Захолустный городок Санктуарий, не так давно вошедший в состав могучей Ранканской империи. Местные жители называют его Миром Воров — основную массу горожан составляют преступники (бывшие и действующие) и разорившиеся авантюристы.
Речь в этом рассказе пойдёт о господине Мелилоте, его скриптории (конторе писца) и одной из его служащих — девушке по имени Жарвина. Однажды днём в скрипторий пожаловал капитан городской стражи Санктуария с неким свитком в надежде, что Мелилот или кто-то из его людей прочтут его. Но свиток оказался заколдован, и прочесть его было не под силу непосвящённому.
Свидетельством упадка Санктуария служило то, что скрипторий господина Мелилота занимал роскошное здание, выходящее на Губернаторскую Аллею. Знатный господин, чей дед возводил великолепные дворцы по всему городу, растратил наследство и опустился до того, что проводил все свое время в состоянии блаженного опьянения в наспех пристроенном четвертом этаже с глинобитными стенами, расположенном над прежней крышей, в то время как внизу Мелилот разместил свой постоянно увеличивающийся штат сотрудников и занялся переписыванием книг и написанием писем. В жаркие дни вонь из переплетной мастерской, где варились и обрабатывались кожи, бывала под стать запахам скотобойни.
Поймите правильно, не все состояния растрачивались. Взять, к примеру, Мелилота. Десять лет назад ему не принадлежало ничего, кроме собственной одежды и письменных принадлежностей; он работал под открытым небом или ютился под кровом какого-нибудь сердобольного торговца, и его клиентура состояла из бедных приезжих просителей, которым требовались письменные жалобы для подачи в Зал Правосудия, и подозрительных неграмотных покупателей товаров у приезжих торговцев, которые хотели получить письменные гарантии качества.
В один незабываемый день некий глупый человек приказал Мелилоту записать определенные сведения, касающиеся разбираемого в суде дела, которые, вне всякого сомнения, повлияли бы на решение судьи, если бы противная сторона не узнала о них.
Сообразив это, Мелилот снял с документа копию. За это он был награжден очень щедро.
Теперь, помимо писчих работ, которые он перепоручал нанятым им людям, Мелилот специализировался на подделке документов, вымогательстве и ложном переводе. Он был именно тем, кто был нужен приехавшей в город из Забытой Рощи Жарвине, особенно потому, что судя по его безбородому лику и рыхлой полноте, он был безразличен к возрасту и внешности своих подчиненных.
Предлагаемые конторой услуги и имя ее владельца были отчетливо выведены на полдюжине языков тремя различными видами письма на каменном фасаде здания, в котором был пробит широкий вход, объединивший дверь и окно (что создало определенную угрозу верхним этажам), так чтобы клиенты, защищенные от непогоды, могли ждать прихода кого-нибудь, понимающего требуемый язык.
Жарвина хорошо читала и писала на родном языке —
Был полдень, когда она потребовалась для подобной работы.
Ясное дело, бесполезно полагаться на одну вывеску тому, кто предлагает различные услуги писцов — поэтому Мелилот содержал ватагу мальчишек, отличавшихся особенно сладкими и пронзительными голосами, которые разгуливали по соседним улицам, рекламируя предлагаемые услуги криками, лестью, а иногда и попрошайничеством. Занятие это было утомительным, голоса детей быстро становились хриплыми. Поэтому трижды в день кого-нибудь снаряжали для того, чтобы доставить им подкрепление в виде ломтя хлеба с сыром и напитка, приготовленного из меда, воды и капли вина или крепкого пива, сдобренного различными пряностями. С первого дня поступления в контору Жарвина чаще других оказывалась свободной в то время, когда наступала пора подкрепиться. Поэтому она и находилась на улице, распространяя щедроты Мелилота, когда увидела гвардейца, знакомого ей, который вел себя очень странно. Это был капитан Ай-Гофлан со сторожевого поста на Прецессионной Улице.
Проходя мимо Жарвины, он едва удостоил ее взгляда, но это-то как раз было неудивительным. Девушка была очень похожа на мальчика — если так можно выразиться — больше, чем светловолосый розовощекий мальчуган, которого она как раз в этот момент снабжала едой. Когда Мелилот принимал Жарвину на службу, та была одета в лохмотья, и он настоял на том, чтобы купить ей новую одежду, стоимость которой, разумеется, была удержана из скромного жалования, назначенного девушке за работу. Ей было все равно. Она лишь попросила о том, чтобы ей позволили самой выбрать подходящие вещи: кожаную курточку с короткими рукавами со шнуровкой спереди; шаровары до середины голени; сапоги и пояс, на который она повесила нехитрые писчие принадлежности: перья из тростника, чернильницу, фляжку с водой, перочинный нож и свертки грубого папируса; плащ, ночью служивший также покрывалом. Плащ Жарвина заколола серебряной булавкой — своим единственным богатством.
Мелилот рассмеялся, решив, что все понял. У него уже работала смазливая девчонка, только годами моложе пятнадцати — такой возраст назвала Жарвина, — которая постоянно трепала уши мальчишкам-ученикам, пытавшимся в темных закутках сорвать у нее поцелуй, и каждый раз требовалось разбирательство.
Но в данном случае дело было в другом. Не имело к этому никакого отношения И то, что смуглой кожей, хрупким телосложением, коротко остриженными волосами и множеством шрамов Жарвина едва ли походила на девушку независимо от своего облачения. Существовало множество подонков — некоторые и благородных кровей, — которым был совершенно безразличен пол подростков, которых они насиловали.
К тому же Жарвина считала, что подобное можно пережить; в противном случае она ни за что бы не добралась до Санктуария. Так что изнасилований она не боялась.
Хотя они вызывали в ней глубокую жгучую ярость. И когда-нибудь кто-то, кто заслужит эту ярость больше других, заплатит по крайней мере за одно из своих несчетных Преступлений. Жарвина поклялась в этом… но тогда ей было всего девять и со временем шансы на возмездие становились все более призрачными. Теперь она едва верила в возможность этого. Иногда ей снилось, что она делает с другим то, что было проделано с ней, и просыпалась, стеная от стыда, не в силах объяснить причину этого остальным ученикам-писцам, с которыми она делила спальню, бывшую прежде опочивальней благородного господина, который теперь сопел, блевал, ворчал и храпел в каморке, пригодной скорее для свиней, а не для люден, расположенной выше роскошно расписанного потолка.
Жарвина сожалела об этом. Ей нравилось большинство ее товарищей: многие происходили из почтенных семейств, так как в городе не было других школ, кроме как при храмах, жрецы которых забивали детям головы мифами и легендами, словно готовя их к жизни в выдуманном мире, где не надо стоять за себя. Не умея читать и писать даже на своем родном языке, граждане Санктуария рисковали стать жертвой обмана любого ловкого дельца в городе. Но как могла Жарвина завести дружбу с кем-то из тех, кто вел легкую безмятежную жизнь и дожив до возраста пятнадцати-шестнадцати лет, никогда не сталкивался с необходимостью спать в сточных канавах и питаться отбросами из мусорных куч?
Капитан Ай-Гофлан был в штатском. По крайней мере, считал так. Он был не настолько богат, чтобы позволить себе какую-нибудь одежду помимо форменной, которую полагалось иметь нескольких видов: одну на день рождения Императора, одну на праздник святого покровителя полка, одну на дневное дежурство и еще одну на ночное, одну для участия в торжественных похоронах… Простым воинам было проще. Если у них обнаруживался непорядок в мундире, их командира обвиняли в скаредности. Но где теперь были те времена, когда караванов хватало на то, чтобы с помощью взяток поддерживать надлежащий вид стражников? Действительно, наступила тяжелая пора, раз лучшим нарядом, который мог позволить себе идущий по личному делу командир стражников, был плащ сливового цвета с дырой как раз на том самом месте, где блестела кираса.
При его появлении мысли о возмездии посетили юную головку Жарвины. Возможно, уже не осталось никакой надежды встретиться с тем мерзавцем, который убил ее родителей, разорил их имение, обратил в рабство всех здоровых и сильных и выпустил обезумевшую солдатню на детей, чтобы те насладились юными телами среди дыма и рушащихся балок, пока деревня, которую населявшие ее жители называли Роща, исчезала с лица земли.
Но в жизни приходилось думать и о другом. Жарвина поспешно выдернула чашку, которой и так позволила задержаться слишком долго в цепких руках этого, к счастью, последнего из мальчишек Мелилота. Попытки протеста она оборвала мрачным оскалом, от которого кожа на лбу натянулась достаточно для того, чтобы обнажить обыкновенно скрытый челкой шрам. К этому Жарвина прибегала, как к последнему средству. Оно произвело ожидаемое действие: мальчишка поперхнулся и, возвратив чашку, поспешил к работе, задержавшись лишь для того, чтобы помочиться на стену.
Как и ожидала Жарвина, Ай-Гофлан флегматично обогнул здание, время от времени оглядываясь назад, словно чувствуя себя неуютно без обычного сопровождения из шести рослых мужчин, и направился к черному ходу в контору, выходящему на кривую улочку, где собирались торговцы шелками. Не все клиенты Мелилота хотели, чтобы их видели заходящими в контору с людной залитой солнцем улицы.
Жарвина свалила кувшин с вином, тарелку и чашку, в руки ученика, слишком молодого, чтобы возражать, и приказала отнести их на кухню, расположенную по соседству с переплетной мастерской, с которой они делили очаг. Затем подкралась сзади к Ай-Гофлану и осторожно кашлянула.
— Я могу чем-нибудь помочь, капитан?
— А… — стражник испуганно вздрогнул, его рука метнулась к чему-то похожему на палку, спрятанному у него под плащом — вне всякого сомнения, туго скрученному свитку. — А… Добрый день! У меня есть дело, которое я желаю обсудить с твоим хозяином.
— Сейчас у него полуденная трапеза, — пристойно-скромным голосом сказала Жарвина. — Позвольте проводить вас к нему.
Мелилот терпеть не мог, чтобы его беспокоили во время трапезы или следующей за ней сиесты. Но что-то в поведении Ай-Гофлана вселило в Жарвину уверенность, что в данном случае дело необычное.
Она открыла дверь покоев Мелилота и быстро, чтобы предупредить гнев своего хозяина по поводу того, что его отвлекли от огромного омара, лежащего перед ним на серебряном блюде, доложила о посетителе, страшно желая иметь возможность подслушать то, о чем они будут говорить.
Но Мелилот был сверхосторожен для того, чтобы допустить это.
В лучшем случае Жарвина рассчитывала на несколько монет в качестве вознаграждения, если дело Ай-Гофлана окажется прибыльным. Поэтому она очень удивилась, когда полчаса спустя ее вызвали в комнату к Мелилоту.
Ай-Гофлан все еще был там. Нетронутый омар остыл, но вина заметно поубавилось.
Когда девушка вошла, командир стражников подозрительно оглядел ее.
— Это именно тот птенчик, который, как вы полагаете, может раскрыть тайну? — спросил он.
У Жарвины оборвалось сердце. Какую изощренную уловку замыслил Мелилот? Но она покорно ждала четких инструкций. Они были даны тотчас же, высоким и слегка завывающим голосом ее жирного хозяина.
— Капитан хочет разобрать одно послание. Здраво рассудив, он обратился к нам, так как мы переводим с большего числа языков, чем любая другая контора! Возможно, послание написано на енизеде, с которым ты знакома… а я, увы, нет.
Жарвина с трудом подавила смешок. Если документ был написан на любом известном языке любым шрифтом, Мелилот, несомненно определил бы это — независимо от того, смог бы он сделать перевод. Что же тогда? Тайнопись? Как интересно? Как в руки начальника стражи попало послание, написанное шифром, который Мелилот не может прочесть? Жарвина, спокойно ожидая, смотрела на Ай-Гофлана, и тот с большой неохотой протянул ей свиток.
Не поднимая головы, Жарвина заметила едва уловимый кивок Мелилота. Она должна была согласиться.
Но…
Во имя всего святого? Только огромное самообладание помогло Жарвине удержаться от того, чтобы не выронить свиток. Лишь от одного беглого взгляда у нее закружилась голова и, словно помимо воли, закатились глаза. Всего только одну секунду девушке казалось, что она легко прочтет документ, но мгновение спустя…
Жарвина взяла себя в руки.
— Думаю, надпись действительно сделана на енизеде, как вы и предполагали, вельможный господин, — заявила она.
— Думаешь? — рявкнул Ай-Гофлан. — Но ведь Мелилот поклялся, что ты без труда прочтешь послание!
— Я владею современным енизедом, капитан, — пояснила Жарвина. — Эта надпись, как я определила, сделана высокопарным придворным языком, столь же трудным для человека вроде меня, как и императорский рэнкен непонятен для пастуха, привыкшего спать со свиньями.
В подобных разговорах никогда не мерцает намекнуть на собственную несостоятельность.
— К счастью, благодаря обширной библиотеке моего хозяина, в последние недели я значительно расширила свои познания в этом вопросе, и с помощью некоторых книг я надеюсь по крайней мере понять общий смысл написанного.
— Сколько времени это займет? — требовательно спросил Ай-Гофлан.
— О, с уверенностью могу сказать, что не более двух-трех дней, — не допускающим возражения тоном заявил Мелилот. — Учитывая, что задание совершенно необычное, естественно, оплата будет производиться только по предоставлении удовлетворительного результата.
Вторично Жарвина едва не выронила свиток. Никогда на ее памяти Мелилот не брался за работу, предварительно не получив хотя бы половины суммы в качестве задатка. Должно быть, в этом листе бумаги есть что-то из ряда вон выходящее…
Конечно же, это так. Когда до Жарвины дошло это, ей с трудом удалось сдержаться, чтобы не застучать зубами.
— Подожди здесь, — сказал жирный писец, с трудом поднимаясь на ноги.
— Я провожу капитана и вернусь.
Едва затворилась дверь, Жарвина бросила свиток на стол рядом с омаром — неожиданно поймав себя при этом на мысли, что ей хочется отщипнуть кусочек, но этого нельзя было сделать, не опасаясь быть замеченной — омар был нетронут.
Хотя она и старалась не обращать внимания на написанное, оно принимало все новые и новые формы.
Мелилот вернулся и, усевшись за стол, отпил вина из чаши.
— Ты проницательна, моя маленькая куница! — ворчливо похвалил он Жарвину. — А хватает ли у тебя ума, чтобы понять, почему именно ни капитан, ни я, ни ты! — не в силах прочесть это послание?
Жарвина с трудом сглотнула.
— Оно заколдовано, — после некоторого молчания предположила она.
— Да, верно. Это лучше любых кодов и шифров. Кроме как для глаз предназначенного получателя, документ никогда и никем не прочитается одинаково дважды.
— Почему капитан не понял этого?
Мелилот хмыкнул.
— Для того, чтобы стать капитаном стражников, вовсе не обязательно уметь читать и писать, — сказал он. — Капитан с трудом может определить, какой стороной подает ему на подпись сводку дежурства писарь, а чуть что посложнее — и его голова начинает кружиться.
Схватив омара, Мелилот оторвал клешню, и она захрустела у него на зубах, сок потек по подбородку и закапал на зеленую тогу. Выев все мясо, он продолжил:
— Но самое интересное в том, как эта бумага попала к нему в руки. Угадай.
Жарвина покачала головой.
— Один из императорских телохранителей из полка, что сопровождал Принца из Рэнке по Главному пути, сегодня утром на рассвете нагрянул с инспекцией в казарму стражников. Судя по всему, он произвел очень неблагоприятное впечатление, до такой степени неблагоприятное, что когда при выходе он выронил этот свиток, Ай-Гофлан решил утаить бумагу, а не вернуть ее владельцу. Почему он с готовностью поверил в то, что императорский офицер носит документ, написанный высоким слогом древнего енизеда, я понятия не имею. Возможно, это составная часть волшебства.
Набив рот куском сочного мяса, Мелилот на некоторое время занялся чавканьем. Жарвина пыталась сдержать слюну.
Чтобы отвлечь мысли от того, что видит, она сказала:
— Почему он рассказал вам это?.. Ах, я просто тупица. Он этого не делал.
— Верно, — самодовольно улыбнулся Мелилот. — За это ты заслуживаешь кусок омара. Держи!
Он бросил кусок, щедрый по его меркам, и ломоть хлеба. Поймав это на лету, Жарвина пробормотала слова благодарности и волком набросилась на еду.
— Тебе необходимо подкрепить силы, — продолжал дородный писец. — Сегодня вечером я хочу поручить тебе очень ответственное задание.
— Задание?
— Да. Императорского офицера, потерявшего этот свиток, зовут командор Нижару. Со своими людьми он разместился в шатрах вокруг дворца Принца, похоже, опасаясь, что они могут заразиться, если поселятся в бараках вместе с простыми стражниками.
Сегодня ночью после наступления темноты ты должна прокрасться туда и попасть к нему, чтобы узнать, заплатит ли он за возвращение свитка и имя человека, похитившего его, или же правдоподобный, но лживый перевод, который подтолкнет незаконного обладателя документа к поспешным действиям. Ибо насколько я понимаю, — ханжески закончил Мелилот, — Нижару выронил свиток умышленно. Гм?
Далеко не впервые после прибытия в Санктуарий Жарвина вышла из дома после сигнала тушения огней. И даже не впервой пришлось ей пробираться, скрываясь в тени, через широкое открытое пространство Губернаторской Аллеи и перелезть через стену дворца с проворством обезьяны, несмотря на пучок тряпья там, где никогда не вырастет ее правая грудь. Большой, опыт позволил Жарвине мгновенно скинуть с себя плащ, скатать его в валик не толще пояса с деньгами, обвязаться им и поползти вверх по стене, быстро находя выемки для пальцев ног и рук, которые заботливо не заделывались, поскольку главный каменщик перед ежегодным ремонтом получал щедрое вознаграждение.
Но, определенно, ей впервые пришлось иметь дело с первоклассными воинами из столицы, расположенными по другую сторону стены. Когда она спускалась, один из них, к несчастью, как раз справлял нужду за цветущим кустом, и ему понадобилось только чуть протянуть вперед пику, чтобы просунуть ее девушке между ног. Вскрикнув, та продолжила спуск.
Мелилот предвидел это, и у Жарвины было готово оправдание и подкрепляющие его доказательства.
— Пожалуйста, не бейте меня! Я не замышлял ничего дурного! — заскулила она, пытаясь сделать свой голос как можно более похожим на детский.
Невдалеке на подставке горел факел, воин правой рукой, крепкой, как капкан, поднял Жарвину на ноги и потащил ее к нему. Со стороны палаток, высыпавших словно грибы на всем пространстве от Зала Правосудия до амбаров, появился сотник.
— Что это? — угрожающим басом рявкнул он.
— Господин, я не замышлял ничего дурного! Я должен сделать то, что приказала моя госпожа, иначе меня прибьют гвоздями к двери храма!
Оба мужчины опешили от этих слов. Воин несколько ослабил свою хватку, а сотник нагнулся, чтобы в тусклом свете факела получше рассмотреть девушку.
— Судя по твоим словам, я так понимаю, ты служишь жрице бога Аргама? — наконец спросил он.
Предположение было закономерным. Наиболее рьяные поклонники этого божества, когда жизнь утомляла их, приходили в храм, чтобы быть повешенными на его куполе.
Но Жарвина истово закачала головой.
— Н-нет, господин! Дирилы! — она назвала запрещенную лет тридцать назад из-за кровавых жертвоприношений богиню.
Сотник нахмурился.
— Но я не видел ее святилища, когда мы сопровождали Принца по Улице Храмов.
— Н-нет, господин! Ее храм был разрушен, но поклонение ей продолжается.
— Вот те на! — проворчал сотник. — Гм-м! Похоже, об этом необходимо сообщить командору.
— Командору Нижару? — поспешно спросила Жарвина.
— Что? Откуда тебе известно его имя?
— Моя госпожа послала меня к нему! Сегодня утром она видела его в городе, и его красота произвела на нее такое впечатление, что она решила послать ему письмо. Но все это должно оставаться в тайне! — Жарвина добавила в голос дрожь. — А теперь я выдал это, и она отдаст меня жрецам Аргама, и тогда… О, я конченный человек! Я могу умирать прямо сейчас.
— Со смертью можно подождать, — сказал сотник, быстро принимая решение. — Командор определенно захочет узнать о поклонниках Дирилы. Я полагал, только безумцы в пустыне поклоняются сейчас старой шлюхе… Э, а что это у тебя на поясе? — он поднес узелок к свету. — Письменные принадлежности, да?
— Да, господин. Именно я пишу все письма для госпожи.
— Если ты сам можешь писать, зачем же носить письма других? Ну, ладно, полагаю, ты пользуешься ее доверием, не так ли?
Жарвина истово закивала.
— Тайна, поверенная другому, перестает быть тайной, и вот еще одно подтверждение этой пословицы. Ладно, пошли!
При свете двух светильников, наполненных, судя по запаху, рыбьим жиром плохого качества, Нижару, не прибегая к помощи ординарца, перевернул вверх дном содержимое шатра. Очистив два окованных медью деревянных сундука, он приступил к третьему. Белье с походной парусиновой раскладушки валялось на полу, дюжины мешочков и пакетов были распотрошены и их содержимое разбросано.
Нижару пришел в ярость, когда сотник поднял полог шатра, и заорал, чтобы его не беспокоили. Но Жарвина с одного взгляда уяснила положение и ясным твердым голосом произнесла:
— Интересно, не свиток ли вы ищете.
Повернув лицо так, что на него пал свет, Нижару застыл. Это был самый светловолосый человек, какого когда-либо видела Жарвина: у него были волосы цвета отбеленной шерсти, а глаза напоминали клочки летнего неба. Под носом, острым, как птичий клюв, губы обрамляли ухоженные ровные зубы с единственным изъяном в виде сломанного верхнего правого клыка. Командор был худощав и, судя по всему, очень силен, так как он держал сундук, весивший фунтов сто, а его мышцы при этом едва вздулись.
— Свиток? — тихо сказал он, опуская сундук. — Какой свиток?
Жарвина едва могла говорить. Ей показалось, у нее вот-вот замрет сердце. Окружающий мир закачался. Ей пришлось обирать все силы, чтобы сохранить равновесие. Где-то вдалеке она услышала слова сотника: «Нам он не упоминал ни о каком свитке!»
И поразительно — девушка снова обрела дар речи.
— Это правда, командор, — сказала она. — Мне пришлось солгать этим людям, чтобы они не убили меня прежде, чем я попаду к вам. Извините.
Тем временем она мысленно благодарила сеть осведомителей, настолько хорошо снабжающих Мелилота информацией, что ложь прозвучала правдоподобно даже для этих чужеземцев.
— Мне показалось, сегодня утром вы обронили свиток?
Нижару колебался лишь мгновение.
— Вон! Оставьте мальчишку здесь!
С пересохшим ртом, влажными ладонями и звоном в ушах девушка подождала, пока ошеломленный сотник и воин покинут шатер. Захлопнув крышку сундука, который он собирался было перевернуть, Нижару уселся на него и сказал:
— Теперь говори. И будет лучше, если твое объяснение окажется хорошим.
Оно оказалось превосходным. Мелилот с особым тщанием составил его и заставил Жарвину десяток раз повторить. Обрамленное толикой правды, оно звучало правдоподобно.
Общеизвестно, что Ай-Гофлан брал взятки. (Как, впрочем и, любой другой стражник, который мог быть полезен любому человеку богаче его). Поэтому Мелилот — лояльнейший и законопослушный гражданин, который, как клятвенно подтвердят все знающие его, во всеуслышание приветствовал назначение Принца новым губернатором и выражал надежду на переустройство городских порядков — так вот, Мелилот предположил, что, возможно, происшедшее является частью плана. Трудно предположить, что высокопоставленный начальник имперских войск так небрежно станет обращаться — это очевидно — с документом особой важности.
— Никогда, — пробормотал Нижару, но на верхней губе у него выступил пот.
Главное не промахнуться. Все зависело от того, хотел ли командор сохранить в тайне само существование свитка. Теперь, зная, что документ находится у Ай-Гофлана, он мог созвать своих людей, двинуться в казармы стражи и обыскать их от подвала до чердака, ибо — по крайней мере, судя по рассказанному Жарвиной — Ай-Гофлан был слишком осторожен, чтобы оставить свиток на ночь под присмотром какого-то писца. Он якобы обещал вернуться в следующий свободный от дежурства день, послезавтра или позже, в зависимости от того, с кем из товарищей он сможет поменяться.
Мелилот рассудил, что раз свиток настолько важен, что Нижару держал его при себе даже в обычном инспекторском обходе, значит он сугубо личный. Судя по всему, писец оказался прав. Нижару выслушал предложенный ему план с большим вниманием и периодически кивал головой.
Мелилот предлагал дать ложный перевод, с тем, чтобы побудить Ай-Гофлана предпринять какие-то действия, за которые Нижару легко сможет арестовать его, и никто не узнает, что документ, который по праву должен принадлежать командору, временно находился в руках капитана стражников. Пусть господин Нижару только определит конкретные условия, и можно будет считать, что дело сделано.
Когда Жарвина — которую Нижару по-прежнему считал мальчиком, чему она была несказанно рада — закончила говорить, командор надолго задумался. Затем он начал улыбаться, хотя улыбка так и не достигла его глаз, и в четких твердых выражениях объяснил свои условия участия в деле, предложенном Мелилотом. Свои слова он завершил вручением Жарвине двух золотых монет неизвестного ей образца и обещанием надрать ему (ей) задницу, если обе они не попадут в руки Мелилоту, а также крупной серебряной монетой, имевшей хождение в Илсиге, для него самого.
Затем он поручил неизвестному Жарвине воину проводить ее к воротам и перевести через Губернаторскую Аллею. Но девушка ускользнула от воина сразу же, как только они вышли с территории дворца, и мимо Шелкового угла бросилась к черному входу в контору.
Мелилот, будучи богатым, мог позволить себе замки на дверях — он вручил Жарвине тяжелый бронзовый ключ, который она спрятала в сумку с письменными принадлежностями. Девушка с трудом засунула ключ в замочную скважину, но не успела она повернуть его, как дверь широко распахнулась, и она шагнула вперед, словно влекомая чьей-то волен.
Улица, точнее переулок, был тем же самым. Та же самая дверь с навесом над крыльцом. Снаружи все было в порядке.
Но внутри все было абсолютно, совершенно, неописуемо
Жарвине захотелось кричать, но она обнаружила, что не может набрать достаточно воздуха. Непонятная безвольность разлилась по ее членам, словно девушку покинули силы. Она поняла, что еще один шаг поставит ее на грань физического истощения и собрала все оставшиеся силы лишь для того, чтобы оглядеться, и уже через мгновение пожалела, что сделала это.
Помещение было наполнено тусклым светом. В этом свете по обеим сторонам вырисовывались высокие стены, вымощенный каменными плитами пол под ногами, и ничего вверху — кроме струящейся дымки, временами приобретающей чарующие пастельные цвета: розоватый, голубоватый или нездоровый фосфоресцирующий цвет умирающей рыбы. Впереди от Жарвины не было ничего, кроме длинного стола, неестественно длинного, такого, за которым мог бы расположиться целый отряд воинов.
По спине Жарвины поползли было мурашки, но застыли из-за зачарованного паралича, охватившего девушку. Ибо увиденное ею во всех отношениях совпадало с рассказываемыми шепотом описаниями дома Инаса Йорла. Во всем мире существовало только три Великих Колдуна, настолько могущественных, что им не было нужды беспокоиться о том, чтобы их имена были у всех на устах: один жил в Рэнке и служил при дворе, второй, почитаемый самым опытным, находился в Илсиге, третий по причине какого-то скандала перебивался в Санктуарии — это и был Инас Йорл.
Но как он мог попасть сюда? Его дворец находился к юго-востоку от улицы Храмов.
Если…
Эта мысль непроизвольно всплыла в памяти, Жарвина попыталась, бороться с ней, но тщетно. Кто-то когда-то объяснял ей: ЕСЛИ ТОЛЬКО ОН НЕ НАХОДИЛСЯ ГДЕ-ТО В ДРУГОМ МЕСТЕ.
Неожиданно стол погрузился вниз, и одновременно откуда-то издалека приблизилось похожее на трон кресло с высокой спинкой, в котором сидел удивительный человек. Он был укутан в невообразимо просторный плащ из какой-то тускло-коричневой ткани, а на его голове была надета высокая шляпа, широким полям которой каким-то образом удавалось скрывать в тени лицо даже в этом льющемся отовсюду сером свете.
Но в этой тени горели два красных уголька, приблизительно там, где должны находиться человеческие глаза.
Человек сжимал в правой руке полуразвернутый свиток, а левой стучал по столу. Пальцы его были непропорциональны и казалось, что у части их суставов недостает, а у другой, наоборот, избыток.
Подняв голову, человек заговорил.
— Девушка. Любопытно. Из тех, кто… страдал. Это было наказание?
Жарвине казалось, что тусклое свечение двух красных угольков проникало сквозь ее одежду и плоть. Она ничего не могла вымолвить, да и сказать ей было нечего.
— Нет, — промолвил колдун, ибо это был он и никто другой. Выронив свиток на стол, где тот тотчас же скрутился в ровную трубочку, он поднялся и приблизился к Жарвине. Одно движение — словно он обрисовал в воздухе ее силуэт — освободило ее от онемения, сковавшего члены. Но у Жарвины хватило ума не пытаться бежать.
Куда?
— Ты знаешь меня?
— Я… — она облизнула пересохшие губы. — Мне кажется, вы — Инас Йорл.
— Наконец-то пришла слава, — криво усмехнулся колдун. — Ты знаешь, почему ты здесь?
— Вы… ну, думаю, вы заманили меня в ловушку. Почему — не знаю, если только причина не в этом свитке.
— Гм-м! Проницательный ребенок! — если бы у колдуна были брови, вероятно, со стороны показалось бы, что он поднял их. И тут же: — Прости меня. Я не должен был говорить «ребенок». По меркам жизни, если и не по годам, ты уже взрослая. Но после первых ста лет такие отеческие замечания легко слетают с языка.
Он вновь занял свое кресло, жестом приглашая Жарвину приблизиться. Та отказалась.
Ибо когда колдун поднялся, чтобы оглядеть ее, оказалось, что он невысок ростом. Плащ позволял предположить, что он крепкого телосложения, полноватый, с брюшком. Но когда он вернулся на свое место, стало так же очевидно, что он худой и стройный, с одним плечом выше другого.
— Ты обратила внимание, — сказал он.
Голос его также изменился, раньше это был баритон, теперь же стал приятным уху тенором.
— Мы с тобой — жертвы обстоятельств. Не я поставил тебе ловушку. Это сделал свиток.
— Мне? Но
— Я выразился неточно. Ловушка была поставлена не тебе лично. Она была поставлена кому-то, для кого означала смерть другого человека. Полагаю, ты способна все понять, хотя, возможно, еще не догадываешься об этом. Так? Попробуй угадай. Положись на свое воображение. К примеру, ты никого не узнала из недавно прибывших в город?
Жарвина почувствовала, как у нее от щек отхлынула кровь. Она стиснула кулаки.
— Господин, вы великий волшебник. Сегодня ночью я узнала одного человека, еще об одной встрече с которым я и не мечтала. Человек, смерти которого я с радостью поспособствую, хотя смерть слишком хороша для него.
— Объяснись!
Инас Йорл поставил локоть на стол и положил подбородок на кулак… только ни его локоть, ни подбородок, не говоря уже о кулаке, не соответствовали в точности этим понятиям.
Жарвина мгновение колебалась. Затем сбросив плащ, она сорвала узел, которым была завязана у шеи шнуровка ее куртки, и стащила куртку вниз, обнажая шрамы, коричневые рубцы на коричневом теле, которые никогда не заживут, и большой жесткий шрам на том месте, где могла бы быть ее правая грудь.
— Зачем пытаться скрыть что-то от колдуна? — горьким тоном спросила она. — Этот человек командовал людьми, которые сделали со мной это, и гораздо худшие вещи со многими другими. Я думала, это были бандиты! Я пришла в Санктуарий, надеясь, что здесь мне удастся что-нибудь разузнать о них — как могли попасть они в Рэнке и покоренные города? Но я и подумать не могла, что они объявятся здесь, как имперская гвардия!
— Они?.. — переспросил Инас Йорл.
— О… нет. Сознаюсь: я готова дать клятву лишь в отношении одного человека.
— Сколько тебе было лет?
— Девять. Шесть взрослых мужчин позабавились со мной прежде, чем избили железными прутьями и бросили умирать.
— Понятно, — взяв свиток, колдун задумчиво постучал по столу его концом. — Теперь ты можешь предположить, что в этом послании? Помни, что оно вынудило меня прийти сюда.
— Вынудило? Но я считала…
— Что я очутился здесь случайно? О, напротив! — прогремел пронзительно-ядовитый горький смех. — Я же сказал, мы оба жертвы. Давным-давно, в молодости, я был чрезвычайно глуп. Я попытался совратить жену человека, более могущественного, чем я. Когда он обнаружил это, мне удалось защититься, но… Ты понимаешь, что такое заклятье?
Жарвина покачала головой.
— Это… действие. Действие в такой же степени, в какой скала — бездействие. У нее нет ничего, кроме осознания того, что она — скала. Червь больше сознает мир, собака или лошадь еще больше, человеческое существо — неизмеримо больше — но не бесконечно. В пожаре, урагане, звездах можно обнаружить процессы, которые, не сознавая своего естества, влияют на окружающий мир. Заклятье — это процесс, созданный актом воли, не имеющий ни цели, ни задачи, кроме тех, что вселяет в него создатель. И на меня мой соперник наложил… Но это неважно. Я начинаю говорить так, словно жалею себя, но я знаю, что судьба обошлась со мной справедливо. Следует ли нам осуждать справедливость? Этот свиток может стать ее орудием. В нем написаны два приговора. Смертных приговора.
Пока колдун говорил, под скрывающим его плащом произошли новые перемены. Голос стал звучным и богатым, руки очень изящными с нормальным количеством суставов. Однако красное свечение не исчезло.
— Если один приговор относится к командору Нижару, — твердо произнесла Жарвина, — то пусть же он скорее будет приведен в исполнение.
— Это можно устроить, — сардонические интонации раскрасили голос колдуна. — За определенную плату.
— Свиток не имел в виду его? Я решила…
— Ты решила, что в нем записана его судьба, и именно поэтому он так поспешил от него избавиться? В какой-то степени это верно. В какой-то… И я сделаю все, чтобы это произошло наверняка. За определенную плату.
— Какую… плату? — помимо воли, голос Жарвины задрожал.
Колдун медленно поднялся с кресла и скинул плащ, тот с легким шелестом упал на пол.
— Нужно ли спрашивать это у человека, одержимого страстью к женщинам? Именно такова была причина моего падения. Я объяснил.
Казалось, сердце Жарвины сковал лед. Во рту мгновенно пересохло.
— О, ну зачем же такие скромности? — мягко заворчал Инас Йорл, беря девушку за руку. — Уверяю, тебе пришлось повидать гораздо худших партнеров.
Действительно, единственным способом оплатить долгие версты от Забытой Рощи до Санктуария было отдавать свое тело: купцам, наемникам, погонщикам, стражникам…
— Скажите мне сначала, — с последней вспышкой самообладания произнесла она, — о чьих смертях говорится в документе?
— Справедливо, — согласился колдун. — Что ж, знай, что один — безымянный человек, которого ложно обвинят в смерти второго. А этот второй — новый губернатор-Принц.
Тут свет погас, и он обнял ее покорное тело.
Жарвина проснулась поздно, по меньшей мере полчаса спустя после наступления рассвета. Она лежала в своей постели, кроме нее в спальне никого не было. По всему телу девушки разлилась сладостная истома. Инас Йорл сдержал свое обещание. Если и в молодости он был столь же хорош в постели, неудивительно, что жена его соперника предпочла колдуна своему мужу!
Неохотно открыв глаза, Жарвина увидела что-то на грубой подушке. Озадаченная, она вгляделась повнимательнее, протянула руку, потрогала: нечто зеленое, переливающееся, словно обсыпанное порошком…
ЧЕШУЯ.
Она с криком соскочила с кровати, и в это самое время в комнату ворвался Мелилот, багровый от ярости.
— Так вот ты где, противная девчонка! Где ты шлялась всю ночь? Я ждал тебя до тех пор, пока мог удержаться от сна! Я был уверен, что тебя схватила стража и бросила в тюрьму! ЧТО СКАЗАЛ НИЖАРУ?
Обнаженная, растерянная Жарвина долго не могла прийти в себя. Затем ее взгляд упал на что-то знакомое — на деревянном крючке над ее кроватью висела драгоценная сумка с письменными принадлежностями, в точности так, как если бы она сама повесила ее туда.
Схватив сумку, Жарвина открыла потайной кармашек и торжествующе достала полученное от командора золото, утаив серебро, предназначавшееся лично ей.
— Он заплатил это за составление ложного перевода, — сказала девушка.
— Но вы не будете делать его.
— Что? — схватив монеты, Мелилот собрался было попробовать их на зуб, но остановился.
— Как вы смотрите на то, чтобы стать доверенным писцом во дворце губернатора?
— Ты сошла с ума? — у жирного писца выпучились глаза.
— Ни в коей мере.
Не обращая внимания на присутствие хозяина, Жарвина достала из-под кровати ночной горшок и воспользовалась им по назначению, попутно излагая задуманный план.
— Но ведь это означает, что ты прочла свиток, — медленно произнес Мелилот, пытаясь постичь предложение девушки, — он же заколдован! Как тебе это удалось?
— Не мне, а Инасу Йорлу.
У Мелилота отвисла челюсть, краска схлынула с лица.
— Но его дворец охраняется василисками! — наконец воскликнул он. — Тебя обратили бы в камень!
— Все произошло не там, — сказала Жарвина, натягивая шаровары и мысленно радуясь тому, что это получается у нее быстро. Еще долгие годы воспоминание о жутком параличе будет посещать ее. — Чтобы прекратить спор, почему бы вам не принести свиток? Я хочу сказать, почему бы нам не сходить и не взглянуть на него еще раз?
Пару минут спустя они были уже в конторе.
— Надпись совершенно понятна, — медленно произнес Мелилот, дважды прочтя документ. — Высокопарный слог — официальный рэнкен — не могу представить себе, чтобы кто-нибудь здесь или в покоренных городах пользовался им для письма. Но здесь написано именно то, что ты сказала.
Благоговейный трепет заставил затрястись его жирные складки.
— Вы уверены в том, что это тот же самый свиток? Подмена невозможна? — настаивала Жарвина.
— Нет! Всю ночь свиток был в запертом сундуке! Случившееся можно объяснить лишь колдовством!
— Тогда, — удовлетворенно заключила Жарвина, — продолжим.
Каждый день в полдень на территории дворца Принца-губернатора перед Залом Правосудия проходил смотр и смена караула. Эта церемония была открыта для публики — теоретически, для всех желающих, но на самом деле лишь для тех, кто мог позволить себе подкупить стражу у ворот. Поэтому большинство зрителей принадлежало к зажиточным слоям, праздно шатающейся знати или пришедшим на судебные заседания. Многие фигурой, одеждой, поведением походили на Мелилота, который был здесь частым посетителем, когда требовались письменные свидетельские показания.
Поэтому появление его вместе с Жарвиной не привлекло особого внимания. Больше того, прошел слух, что сегодня последний день, когда отборная имперская гвардия проделает церемониальные приемы, после чего пятнадцать человек вернутся в Рэнке. Значительно более густая, чем обычно, толпа поджидала появления губернатора, одной из многих обязанностей которого во время пребывания в городе было присутствие при смене караула.
День стоял теплый, сухой, пыльный. Солнце отбрасывало резкие темные тени. Палатки, шатры, стены словно застыли. То же самое в какой-то мере относилось и к людям, особенно тем, что в доспехах. С опущенными забралами воины выглядели совершенно одинаково.
Строго говоря, сегодня стража с дозорного поста на Прецессионной Улице не должна была менять церберов. Но несколько взяток и резкий приказ Ай-Гофлана — и проблема была решена.
Собрав все самообладание, Жарвина изо всех сил старалась казаться одной из многочисленных зевак, захваченных зрелищем марширующих столичных войск, а не человеком, чья сокровенная жажда отмщения должна была вот-вот осуществиться.
И все же рот ее так и порывался раскрыться в волчьем оскале.
Меняющая стража подошла строем со стороны Губернаторской Аллеи, обменялась приветствиями и паролем с имперскими войсками и построилась посередине площади. Окруженный двумя ординарцами, командор Нижару по форме приветствовал своего сменщика и встал рядом с ним, ожидая осмотра, производимого губернатором. Как только он завершится, имперская гвардия удалится с развернутыми знаменами.
Меньше, чем через десять минут под возгласы одобрения, вызванные четкими строевыми приемами церберов. Принц под руку с Нижару покинули плац. Командор должен был вернуться в столицу, но пять его товарищей оставались, чтобы подготовить по имперским стандартам телохранителей для Принца-губернатора.
То были слухи. Но слухи, как известно, бывает лгут.
Терпеливо и умело, улыбаясь и работая плечами, Мелилот пробрался в первые ряды толпы, и при появлении сановников, когда все остальные кланялись, громко и отчетливо произнес:
— О, командор! Какая удача! Воспользуюсь возможностью вернуть вам свиток, который вы обронили вчера утром!
Нижару из-за жары шел с поднятым забралом и все отчетливо увидели, как его лицо стало пепельно-серым.
— Я… я ничего не знаю ни о каком свитке! — рявкнул он, как только собрался с мыслями.
— Да? О, в таком случае, раз он не ваш, уверен. Принц примет его от меня для того, чтобы выяснить истинного владельца!
Несмотря на тучность, Мелилот при необходимости мог быть очень проворен. Выхватив из-под тоги свиток, он вложил его в жадную руку Жарвины. Мгновение спустя девушка уже стояла, преклонив колено, перед Принцем, смотря в его красивое молодое лицо с несколько отсутствующим взглядом.
— Прочтите, Ваше Высочество! — настойчиво взмолилась Жарвина, буквально заставляя Принца взять свиток.
Принц застыл, едва постиг смысл написанного. Нижару, напротив, развернувшись, окликнул своих людей и бросился бежать.
Нож, который носила в своей сумке Жарвина, служил не только для того, чтобы чинить перья. Достав его уверенным движением, она прицелилась и
Взвыв, командор во весь рост распластался на земле, обхватив ногу под правым коленом, где его тело было защищено лишь кожей.
Толпа встревоженно загудела, казалось ее вот-вот охватит паника, но прибывшая стража была предупреждена. Откинув забрало, капитан Ай-Гофлан приказал своим людям окружить и арестовать Нижару, а разъяренный Принц принялся объяснять зевакам, в чем дело.
— Это послание от изменника при императорском дворе! Он поручает Нижару подбить одного из своих людей на то, чтобы тот убил меня — как только будет найден человек, на которого можно будет свалить ложное обвинение. В послании говорится, что отправитель заколдовал его, чтобы не дать прочесть написанное случайному человеку — но я читаю его без труда! Это придворный стиль, которому я обучен с детства!
— Мы… э… устроили так, что чары рассеялись, — намекнул Мелилот и поспешно добавил: — Ваше Высочество!
— Как свиток попал к вам в руки?
— Его выронил Нижару, когда инспектировал здание стражи, — это уже был Ай-Гофлан, бойко шагнувший вперед. — Решив, что это дело важное, я посоветовался с господином Мелилотом, которого давно знаю, как преданного и осторожного гражданина.
— Что касается меня… — Мелилот небрежно пожал плечами. — Скажем так, у меня есть определенные
«Это правда», подумала Жарвина, восторгаясь изощренностью лжи.
— Вы получите по заслугам, — объявил Принц. — И он тоже, после надлежащего суда! Покушение на жизнь особы царственной крови — это самое отвратительное преступление, какое только можно вообразить! Просто чудо, что командор обронил свиток. Несомненно, боги на моей стороне! — он снова повысил голос.
— Сегодня вечером состоятся жертвоприношения и благодарственные молебны! Божественное провидение помешало осуществиться замыслу гнусного убийцы!
Жарвина подумала: «Если все боги не лучше Мелилота, я довольна тем, что неверующая. Но я с нетерпением жду, когда же увижу, как поджаривают Нижару».
— Учитывая то, что ты должна чувствовать, Жарвина, — произнес мягкий голос рядом с ней, — я поздравляю тебя с тем, как ты скрываешь свои чувства.
— Это нетрудно, — горько ответила девушка.
Толпа вокруг них рассеивалась, расходясь от лобного места, где согласно строгим правилам, изменник Нижару заплатил за свои многочисленные преступления тем, что был сначала публично выпорот, потом повешен и, наконец, сожжен.
Жарвина изумленно вздрогнула. Обратившийся к ней человек был ей совершенно незнаком: высокий, сутулый, с длинными пучками седых волос, держащий в руке корзину, с которой ходят на рынок…
На месте глаз — красное свечение.
— Инас Йорл? — прошептала девушка.
— Он самый, — сухой смешок. — Я смело могу утверждать это… Ты удовлетворена?
— Я… думаю, нет, — повернувшись, Жарвина последовала за толпой. — Хотя должна бы! Я выпросила привилегию написать смертный приговор собственной рукой, я думала, что упомяну о своих родителях, друзьях, односельчанах, которых Нижару зверски убил или обратил в рабство, на мой официальный рэнкен недостаточно хорош, поэтому мне пришлось довольствоваться переписыванием составленного Мелилотом наброска! — Жарвина вскинула голову. — И я надеялась дать показания в открытом суде, увидеть, как меняются лица людей, узнающих, какой гнусный злодей прибыл сюда в облике императорского военачальника… Мне сказали, что достаточно свидетельств Ай-Гофлана, Мелилота и Принца.
— Говорить после Принцев — опасная привычка, — заметил колдун. — Но так или иначе, до тебя, по-видимому, дошло, что месть никогда не оправдывает возлагаемые на нее надежды. Возьмем случай со мной. Тот, кто заколдовал меня, был настолько полон решимости уничтожить меня своей местью, что наложил на одно заклятье больше, чем мог справиться. Каждому он был вынужден уступить определенную частицу своей воли, ибо, как я говорил тебе, сами по себе заклятья не обладают ни целью, ни задачей. Поэтому этот человек полностью лишил себя рассудка и до самой смерти лепетал и плакал, как младенец.
— К чему вы рассказываете мне все это? — воскликнула Жарвина. — Я лишь хочу продлить удовольствие от его смерти, хотя оно и оказалось не столь богатыми памятным, как я мечтала.
— Затем, — сказал колдун, беря девушку за пальцы, и его прикосновение пробудило во всем ее теле сладостную дрожь, — что ты заплатила справедливую и честную цену за проделанную мной работу. Я не забуду тебя. Пусть снаружи ты заклеймена шрамами, внутри ты прекрасна.
— Я? — искренне изумилась Жарвина. — С таким же успехом можно назвать прекрасной жабу или лужу грязи.
— Как тебе угодно, — пожал плечами Инас Йорл. Это движение явственно показало, что он уже не совсем тот, кем был до этого. — В любом случае, существует другая причина.
— Что?
— Ты ведь читала написанное в свитке, а до этого я говорил тебе об этом. Тем не менее, ты ведешь себя так, словно забыла кое-что.
Мгновение Жарвина не могла понять, к чему клонит колдун. Затем ее рука взметнулась к открытому рту.
— Две смерти, — прошептала она.
— Да, действительно. И едва ли мне нужно говорить тебе, к кому обратился изменник во дворце, чтобы наложить заклятье, достаточно могущественное для того, чтобы помимо моей воли вовлечь меня в это дело. Мне удалось сделать так, чтобы документ смогли прочесть. Но я не могу преодолеть последствия разрушительной работы собрата.
— Чья смерть?
— Разумнее всего сделать опасность минимальной, например, нанявшись на морское судно. Многие капитаны-купцы будут рады заполучить опытного писаря, а после твоего обучения у Мелилота ты готова к такой работе. Больше того, твой нынешний хозяин очень ревнив. Ты вдвое моложе его, а он уже смотрит на тебя, как на соперника.
— Он хорошо скрывает свои чувства, — пробормотала Жарвина, — но порой проскальзывает что-то такое, что заставляет меня верить вам.
— Возможно, он еще любезнее начнет относиться к тебе, если ты станешь для него чем-то вроде заморского агента. Уверен, ты можешь договориться поставлять ему — за разумную плату, конечно, — коммерчески ценные сведения. Едва ли Мелилот откажется натянуть новую тетиву на свой лук — например, торговлю пряностями.
Макакой-то миг Жарвина, казалось, оживилась от этих слов. Но потом снова погрузилась в мрачную печаль.
— Зачем мне обогащать себя, не говоря уже о нем? Сколько себя помню, у меня была цель жизни. Теперь ее нет — она взлетела на небо вместе с пеплом Нижару!
— Для того, чтобы заказать заклятье, человек должен быть очень богатым.
— На что мне волшебство? — презрительно сказала Жарвина.
Мгновение спустя ей показалось, что огонь разлился по всему ее телу, обжигая каждый обезображивающий ее рубец, каждый шрам, ожог, царапину. Только теперь Жарвина припомнила, что в какой-то момент той неповторимой ночи, когда колдун лежал рядом с ней, он предпринял попытку прочесть по карте ее кожи всю бурную историю жизни девушки.
Она также вспомнила, что решила тогда, будто бы это было сделано в каких-то личных целях колдуна. Не могла ли она ошибиться? Возможно, на самом деле все проще — может, Инас Йорл просто посочувствовал той, кого жизнь тоже покрыла шрамами, хотя и несколько иначе?
— Возможно, ты захочешь, — спокойно продолжал колдун, — очистить от прошлого свое тело, так же, как, мне кажется, ты начинаешь очищать свой разум.
— Даже?.. — она смогла закончить вопрос лишь тем, что подняла руку к правой стороне груди.
— Со временем. Ты молода. Нет ничего невозможного. Это даже более чем вероятно. Мы уже говорили на эту тему. Итак, действуй!
Они почти достигли ворот, толпа сгущалась, толкаясь, люди брались руками за пояса с деньгами и карманы, ибо это было идеальное время для воровства.
— Я так понимаю, вы бы не заговорили со мною об этом, если бы у вас на примете не было нового хозяина для меня? — наконец сказала Жарвина.
— Ты очень проницательна.
— И если бы в этом не было какой-то выгоды для вас?
Инас Йорл вздохнул.
— Во всем есть смысл. В противном случае заклятая были бы невозможны.
— А какой смысл был в том, что Нижару обронил свиток?
— Обронил?..
— О! Ну как же я не подумала об этом?
— Со временем, уверен, ты догадалась бы обо всем. Но ты появилась в Санктуарии недавно, и едва ли могла знать, что в молодости Ай-Гофлан считался одним из самых ловких карманников города. Как ты думаешь, каким еще образом он смог бы ухитриться купить себе место капитана стражи? Можно ли по его речи сделать вывод, что он происходит из состоятельной семьи?
Они вошли в ворота, толпа стиснула их. Плотно прижимая к телу сумку с письменными принадлежностями, другой схватив серебряную заколку, которой был заколот обмотанный вокруг тела плащ, Жарвина думала и думала.
И пришла к решению.
Даже если ее главная цель в жизни осуществилась, нет причин не найти другую, возможно, более честолюбивую. В таком случае есть все основания попытаться продлить жизнь, покинув Санктуарий.
Хотя…
Она тревожно оглянулась, ища колдуна, и решила, что они с ним потерялись в толчее, но тут же с облегчением схватила его за руку.
— Поможет ли расстояние? Я хочу сказать, если рок висит надо мной, смогу ли я избежать его?
— О, он висит не над тобой. Просто в заклятье сказано о двух смертях, а произошла только одна. Каждый год, каждый день в городе такой величины умирают десятки и сотни людей. Весьма вероятно, действие заклятья ограничено местностью, во время грозы молния бьет в землю прямо под тучей, а не на сотни лиг от нее. Вполне вероятно, что вторая смерть постигнет кого-либо также виновного в разорении Забытой Рощи. Ведь вместе с Нижару были воины, не так ли?
— Да, это были воины, которых я долгое время считала простыми бандитами!.. О, в какой упадок пришла эта страна! Вы совершенно правы! Я уеду отсюда как можно дальше, независимо от того, поможет ли мне это перехитрить смерть!
Схватив колдуна за руку, Жарвина стиснула ее и наклонилась к нему.
— Назовите корабль, который я должна найти?
В день отплытия корабля Инасу Йорлу было небезопасно появляться на улице, порой происходящие в нем перемены превращали его в такое, что никто, даже самые терпимые не могли признать его за человеческое существо. Поэтому колдун был вынужден наблюдать за отплытием с помощью магического зеркала, полный решимости убедиться в том, что его замысел удался.
Все прошло как нельзя лучше. Инас Йорл следил за кораблем с Жарвиной, стоявшей на носу, до тех пор, пока он не скрылся в морской дымке, а затем откинулся в то, что в настоящий момент не могло называться креслом в том смысле, в каком его понимает большинство людей.
— И поскольку рядом больше не будет тебя, чтобы притягивать заклятье, — пробормотал он вслух, — возможно, удача, повернется так, что второй смертный приговор падет на безумно усталого — жертву сотни безумных заклятий — несчастного, жалкого Инаса Йорла.
И все же какая-то надежда светилась, подобно красным впадинам, что были у колдуна вместо глаз, пониманием того, что, по крайней мере, один человек на свете думает о нем лучше, чем он думает о себе сам. Наконец хрипло рассмеявшись, он закрыл магическое зеркало и покорно стал дожидаться очередного неотвратимого превращения, лишь отчасти утешаясь тем, что до сих пор ни разу не принимал одного и того же облика дважды.