомств – «Me4You», я слышал, сейчас они выпускают новую линейку – конопатые лилипуты и длинноволосые пианисты с синдромом Морфана. Пользуется дикой популярностью! Я должен принять себя и наслаждаться жизнью…

– Да и я не против тебя трахнуть, Вал! – перебивает ведущую Глория.

Вальтурис качает головой и усмехается.

Нула целует его в нос.

– А теперь ваш черед, друзья мои сладкие! – сюсюкает Нула.

Глория сидит в позе лотоса, прикрыв глаза. Ее ресницы дрожат, и тусклый свет съедает горизонтальные морщины на лбу и тоненькие радиальные вокруг глаз, она кажется школьницей на занятии по йоге, которая вот-вот признается в чувствах канату – первому веревочному любовнику ее плотно сжатых бедер. Глории тяжело говорить, она несколько раз сглатывает слюну, прежде чем начать. Она демонстрирует «мудру знания», соединив указательные пальцы с подушечками больших, но ее руки очень напряжены.

– Моя проблема в том, что я все время хочу чувствовать что-то живое у себя внутри. Иначе мне как-то пусто, – совершив над собой усилие, признается Глория. – Меня привлекают все – мужчины, женщины, дети. Я хочу, чтоб меня постоянно гладили, целовали и любили. Я ведь, знаете, по природе своей очень успешная женщина! Раньше я была на вершине рейтинга радости… Я могла сменить пять партнеров в день, потом пойти в «Драйв», позволить себе углеводный коктейль (я же тратила много калорий!), мне такие перспективы пророчили. А потом вдруг – все, перестало получаться. Партнеры не приносили радости. Я даже порой не могла, – Глория запнулась, – прийти к логическому завершению партнерского акта. Хотя я обязана была! Мы все делали по уставу, правильно, даже дольше иногда, чем требуется. Интенсивнее, чем требуется. И – ничего. Я решила, что у меня проблемы со здоровьем! Обследовалась вся, но не нашли причину. Хотя, я уверена, она есть. Думаю, все дело в железе. Мне не хватает железа, – бормочет Глория, – это все малокровие, от него и проблемы.

– У меня нет проблем, – сразу вступает Долор, – но я вечно устраиваю их другим, – она хрустит суставами пальцев. – Говорят, это моя проблема. Я не морочу себе голову, семь раз в неделю хожу в зал – получаю необходимую дозу радости и нахожусь в стабильных середнячках в рейтинге. Но последние годы чувствую, что спорта мне мало. Хочется рубить дрова… Я однажды пробовала в искусственном лесу, или таскать кирпичи. Лазать по пластмассовым деревьям. Мне нужен… Кажется, раньше это называлось физический труд. Мое тело хочет работать, а я качаю пресс, отжимаюсь… И даже когда выполняю тройную свою норму, – мне чего-то не хватает. Работаю в Офисе, как и все, в последнее время начала ломать шкафчики, чтоб их чинить. Все вокруг чуть ли не в агрессии меня обвиняют! Партнеры мне не нужны, они не выдерживают, – усмехнулась Долор. – Я могла бы… пользуюсь спросом, у меня мышцы, как камень… мне просто не нужно это, вот и все!

Участники сидели разинув рты. Происходило нечто странное…

Искренность – одно из самых высококонтагиозных инфекционных заболеваний. Говорят, что по статистическим данным в прошлом году искренность даже обошла ветряную оспу! Кровь участников забурлила. Страх разоблачения и жажда разоблачения прокатились горячей волной по животу. Публичное выражение эмоций сродни эксгибиционизму. А они же совсем не эксгибиционисты – они выгуливают свои страхи на поводке, как маленьких собачек, и чинно убирают фекалии в кулечки. «Фекалии» они произносят с некоторой гордостью, с осознанием победы цивилизации над природой. Полиэтиленовое кладбище для экологически чистых какашек. Вот что такое счастливое общество. Но почему же так приятно раздеться посреди улицы, бросить радомер оземь и растоптать?

– Мне офень сфыдно в этом признаться, – начинает Кукумерис, – но, вопреки всем штараниям нафего великого госудафтва шделать из меня человека, я шовершенно не амбициозен! Я не хочу быть Главным! (Все заахали.) Я хочу прошто ходить на работу в Офиш, вштречаться трижды в феделю ш партнером и выращивать шинтетифкие огурцы, шмотреть на их крашивые пупырышки! Я не хочу развивать шебя и гошударство, не-а. Не хочу, не-не, – Кукумерис вздохнул, поджал свои сутулые плечи и лицо его исказила горечь, – знаю, я потребитель…

– У меня прекрасные данные – я красив, умен. Я прекрасный организатор. Почему меня постоянно увольняют. Я должен быть Главным, я понимаю, как устроен мир, – говорит Фатус. – Эта лестница, эти ступеньки, эти два шага в квартал, эти дохлые социальные лифты – не по мне, я могу больше, и я знаю это. Сюда я пришел, чтобы победить, хотя говорят, это не соревнование, а оздоровление. Чушь! Все – соревнование. Когда я окажусь победителем – посмотрим, чем займусь. Но точно не вернусь в Офис. Думаете, я не хочу служить государству, думаете, я… – Фатус приложил усилие, чтоб произнести это слово, – эгоист? Думайте! А я говорю, что могу больше и если мне дадут шанс, я еще приведу нас всех к росту экономики!

Когда Фатус закончил исповедь, он отряхнул руки и провел ими по больничным штанам, будто мусор выбрасывал, и ему нужно было прикоснуться к чему-то привычному, чтоб снова почувствовать себя чистым.

Осталась Луна. Девушка закрыла лицо ладонями, и то и дело приподнимала и опускала пальцами надбровные дуги. Выходило что-то среднее между попыткой скрыться от происходящего и массажем лица. Наконец Луна съехала указательным пальцами по переносице и предстала перед камерами.

– Я не знаю, что сказать, – пробубнила она. – Я… себя не знаю. Может, это проблема. Как будто нет никакой Луны. Есть девушка в Офисе, девушка в пабе, подруга, дочь, светловолосая. А Луны – нет. Я постоянно сравниваю себя со всеми, и мне кажется, что за мной наблюдают, оценивают, осуждают… Меня нет, есть зрители. Я не могу радоваться чему-нибудь, потому что я знаю, что моя радость – это ложь, потому что я сама – это ложь. Я как будто смотрю рекламу о самой себе, где мне предлагают себя купить, а мне неохота. Я все время ношу очки-невидимки, но я не могу их снять, просто не могу, потому что… а вдруг Луна есть, и ее кто-то заметит? Я не знаю, хочу ли я этого.

Фатус присвистывает: – Ну сказала!

– Охо-хо! – чересчур жизнерадостно восклицает Вальтурис спустя несколько секунд гнетущего молчания. – Какой прекрасный откровенный разговор! Дорогие зрители, как это называется? Правильно, рефлексии! Самокопания! Ковыряние в собственных внутренностях! Кажется, это даже полезно? Сейчас посмотрим. Герои нашей сегодняшней серии выразили свои переживания, поделились ими с другими и сейчас проработают в парах. Дорогие зрители, запускайте свои микроволновки, засовывайте туда хрустящие кукурузные зерна и наслаждайтесь! – Вальтурис послал на камеру воздушный поцелуй и прокрутился на левой ноге, плавно поднимаясь в воздух.

– Вальтурис! Ты можешь летать? – вырвалось у пораженной Нулы.

– Все могут летать, детка! – усмехнулся сверху Вальтурис.

Приземлившись, он снял с левой ноги золотистый башмачок на деревянном каблуке и отчеканил: антигравитационные туфельки от компании FLY.

Звуковой режим «гармония» сменился на режим «драма».

Тут же теплый желтый свет растворился в красном, свечки-лотосы превратились в лазерные фонарики Е. и Ё. Вальтурис восседал посреди зала на кожаном троне и курил электронную трубку. За его спиной от одной стены до другой тянулась веревка, на которой прищепкой были прикреплены картинки, последовательно изображающие все стадии развития эмбриона человека. Последняя представляла собой уродливое сплетение тел.

– Итак, первая пара, – объявляет Вальтурис в стеклянный рупор, – Кукумерис и Фатус! Добро пожаловать на психологический ринг!

Кукумерис стоит напротив Фатуса и смотрит в пол, его мокрые от пота рыжие волосы прилипли ко лбу. Фатус берет слово, делает шаг вперед и довольно потирает свое большое пузо.

– Мы проработали проблему Кукумериса, – Фатус тянет гласные, акцентирует на каждом слове, – и мы пришли к тому, что всему виной одна первопричина, – Фатус выдерживает паузу, – нет, дело не в отсутствии амбициозности… Смешно сказать! – Фатус снисходительно улыбается, – очевидно, что всему виной трусость… Куку, наш милый Куку, – Фатус смотрит на партнера с высокомерной нежностью, – он просто боится что-то менять в своей жизни – вдруг получится? Он просто боится успеха. Успех заставляет нервничать, слишком сильно ценить жизнь. А Куку любит свой сад, свой сколиоз…

– Лордож, – извиняющимся голосом перебивает Кукумерис.

– Ну да, – кивает Фатус и хихикает, – так вот, его сколиоз, его Офис, его постоянный партнер с целлюлитом на животе и руках…

– В основном, на ногах, – снова встревает Кукумерис.

Фатус посылает ему уничижительный взгляд. Глубоко вздыхает и продолжает:

– Парень боится успеха. Для успеха нужна сила, нужен пинок под зад! Нужна власть… Насчет меня, – Фатус ускоряется, – ну, я считаю себя лучше других, это не очень хорошо. Даже если так и есть, я не должен быть в этом уверен. Ну, у каждого свой груз.

Вальтурис сидит в клубах дыма и усиленно кивает.

– А теперь, уважаемые телезрители, наши участники поменяются ролями и проиграют ситуацию, которая поможет им разобраться с собой!

Под аплодисменты Кукумерис взбирается на высокий красный табурет. Он обнимает своего слоника, но в какой-то момент бросает его на пол. К его больничной рубашке прикреплен бейдж: «Фатус. Главный в Офисе». А на рубашке Фатуса, сидящего напротив, красуется: «Работник».

– Пощему ты не отправил вовремя отщет, мой подщиненный? – громко произносит Кукумерис после некоторой борьбы со своим вестибулярным аппаратом. Он смотрит на Фатуса сверху вниз.

– Вовремя – это вопрос спорный, – вступает в демагогию Фатус, но, опомнившись, переписывает сам себя и, снизив градус уверенности на пару десятков килоджоулей, бормочет: – Я даже… не знаю… ой-ой… так вышло.

– Ой-ой? – передразнивает Кукумерис. – Это ответ вжрошлого человека? – Плечи его немного расправляются.

– Мне нужно было поливать огурцы, – пытаясь сохранить серьезное лицо, лепечет Фатус.

– Ты понимаешь, што ты не выполнил свою жадачу, из-за тебя опашности подверглась шиштема в целом. Неужели ты не любишь швое гошударштво?

– Очень, – с придыханием произнес Фатус, – очень люблю!

– Вчера я прошматривал рейтинг, ты в жамом нижу. Чем ты жанимаешьшя в швободное время? Штараешься ли ты быть шастливым для того, чтоб увеличить проижводительность труда?

– Я стараюсь, – Фатус повышает голос, – изо всех сил, я занимаюсь спортом, хожу в «Драйв», зарегистрирован в банке знакомств…

– Мало! – кричит Кукумерис, срываясь на писк…

– Достаточно, – отвечает Фатус, вздыхает и тут же добавляет: – Наверное достаточно, если вы не против.

– Ну… может быть, – соглашается Кукумерис, – но… в любом шлучае, ты не выполнил то, что положено, – руки его дрожат.

Сейчас должно произойти то, чего он так боится. Они с Фатусом договорились о сценарии, все идет хорошо, нет повода для беспокойства… В школе Кукумерис всегда получал двойку за курс контролируемой агрессии.

– Ты плохой работник, – продолжает Кукумерис и зажмуривается. Открывает глаза. Фатус стоит на полу, он все еще возвышается над ним на своем красном неустойчивом пьедестале. Кукумерис размахивается, пытается дать Фатусу пощечину и падает со стула.

Зрители хохочут.

Фатус не подает ему руку.

– Я сделал все, что мог, – говорит он, – все, что мог, – и подмигивает Долор.

Крупный план

Кукумерис рыдает, из носа его текут сопли, и он вытирает их рукавом больничной рубашки.

Выключается свет. Две потусторонние зеленоватые линии света скрещиваются посреди зала. Один прожектор направлен на Вальтуриса.

– Поскольку у Луны пары не было из-за нечетного количества участников, Нула любезно согласилась помочь.

Второй прожектор выхватил силуэт девушки в длинном черном платье, стоящей спиной к камерам. Она резко поворачивается. На голове у нее латексная куриная маска, очки Луна отказалась снять, из клюва торчит голосообразователь. Она начинает петь:

– Я – Нула! Лучшая ведущая лучшего шоу на планете! Я очень счастливая, но немного нервная. Я опасаюсь, – из голосообразователя доносятся прекрасные звуки. Лирическое сопрано вылетает из куриного клюва и эхом отталкивается от стен. Луна продолжает петь: – Я опасаюсь, что дважды подряд явлюсь в похожем образе! Я опасаюсь жить….

Камера снова переключается на Вальтуриса. Вместо него в кожаном кресле восседает красномордый хряк с голосообразователем в пасти.

Драматический баритон впечатывает в сознание зрителей рекламный слоган: «Новые маски животных с голосообразователями! Опера сделает из вас человека! Покупайте по акционной цене, маска скунса и колоратурное сопрано!»

На сцене появляется Нула, она выглядит точь-в-точь как Луна, длинное черное платье и куриная маска. Только голос ей достался высокий, писклявый.

– А я Луна, участница шоу «Место», неудачница! Я не умею радоваться, я жду подвоха, я не понимаю, зачем есть мороженое и смотреть на закат. Я ем мороженое и смотрю на закат, но я не понимаю. Слышала, что люди веселятся, но как? Но как?

Девушки берутся за руки и кружатся по сцене, все ускоряясь и ускоряясь.

Дыхание у них сбивается и они поют:

– Когда ты курица, ты не умеешь плавать, а когда рыба – не умеешь летать. Главное – не хромать! Никогда не хромай, если ты курица! Друзьям придется тебя съесть! Другие курицы будут клевать брюхо, достанут оттуда все органы и будут клевать. Потому что курицы такие! И органы такие. Никогда не хромай!

Вальтурис хихикает, и голосообразователь преобразует хихиканье в раскаты грома. На потолке сверкает молния.

Нула и Луна обнимаются, и зеркало наблюдения, в которое смотрит Е., скручивает их, превращая в единое существо с двумя куриными головами. Они все кружатся-кружатся, все быстрее и быстрее. Руки-волны, ноги-волны, звуковой океан сметает курятник и масок уже не видно, слышно только: «Главное – не хромать…»

Танец заканчивается. Гром смолкает. Е. и Ё. играют с большими пальцами, пытаясь выяснить, кто кого. Кукумерис сидит, уткнувшись головой в колени, Фатус прикрыл глаза от удовольствия, отдавшись во власть массажеру для позвоночника. Вальтурис рассматривает в карманное зеркальце бородавку между глаз. Глория все так же мучает мудры, сидя в позе лотоса. Долор ломает зубочистки.

Камера снова фиксируется на Вальтурисе:

«Новые маски животных с голосообразователями! Опера сделает из вас человека! Покупайте по акционной цене, маска скунса и колоратурное сопрано!»

Ё. достает из кармана халата приемник и включает «Аплодисменты».

Следующая пара – Глория и Долор. Глория встает и беспомощно оглядывается по сторонам, не зная, куда деть руки. Долор продолжает сидеть на полу и возиться с зубочистками.

– Я – Глория, – начинает Долор, – и я очень красивая, такая охрененно красивая, что мне все время хочется, чтоб это заметили. Других достоинств у меня нет, только красота. Поэтому я постоянно ею так кичусь и пристаю ко всем мужикам вокруг. Женщин не люблю. Но вот что я поняла, – Долор смотрит Глории прямо в глаза и снисходительно качает головой: – Во мне есть еще что-то, кроме красоты. Я могу быть интересна себе и другим не только потому что умею радоваться и вилять бедрами, я… разносторонняя, – Долор сдерживает смешок, – личность, многогранная, – прикрывает рот ладонью, – наверное, я так пекусь о своем здоровье, потому что боюсь, что моя красота начнет портиться, и я останусь ни с чем, но это не так… у меня ведь… – Долор закусывает губу, чтоб не расхохотаться, – полно других достоинств.

У Глории дрожит подбородок. Несколько раз она глубоко вздыхает.

– Я Долор, – нарочито бойко вступает Глория, – моя проблема в том, что я проспала курс эмпатии в школе. У меня никогда не было постоянных партнеров, и мои волосатые руки явно говорят о том, что во мне слишком много мужских гормонов. Если я правильно помню курс эндокринологии для всех, обязательный в любом офисе. Хотя странно, что я это помню. Я ведь в офисах не задерживаюсь, меня постоянно увольняют. Я говорю, что мне не хватает физического труда, но, возможно, мне не хватает… – Глория ухмыляется, – мужчины? Но будем честны, кому я могу понравиться? И мне это по душе! Я независимая, я люблю свое государство и у меня потрясающая сила воли – я хожу в зал каждый день.

– Все верно, – улыбается Долор, она встала с пола и приблизилась к Глории. Долор то сжимает, то разжимает кулаки, – ты права, права, – шепчет она Глории и обнимает ее, – никто раньше, никогда раньше меня не понимал… Вот зеркало, счастливое зеркало, мне его дал Вальтурис, посмотри в него, посмотри, – просит Долор. – Кого ты видишь? Я и ты. Зеркальце, зеркальце, – елейным голосом продолжает Долор, – кто на свете всех прекрасней? Конечно, Глория. Особенно рядом с такой уродкой, как я… Глория, ты помогла мне принять себя…

Глория молчит и только позволяет Долор все сильнее смыкать кольцо объятий. Она чувствует запах пота Долор, резкий, острый. Чувствует ее теплое дыхание на своей шее.

Вальтурис вытащил электронную трубку изо рта и застыл, а Фатус отвлекся от своего массажа и удивленно приподнял брови.

Поведение Долор вызвало недоумение у всех.

– Бедная Глория! Красивая и такая несчастная! Это неправильно, – тараторила Долор, – ты говорила, тебе не хватает железа, возьми это яблочко, славное яблочко, я сохранила его со вчерашнего ужина, думала сама съесть, но тебе нужнее. Может, все дело в железе. Восстановишь его, и снова станешь успешной, – нашептывала Долор Глории на ухо и даже успела промочить воротник ее рубашки.

– О, – только и смогла вымолвить Глория, – большое спасибо.

Долор протянула ей большое блестящее красное яблоко.

Глория поднесла его к своим пухлым алым губами, откусила маленький кусочек.

– Мм… какое сочное! Как будто настоящее! – восхитилась она.

Глория укусила еще раз. Раздался хруст. Из ее рта тоненькой струйкой потекла кровь. Глория закричала и со всей силы бросила яблоко на пол, это месиво смешалось с металлическими искрами.

Нула нагнулась, чтоб рассмотреть поближе.

– Это… это булавки! – подняв голову, ликующе произнесла она.

– Железо. Ей нужно больше железа. Ей не хватает железа, – бубнила Долор, – я же пропустила курс эндокринологии, я думала, так надо, железо, больше железа.

Ё. снова извлек приемник из кармана и включил режим «аплодисментов». Затем переставил на «сирену» и позвонил в «скорую».

– Это была новая серия шоу «Место»! – Вальтурис встал со своего кресла, лихо закрутился и щелкнул пальцами!

Ё. скрутил Долор и, обмотав вокруг ее шеи платок, потянул края на себя, чтоб участница потеряла сознание.

– Несомненная польза от агрессии, как видите! – шепчет Нула в камеру. – Рефлексии и самокопания приводят к успеху, что и продемонстрировали наши участники! В следующий раз, когда захотите разобраться в себе, – вспомните о том, как это бывает. А теперь давайте попляшем!

Ё. включает звуковой режим «веселье».

Запускаются титры шоу «Место».

– Наше шоу – легенда! А у всякой легенды есть свои ритуалы. Сегодня мы отправимся в храм. Наша цель – не только создать хорошие бытовые условия для выздоровления наших участников: такие, как свежий воздух от Airlama и зеленая трава от Greenline, мы создаем условия для интеллектуального и духовного развития. И не только наших участников, но и зрителей. Итак, уважаемые телезрители, вопрос к вам! – Вальтурис щелкнул пальцами, подпрыгнул на правой ноге, потом на левой, выстукивая каблучками понятный только ему ритм, и умолк.

– Когда вы в последний раз были в Храме? – на сцене появилась Нула. Сегодня ее лицо покрыто белой известью, а контур губ и глаз подчеркнут черным карандашом. На ней надето синее коктейльное платье, поверх которого красовался спасательный круг со стайкой хохочущих утят.

Зрители пристыжено молчат. Женщина, сидящая в первом ряду, сверкает рядом золотых зубов и яростно бьет себя кулаками в грудь: – Это нечестно! Нечестно! Мой врач не дает мне рецепт в Храм!

«Вот именно!» вторят остальные зрители, их голоса сплетаются и, если зажмуриться и резко открыть глаза, глядя прямо в большой глаз прожектора, может показаться, что вместо зрителей, да и вместо сцены – гудит осиный улей, ожидающий удара палкой.

– До Храма долететь – это дороже, чем в «Драйв», – гнусавит паренек с кепкой «Big Boss», из-под которой торчат длинные сальные волосы.

«Да!» хором соглашаются зрители.

– О, не поймите превратно, – улыбается Нула и жестом пресекает волну возмущений, – никто вас в этом не упрекает, мы хотим помочь! Заснимем все на камеру, вы окажетесь в Храме, не вставая со стула. Генеральный партнер шоу «Место», фармкомпания «Placebo» запустила новый благотворительный проект совместно с Храмом. Теперь вам необязательно туда приезжать, скачивайте официальное приложение «Еternity», делайте свой выбор и ждите не более двух дней, когда по вашему адресу придет ответ.

– Вот так мы убиваем всех зайцев, – хохочет Вальтурис, – шутка, – сквозь смех поясняет он, – я вегетарианец, – переглядывается с Нулой и вновь заливается смехом.

Появляются титры шоу «Место».

Банановое небо разрезают седые тучи, участники зевают, пьют кофе без кофеина из больших картонных кружек с логотипом Санатория, взбираются по ступенькам внутрь старого знакомца – сверхзвуковой вертолет «Вайлд», леопардовой окраски, подан.

Молча занимают свои удобные кресла от фирмы «Кристалл».

– Мы подготовили для наших участников сюрприз! – шепчет Нула, приблизив лицо к передней камере.

– Не забудьте пристегнуться, – объявляют колонки, – окна закрываются, свет выключается. Не пытайтесь заглянуть за ролеты. Надевайте капы и наушники.

Вертолет вибрирует, загораются зеленым циферки на персональной панели пассажиров: До окончания полета осталось семнадцать минут, вы можете выпить кислородный коктейль и насладиться аудиокнигой «Как отыскать себя» – новинкой от Министерства благоденствия. Для прохождения сверхзвукового барьера рекомендуется соблюдать тишину.

Мигает экран, участники спускаются по трапу вниз, смеются. Рассветное солнце купается в волосах Луны, Флор сладко зевает, потягивается.

– Такая рань, а уже жарко, – Импер переговаривается с Фатусом и обмахивается страусиным веером.

– А ты чего хотел, – хохотнул Фатус, – мы ж в аду!

– Злые у тебя футки! – встревает Кукумерис и машет у Фатуса перед носом указательным пальцем.

– Это не футки, – передразнивает Фатус, – если ад и существует, то он в нас.

Крупный план

Камера останавливается на лице Фатуса, по которому медленно, но верно расползается горькая ухмылка.

Следующий кадр – панорама Горного Города. Хмурое небо сливается с сизой дымкой, накинутой на пики песочных скал, словно покрывало. Солнце рассеянно добавляет несколько красных пятен в общую палитру. Густистая зелень покрывает голые скалы как поросль волос на теле пубертатного юноши. По всему периметру разбросаны маленькие светящиеся оконца – местные жители понемногу просыпаются.

– Путь к Храму – только на своих двоих, – объясняет Вальтурис Имперу, который все норовит отыскать лифт.

Участники спускаются по узенькой каменной лестнице, выдолбленной из скал, осторожничают, сгибают коленки, чтоб лучше удерживать равновесие при спуске вниз. Выходят на широкую тропинку. Указатель гласит: «Тысяча шагов по кругу, и вы в Храме».

Солнце наконец просыпается и уже никого не щадит.

В ускоренной съемке видно, как участники наворачивают круги, потеют, вздыхают, останавливаются, снова бредут. Звуковой режим «умиротворение».

Наконец Кукумерис, ответственный за подсчет шагов, старательно выговорил: «Девятьшот девяношта фешть» – и все покатились со смеху. Громче всех смеялся Вальтурис, который, отсмеявшись, ткнул пальцем в бок Имперу и заявил:

– Это забава такая, забава для новичков! Тысяча шагов. Ха-ха, вот потеха! Разыграли! – поднес радомер к табличке, устройство пикнуло, сообщив о синхронизации.

Появился стеклянный лифт.

Участники вошли в лифт, Нула нажала кнопку «– 9» и участники оказались в самом сердце Горного Города.

Когда дверь лифта открывается, раздается оглушительное «тик-так», «тик-так». Храм представляет собой два низеньких здания: черное и белое, объединенных мостиком в форме восьмерки. Участники вертят головами, пытаются определить, где источник звука. Нула и Вальтурис жестом дают понять, что можно идти за ними. Они проходят мимо суровых монахов с табличками: «Три доброталона за фото с храмовыми котиками», весельчаков, торгующих омолаживающими масками для лица, пустых скамеек на пустой аллее и останавливаются у входа. Тиканье становится еще громче.

– Два корпуса, – подводит итоги Нула, – жизнь и смерть. Вначале поживем? – улыбается.

Участники кивают, хочется все что угодно сделать, лишь бы это назойливое тиканье умолкло. Заходят внутрь черного здания, тиканье и впрямь затихает. Перед ними – муравейник, вот только вместо муравьев – часы. Огромные часы-матка висят на потолке и задают тон тысячам своих часовых детишек, но «тик-так», «тик-так» не слышно. В королевстве часов звук теряет смысл, значимы только цифры.

– Вас приветствуют биологические часы, – из стен доносится металлический голос экскурсовода. – Вы на первом и единственном этаже Храма.

Нула извлекает из сумочки две пары латексных перчаток и набор пинцетов, одну пару протягивает Вальтурису.

– Анализ ногтей, волос, слепок лица, анализ кожи лица, шеи, руки, рентген внутренних органов – все по суперцене! – поставленным голосом декламирует Нула. – Бесплатно! В Храме и только здесь бесплатные услуги по проверке здоровья. Мы берем анализы – биологические часы ставят диагноз! Ура!

– А что потом? – интересуется Флор.

– Определяется ваш настоящий возраст, сколько еще жизни отмеряно, когда начнет кожа дрябнуть… Конечно же множество социальных благ: неплохая пенсия, проездные льготы, встречи для, – Нула поморщилась, – стариков. Что еще? Противопоказания к хирургическому вмешательству, процедурам по омоложению.

– Звучит неплохо, – Фатус прокашлялся, – то есть если биологические часики говорят, что я старпер, то мне не надо работать?

– Ну да, – Нула пожала плечами, – разве что по собственному желанию. Вы принимаете идею того, что жизнь быстротечна, не пользуетесь услугами Министерства молодости, налоги не платите тоже. Получаете ограниченную медстраховку для оказания неотложной помощи, услуги стоматолога не входят, но зато оплачиваются порошковые каши. Я всех деталей не знаю, это нужно уточнять в Офисе. Но в любом случае, много плюсов, вы знаете точно, сколько у вас осталось времени, начинаете ценить каждый новый день…

– А мы можем пройти обследование, но решение принять позже? Хотим мы выписывать талон на старость или нет? – спросила Флор.

– Конечно! Сейчас вы на ознакомительной экскурсии, нас еще ждет второе здание, – ответил Вальтурис, – вы абсолютно свободны. В этом вся суть. Вы и есть, – Фатус брезгливо скривился, – тот самый, уж простите за архаизм, Бог. Вам решать.

– А пока я воспользуюсь случаем для выражения благодарности генеральному партнеру Храма – фармкомпании «Placebo».

Участников просят выстроиться в шеренгу. Нула подходит по очереди к каждому, отрывает тоненьким пинцетом волосок на правом виске (так в протоколе указано), отрезает одноразовыми щипчиками кусочек ногтя на большом пальце. Вальтурис раздает всем пакеты с гелеобразной массой – маской, покрывающей лицо и создающей мимический слепок. Звучит режим «веселье». Затем участники по одному проходят в темную комнату, раздеваются, следуя указаниям настенных колонок, и залезают в прозрачную колбу томографа. Проходит несколько секунд – снимки готовы и отправлены в базу данных.

По залу бегают роботизированные часики-официанты с подносами и предлагают кофе без кофеина с сахарозаменителем.

В Храме свое дело знают, сбор соматической информации занимает не более пятнадцати минут. Участники молчат. Нула пытается разговорить их, оживить кадр.

– Эй, ну же, – пристает ведущая к Фатусу, – расскажи каково это, наконец, оказаться в Храме? Почувствовать, что выбор есть…

– Вот что я думаю про Храм, – Фатус выдержал паузу и хрюкнул, затем еще раз хрюкнул, погромче, – Храм – это когда хочешь бекона и ешь бекон, а я про него только в книжках читал. Какая разница, сколько я проживу, бекона нет и не будет.

– Ну, поэтому, – Нула опешила от ответа Фатуса и замялась, – я и вегетерианка.

Вальтурис иронично приподнял бровь и встретился взглядом с коллегой.

– С сегодняшнего дня! – добавила Нула.

– Вот оно, коллективное чувство вины. Заразилась? – усмехнулся Фатус.

– Я серьезно, диета такая. Буду пить витаминные коктейли и есть рисовый хлеб.

– А еще конкурентов, – хихикнул Вальтурис и аж раскранелся от удачной шутки.

Пока Фатус и ведущие упражнялись в остроумии, Импер и Кукумерис опускались все глубже, на дно эмоционального колодца.

Оператор незаметно приблизился.

Трагические брови Импера метались из стороны в стороны.

– Друг мой, – обращался он к Кукумерису, – я не знаю, как поступить! Человек слаб для такого выбора. Храмы нужны, чтоб лишать выбора, а не взваливать этот груз.

– Кофа у меня старая, я на солнце много работал. Небось, часики рефат, фто я настоящий старик, – вздыхал Кукумерис, игнорируя собеседника.

Оба они уставились в окно, выходящее на серую стену.

Луна и Флор согласились поиграть с кучкой роботизированных часов в классики. Пока что часики выигрывали.

Луна кидала камешек, должна была попасть на шестерку, но часики назойливо тикали-тикали, и она промазала. А часы никогда не промазывали. Флор вообще застряла на двойке, она как будто боялась, что попадет, и намеренно кидала камешек то слишком сильно, то слишком слабо. Луна боролась изо всех сил, но тщетно. Часы достигли клетки «двенадцать», издевательски тикнули и убежали играть с кем-нибудь поинтереснее.

– Кар-кар, – часовой механизм зашевелился и из нутра его показалась черная металлическая ворона, – кар-кар-кар, подсчет окончен.

Роботизированные часики принесли Нуле поднос с квадратными черными чипами, обильно смазанными костяным маслом. Ведущая поморщилась, вытерла чипы о свой спасательный круг, надетый поверх коктейльного платья, и сунула в сумку.

– Нас ждет белое здание, – торжественно объявил Вальтурис и погладил свои густые накладные усы.

Делегация миновала длинный холл, стены которого были задрапированы черной тяжелой тканью, словно кулисы, за которыми прячется сцена, и подошли к узенькой деревянной двери. По одному выбрались на шаткий веревочный мост-восьмерку.

– Не торопитесь! – предупредила Нула.

Никто не торопился.

Мостик пролегал над пропастью. Чтоб не смотреть вниз, участники смотрели по сторонам. И замирали в немом изумлении. Наверху плещется небольшой подземный ручеек, но наибольшее впечатление производит каменный сад: застывшие геликтиты закручиваются в спираль, пушатся араганитовые кристаллы, а вокруг – разрастающееся перламутровое сияние лунного молока… Если прикрыть глаза на мгновение – тишину разрежет тонкий потусторонний звук – это капли воды стекают по горным гребешкам. Каменные новообразования звенят, словно ксилофон, и гулкое эхо разносит звук. Так поет природа – самый многоголосый пересмешник, такого музыкального режима больше нигде не встретишь.

– Как так вышло, что мы не заметили этого, когда только приехали? – ошарашенно спрашивает Флор, – я не понимаю. Я одна не заметила этой красоты? Этого же не было, когда мы шли в белое здание? Нет, ну это странно, правда, – все не могла успокоиться Флор.

– Красоту замечаешь только, когда отправляешься в гости к смерти, – ухмыльнулся Вальтурис, – ваши глаза были заняты любопытством, – хмыкнул, – что, впрочем, немудрено.

Когда наконец все оказались по ту сторону моста, никто не сдвинулся с места.

На узенькой деревянной двери, ведущей в черное здание, была прибита табличка: «Ожидайте здесь. Молча».

Спустя несколько минут тишина рассеялась. Ее схватила в плен возникшая из ниоткуда старушка и заточила в своем пустом полиэтиленовом пакете.

Все вокруг размыто. Камера сконцентрирована на старушке.

Средний план

– Мое имя Альдея, – вырвался из бледных поджатых губ сиплый голос, – я смотрительница этого места. – Старуха стояла с высоко поднятой головой и демонстрировала многочисленные складки на выцветшей от солнца шее. Половину ее лица закрывали длинные седые волосы, но когда она говорила, можно было увидеть, что на левом ее глазу бельмо. – Выкладывайте все, что есть, вот сюда, – смотрительница указала на свой пакет, – взамен вот вам это, – достала из кармана своего безразмерного плаща несколько пакетов и протянула участникам. – В Храм можно брать только себя, это все, что вам удастся утащить, – старуха осклабилась, – туда.

Барахла с собой ни у кого не было. Флор достала из карманов больничной робы три пузатых желудя, Фатус – полотенечко, который отирал пот со лба, Луна в замешательстве поправила на носу очки-невидимки, но все же не сняла, из нагрудного кармана достала амулет-пешку на веревочке. У Кукумериса не было с собой ничего, кроме ушной серы, которой он вымазал мизинец после того, как хорошенько покопался в своем ухе. Импер почему-то мешкал. Он старательно избегал взгляда старухи и мял в руках платок. Разворачивал его, складывал вдвое, снова разворачивал, складывал вчетверо. Опять разворачивал, проводил пальцами по шершавому рисунку, смотрел на вышитое «М. М». Наконец сдал его вместе с браслетом из лунного камня, выцветшем от времени.

Нуле пришлось сдуть надувной круг и сложить в пакет, вытащить из ушей сережки в форме куколок-барби, достать пачку жвачки и курительный табак из корсета. Вальтурис снял накладные усы, оголив свою смешную и вдруг такую беззащитную верхнюю губу.

Старуха встряхнула пакет и завязала.

– Куда идти? – нетерпеливо спросил Вальтурис. – Мы готовы!

– За мной, – буркнула Альдея.

Смотрительница обошла здание и вернулась к тому же месту, откуда пришла. Участники поплелись следом.

– Так мы заходим или нет? – наконец Фатус задал интересующий всех вопрос.

– Вы уже в Храме, тугодумы! – засмеялась Альдея клокочущим смехом. – Смерть – рядом, здание – это подсобка, – выждала паузу, – вам нужна деревянная дверь. Кричите, если что-то понадобится.

Участники вошли вовнутрь. В тусклой комнате явственно выделялись два источника света.

Камера приблизилась к источникам света.

Два восковых бюста плавились от жара. Из голов их торчали почерневшие фитильки. Плечи и спина были покрыты восковыми шрамами. Пустые глаза были обрамлены густыми белесыми ресницами.

Рядом с бюстами стояла коробка с лаконичной надписью: «Талон на бессмертие». Стакан воды, чтоб затушить пламя, и коробок спичек, чтоб его зажечь.

– Вот так профто? – изумился Куку. – Берем талон и фсё?

– Ну, еще подписываете на ресепшене у выхода договор об использовании. Вы обязуетесь быть примерным гражданином. В общем, отрабатывать место, которое занимаете, отказываясь стареть, – объясняет Нула.

– А если никто меня не вошьмет на работу? Меня уволили недавно, – вздохнул Кукумерис.

– Будете ходить по собеседованиям, искать. Опять же бесплатное лечение в нашем Санатории, если есть нужда, – ухмыльнулся Вальтурис.

– А если мы ничего не станем решать? – Луна стояла вдалеке от всех и разглядывала заусеницу на большом пальце руки. – Если просто вернемся на шоу, как будто и не посещали Храм?

– Ну, так и будет, – пожал плечами Вальтурис, – за вас решит приложение. Так происходит с большинством людей, рано или поздно придет вердикт на почту. Кроме того, это единственный рычаг давления на бюрократию, обычно подобные дела рассматриваются годами. Кроме того, сюда не так просто попасть, если человек добрался в такую даль – он не сомневается. Храм – не дает ответы, Храм дает выбор, а это много.

– Но этот выбор предопределяет все! – возразила Флор. – Это невозможный выбор.

– Всякий выбор предопределяет все, – улыбнулся Вальтурис.

Нула зааплодировала, – Хорошо сказал! А теперь, – Нула широко улыбнулась, – мы оставим вас наедине с вашим выбором. – похлопала стоящего рядом Фатуса по плечу, не глядя на него, – еще раз, пользуясь случаем, хочу поблагодарить генерального партнера Храма – фармкомпанию «Placebo». Мы с операторами выходим на улицу и оставляем вас здесь поразмыслить над тем, чего вы хотите.

Следующий кадр

Общий план

Участники разбросаны по комнате, если провести между ними воображаемые линии – получится ромб. Углы этого ромба – Луна, стоящая около выхода, Флор, находящаяся в самом дальнем углу комнаты с другой стороны, Фатус и Импер – напротив друг друга и напротив двух истекающих воском фигур. В центре ромба Импер, он сидит на полу прямо между бюстами, на его коленях коробка с талонами.

Следующий кадр

Средний план. Через плечо

Фатус смотрит на Кукумериса, тот сглатывает слюну и расстегивает несколько пуговиц на больничной робе. Опять сглатывает слюну. Оглушительно громко. Лица Фатуса не видно, он засунул руки в карманы брюк и пританцовывает на месте своими коротенькими пухлыми ногами.

Следующий кадр

Луна отворачивается от камеры, закрывает лицо руками. Большой палец кровит из-за откушенной заусеницы, ногти неровные, короткие, под некоторые забилась грязь.

Позади нее пустое темное пространство, двери не видно.

Следующий кадр

План в профиль

Флор напевает себе под нос неизвестную мелодию. Она расстегнула несколько пуговиц на больничной рубашке. Холодный свет настенных лампочек выгодно подчеркивает остроту ее ключиц, тонкую шею.

Крупный план

Импер обхватил голову руками и покачивается из стороны в сторону. Зубы его крепко сжаты. Затем убирает коробку с коленей, ищет куда бы деть руки, убирает волосы с лица. Закрывает глаза.

Макрокрупный план

Открывает глаза. Серые пронзительные радужки заполняют собой экран. Начинается дождь. Импер плачет. С силой сцепляет веки.

Камера выключается.

Иногда я носил на голове книги, иногда – тарелку с остывшим бульоном. Если я кривил душой, а в итоге – спиной, ленился, задумывался – на моем лице тут же оказывался жирный вязкий гель, сделанный из куриных глоток. Я предпочитал книги, если они падали – мне приходилось их читать, а после докладывать матушке содержание. Когда мне было девять, я носил на голове преимущественно рыцарские романы, мать любила их, они хранились в семейной библиотеке веками. Я ронял книги, рассказывал ей о башмаках с шипами под пяткой и людях, которые были вынуждены стоять на носках, с содроганием вспоминая свои занятия в балетной школе. Я ронял книги и рассказывал ей о вилке еретика – приспособлении, которое не позволяло жертве совершать никаких движений головой, иначе два металлических крюка вопьются в подбородок, а еще два – в грудину. Мать улыбалась и говорила: «Это учит сдержанности и дисциплине».

Дважды в месяц, по пятницам, я виделся с отцом. Это был невысокий плечистый брюнет, с широко посаженными глазами и полными губами, его щеки всегда были покрыты жесткими мелкими волосками. Он казался мне совсем обычным в своем костюме клерка с бейджиком, торчащей из пиджака автоматической ручкой и носками, отличающимися от брюк на целый тон. Я не мог понять, как так вышло, что он оказался моим родителем. Мать говорила, что когда-то давно он был красивым и интересным, но я ей не верил. До чего же контрастно мы смотрелись рядом с ним. Мать была выше него, ее длинные серебристые волосы были собраны в тугой пучок, она держала спину ровно, как и я, ее платье всегда было неприметное, застегнутое на все пуговицы, но я знал точно, что все глазеют нам вслед. Она так отличалась от блестящих, как обертки конфет, суетящихся посетительниц торгового центра. Они все были в состоянии вечного поиска, вечной неудовлетворенности, вечного терзания между покупкой и продажей. Она – нет. Ее взгляд был прямой, она ни на что не отвлекалась и была ярой противницей технического прогресса. Из-за этого я не мог поступить ни в одну школу, она отказывалась сдавать отпечатки пальцев, участвовать в рейтинговой системе, регистрировать меня в базе данных. Мы пытались оформить обучение на дому, но для этого нужны были медицинские показания, а для того, чтоб обратиться в больницу, нужно было оформить карточку. Так или иначе, все упиралось в Смайл, без рейтинга в Смайле тяжело было понять, насколько мы платежеспособны и услуги какого уровня нам открыты. Никто не хотел с нами возиться. С одной стороны, это дало нам несколько спокойных лет. Я читал, занимался музыкой, учился готовить суфле, но над нами постоянно висела угроза. Мы знали, что рано или поздно на почту придет уведомление о том, что мы должны явится в Министерство благоденствия или что-то вроде того, и либо определить меня в школу после прохождения теста, по всем правилам, как и всех детей, либо переехать в зону отчуждения, на которую не распространяется власть Минблаг. Иногда она говорила мне, что это неплохой вариант, но не хотела оставлять дом. «Роскошь – это единственный возможный протест против этого уродливого мира. Нам нужны эти бесполезные безделушки, колонны, мебель красного дерева, нам это нужно». Я не знал, почему нам было это нужно, но я любил свой дом и свою мать, и не очень любил отца, который никогда не бывал у нас дома. Не был частью нашего мирка. Он всегда назначал встречу в бизнес-центре, в котором работал, одного меня мать никогда не пускала. Сцена повторялась из раза в раз. Мы заходили в большую цветастую коробку, с изрисованными стенами, аляпистами фонариками, он подходил к кассе, за которой обычно стояла большегрудая губастая девушка в бейсболке и жевала слова. Я начинал немного сутулиться, мне становилось стыдно за это место перед матерью. Неужели вы не видите, кто к вам пришел? Неужели вы не чувствуете, насколько здесь все безвкусно? Я боялся смотреть на нее, мне было стыдно за отца и казалось, что это я во всем виноват. Если бы я не родился, ей бы не пришлось с ним общаться, думать о выселении из своего дома, ходить по этим мерзким школам. Отец заказывал себе стаканчик хрустящей сладкой морковки, мне – большой стакан мороженого, очень вкусного, мне было стыдно его есть, оно не выглядело красиво, но мама никогда меня не останавливала, и я знал, что мне можно. Он каждый раз поворачивал голову к нам с мамой, перед тем как сделать заказ и говорил: «Аль, может, крапивного пива? Как в старые добрые». И было в этом что-то щемящее, грустное даже. В такие моменты отец казался красивым, но потом он вытирал нос рукой или чесал затылок и снова становился чужеродным, слишком естественным, вальяжным, как какое-то желе. Мама качала головой и улыбалась. Улыбка у нее была очень красивая. Потом мы садились за стол все вместе, и он рассказывал что-то скучное о своей работе, о том, что идет на повышение, показывал разные светящиеся железяки, включал мне на них игры, и я играл. Там были такие огурцы, которыми надо было бить по мартышкам, просто с помощью пальцев, а ведь дома я в основном разгадывал кроссворды или вышивал вместе с мамой. Она называла прогресс плебейскими забавами и говорила мне, что человека делает человеком только умение спокойно любить природу. Пока я играл, они начали говорить о непонятных мне вещах, переходить на повышенные тона, ругаться. Отец кричал на нее, скорее всего из-за моей школы, они говорили много умных слов, вроде «перспективы» или «профориентация», она поджимала губы, молчала, иногда соглашалась с ним, а это меня больше всего злило! Он не мог оказываться правым, он не выглядел как кто-то, кто мог бы переубедить мою мать. Но он был прав. В конце концов, он тянулся к ее щеке, оставлял там влажный след, а она терпела и доставала из кармана кошелек. Он протягивал ей кучку доброталонов.

– Еще, – говорила мама, – он должен хорошо питаться.

Отец улыбался, рылся по карманам, находил талоны поменьше, мелочь.

– И ты, – он смотрел на нее снова этим странным взглядом, – похудела.

– Мне комфортно в этом весе, – все ее фразы были выверенными, категоричными. В его голосе уверенности не чувствовалось вовсе.

Затем мы уходили. Он тянулся ко мне, хотел обнять. Мне это не нравилось. Так я рос.

Однажды он умер. Мы узнали об этом случайно, пришли в пятницу в бизнес-центр, ждали его полчаса возле уродливой забегаловки, в которой он обычно заказывал всякую ерунду. Он не приходил. Тогда мама поднялась в Офис, помню, как сейчас, на одиннадцатый этаж. Прежде я никогда не бывал в подобном месте. Там все улыбались, сидели в отдельных капсулах и что-то писали. Вышел очень веселый, жизнерадостный мужчина, он поздоровался с нами и объяснил, что наш отец умер.

– Как это случилось? – мать побледнела, но говорила спокойно.

– Не повезло, – сквозь приклеенную улыбку вздохнул сотрудник, – мы праздновали его повышение и по традиции, – он снова вздохнул, – все ели пирожные, очень вкусные, с настоящим кремом, – он мечтательно прикрыл глаза на секунду, – а в его пирожном была маленькая монетка на счастье, золотая, это у нас традиция, так, как будто золото в обиход вернулось, ну, на память, – он цокнул языком, – вот он ее и проглотил! Несчастный случай! Такая жалость. Вызвали «скорую», но оказалось, что у него нет страховки на асфиксию. Уж не знаем, как, наша компания всем предоставляет полный пакет. У него даже страховка на геморрой была, а на асфиксию – нет! В общем, тут ничем уже не поможешь, хороший он человек был, соболезную.

– А его… – мать выдавливала из себя слова, – сбережения? Как их получить?

– А! – сотрудник помахал указательным пальцем перед носом у моей матери и у меня потемнело в глазах, – плутовка, все об одном! Но, увы, помочь не смогу. «Скорая»-то приехала, а без страховки – это ужас как дорого. Мы думали, как производственную травму, все-таки ел-то он на работе, но там все черным по белому писано. В общем, пришлось расплатиться с ними.

– Ясно. Спасибо за информацию, – она резко развернулась на каблуках, даже про меня забыла, и стремительно поспешила вон. Я едва за ней поспевал. Мы очень долго молчали, всю дорогу до дома, пока она готовила суп, в то время, как мы его ели, после того, как я пожелал ей спокойной ночи. Мы всегда жили в нашем доме вдвоем, но в тот день мне казалось, что дом пустой, в нем только молчаливые призраки, которые притворяются людьми.

Утром она сказала мне: «Memento Mori». Она и раньше говорила мне это, но никогда прежде я не ощущал силу в этих словах. На двенадцатый день рождения она подарила мне белый платочек, на котором было вышито «M. M» и сказала о том, что все мы когда-нибудь умрем. Даже когда все будет хорошо, даже если у тебя много друзей или доброталонов и ты можешь купить себе целый город – ты все равно когда-нибудь умрешь. Даже если бессмертие станет доступной медицинской процедурой – ты все равно умрешь, и я тоже, и все, кого ты любишь. А если нет – жизнь теряет всякий смысл. Смерть делает жизнь ценной, иначе никто бы ее не вынес. Я слушал ее очень внимательно и все думал, купит ли она мне то шоколадное мороженое, которое я, наверное, не должен есть, но ем каждый раз, когда мы встречаемся с отцом. У нас был праздничный ужин, мы плавили сыр с помощью специальной штуки, мама назвала ее фондю, это было вкусно. Потом пошли на почту оплачивать штрафы за то, что я не хожу в школу, и по дороге кормили голубей. Я впервые видел тогда белых голубей. Мы не возвращались к этому разговору около года, до того дня, который изменил нашу размеренную жизнь, которая ретроспективно кажется мне невозможной, утопичной. Через несколько дней меня отправили в школу-интернат, чтоб у меня было будущее. Мать была замкнутой, говорила кратко, все время хлопотала о чем-то. Позже я узнал, что она продала дом, причем почти за бесценок по сравнению с тем, сколько он мог бы стоить, наш дом был произведением искусства, но покупателя больше волновало его выгодное расположение и большой сад вокруг. Я не понимал, что происходит. Мы много раз говорили о зоне отчуждения – прекрасном месте, где люди помогают друг другу, сами выращивают био-продукты и не нуждаются в доброталонах, рейтингах и школах. Раньше нам мешала привязанность к дому, теперь дома нет. Я не понимал, что происходит, а мать отмахивалась от меня своими напряженными плечами, скрупулезным подсчетом цифр и тихим голосом. Я боялся ее отвлечь от чего-то очень важного, я не задал ей ни один из тех вопросов, которые меня беспокоили. Может, если бы я сказал ей, что готов идти за ней на край света, не нужна мне школа и отец тоже был не так уж нужен или что-то в этом роде, она бы мигом прекратила подсчеты и мы отправились бы в прекрасное место, которое нас ждет. Я не сделал этого. Мать отдала меня в одну из лучших общеобразовательных школ, где нас учили соответственно нашим интересам.

Она всучила на прощание желтый конверт, браслет из лунного камня, ее любимого, и обняла. Обнимала она слишком порывисто, слишком коротко. Я ничего не успел понять. Больше я ее никогда не видел. До сегодняшнего дня.

Из письма я узнал, что она оплатила мое обучение и передо мною открыты все дороги. Она умоляла меня помнить о смерти и никогда не становиться участником гонки за выживание. Любить природу, меньше контактировать с людьми, выбрать свой путь и держаться подальше от Офисов. Сама она предпочла забыть. Я все никак не мог поверить, она писала какие-то фантастические вещи, мол, сотрет себе память и устроится куда-нибудь на низкоквалифицированную работу, сбережения попросит высылать в школу. «Жизнь потеряла смысл, это самое полезное, что я могу – самоустраниться». Так она писала. Я искал ее потом, когда вырос, по всем архивам, по всем центрам, которые проводили подобную процедуру, но тщетно. Она стерла свою память, а вместе с ней себя саму. Я старался ее помнить, каждый вечер, все то время, пока я учился в школе, я играл в игру. Я теребил в руках браслет, в нем было пятнадцать неровных угловатых камешков, вглядывался в их мутный свет и вспоминал одну ее черту, когда я доходил до пятнадцатого камня – я полуприкрывал веки, отдалял браслет от себя и пытался представить себе, как браслет обвивает ее запястье. Я всегда хорошо засыпал после этого.

Когда я закончил школу и прошел тест на профориентацию, оказалось, что у меня хорошие коммуникативные способности, дисциплинированность и лидерские качества, система отправляла меня учиться на менеджмент в Университет. Высшее образование получали редко, это означало, что у меня действительно есть потенциал в этой сфере, но я не смог. Перед глазами стояла эта проклятая записка и картина того, как отец давится счастливой монеткой. У него тоже были хорошие коммуникативные способности.

Я отказался от обучения и долгое время пытался найти работу в ретрорайоне, в «Драйве», там еще нужны были люди для рутинной неквалифицированной работы, вроде гардеробщика в театре. Зрители приходили туда за атмосферой, им не нужна была сенсорная панель индивидуального шкафчика для одежды, они хотели перекинуться парой словечек с кем-то, одетым в нелепый исторический костюм. Меня взяли туда во многом благодаря моему словарному запасу, который позволил мне использовать не свойственные нашему времени, витиеватые речевые обороты. Я был убедителен. Мне даже не надо было носить радомер на работе, для подлинности. В свободное время я искал информацию о том, что случается с людьми после стирания памяти. Вариантов было много, кто-то предпочитал частичное удаление информации, кто-то смывал в унитаз целые годы своей жизни, а кто-то выбирал тотальное очищение. Таких людей называли tabula rasa – чистый лист. Им выдавали темные плащи, под наркозом заливали щелочь в левый глаз – для помутнения роговицы. Так они давали понять всему миру – один глаз у нас закрыт, мы смотрим только в будущее, прошлого не существует.

Имена им оставляли прежние. Я не понял зачем, в статьях писали, что должна быть хоть одна ниточка, связывающая человека с прошлым, чтоб он его точно никогда не вспомнил.

Я работал в гардеробе семнадцать лет, до самого закрытия. Потом мыкался по ретрорайону, пытался найти что-то еще, рекомендательное письмо у меня было превосходное. Два года удалось проработать швейцаром в квест-комнате «страшный отель». Моя идеальная осанка и отстраненность раздражала людей. А может, я и вправду плохо справлялся с работой, но меня попросили уйти. Вместо меня взяли какого-то веснушчатого показушника, он отвешивал всем реверансы у входа и ловил восхищенные вздохи дамочек. Я думал податься в зону отчуждения, это была наша с мамой мечта, единственное, что от нее осталось, не считая браслета из лунного камня, но я понятия не имел, где она находится и не смог найти никакой информации. Иногда мне казалось, что она выдумала ее, но не могла же она так убедительно фантазировать. Кроме того, я знал, что некоторые люди выбирают другой путь, но черт его знает, как на него ступить. Кроме того, я человек, которому нужен план, я не могу спокойно засыпать, зная, что завтра мне нечего будет есть. Я готов есть порошковые каши, хотя, конечно, предпочитаю лакрицу или зеленые оливки, но это еда, не так уж важно. Я могу порадовать себя цветением красивого дерева. Но я должен знать, что тарелка не будет пуста. Работа все не подворачивалась, от порошковых каш начинался гастрит, и я подался на шоу. Думал ли я, что смогу решить проблемы у себя в голове и найти хорошую работу? Нет! Это было бы предательством. Иногда я ненавидел мать за ее глупую категоричность, максимализм, за то, что спокойно брала доброталоны у отца, заработанные участием в той самой гонке за выживание, а сама вбивала мне в голову, что я особенный и заслуживаю лучшей участи. Я хотел бы хотеть жить в хорошем доме, есть вкусную еду, ходить в адреналиновые парки, отели поцелуев, болеть за какую-нибудь робокоманду. Но я не могу, меня тошнит от всего этого, и я чувствую себя предателем собственных ценностей. Если, конечно, эти ценности вообще мои.

И вот она, передо мной. Чистый лист. Самое бесполезное, что может быть на свете. Чистый лист нужен только для одного – перестать быть чистым. В этом его смысл. Ан нет. У нее встроенная защита от любых чернил. Завтра она даже не вспомнит, кто здесь был. Я вглядывался в ее глаза, я пытался найти в них что-то знакомое, но там ничего не было. Вообще ничего. Она не помнила о смерти, она не помнила о жизни, она помнила только о том, что у нее в руках полиэтиленовый пакет и мы должны сложить туда свои вещи. Она не задержала взгляд ни на секунду на своем же браслете! Я впервые понял, что тогда она обняла меня перед смертью, вот почему объятие было таким быстрым. Она боялась передумать, может быть, она хотела передумать. Может быть, я должен был с ней поговорить? Но мне было тринадцать, откуда я мог знать, что люди такие сложные. Я только чувствовал, что боюсь ее разочаровать. И я сейчас это чувствую. Вот они мы, сидим на полу перед этой коробкой и отчаянно думаем, что же нам выбрать. Выбор без выбора. Любой вариант заставит нас страдать. Рано или поздно. Если бы система решила за нас – мы были бы рады любому исходу, преимущества и недостатки есть и там, и там, но теперь мы будем думать, что прогадали, продешевили, поддались эмоциональному порыву. Мы все сидим и считаем прибыль, а ведь речь идет не о количестве, а о качестве. Фатус пыхтит и лыбится. Он принял быстрое решение, он только и делал всю жизнь, что считал, что все вокруг идиоты и он достоин сразу быть Главным в любом месте, куда пришел. Он ненавидит работать и говорит, что и так уже отпахал тридцать с лишним лет, я его понимаю, он работал на одной и той же должности одиннадцать раз. Каждый раз пытался доказать Главному, что тот тупой. Он не цепляется за жизнь, он хочет иметь возможность ходить в ретроквартал на исторические реконструкции, не участвовать, глазеть. Есть от пуза и никого не слушать. Его выбор очевиден. Он сидит и чувствует собственное превосходство, это видно. Думает, что мы глупые и молодые, что-то в этом роде. Флор наверняка выберет талон на бессмертие, она пытается казаться странной, но ей хорошо, комфортно, куда бы она не пришла, она вполне нормальная. Самобытная, свободная. Возможно, она пришла сюда прославиться. Может, я ошибаюсь. Луна – темная лошадка, ее выбор – загадка, но каков бы он ни был – это тяжелый выбор. Она все ходит по комнате, туда-сюда, туда-сюда, голова кругом, это отвлекает меня от собственных мыслей.

Кукумерис все время ойкает и обмахивает себя руками, будто ему душно или жарко. Привлекает к себе внимание, что ли, но сейчас не до него. Я не знаю, какое решение они примут, мне бы не хотелось, чтоб это влияло на меня, но это влияет. Если бы все они вдруг единодушно сошлись на чем-то одном, я бы, может, взял да и согласился с ними. Но некоторые решения приходится принимать самому.

Альдея подметает пол, я и не заметил, как она вошла. Бесшумно. Она сливается с серыми стенами, ее действительно не существует. Тем ни менее, ее присутствие в комнате меняет все. Мне становится стыдно за то, что я колеблюсь с ответом. Вот же оно, идеальное место, в которое мы с ней стремились, – черный чип. Я знаю точно, сколько месяцев или лет у меня осталось, мне не нужно работать. Я смогу вернуться к долгому послеобеденному сну и ленным разговорам о том, зачем существую, может быть, у меня будет сад, смогу ходить в «Детский рай», когда заблагорассудится, или не ходить туда вовсе, смогу полировать свои ногти до блеска, мастерить домики из спичек, что угодно, не так уж важно… Важно, что время замедлится. Мне не надо будет никуда торопиться.

Зачем торопиться жить, если смерть поджидает в двух кварталах? Или наоборот. Не знаю, иногда я думал о том, какой была бы моя жизнь, если бы отец нравился мне чуть больше, я бы жил с ним, ходил на его работу, иногда – в кино, мы бы ели всякую дрянь в уродливых цветастых кафетериях. Может быть, в тот день я бы был на работе вместе с ним, я бы вытолкал монетку из его горла, я знаю как. Я читал об этом в одной из книг, которые мать заставляла меня таскать на голове. Надо было встать за его спиной, обхватить живот руками и сильно надавить кулаком. Я бы справился, в двенадцать я был уже довольно высоким. Но если бы я жил с отцом, я бы никогда не прочитал этого. Может быть, у меня уже давно был бы сколиоз, но мы все могли быть счастливыми. Или нет? «Могли бы». Сослагательное наклонение – это жестокая издевка эволюции. Единственный способ быть счастливым – не знать, что есть другие варианты. Даже порошковые каши – это вкусно, если никогда не пробовать ничего другого. Мысль о том, что моя жизнь внезапно оборвется, вызывает у меня содрогание, несмотря на то, что мир кажется мне довольно паршивым местом. Я всегда относился с презрением к тем, кто участвует в «гонке за выживание», но, если уж совсем откровенно – с презрением я относился к отстающим, победители вызывали у меня смесь гнева, зависти, гордости.

Прости меня, мама. Я слишком долгое время помнил только о смерти, игнорируя свои желания. Мне надоело бороться с собой и чувствовать вину за желание прокатиться на «Отрыжке дракона» или сделать комплимент человеку, который мне не нравится, но нравится все-таки, потому что я хотел бы быть таким, но не смею.

Ты даже на меня не смотришь. Ты все еще очень красива, время не испортило тебя. Ты сделала выбор за нас обоих. И я имею право сделать свой. Здесь и вправду очень душно.

Нула пришла. Снова камеры. Коробка снова у меня на коленях, как она там оказалась. Я достаю оттуда шершавую бумажку, даже не смотрю на нее, кладу в карман. Встаю с пола. Кажется, Куку похлопывает меня по плечу. Мы выходим на улицу. Мост выглядит совсем иначе. Я не чувствую себя победителем, я устал. Мы снова на пустой аллее, я фотографируюсь с котиками. Фатус задорно смеется, и мне тоже хочется смеяться, но мышцы лица резиновые какие-то. Наконец мы снова на борту вертолета. Там меня накрывает. И когда мы погружаемся в темноту на тридцать секунд, из меня вырывается самый громкий, на который я способен, беззвучный крик.

Прожектор освещает пустую сцену.

Следующий кадр.

Нулу выносят два циркача-верзилы, они идут бок о бок, левым плечом подпирают дощечку на которой сидит ведущая, скрестив ноги. Руками она держится за лысые макушки. Нула кажется миниатюрной на их фоне, она босиком, в обтягивающем комбинезоне, а на голове у нее темно-синий ночный колпак с фосфоресцирующими звездами.

– Легендарный момент! – объявляет Нула. – Пятеро участников попробуют понять, в чем заключается финальный экзамен. Мы будем им подсказывать, но придется поднапрячься! – Нула сочувствующе помахала головой из стороны в сторону.

– А вы, уважаемые зрители, – раздался голос Вальтуриса. Его появление на сцене не было столь эффектным, как у Нулы, он просто вышел в фартуке и с подносом, полным печенья, в руках, – вам тоже предстоит ломать головы вместе с нашими участниками. Экзамен – это великая тайна! Но, чтоб разбавить всю эту загадочность, я принес вкуснейшее печенье! Я приготовил его сам с помощью мультиварки «Q&T», мне понадобилось всего пятнадцать минут. Отведайте-ка, будьте добры!

Нула приступает к поеданию печенья первой. Циркачи-верзилы становятся на одно колено, и ведущая грациозно спрыгивает с их плеч и берет с подноса печенье.

– Очень вкусно, – резюмирует Нула.

Камера фокусируется на крошках в углу ее рта и кусочках шоколада, которыми вымазаны ее белоснежные зубы.

– Лучшее печенье на свете, – восторгается Нула.

Вальтурис предлагает зрителям угоститься.

– Как же мы поймем, кто победитель, если сами не знаем, в чем суть экзамена? – поднимается пожилой старичок с золотым пенсне и неправильным прикусом, вследствие которого его верхняя губа сильно выпирает вперед. – Так не годится!

– Человеческая натура – многогранна, – Вальтурис делает реверанс, – ах, ешьте и не спрашивайте! Я приготовил это печенье за пятнадцать минут, я вложил в него душу. Вам что, тяжело, – Вальтурис переходит на крик, – попробовать?

Старик берет печенье. Вертит его в узловатых пальцах, наконец медленно откусывает кусочек и с наслаждением жует.

– Знатное тесто, песочное, – приговаривает он, – если бы вы сдавали экзамен по печенью, я бы поставил вам пятерку, потому что я бы знал, что надо было приготовить печенье…

– Не нуди! – вмешивается женщина с татуировкой бульдога на низком лбу и очень полными губами, из которых торчит золотое кольцо.

– Не ссорьтесь! – Нула говорит мягко, спокойно, – если это так необходимо, мы приоткроем завесу, но только немного, – Нула снижает голос до шепота: – Экзамен состоит из двух этапов. Первый этап – понять, каким будет второй! Кто поймет раньше других – наполовину победил!

– А, ну теперь понятно. Другое дело, – пробормотал старик и сел на свое место.

– А если они не додумаются? – спросила маленькая писклявая женщина, ютящаяся в углу. – Если мозгов не хватит в головушках?

– Мы дадим им подсказку, – ликующе произнес Вальтурис, – слушайте внимательно!

Свет гаснет.

Появляются знакомые зрителю титры шоу «Место».

Закадровый голос. Густой, низкий, тягучий.

«Давным-давно в мире, который никто из нас не может даже представить, жил старый Король. Он был настолько стар, что во всем его облике выделялись только ясные янтарные глаза, а все остальное изъела моль да морщины. И вот однажды…»

– Командный дух нам нужен, видите ли. Бред! – Вслед за женским голосом, сменившим рассказчика, появляется размытая картинка комнаты для собраний, которая постепенно становится все более четкой. – Конечно, это важный показатель социального выздоровления – ладить со своими конкурентами, ой, простите, лучшими друзьями! Зачем говорить нам о том, что тот, кто сдаст финальный экзамен – станет победителем шоу, а потом отправлять нас искать ответ всех вместе! Они просто играют с нами, как с марионетками, – возмущалась Флор.

– Вот это новость, – хрюкнул Фатус и засмеялся.

– С твоего позволения, я продолжу, – Импер устало потер пальцами переносицу, – если нет возражений?

– Конечно, ты такой учтивый, весь такой цвета слоновой кости, прочный, конечно, нет возражений, никаких!

Луна похлопала Флор по плечу.

– Все, хватит срываться на других. Ты просто устала.

– А вы не устали? – Флор бросила на присутствующих умоляющий взгляд и, не обретя поддержки, уткнулась лицом в колени. Луна погладила ее по голове.

Импер продолжил: – И вот однажды старый Король пришел в покои к своей старой Королеве. Ее имя состояло из всех букв алфавита, но подобно тому, как исчезает влага из цветка, оказавшегося в сердце пустыни, гласные сбежали из ее имени под воздействием палящих лучей времени. Когда имя старой Королевы стало непроизносимо – она обрела бессмертие и утратила покой. Старому Королю приходилось проявлять изобретательность, чтоб окликнуть супругу, скажем, свистеть, засунув пальцы в рот, или дуть в бараний рог. Когда Королева оборачивалась, на ее гипсовом застывшем лице появлялась тень улыбки, но тут же пугалась саму себя и сбегала. Нынешней ночью Король пришел к Королеве за советом. По обыкновению своему Королева достала из глазниц своих глаза, чтоб не видеть слова Короля своими глазами, вырвала изо рта язык, чтоб не прерывать слова Короля своими словами и не вплетать свой рассказ в его рассказ. Уши прочистила мягким листком лопуха, нанизанным на серебряную спицу.

Когда разум Королевы был свободен, а руки заняты – она готовила земляничное суфле, Король поведал о том, что его тревожит.

– Какой чудной язык! – не выдержал Куку.

Импер раздраженно вздохнул.

– Может, кто-нибудь другой проявит желание читать пропись? Вы вообще когда-нибудь видели не печатные буквы? Писали? Тут уйма вензелей, закорлючек, лишних палочек, углов… Я был бы благодарен, если бы меня не перебивали.

– Согласна, – вступилась за Импера Флор, – эту муть и так не разобрать, а мы еще и растягиваем удовольствие.

– Да вроде все пока понятно, – пожала плечами Луна, – давайте дальше.

– Люблю суфле, – хихикнул Фатус.

«Жители нашего прекрасного королевства, по всей видимости, лишились рассудка! Они кидаются гнилыми помидорами в окна нашего замка. Один даже залетел ко мне в покои. Помидор утратил свою форму, превратился в кровавую жижу, тоненькая шкура слезла, уползла, как крыса с тонущего корабля, и посреди всего этого мокнущего мясного буйства я увидел камешек. Они начиняют камнями помидоры! Я попробовал камешек на зуб и раскусил. Это оказалась косточка оливкового дерева. Внутри косточки росло оливковое дерево! Не померещилось ли мне это? Что происходит?» Королева вздохнула, левой рукой она продолжила взбивать земляничную массу, правой – протянула Королю ложку.

– Вальтурис сказал, что история начинается прямо здесь, когда протянул задание, – Луна прервала молчание, воцарившееся после того, как Импер интонационно поставил точку, – значит, надо искать в этой комнате какую-то подсказку?

– Или все прозаичнее и надо искать, исходя из текста, – не обнаружив понимания на лицах остальных участников, Фатус лениво развалился на стуле и снисходительно объяснил: – Там о чем больше всего говорилось? Правильно, о жрачке! А жрачкой у нас кто заведует? Пус! Я думаю, нам к этому чудовищу, – гоготнул Фатус.

– Да с чего бы, – Имперу как будто воздуха не хватило выразить возмущение, – думаешь, идея в том, чтоб ходить по всему Санаторию и приставать к сотрудникам?

– Ага, – Фатус поковырялся в носу, – еще желательно ответ найти и демонстрировать, как мы все друг друга любим, – послал Имперу воздушный поцелуй.

– Ну, логика в этом есть. Там действительно много продуктов упоминалось. Конечно, это символы. Но может они и борются с нашей любовью глубоко копать. Так и говорят: думайте буквально, так проще живется, – улыбнулась Луна.

– Дело было ночью, – начала Флор, – может, надо просто ночи дождаться… Точно! – Флор аж подпрыгнула на месте, – нам нужно в экотеплицу, в торговом центре. Это на первом этаже, там наверняка есть оливковые деревья. Там нас и будет ждать ответ!

– Неплохо! – Луна щелкнула пальцами и указательным тыкнула в подругу, – это правда неплохо звучит.

– Я все-таки за жрачку, и буду проверять эту теорию, а вы как знаете, – хмыкнул Фатус.

– И я не против перекушить, – поддакнул Куку, – шакат еще чаша череш три, можшем и туда, и туда шходить!

– Да нет, разделимся, – Фатус встал со стула и направился в сторону выхода, затем резко обернулся, – ставлю на его будущую вставную челюсть, – он показал на плетущегося за ним Куку, – что мы вас сделаем.

– Время пошло, – пошутила Луна.

Камера гаснет.

Фатус и Кукумерис заходят в столовую.

Крупный план

Квадратное, испещренное рытвинами лицо Пус. Большие голубые глаза, контрастирующие с черными слипшимися ресницами. Две русые косы, перевязанные красными ленточками.

Губы разъзжаются в разные стороны и демонстрируют ряд ровных белых зубов. Пус блаженно улыбается.

– Чё надо?

Общий план

В столовой пусто. Хромая уборщица протирает столики от разводов кетчупа.

– Я ей сегодня подножку подставила, – шепчет Пус и ржет, – теперь хромает, бедолага. Юмора не понимает, сама виновата.

– Мы к вам по делу, милейшая, – елейничает Фатус.

– О! – Пус мигом отвлекается от созерцания своих сдавленных кольцами сосисочных пальцев и переводит взгляд на Фатуса. – Надумал на свиданку позвать наконец? То-то ты вокруг меня все вился да вился, добавки просил! Ясно теперь, какую тебе добавку подавай, – Пус скромно опустила глаза и по-дурацки захихикала.

– Я тоже по делу, – робко вставил Кукумерис.

– И ты здесь! – удивилась Пус, – надо же, какой худенький, – она схватила Кукумериса за щечки и начала тискать. Обнаружив на его щеке кусочек жареного лука, перекочевавший из ее ладони, Пус поморщилась и вытерла руки о фартук.

– У тебя лук на лице, – не преминул заметить Фатус.

Пус пригласила гостей зайти на кухню.

Кукумерис пытался рассмотреть свое отражение в большой хромированной кастрюле, но вместо кусочка лука, который видимо, отвалился сам, обнаружил содержимое кастрюли.

– Шмотри, Фатус! – Кукумерис активно жестикулировал, пытаясь привлечь внимание Фатуса, – тут суфле.

– Да, это мое фирменное, – вмешалась Пус для которой тайная система знаков Кукумериса не осталась незамеченной. – Вы что, пожрать пришли?

– Что ты, золотце, – Фатус почтительно хрюкнул, – мы пришли узнать тебя получше. Финал шоу не за горами, а все наше общение с тобой свелось к двойной порции супа со вкусом лазаньи и шипучке безо льда. – К концу своей речи, Фатус натянул больничные штаны повыше и втянул живот.

– А я пожрать люблю, – Пус сыто рыгнула. – Извиняюсь, – тут же покраснела и смутилась повариха.

– А что за фирменное суфле? Выглядит потрясающе! – восхитился Фатус. – Поделитесь рецептом.

– Ах, это, – Пус махнула рукой, – пустое, немного плаценты, крови для цвета, ягод годжи – чистое здоровье.

– А мы подумали, земляничное, – сдавленно пискнул Кукумерис.

Пус разразилась хохотом, вытирая рукавом катящиеся из глаз слезы и кашляя, она наконец выдавила: – Купились, какая плацента в наших краях, я что, на мамку похожа? Ягодной смеси намешала, кипятком залила и вам, олухам, скормила!

– Чудо, а не женщина! Сюрприз! Загадка, – разливался Фатус, затем достал из кармана больничной робы помятую ромашку, – это из Храма, я сорвал специально для вас.

– Мне лет сто не дарили цветы, – Пус расползалась в улыбке и стала наматывать кончик одной из косичек себе на палец.

– Надеюсь, что когда шоу закончится, мы продолжим общение, – начал Фатус, – сейчас остался последний этап…

– Экзамен! – перебила Пус, – я слышала об этом… – перешла на шепот.

– Что вы слышали? – Фатус придвинулся еще ближе, теперь их с Пус разделяла последняя демаркационная линия: грязная посуда, несколько половников и, конечно, социальный статус.

– Что у вас будет экзамен, – повторила Пус, – я вот все свои заваливала, кроме одного по кулинарии. Я обожаю готовить, – она вышла на середину комнату и закружилась в танце сама с собой, – обожаю готовить!

Кукумерис тем временем пальцем ковырнул суфле, облизал его, удовлетворенно хмыкнул и погрузился в чан с головой, издавая негромкое чавканье.

– Что ты делаешь, тварь ты такая! – Пус разгневалась не на шутку, и Фатусу пришлось закружиться в танце вместе с ней, чтоб остановить поток ярости, хлынувший на Кукумериса. Временная мера подействовала, и Пус немного успокоилась.

– На! – кухарка кинула Кукумерису в лоб алюминиевую ложку. – Дикий какой!

– Там пушто, – раздосадованно пробубнил Куку, – я думал, на дне ответ или ответ во вкуше, где-то ответ… А это обычное шуфле. Даже вкушное. Нет ответа.

– О чем он бормочет? – спросила Пус. – Какой еще ответ?

– Так. Про одну историю про старого Короля и Королеву, Королева готовила земляничное суфле, мы как-то слышали такую историю, вот он и подумал, что есть связь. Не важно, – Фатус говорил быстро, нарочито скучающим тоном.

– Про короля и королеву? – Пус хлопнула Фатуса по плечу. – Кто ж не знает эту историю? Но я там никакого суфле не помню. Были земляничные поля, это помню. Королева отправилась на прогулку в одиночестве и заснула, ей приснилось, что в животе у нее двойня, а она уже была жутко старой, пришла домой к королю и через три дня разродилась.

– Это же невозможно! – возмутился Фатус.

– Раньше люди постоянно выдумывали небылицы и в них верили, кто лучше выдумает и сильнее поверит, тот самый радостный и был.

– Кто вам рассказал всю эту чушь?

– Так, около столовки, возле памятника Многоликому, там колодец и табличка есть. Я прочитала как-то, когда ногти сушила во время перерыва, – Пус захихикала, – так и не высушила, кусок лака отлупился и попал на сковородку. Но лак был черный, не видно, – снова захихикала, – а вообще готовка – это мое, знаете.

– Да-да, – Фатус усиленно кивал, – да-да. С вами говорить – одно удовольствие.

Кукумерис дергал Фатуса за рукав рубашки и красноречиво смотрел в сторону выхода, одновременно пятясь назад к двери.

– Ну, мы пойдем. Очень интерешная бешеда, – промямлил Куку.

– Безусловно, – Фатус поцеловал руку Пус и подмигнул ей правым глазом. Левым тоже попытался подмигнуть, но было больше похоже на тик.

Крупный план

Ржавая дверь столовки.

«СИНИЙ ЦВЕТ – ЕШЬ ОБЕД!»

Общий план

Голая аллея, несколько скамеек, ветер гоняет по земле пустой пакет. Пакет долетает до памятника Многоликому. Из каменного переплетения пальцев выглядывает табличка:

«Я – это вы, вы – это я, мы – все одна семья!»

Возле памятника косоногий табурет. Яйцеголовый фонарь включен. Смеркается.

Напротив памятника старый колодец.

Крупный план

Железная табличка, прибитая к асфальту

«В одном королевстве жили – не тужили старые Король и Королева. Они жили целую вечность. Королевство всегда процветало, но вот настал день, в который не спустился с небес на землю дождь, наступила засуха, подданные были голодны. Пришел тогда Король к Королеве за советом, а она попросила немного времени для раздумий. Отправилась Королева прогуляться по земляничным полянам, заснула и приснилось ей, что в чреве ее растут двое братьев. Тогда вернулась Королева в замок, а через три дня разродилась. Жители королевства были очень рады, ведь они ждали наследника не одну сотню лет…»

Фатус садится на табурет. Кукумерис садится на землю. Оба молчат и хмурят лбы. Закатный свет и внезапная догадка озаряют их лица почти одновременно:

– Близнецы!

Общий план

Молл встретил радостным гамом. Призрачные толпы худых выцветших жителей Санатория передвигались в своих больничных одеждах от одного кислотного лотка с мороженым со вкусом свеклы и папайи к другому. Они покупали мороженое, заходили в магазин нижнего белья, выходили с цветастыми пакетами, забывали мороженое. Заходили в комнату настольных игр, забывали пакеты из магазина нижнего белья. Выносили с собой звездочки, если побеждали в настольный хоккей, а звездочки – показатель того, что человек идет на поправку. Санаторий не лечит, Санаторий дает звездочки за то, что ты всегда мог, но почему-то не делал раньше.

Средний план

Луна, Флор и Импер стоят перед дверью в экотеплицу. Электронный циферблат рядом с приветственной надписью «хрум-хрум» показывает 0:13.

– Они работают еще тринадцать минут, попробуем спрятаться, – предлагает Флор.

За кассой сидит миловидная девушка, у нее светло-фиолетовые волосы, большие миндалевидные серые глаза, на щеках два бледных пятнышка синих блесток. Губы тонкие, бледные, почти невидимые.

Колокольчики над входной дверью приветственно звенят и впускают посетителей.

– Доброй ночи, – улыбается девушка.

– Доброй, – отвечает Луна, – мы просто хотим посмотреть, что у вас есть.

– Конечно! – девушка встает из-за своего места. На ней лимонное платье. К платью прикреплен бейдж с именем «Хилус» и от руки дорисован цветок.

– Вы пахнете свежестью! – говорит Флор. – Вы красивая и светлая.

– Спасибо, – Хилус смущенно улыбается, – хотите, угощу вас пророщенной пшеницей?

Импер оглядывается по сторонам и, обнаружив, что в эколавке больше никого нет, решается идти напролом.

– Мы пришли сюда с определенной целью, – замялся Импер.

– С какой же? – девушка удивленно хлопает ресницами. Оказывается, у нее двойной ряд ресниц. Редкая мутация.

– Мы проходим лечение в Санатории, – осторожно начал Импер.

– Как и все наши посетители, – любезно дополнила Хилус.

– Помимо прочего, мы участники шоу «Место», вы, наверное, знаете…

– О, я его никогда не смотрела. Я считаю, что в реалити-шоу реальности меньше, чем где бы то ни было.

– За нами круглосуточно камеры ходят! Не удивлюсь, если и здесь где-нибудь скрывается одна из них, – вступилась Луна.

– В моей теплице нет никаких камер, – заверила девушка, – и что же понадобилось телезвездам, – иронично улыбнулась, – в моей скромной лавке? Поторопитесь, я закрываюсь через пару минут.

– Мы ищем вопросы на важные ответы, – заплетающимся языком промолвил Импер.

Хилус вопросительно изогнула бровь.

– Может, наоборот?

– Наоборот, конечно. А может, именно так. Мы понятия не имеем, ищем мы ответ или вопросы. Сплошные загадки. Бред. Мы знаем кусок задания, – Флор совсем разошлась, она повысила голос и размахивала руками во все стороны, – пожалуйста, позвольте нам остаться после закрытия. Вы – наш последний шанс. Нам нужно оливковое дерево, мы не знаем точно зачем…

– Вы меня совсем запутали, – улыбнулась Хилус, – могу ли я предложить вам чаю и спицы, чтоб распутать хаотичный клубок ваших мыслей? – Заметив, что гости не посмеялись над ее шуткой, Хилус поторопилась ее объяснить: – Я про клубок пошутила, игра слов, поняли? В общем, я чайник ставлю.

Хилус поставила на плиту кирпич, а на него крючковатого уродца.

– Что это? – спросила Луна.

– Чайник, декорированный под корень мандрагоры, – Хилус, будто бы только и ждала, пока ее спросят, – я дизайнер, здесь почти все – ручной работы. Сумочка, сплетенная из травинок, тарелки – венерины мухоловки, чашки-кактусы, дарю такие коллегам-разработчикам вкуса из магазина «На любой вкус». Много всего, – Хилус набрала воздух, чтоб продолжить экскурсию по просторам своей фантазии, но Импер ее перебил:

– Вы знаете историю о старом короле и королеве? Король пришел за советом, люди кидались помидорами, а внутри помидоров были камни, а камни эти оказались плодами оливкового дерева? Знаете что-нибудь?

– Об оливках – я знаю точно, пожалуй, то, что в помидорах они не растут, – Хилус нервно хихикнула, – прошу вас отведать бодрящего пуэра. Для вас я приготовила чашки-кувшинки. Из них пить – одно удовольствие.

– Ты мне нравишься, – прорезюмировала Флор, – в рассказе действие происходило ночью. Не знаю, может, дерево само по себе – это подсказка? Ты могла бы провести нас к нему? Иначе мы заплутаем в лабиринтах теплицы, но с тобой ничего не страшно. Ты сама как росток. Нежный, пробивающийся из почвы.

– У нас что, Хвалебный диалог? – Хилус скривилась и хихикнула.

Флор улыбнулась и чокнулась с кулаком девушки чашкой-кувшинкой.

Когда концентрированный горький зеленый чай прокатился по пищеводам гостей обжигающей волной, Хилус выключила лампы в теплице, сменив свет на фиолетовый, вооружилась большим налобным фонарем и пошла в глубь помещения. По периметру комнаты были построены большие глубокие кадки с землей, разделенные картонными перегородками, вдоль кадок тянулись разноцветные ниточки шлангов с водой и питательными веществами.

– Мы здесь полностью имитируем естественную среду, – похвасталась Хилус, – у нас самые сладкие помидоры, самая спелая земляника и… – Хилус с ходу попыталась придумать пример, но оступилась, – самая картофельная картошка, серьезно, на вкус очень картофельная. Вот и оно, оливковое дерево, плоды еще совсем зеленые. Не пробуйте, вязкие и противные на вкус. Их вообще сырыми не едят, – тараторила Хилус и поглаживала листики оливы.

– И чем нам это поможет? – выдохнула Флор, – теперь знаем, что неспелые плоды – это не очень вкусно, день прошел не зря.

– Смотрите! – воскликнула Луна, – к полу прилипла рекламка, ее немного водой размыло, но все равно разобрать можно. Что-то про Храм, посмотрите же, – Луна присела на корточки и попыталась отодрать прилипшую бумажку.

– Да, это дурацкая акция, предлагают бессмертие по выгодной цене для сотрудников молла и жителей Санатория. В магазине «00» – регистрация, сегодня вроде последний день.

– Оливковое дерево – символ бессмертия, это уже похоже на вектор направления, – размышляет Импер, – хотя все равно, какой-то вздор… Подданные бросаются помидорами, внутри которых сокрыта вечная жизнь, а король пугается и не знает, что делать.

– А королева ему протягивает ложку и говорит: «Жри давай», – смеется Луна, – самая обычная история.

– Это остросоциальная проблема, – начинает Хилус, – все не могут быть бессмертными, а стареть – это роскошь, нужно тогда увеличивать налоги, что обеспечит все пенсионные фонды и дома престарелых, кроме того, большая часть моих знакомых с радостью бы отказалась от работы в обмен на парочку морщин или рак легких, но волевое решение никто не принимает. Даже эта акция – вроде все так легко, а потом придет официальное письмо, придется бегать по инстанциям, в конечном счете, человек просто наплюет. Легче в Храм поехать уже.

Луна и Импер переглянулись.

– Мы ездили в Храм в рамках шоу, – поделилась Луна, – взяли талоны на бессмертие, кто-то из наших даже черных чипов. Жизнь не стала другой, ничего не изменилось. Мы их не активировали пока. Это фикция все, если надумаешь туда лететь.

Хилус пристально посмотрела на Луну.

– Я скажу тебе кое-что, – она снизила голос до хриплого, едва слышного шепота, – они там все психи, в этом королевстве. Все самые настоящие психи. Мы все.

– Что? – не поняла Луна.

Хилус уже выпроваживала их вон, радушно открывая перед гостями входную дверь.

Когда Флор обернулась, спустя секунду, чтоб еще раз помахать Хилус на прощание, она уткнулась взглядом в пустую стену.

– Мы знаем, что вы тут! – Фатус приложился губами к замочной скважине и эффектно прошептал, не забывая смотреть в камеру.

– Шнаем! – поддакнул Кукумерис.

Крупный план

Военные ботинки с высокой шнуровки. Все в пыли. Несколько шагов. Низкий голос Ё.

А вот и сам Ё.

Средний план

– Мыши пришли за сыром?

– А вот этого не надо! – Фатус тут же выпрямился, заерепенился, – этого тут не надо! Мы свои права знаем! Вы – санитары и вы в данном случае – звено здравоохранения, вы работает на нас. Повышаете качество нашего пребывания в Санатории, нашей жизни, – Фатус важно надул щеки, – выходит у вас, правда, не очень. Для некоторых жизнь становится слишком хороша, невыносимо хороша, не правда ли? – Фатус тыкает в Ё. пальцем и хихикает.

Кукумерис зажмуривается от страха.

– Проштите, – шепчет он, – мы уже в финале, штрашти накаляютшя, вот он и не в шебе.

– В шебе я, я в шебе! – кривляется Фатус, – выкладывай, дружок, что там дальше с королем и королевой, давай, не хочется мне вспоминать былое на камеру, – Фатус машет зрителям рукой.

– Мыши пришли за сыром, – из комнаты выходит Е. и дает брату «пять».

– А сыр оказался невкусным, – начал напевать Ё., – сыра вообще не оказалось, и мыши… – Ё. запнулся, не придумав продолжения песенки, но Е. подхватил: – ПОШЛИ НАХРЕН ОТСЮДА, МЫШИ! – закричал он на ухо Фатусу.

Фатус демонстративно поковырялся в ухе, покрутил мизинцем перед лицом, пытаясь определить, есть ли на нем сера, и хихикнул.

– Мы пришли за ответом, братцы! Что случилось потом, когда королева родила двоих братьев?

– Вы не врубаетесь, – Е. похрустел суставами пальцев, – сейчас не наше рабочее время, мы не дежурим. Валите уже.

– Это вы не врубаетешь, – Кукумерис вылез из-за спины Фатуса и грозно прошипел, едва успевая сглатывать слюну, которой вдруг оказалось слишком много у него во рту, – мы не уйдем! Вы обяжаны помочь!

– У меня есть железный аргумент, не беспокойся, – Фатус по-отечески приободрил Куку и достал из кармана браслет из серебряных колокольчиков, – нравится? – пробормотал он, – вот как мыши пугают котов. Мяууу, – протяжно мяукнул Фатус и расхохотался.

Камера затряслась.

– Выключите камеры, – голос Е.

Тела хаотично перемещаются по полу, Ё. душит Фатуса, Кукумерис обнимает своего розового слоника и шепчет: «что же это такое творится», Е. пытается вырубить оператора. Оператору удается снимать происходящее.

Е. пытается оттащить брата.

– Король, – говорит Ё., – удар, – нажил много врагов, – удар, – кто-то отравил его подданных, кто-то отравил воду, – удар, – ему плевать на лекарство, – удар, – он боится потерять власть, – удар, – королеве плевать на лекарство, – глаза Фатуса закатываются, Ё. трясет его, чтоб привести в чувство, – ей нужен был смысл, на случай, – Е. оттаскивает брата, оба тяжело дышат, – на случай, если все горожане передохнут. Нравится тебе такая история? – Ё. не сдерживается, кричит прямо в лицо Куку, сжавшемуся от страха.

– Ой, что же это творится, – все повторяет он и обнимает розового слоника.

– Королям всегда плевать, всем всегда плевать, – Е. ухмыляется.

Они затаскивают Фатуса в комнату санитаров, чтоб привести его в чувство.

Куку ерзает на месте, не понимая, что ему делать. Ё. дает ему пинок, и Куку тоже заходит в комнату. Е. преграждает путь оператору.

– Мы здесь работаем, как и ты. Наша территория. Все, домой, – Е. не смотрит в камеру, закрывает лицо руками.

Пустой коридор. Красная дорожка волочится по полу и исчезает за тяжелой дверью, принадлежащей санитарам.

Свет гаснет. Следующий кадр. Очень темная комната. Смутно различимы очертания предметов и силуэты людей.

– На, приложи лед, – Ё. протягивает Фатусу лед, он уже пришел в чувство, но все еще сидит, облокотившись о стену, – ты прости, погорячился.

– Тупой урод, – бормочет Фатус, – я о тебе все знаю, рот мне хотел закрыть, да правду не скроешь.

– Ты веришь в правду? – Ё. рассмеялся. Потер глаза руками. – У подданных были необычные симптомы, они все вдруг резко перестали себе нравиться, белый казался им черным, соленое сладким. Король и Королева не знали, что делать.

– Тогда они решили притворяться, – продолжил Е.

– Мы вше притворяемся, – вдруг сказал Куку, – даже шлоник, он притворяется моим другом, а на шамом деле игрушка. Вот это смешно, да, – Куку нервно хихикнул.

– Это игра на камеру, на публику. На публику в голове. На подданных. Всем мы короли и королевы, а подданные давно отравлены, – Ё. закурил. В комнате запахло можжевельником и сиренью.

– Только не здесь, брат, тут у нас комната без камер, только мы, соевое мороженое и комиксы про суперстарт-аперов.

– Камеры есть везде, – улыбнулся Фатус, у него все еще был полный рот крови, и помахал зажатым в кулаке браслетом из серебряных колокольчиков. Один из них отчетливо моргал красным светом.

Резко включается свет. Улучшается качество изображения. Пропадает зернистость.

Падает одна из стен комнаты, оказавшаяся картонной декорацией.

Звучит режим «веселье».

Фатус морщится от слепящего света, Кукумерис ищет, куда бы спрятаться, но прожекторы светят прямо на них. Два циркача-верзилы выносят Нулу в обтягивающем комбинезоне, а на голове у нее темно-синий ночной колпак с фосфоресцирующими звездами.

– Вы преуспели в исследовании самих себя! Вы забрались так глубоко в собственные страхи, что не назвать вас смельчаками было бы преступлением! Вы столкнулись с различными проявлениями себя, но не сбежали…

– Потому что от себя не сбежишь! – прервал ведущую Вальтурис и озорно подмигнул зрителям.

Зрители ликовали, аплодировали, снимали шляпы.

– Король и королева зажили долго и счастливо, – прошептала Нула, – долго-долго и счастливо. Но важно не это, важно другое, – Нула сделала паузу, – по мнению наших зрителей-экспертов, – зазвучал «торжественный» режим, – вы сдали экзамен!

– Оба, – усмехнулся Вальтурис, – это победа! – Вальтурис захлопал и подал пример остальным присутствующим.

Фатус не без труда приподнялся со стула, на котором сидел, и с помощью Кукумериса поковылял в сторону сцены. Они встали рядом с Нулой и Вальтурисом. Воцарилась тишина.

– Вы сдали экзамен, слышали? – вновь повторил Вальтурис, – наконец!

Фатус заулыбался, но тут же поморщился от боли. Взгляд Кукумериса бегал по сторонам, бедняга силился осознать происходящее, но не мог.

Вальтурис молча прошел в глубь комнаты, туда, куда не дотягивался цепкий сценический свет, но как только Вальтурис оказался там, вдруг включились лампы.

Ведущий подошел к санитарам и резким движением сорвал бейджики с их больничных форм.

– Вы сдали экзамен, ребята.

Зал ликует. Женщина с татуировкой бульдога на лбу рвет на себе рубашку и прижимает к груди беззубого розоволосого старичка, который вытирает платочком слезы.

– Но… куда нам идти? – растерянно спрашивает Е.

– На свободу! Вы ведь любите свободу? Все любят свободу! – восклицает Нула и жестом дает знак хору общеобразовательной школы № 57 начать выступление.

«Свобода! Свобода! Сво-бо-дааа» – тянут двенадцатилетки и улыбаются своими белыми зубами.

Вальтурис снова оказывается на основной сцене и протягивает бейджики санитаров Фатусу и Кукумерису.

– Шоу продолжается! – улыбается он.

Свет гаснет.

Зеркала опасны, потому что убедительны. Полуправда всегда звучит убедительнее всего. Вот так и мы с братом. Две полуправды, которые, однако, никогда не сложатся в правду. Законы математики слишком абстрактны для жизни, формальная логика безутешна, жизнь хаотична и безжалостна, в каждом из нас есть все и это «все» не все могут вынести. Когда я вглядываюсь в его лицо, я не вижу там себя, я не вижу там его, я никого там не вижу за этой дверью из кожи, мяса, за этими стеклянными окнами – ни черта не видно, совсем. Мы нормальные парни, мы пришли сюда поржать. Не знаю, зачем. Е. хотел славы, он пробовался постоянно на роль в рекламе. Он обожал выдумывать короткие эпизоды, ни с чем не связанные. Один из его любимых: вот сидит мужик по-турецки, медитирует, в парке или даже в горах, вокруг поют настоящие птички. Он говорит вроде как сам себе: «хорошо здесь, славно, вдалеке от цивилизации», приходит другой мужик, тоже садится по-турецки, медитирует, птичек слушает. А первый берет и достает из сумки механическую канарейку, чтоб сделать «птичек» погромче и снова говорит: «хорошо здесь на природе». В общем, Е. жутко смеялся, когда это придумал. По мне, так это не очень смешно, ну я мог бы улыбнуться, все-таки он брат, но я бы на это средств не выделял. Не было у него, наверное, шансов в рекламе, поэтому он и хотел на шоу. А я хотел чего-то хотеть. Когда мы были в Храме, Е. даже не думал, взял талон на бессмертие и радовался как тупица последний, а я курил и пытался испытывать муки совести, я думал, что, может, я недостоин этого талона. Нет. Не в этом дело. Я бы хотел так чувствовать, но нет. Наоборот, я считаю, что достоин большего, чем вечное рабство. Я поступил плохо, неправильно. Я постоянно прокручиваю все это в голове, специально накручиваю эти мысли на палец, но отклика нет. Я могу жить дальше, хотя я должен не мочь. Она была хорошей, несчастной. Может, оно и к лучшему.

Я опускаю голову в чан с холодной водой. Вода попадает в глаза, рот, уши. Она такая соленая. Жжет. Уши сейчас разорвет от нарастающего давления.

Е. завел тетрадь, когда мы стали санитарами, он записывал все, что видел. Это была его первая настоящая работа. Я смотрел тогда, в Храме, на разбегающихся по залу тикащих засранцев, на поднос с черными чипами и думал, что единственный способ освободиться – это взять и самому отмерять кусок несвободы. Отрезать большой ломоть от черствой буханки и с удовольствием сожрать его.

Свободу, оказывается, трудно вынести.

Достаю голову из чана.

Мне казалось, это хорошая идея. Покашлять перед биологическими часами, сморщить лоб, постараться, чтоб дали лет десять, и жить их в свое удовольствие. Десять лет делать что хочешь, без оглядки на будущее, потому что будущего нет. А потом вдруг так вышло, что Е. куда счастливее меня. Я мог бы не работать санитаром, но мы всегда всюду ходили вместе. Мы же две полуправды. И вдруг оказалось, что это не так уж и плохо. Почему-то тереть пол щеткой ничем не хуже, чем хлестать «Круп» или тусить в «Драйве». Разница между заработком санитара и пособием для стареющих (так я его называл) невелика, хватит на то, чтоб покрыть одно соевое мороженое. Оказалось, что есть сопли, приготовленные Пус, ничем не хуже, чем есть засахаренные оливки на гастрономической горе. По большому счету, на общий уровень счастья это никак не влияет. Заправлять постель ничем не хуже игры в настольный теннис, а самое главное, если есть свободные выходные – на душе паршиво, валяешься весь день на кровати, слушаешь режим «грусти», и брат приносит тебе растворимый суп или кофе, он вечно путает. А мне и не важно. И тогда понимаешь, еще немного так осталось, время отмеряно, и вроде это должно помочь. Вроде ты должен вскочить и начать веселиться, а вместо этого пялишься в потолок и уже все царапинки знаешь на штукатурке. Потом начинается рабочая неделя, вся эта скучная бесполезная работа, но почему-то в потолок пялиться не хочется, хочется ходить в отель поцелуев или если нет средств, общаться через банк знакомств, гулять в парке и можно даже помыть голову. Я искренне ненавижу это шоу, но без него я буду просто лежать и часами пялиться на потолок, пялиться и думать о том, что я убил Видею.

Я не должен был даже имени ее запоминать. Зачем она ко мне полезла? Мне было ее жаль. Мне было жаль себя. Она была такой мягкой, пухлой. Я бы сказал, уродливой. Она меня совершенно не привлекала, и это влекло. В мои планы не входило дожить до того возраста, в котором она была, когда мы встретились. Она теряла красоту, теряла доверие к людям, ела свои мерзкие пирожные. Пачкала губы. Постоянно. Она вся была сладкая, слипшаяся, бесформенная. Я не хотел знать ничего о ее дочери, о ее работе в архиве, о ее трепетной любви к словам вроде «душа» и «возвышенный», а она приходила, когда никто не видел. Садилась в углу и плакала. Она казалась хрупкой, маленькой, а когда я приближался, я мог разглядеть все ее морщинки, все бугристости, шероховатости. Она доставала из сумочки пирожные, кто его знает, где она их брала, диетолог ей запретил. Она плакала и ела, плакала и ела, а потом просила ее поцеловать. И я целовал, и я чувствовал каждый раз всю эту кокосовую стружку, миндаль, сливочный крем, шоколад. Всю эту тошнотворную сладость ее искалеченных идеалов. Она прижималась ко мне, кто его знает, почему ко мне, и понемногу утихала. Потом уходила. Снова приходила. От нее пахло молоком. Совсем не женский запах, не эротичный, слишком домашний, слишком теплый. Даже ее пот пахнул молоком. Она плакала и потела, постоянно, у меня в комнате. Иногда, я думал, может, она похожа на мою мать? Она была младше моей матери лет на восемь, полнее и добрее. Может, потому что, когда ей было хреново – она давилась пирожными, а не оскорбляла кого попало. На маму не похожа, нет. Мама – сухая, костлявая, молчаливая. Она никогда не путала нас с Е. и никогда не хвалила.

Бабушка была глухой, такой мы ее помним. Она похожа на Видею, она говорила, умела говорить, но не слышала. У нас была двухэтажная кровать-домик. Я спал наверху. На крыше. Она приходила к нам в комнату, включала ночник. В форме ежа, со светящимися иголками, и так сидела. Ее белые волосы аж светились. Часто она рассказывала нам о своем детстве, о том, как еще не было адреналиновых горок и Министерства благоденствия, она была очень древней, с искусственной ногой, а мы кривляли ее и смеялись, спрятавшись под одеялом. Я так и не вылез из-под того одеяла. Е. пытался, он придумывал эти смешные сценки, чтоб смеяться вместе с другими людьми, а не над ними. Я так и не научился. Иногда, когда Видея рассказывала мне о смерти Пуэр, я не смог сдержать смех. Это все казалось таким нелепым, надуманным. У нее такое дурацкое имя. Кто называет ребенка в честь чая? Я смеялся ей в плечо, я был в безопасности, она глохла от рыданий, от чувств.

Отец все время хотел нас разделить. Думаю, он боялся, что однажды нас перепутает и мы его одурачим. Он решил, что я должен быть ученым, потому что я мерял пульс коту и отрывал листочки на дереве, до той поры, пока ветки не достигали относительной симметрии. Е., по его мнению, должен был стать инструктором по дайвингу, потому что дважды разбивал себе голову о дно ванны. Его мнение о нас не менялось с девяти лет. А мы менялись и больше всего меня изменило, что доверие, которое мне всучили как тикающую бомбу, доверие, о котором я не просил, ничего для меня не значило.

Трагедии, громкое слово – всегда нелепые. Все самое громкое – самое нелепое и самое трагичное. Я выложил Нуле несколько деталей про Видею, немного переборщил в четверг унижений и вот, вместо мягких теплых этих отвратных губ – черный балахон и мигающая гуделка, везущая тело в крематорий. Ее надо было сжечь, она горела каждый день и так, но я не хотел быть спичкой, которая падает в лужицу бензина. Я не хотел быть рукой, которая пролила этот бензин. Я мог бы быть столбом, который просто себе стоит и выполняет свою функцию, какая там функция у столбов, иногда бы в меня вреза́лись тупые люди или слепые с непутевыми собаками. Еще одно неприятное открытие о себе – мне нужно выполнять функцию. И может быть, драить туалеты ничем не хуже, чем целовать мягкие губы рыдающей стареющей несчастной женщины. Чувствовать, как она затихает, успокаивается, засыпает. Думать о том, как большое кремовое пирожное переваривается в ее животе, видеть крошки на ее губах, а на самом деле думать о том, что она выглядит юной, когда спит, и видеть, как подрагивают ее ресницы, как затесались белые нити в черной гуще ее волос.

Я ненавижу это шоу, работу, безделье, освежители воздуха… Куда идти? Мы с Е. всегда боремся – на пальцах или армреслинг. Обычно у нас напряженная борьба равных сил. Сегодня я ему поддался, а он поддался мне. Никто из нас не победил.

Е. как-то убил моего кота, он ревновал, ему было всего десять, ребенок. Я простил его. Я бы не простил себя ни за что на свете, если бы убил кота. Он дал ему снотворное бабушки, потом я мерял пульс бабушке, а не коту. Я бы себя не простил! Но тогда я не должен был и его прощать. Тогда я должен простить себя, она горела и так, и так горела, я бы не помог Видее, не помог… Это не я был ножницами, которые отрезали веревку, я и веревкой не был. Я ничего не сделал. Вот именно. Не сделал.

Свобода.

Свобода!

Сво-бо-дааа!

Поют славные детки. Е. поет вместе с ними. И я тоже пою.

Общий план

Пустой молл. Луна ходит по выключенным эскалаторам задом-наперед. Флор откусывает заусеницу на большом пальце.

Мерцает окно магазина «00», как иконка на пустом рабочем столе компьютера или икона в музее анахронизмов.

– Они открыты! – радостно восклицает Импер, – идите сюда!

– Как-то подозрительно хорошо все складывается, – бурчит Флор и подмигивает Луне.

– Мы как спецагенты на выполнении важной миссии, – говорит Луна и поправляет очки.

Из магазина раздаются звуки, кажется, это режим «веселье» и звон разбиваемой посуды, еще мяуканье и грохот, и барабанная дробь.

– Что же там творится? – Флор пытается разглядеть что-то в окне, но стекла непроницаемые, они пропускают толькое флюоресцентное сияние, – у них там явно вечеринка по случаю бессмертия.

Луна стучит в окно, но в магазине слишком шумно.

Импер активно жестикулирует камере в лицо и надеется, что кто-то по ту сторону мониторов следит за входом, но ничего не происходит. Тогда Луна замечает кабель, уходящий в стену и заканчивающийся развилкой из разноцветных проводков, на оконном стекле есть похожая наклейка, и участники догадываются поднести проводки к наклейке. Открывается дверь. Светловолосый юноша в лиловом костюме выезжает на автоуправляемом самокате. На запястье у него кусок электронной кожи – тонкий прозрачный дисплей, отражающий показатели давления, пульса, насыщения крови кислородом, частоту дыхания.

– Добро пожаловать! Мы вам очень рады! – он наворачивает круги вокруг Флор. – Вы – мой клиент, дорогуша! Только мой!

Вскоре появляется девушка, верхняя половина ее туловища миниатюрная, ее талию опоясывает кожаный корсет, а нижняя половина заключена в золотистый экзоскелет с встроенными мини-ракетами, сейчас она парит в сантиметрах десяти над уровнем пола.

– Сегодня я ваш продавец-консультант, – щебечет она Имперу, кладет его руки на свои металлические бедра, взмывает вверх и залетает в магазин вместе с ним, благо, потолки высокие.

За Луной приходит старший менеджер, на голове у него аквариум.

– Самая очаровательная посетительница досталась мне! – улыбается менеджер. – Позвольте представить вам нашу новую разработку, – он стучит по своему аквариуму, – уникальную 3-D камеру, которая собирает изображения со всех ракурсов, моделирует их и отправляет прямо в кору больших полушарий. Вначале чувствуешь легкий зуд, а потом наслаждаешься всемогуществом!

Менеджер берет Луну под руку и ведет за собой. Двери закрываются.

Следующий кадр

Участники оказываются в тропическом саду. Вместо стен – тонкий, едва заметный жидкокристаллический дисплей. Стены гибкие, комната неожиданно оказывается круглой. Как арена, окруженная джунглями. Вместо плитки, секунду назад была обычная белая плитка, появляется пустыня. Воздух горячий, спертый. Надвигается песчаная буря. Сотрудники магазина разъезжают на роликовых коньках и развозят немногочисленным клиентам выпивку в тоненьких высоких мензурках. Многие из них опрокидывают содержимое в горло до того, как успевают с кем-либо поделиться, на лицах у них застывшая благостность. Посетителей можно отличать по напряженным плечам и любопытству. Вот женщина стоит рядом с новой линейкой беспроводной гарнитуры, синхронизирующейся с радомером и холодильником, ее глаза лихорадочно блестят, не отвлекаясь от описания новых возможностей и технических характеристик, она отставляет в сторону левую руку, каждые несколько минут кто-то протягивает ей мензурку, не отрываясь от дел, она ее опустошает.

– «Круп»! Еще! – ликует писклявый парень с маской кактуса на голове. – Дай «Круп»! Дай «Круп»! – около него выстроилась в ряд дюжина пустых пробирок.

На потолке высвечивается рейтинг посетителей магазина. Кто больше выпьет «Крупа» или просто покажет максимальный уровень радости за день – получит большой приз – новенький леопардовый вертолет «Вайлд».

– Где у вас талоны на бессмертие? – Луна пытается перекричать веселье, звучающее отовсюду. Местоположение динамиков установить не выходит, звук окутывает комнату. – Где талоны? – кричит Луна.

Менеджера сменил один из рядовых сотрудников на розовых роликовых коньках, он улыбается во все зубы, щуря глаза, и наклоняется к Луне, чтоб расслышать вопрос.

– Талоны на бессмертие где? – снова кричит Луна.

– А! – сотрудник заговорщицки подмигивает, – вот зачем пришли! Хитро! – он цокает языком. – Только после покупки, минимум 50 доброталонов! Выгодное предложение.

– Но я живу в Санатории сейчас, у меня нет средств! Мне не талон нужен, мне нужно узнать историю, – начала объяснять Луна, но сотрудник исчез после слов «нет средств».

Предоставленная самой себе, Луна попыталась найти Импера и Флор. Вроде бы небольшой магазин снаружи казался лабиринтом, обилие звуков, цветов и разъезжающих по магазину непросыхающих счастливцев мешало сосредоточиться. Луна попыталась остановить кого-то, расспросить о Короле и Королеве, но вместо ответа получала только предложение: выпей «Круп»!

Луна растерянно оглядывалась по сторонам, пытаясь отыскать подобие укромного места, чтоб остановиться и определиться, что делать дальше. Наконец она заметила огромный древовидный папоротник, распластавшийся между двумя стойками с радомерами. Луна уселась прямо на песок и начала потирать пальцами виски. Флор и Импера не было видно.

К ней подошел менеджер с аквариумом на голове.

– Вам невесело? – зазвучала сирена. – Здесь печальная посетительница! – менеджер схватился за голову. – Что мы сделали не так?

– Все хорошо, – Луна встала и похлопала менеджера по плечу, пытаясь заглушить сирену, – выключите сирену, мне весело, – Луна широко улыбнулась, – мне очень хорошо.

– Супер! – проблеял менеджер и собрался уходить, но Луна не убрала руку с его плеча.

– Один вопрос! – взмолилась она. – Я засматриваюсь на вот эти новенькие радомеры, но меня мучает кое-что. Кое-что не позволяет мне их купить.

– Что же это? – взволнованно прошептал менеджер и схватился за сердце.

– Одна история, мне рассказали ее не до конца. Только она занимает мой ум, боюсь испортить впечатление радомера о себе, если куплю его прямо сейчас, когда я так озабочена, – Луна смотрела в пол, врать у нее выходило отвратно.

– С радостью окажу вам любезность, – отчеканил аквауриумоголовый, – ну?

– В одном королевстве жили старый Король и Королева, и вот однажды жители взбунтовались против Короля, а он и причины не знал…

– А потом его женушка угостила его земляничным суфле, а еще жители кидались в них помидорами с оливковыми косточками внутри… Слыхал!

– Вы знаете эту историю, – обрадовалась Луна.

– Кроме вас еще двое сегодня болтают об этой чепухе, я только одно знаю – если подданные кидаются в Короля едой, либо он сбрендил, либо они! А вообще что здесь думать, Короли – всегда пешки!

– А где эти люди, которые спрашивали? Может, – Луна замялась, – они что-то посоветуют… Чтоб ускорить мою покупку…

– Я вас отведу, – хмыкнул менеджер, – правда, они заняты. Пытаются выиграть «Вайлд», как и все. Отчего бы и вам не попробовать?

Оказалось, что от друзей Луну отделял небольшой мангровый лес. Прямо за деревьями начиналась настоящая битва. Флор опустошала пробирку за пробиркой и ликовала, когда ее имя все выше и выше поднималось в рейтинге радости. Ее запястье обвивал одноразовый радомер старого образца, призванный быть судьей в подобных состязаниях. Импер валялся на полу. Он держался за ногу одной из сотрудниц, катающейся на роликовых коньках и волочился за ней по полу.

– Мы не за этим сюда пришли! – крикнула Луна, но голос свой не услышала. Слишком громко было вокруг.

– Эй, Флор, – Луна потянула подругу за край больничной рубашки, – два шага до финала, зачем тебе этот «Вайлд»

– Продам, и не нужен никакой финал, – заключила Флор, – этот «Круп» – нечто! Пробовала когда-то? – спросила Флор.

– Пробовала, – Луна поджала губы, – я сама продолжаю поиски ответа или как?

– Луна, ты серая! – Флор отвлеклась от своей пробирки и икнула, – ты серая с редкими вкраплениями бледно-розового, как только что родившийся младенец. Выпей «Круп», он такой цветастый.

– Может, ты что-нибудь узнала, – Луна проигнорировала попытку ее задеть.

– Здесь просто здорово, понимаешь. Просто отдых, блин. Потом поищем, – Флор закружилась на месте, – потанцуй со мной, милая, – схватила Луну за руку.

Луна неловко подергала плечами, переминаясь с ноги на ногу. Ее не покидало ощущение, что абсолютно все присутствующие смотрят на них. Флор принесли еще одну пробирку, и под ликующие вопли сотрудников магазина она набрала еще три очка.

Импер подполз к Луне.

– Мужчина в очках, таких же, как у тебя, Луна, очках-невидимках сказал, что злой колдун, враг Короля, отравил все колодцы в городе. Здесь так славно, не правда ли? Славное место. Люди пили оттуда и все забывали, становились счастливыми. А Король с Королевой не пили воду, они ели земляничное суфле. Они оказались ненормальными в стране безумцев! Вот и все. Здесь чудно, не правда ли?

Аквариумоголовый подошел к Луне, предлагал новенький радомер по скидке. 70 % не меньше, три «Крупа» в подарок. Попробуйте «Круп»!

Розовые роликовые коньки мелькали то тут, то там, вместо бананов росли на пальмах, вместо кокосов падали на песок.

– «Круп»! Выпей «Круп»! – вопит писклявый паренек. Он главный конкурент Флор в сегодняшней битве.

Рычит леопардовый «Вайлд», крутятся розовенькие колеса роликовых коньков, мигает электрическая кожа на руках сотрудников.

Луна выходит из магазина, пробирается через электронные заросли, снимает очки и смотрит на пустой белый холл.

Я вышла из молла и уселась на первую попавшуюся кочку. Встала. Снова села. Зашла в кабинку биотуалета. Писать не хотелось, но я старалась, напрягала мышцы, расслабляла. Ну же, надо пописать! Это сделает происходящее чуть более осмысленным. Зачем еще я сюда зашла? Тусклая лампочка мерцала, дразнила меня. «Я – это ты, – говорила лампочка, – я могла бы и получше светить, но меня плохо закрутили, да и честно говоря, зачем стараться. Кому я нужна? Глупым девочкам, которые даже не могут пописать?»

Я включила кран. Холодная вода. Умылась. Похлопала себя по щекам, щеки у меня смешные.

Направилась к выходу из съемочного павильона…Чего ради? Взглянуть на предрассветный мир вне «Места», отражающийся в огромных окнах? Существует ли этот мир вообще? Кому он нужен? Если полуфабрикаты на вкус не отличаются от свежих продуктов – есть ли разница?

У выхода угрюмо дымят двое: З. и Л. Они всегда угрюмо дымят. Две синеватые тени с большими дубинками, шокером и неизменной любезностью.

– Доброй ночи, – улыбается З.

– Доброй, – говорю я, подхожу к санитарам вплотную. Впервые рассматриваю их вне рабочей формы. Как людей, а не функцию. Мы молчим. Становлюсь на цыпочки. Провожу пальцем по щеке З., смахивая упавшую ресницу. Он не реагирует. Тыкаю Л. в ребро.

Они закрывают собой проход, улыбаются, но я знаю, что они не станут шутить. Делаю шаг. Никто из них даже не шелохнулся. Не попытался предупредить меня, отойти самим, на случай, если мой X-браслет взорвется. Я аккурат между ними. Разворачиваюсь спиной к выходу. Теперь мы стоим так втроем. Мы втроем заодно, закрываем спинами выход. Они молчат. Я снова разворачиваюсь. Делаю еще один шаг. Открываю дверь. Выхожу. X-браслет не подает признаков жизни, как будто кто-то отключил все приборы в радиусе километра.

Странно.

Я никогда не устроюсь на работу.

Делаю еще один шаг. Они меня остановят. Я нарушаю контракт. Отправят меня в комнату релаксации.

Еще один шаг.

Останавливаюсь сама.

Вздымается зарево. Тусклое подобие дневного света, царящее в съемочном павильоне, сменяется ленивым солнцем.

Я продолжаю идти.

Раздается звук сирен. Подъезжает элегантный белый мини-танк. Спускается человек в черной маске с птичьим клювом.

– Поздравляю! – кричит он, заглушая вой сирен.

Из машины вылезают Нула и Вальтурис. На голове у ведущего чучело кота, на теле – махровый халат. Вальтурис открывает шампанское с громким щелчком выстреливаемой пробки. Нула рассыпает конфетти, отрывая их от своего цветастого бумажного платья.

– Что… происходит? – оператор светит прямо мне в лицо.

– Ты победила! – Нула засовывает в рот трубочку и стреляет в меня блестками. Затем хватает себя за нос, чтобы исказить звук: – Сдала экзамен! Последний экзамен! Единственная!

– Как сдала? Сдала?

– Именно, – отвечает человек в птичьей маске и берет меня за руку. Голос у него очень высокий, аж по ушам бьет, он наверняка пользуется звукопреобразователем.

– Снято! – кричит Вальтурис. – Живее, живее! – все уходят вслед за Вальтурисом.

Я ничего не понимаю. Все происходит слишком стремительно. Какие-то люди, какие-то звуки, у меня в руке бокал шампанского. Я ставлю его на землю.

– Идем, – говорит человек в маске.

Я не протестую. Я все еще пытаюсь оправиться от шока. Санаторий скрывается за поворотом. Мы идем по пустынной трассе.

– Ай! – вскрикиваю я, – наступила на острый камешек.

– Могу дать носки, – предлагает собеседник и снимает маску.

Я узнаю его сразу. Как будто не было долгих муторных лет. Это Рик. Он выплевывает изо рта желтый конус звукопреобразователя. Не может быть.

– Ты? – вырывается у меня.

– Макаронный мир 2.0, так сказать, – смеется Рик, – плюс немного боли, психотропных веществ, манипуляций и горы доброталонов. Решил, что ты должна «испить эту чашу до дна». Чашу испить! Прямо как в загадке, – Рик гипертрофированно подмигивает. – Чувствуешь иронию? – хлопает меня по плечу.

– Это… ужасно, – осипшим голосом говорю я, пытаясь выдернуть руку.

– Ужасно? – передразнивает Рик. – Чего ты поперлась на это шоу? Чтоб бороться со своим естеством. Вот это ужасно! Ну да, ты же человек, сверхсущество, мысль которого ясна, как прямая линия, а чувства отточены, как омытые волнами стекляшки. Все гладенько, все чистенько, красиво! – выплевывает Рик. – Мы же не дикари какие, в самом деле!

– Работа над собой – это самосовершенствование, – возразила я, – это мой сознательный выбор.

– Какой выбор, – рассмеялся Рик. – Мы задумываемся над выбором только тогда, когда есть зрители. Знаешь, сколько зрителей в твоей башке, они до сих пор там, закрой им уже рот. Они называют это общественными нормами, но это просто страх. Пока ты делаешь так, как они требуют, – они дают тебе взамен уверенность в завтрашнем дне, гладят по головке и разрешают чувствовать себя спокойно. Ты попала в «Место» потому, что боялась быть неправильной, непонятой. Ты пришла сюда, чтоб научиться контролировать свои эмоции? Ни черта, ты пришла сюда, чтоб контролировать свой страх их испытывать.

Я жевала волосы и не мигая смотрела прямо в глаза Рика, смотрела на то, как неистово он говорит, как мечется, вздрагивает. Сколько жизни сейчас было в нем – его движения, прерывистые и быстрые, скомканная жестикуляция, голос иногда срывался на крик. Он был таким настоящим.

– Неужели ты не врубаешься? Вы вообще добровольно пришли на шоу. Ну, поставили мы на входе двух громил, ну, дали вам подписать пару бумажек. Ими только подтереться и можно, – Рик выдержал паузу, немного отошел от Луны, чтоб эффектней смотреться. – Ты сама выдумала, что дверь заперта на замок, глядя всего лишь на прикрытую дверь. И ты постоянно так делала. Со всей своей жизнью. Экзамен сдают только те, кто не боится закрытых дверей, – Рик снисходительно улыбнулся и покачал головой.

– Значит, – я выдержала паузу, – я была здесь для того, чтоб уйти?

– Совершенно верно. Это же просто развлекуха, которая еще и спонсируется государством, потому что мы пропагандируем правильные ценности. Все, кто против, – дохнут. Сценарий такой.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

– Да, – зевнул Рик, – а закончились бы участники, поехали бы на макаронный завод, закупились.

– Я бы тоже могла бы сдохнуть! – выплюнула я прямо ему в лицо.

– Издержки производства, – пожал плечами Рик, – предложение такое: давай к нам в команду сценаристов. Это и есть главный приз, – Рик расхохотался. – Сюрприз! Хорошая работа, никаких радомеров, я такой ерундой не страдаю.

– Предлагаешь работу? – медленно повторяю я.

– Ага, пожизненно берем. График лояльный. Главное, изобретательность. Каждая серия должна становиться произведением искусства и приводить к ужасающей драме, и при этом никто не должен заметить подвох.

– Но… почему ты мне это рассказываешь? Вдруг, я… не знаю… напишу об этом интервью?

Рик смеется.

– Тебя никто не станет слушать. Ты же участница шоу «Место». Они видели твою вывернутую наизнанку душу, а это еще хуже, чем грязное белье. Обычно мы отправляем победителя на три недельки отдохнуть, и потом он приступает к работе.

– А что с остальными? – спрашиваю я.

– Сами разберутся. Даже если ты прибежишь и расскажешь им о случившемся – дороги обратно у них нет, а ко мне закроется после первого твоего слова. И знаешь, – голос Рика смягчился, – я скучал.

Я вздрогнула. Опять это странное чувство. Как будто и не было всех этих лет и жестоких решений.

– То есть стабильная работа без радомеров, реверансов и в одной команде с… тобой?

– Плюс каждую пятницу команда тусит в «Крупе», помнится, ты там была. Все напитки бесплатно.

– Заманчиво, – говорю я… – Спасибо тебе, Рик. Твой макаронный мир, как всегда, безупречно продуман и, как всегда, мне нет в нем места. Ты, наверное, больше не любишь апельсины, – пробормотала я, – прощай.

– То есть, ты остаешься верна своим идеалам и не станешь работать на нас? – Рик драматично прикладывает руку ко лбу.

– Абсолютно верно. Не стану.

Камеры отключаются

Появляются титры шоу «Место». Звуковой режим «торжество».

– Снято! – кричит оператор.

Мы с Риком остаемся одни посреди пустынной трассы.

– Так что? Мы снова команда? – Рик рассматривает меня с любопытством.

– Нет, я серьезно. То есть я бы сказала это не так пафосно, но я серьезно.

– Шутишь? – ошарашенно говорит Рик.

– Нисколько. Знаешь что? Ты – настоящий король, Рик, – я сняла амулет с пешкой и протянула его Рику, – а настоящий король пьет из колодца и становится таким же безумным, как и его подданные. У него нет выбора.

– Ты не понимаешь, – начал Рик.

– Это ты не понимаешь, – я его перебила, – вся твоя многослойность – это топтание на месте. Ты вдоль и поперек изучил первый этаж, знаешь все тайные лазейки, каждую шероховатость на плитке и трещину на штукатурке, но шутка в том, что дом многоэтажный, Рик. Ты топчешься на месте и тебе не подняться выше, а ниже, может, некуда спускаться.

– Ты дошла до финала только потому, что я так захотел, – Рик ухмыльнулся, – не потому, что ты умнее других или глубже, или высокомернее. Просто по старой памяти, подруга.

– А твой «Круп» – дерьмо собачье, – я улыбнулась.

Забавно, какие-то мелочи кажутся совсем родными. Дырка в правом козелке, которую я пробивала раскаленной цыганской иглой, так и не заросла. И лоб он все так же хмурит, когда не знает, что сказать.

Рик тоже не смог сдержать улыбку.

– Вот это Хвалебный диалог по-нашему! – он дотронулся до моего плеча, буквально на секунду, и всунул в карман конверт.

– Обниматься не будем, – я часто заморгала и засмеялась, чтоб не расплакаться.

Солнце вступило в свои права, я шла и шла по пустынной дороге и решилась достать конверт из кармана, только когда мысленно досчитала до трехсот пятидесяти. Я считала медленно, выдерживала паузу (раз-два-три) перед каждым счетом. Моему мозгу нужно было цепляться за цифры, чтоб не затеряться в хаосе.

Наконец я достала конверт. Я узнала сразу этот кривой, кривляющийся почерк. Там был чек и запрос на съемки моей истории. Нашей истории с Риком. Тридцать минут эфирного времени. Краткое содержание моей жизни.

Обернулась. Санаторий давно скрылся за завесой дорожной пыли. Кажется, впервые в жизни я оставляла прошлое в прошлом. Я попыталась вспомнить лицо Флор… Я могла живо представить ее родинку над губой, ее самобытные фразочки, ощущение, которое у меня вызывал ее звонкий смех, но я не помнила ее лица. Я помнила горечь в голосе Витуса, но не сам голос.

Я помнила, что от Фатуса несло луковым потом, а Импер душился розовой водой, но запах не пробивался сквозь толщу воспоминаний. Я помнила, что икры у Нулы слишком крупные, и пальцы на руках тоже, а лысина Вальтуриса лучше всего отражает синий свет. Множество деталей всплывали в моей голове, как отсыревшие спички, сверкали и тут же тухли. Я не помнила вкус жижи, которую нам давали на завтрак, как туалетная плитка холодила босые ноги, как слезились глаза Кукумериса от постоянных вспышек камер. Я не помнила, как Видея выходила по ночам в коридор, садилась на пол и мерно качалась из стороны в сторону, пока кто-нибудь ее не уводил, не помнила, как Глория выдергивала пинцетом волосок из соска и ее лицо при этом брезгливо морщилось, а Долор подкармливала сторожевого пса своим обедом…

И я не заметила, серьезно, я только что заметила, что оставила в молле свои очки-невидимки.

Если все это и научило меня чему-то, то только одному.

Шел бы ты в жопу, макаронный мир.

Но перед этим я все-таки куплю маме новый диван.