Когда у русского появляются деньги, он едет в Париж, снимает там мансарду и пытается почувствовать себя французом. Так я однажды сказала. И так я больше не думаю. Но теперь, когда мир стремительно меняется и все мы проходим через болезненные состояния перехода, я знаю: если у вас в жизни случился Париж, вы никогда его не забудете.

Что такого особенного в Париже? — Оказывается, в этот город частенько приезжают те, кто ищет особенный опыт и кто мечтает об особенной встрече: встрече с самим собой.

Вот обыкновенная туристка, которая неожиданно для себя обнаруживает в антикварном магазине копию давно утраченной семейной реликвии… А вот — еще одна, которая приехала погостить к дочери, и внезапно вовлекается в интереснейшее исследование парижских мужчин… Или — знаменитая фигуристка, которая получает в Париже роковую травму, ее карьера завершена, но жизнь — только начинается… Героиня другого рассказа оказывается в Париже на роскошном приеме, где получает в подарок… три литра пузырьков! И, наконец, пенсионерка, мать семейства, которая внезапно обнаруживает себя в Париже — на вечере в свою честь.

Женщины, прогуливающиеся по Монмартру и Елисейским полям, женщины, ожидающие приключения в Булонском лесу, женщины, возносящиеся в небеса в поисках острых ощущений и волшебных огней… Влюбленные, уставшие, опустошенные, предвкушающие, — все они оживают, едва только открываешь этот сборник, и все они проходят через Париж как через некий рубеж, чтобы наполниться чем-то сокровенным, что останется с ними навсегда.

Мог ли быть на месте Парижа тут другой город? — спрашиваю я себя. И мечтательно разглядываю обложку этой книги, простую и живую, сдержанную и романтичную… Пожалуй, нет. Ведь… когда русскому нужно пересечь черту и преобразиться, он… едет в Париж. Должно быть, чтобы еще больше почувствовать себя русским.

— Инесса, дорогая, я жду тебя в Париже! Когда будешь?

— От Тулузы примерно шесть часов на машине.

— Из центра Франции в любую сторону пять-шесть часов. Это тебе не Российские просторы, где едешь-едешь неделю — и конца и края им нет.

— Таня, я в предвкушении нашей встречи!

— И я! Пойдем с тобой гулять по Монмартру, не забудь удобную обувь.

— А в антикварную лавку к Моник заглянем?

— Конечно, но сначала дойдем до Сакре-Кер. Там, с лестницы открывается потрясающий вид на город!

* * *

— Привет! Ты сейчас где?

— Не поверишь, сижу на лавочке, на кладбище Монмартра.

— Отлично. Я уже близко. Выходи, поворачивай направо и прямиком по улице Жозефа Мэстра дойдешь до ресторана Ля Террас. Я буду ждать тебя там, на углу.

«Как непредсказуема наша жизнь», — Инесса идет, улыбаясь встречным прохожим. Она думает о том, что каждое наше действие и решение приводит к таким удивительным событиям, о которых и подумать раньше не могла.

То ли судьбе так было угодно, то ли это было выверенное и взвешенное когда-то решение, но факт остается фактом: Инесса записалась на очередные курсы. Однако в этот раз курсы были не психологические, не по бизнесу, а, как ни странно, по писательству.

Сложилось творческое сообщество авторов, и возникла идея написать рассказы о Париже.

В самый разгар работы над сборником случается день рождения дочери Инессы, и та неожиданно просит поездку в столицу в подарок.

«Вот это совпадение: мы пишем рассказы о Париже, и дочь тоже хочет в свои шестнадцать лет впервые съездить туда», — Инесса очень любит этот город, радуется желанию дочери и возможности познакомиться лично с одной из коллег по сборнику, Татьяной. Совместить сразу несколько удовольствий — это то, что она обожает!

* * *

— Девочки, как я рада вас видеть! — Татьяна появляется внезапно перед Инессой и ее дочерью будто ожившая нимфа. Ее белоснежные волосы слегка спутаны, щеки разрумянены от быстрой ходьбы, она излучает добрую и радостную энергию, сразу располагая к себе.

Коллеги расцеловываются по-французски и спешат вверх по улице Абесс.

— Таня, ты представляешь, мы сейчас совершенно случайно очутились у входа на кладбище Монмартра и решили туда зайти. Я не любительница подобных достопримечательностей, но, вспомнив один из рассказов из нашего сборника, все же рискнула заглянуть.

— И как тебе? — глаза Татьяны светятся интересом. — Мы только вчера там гуляли вдвоем с мужем.

— Знаешь, вначале было такое странное ощущение, чуть тревожное, вперемешку с грустью. А потом я увидела лежащего на траве кота. Он невозмутимо грелся на солнышке и даже ухом не повел, когда я его фотографировала. Такое спокойствие и безвременье шло от него… Удивительно, но он меня настроил на какой-то иной лад. Потом мы подошли к памятнику Эмиля Золя, и тут дочь прорвало: она высказала писателю все, что накопилось у нее во время изучения его произведений в школе. Вот так, даже великие писатели нравятся не всем и не в любом возрасте.

Спутница понимающе кивает.

— Смотрите, сейчас мы пройдем мимо стены любви, вы хотите на нее взглянуть?

Татьяна не в первый раз в роли гида. Ей нравится водить знакомых по «своему» Монмартру, показывая то, что дорого ей самой.

Поднимаясь все выше и выше, минуя крутые бесконечные лестницы, они идут, будто герои какого-то фильма. А вот и овощная лавка, которую все фотографируют. Та самая, из нашумевшего фильма «Амели».

Татьяна специально предлагает пройтись по улице Рю де Соль, чтобы сомелье Инесса увидела виноградник Монмартра.

— Ты заметила, что я веду вас теми улочками, по которым ходила героиня моего рассказа? — спрашивает Татьяна.

— И правда! У меня ощущение, будто я — не совсем уже я. Знаешь, наверное, так чувствуют себя актеры. Я — то Нина, то Арина, то Елена, то Вика, а порой и Ланка… Я теперь вижу Париж глазами героев наших рассказов — это невероятно!

По мере приближения к Базилике Сакре-Кер людей становится все больше, они сливаются с толпой. Инесса обращает внимание на бесчисленные замочки, которыми обвешаны ограждающие барьеры. У нее в голове мелькает мысль о том, что однажды они не выдержат этого веса и упадут.

Они выходят к месту, с которого видна панорама города. Влюбленная молодежь, семейные пары с детьми, мужчины и женщины разного возраста — все пришли сюда полюбоваться с высоты ста тридцати метров на лежащий внизу город. Только Эйфелева башня превосходит это место по высоте.

После длительной прогулки, полной восторгов и новых впечатлений, хочется присесть в кафе, выпить чашечку кофе или съесть мороженое.

— Давайте спустимся вниз, я знаю одно кафе, где очень вкусный кофе и десерты, — предлагает Татьяна.

«Как здорово, что Таня согласилась прогуляться с нами», — мысленно радуется Инесса.

— Спасибо, что показала нам «свой» Монмартр. Сколько раз бывала в Париже, а сюда почему-то не случалось заглянуть, видимо, ждала особенного гида.

— А я очень рада, что мы с тобой развиртуализировались именно в Париже!

Парижанки смеются.

Татьяна предлагает свернуть на неприметную лестницу между домов.

Внезапно Инесса останавливается и с удивлением читает на стене: «Я жду тебя в Париже»

— Потрясающе! Кто это написал? Да еще и на русском языке! Это Послание? Таня, я знаю, подожди! — Инесса быстро делает несколько фотографий стены.

— Мы все думаем над названием нашего сборника. Так вот же оно! Сам Париж нам его показал. Это прямо мистика какая-то…

— Точно, Инесса, да, это просто готовая обложка нашего сборника! Как тебе?

В это мгновение соединяется мозаика из самобытных рассказов, названия и оформления.

— С'est magique!

Вандомская площадь залита ярким солнцем, под лучами которого красуются, подставляя свои разноцветные блестящие бока, ретроавтомобили. В руках у Вики новенький фотоаппарат, подаренный ей Луи, и она жадно фотографирует все вокруг. Объектив выхватывает ярко-красную Альпину со множеством цветных наклеек — свидетельством ее участия во многочисленных ралли. А вот темно-зеленая MGB шестьдесят восьмого года — строгая английская классика в ее лучшем виде. Низкий и приземистый, с выпяченным вперед длинным капотом, Ягуар-кабриолет молочного цвета, кажется, подмигивает Вике своими круглыми фарами и приглашает сделать снимки, позируя, как на конкурсе красоты. Непременно собрать все эти удивительные автомобили в памяти фотоаппарата! Они привлекают ее своей необычностью и достойно сохраненной красотой, ведь все они уже в возрасте, если можно так выразиться, говоря о машинах. Головокружительная карусель, калейдоскоп, в котором изображения меняются от постоянно прибывающих авто. Они выстраиваются в узор, который, если взглянуть на площадь сверху, выглядит как чудесная многоцветная брошь, привлекающая к себе внимание прохожих.

Франция, Париж, эта площадь с милыми, словно игрушечными, машинками, все это впервые предстает перед взором Вики.

Луи рядом с ней, он постоянно улыбается, окидывает ее влюбленными глазами, и тянет за руку.

— Пойдем, я познакомлю тебя с организаторами ралли.

Марго, блондинка невысокого роста в жилетке поверх строгой белой рубашки и джинсах, стоит в самой гуще событий, в центре небольшой группы людей. Она руководит, решает вопросы, связанные с организацией и приездом участников. То и дело она отвечает на звонки телефона. Улучив минутку, Марго смотрит вокруг и замечает Луи, широко улыбается, делает шаг навстречу, жмет ему руку. Они обмениваются несколькими фразами на французском и Вика понимает, что представляют ее, улыбается, отвечает на рукопожатие Марго.

— Приятно видеть вас с нами. Очень рада знакомству. А вы откуда, из России? — на прекрасном английском с заметным французским акцентом выдает Марго. Вика, нисколько не смущаясь и радуясь, что можно общаться на любимом английском, охотно отвечает. Ее французский находится на уровне бонжур, амур, тужур и абажур, а французы, как оказалось, далеко не все могут общаться на самом популярном международном языке.

Луи еще минуту говорит с Марго, и они отходят посмотреть вновь прибывшие на старт ралли машины.

— Марго пригласила нас на ужин сегодня вечером. Все участники ралли ужинают в ресторане отеля «Риц», это прямо здесь, на площади. Пойдем?

Мгновенно несколько противоположных эмоций захватили Вику: радость, предвкушение, страх, смущение.

— Мне нечего надеть в ресторан, — признается она. — Я не знала, — опускает взгляд на свои джинсовые шорты и легкие сандалии на плоской подошве, — наверняка все дамы будут в красивых вечерних платьях?

— До ужина у нас еще есть время, купим что-нибудь. Наверняка в Париже найдется платье тебе по вкусу. Луи был весел, увлечен всем происходящим, а особенно Викой. Ему хотелось окружить ее заботой, показать все самое лучшее, очаровать и быть ею любимым. Среднего роста плотный мужчина, он по привычке был в рубашке, только костюм сменил на черные джинсы. Высшее юридическое образование и место адвоката в кабинете с отличной репутацией никак не считывались с него при первом взгляде. На его висках уже серебрилась седина. Он был старше Вики, но удивительно то, что молодая женщина из российской провинции не чувствовала ни разницы в возрасте, ни в менталитете. Они понимали друг друга с полуслова и много смеялись. Луи обладал прекрасным чувством юмора. Необычным для нее было и то, что с первых минут их встречи она почувствовала себя с ним легко и просто.

***

— Я первая в душ, — бросила Вика в глубину номера отеля и скрылась за дверью. Через два часа нужно быть в ресторане, а Вика с Луи только вернулись из магазинов. Несмотря на оставшееся перед ужином время, Луи, казалось, никуда не спешил. Он пытался уместить на небольшом гостиничном столике объективы от фотоаппарата и ноутбук, чтобы скопировать отснятые кадры с карт памяти в компьютер. Кроме страсти к ретроавтомобилям, которая нашла свое выражение не только в участии в ралли, но и в собственной коллекции машин, он с юности увлекался фотографией. Удивительным образом в нем уживалась спонтанность и некий авантюризм с невозмутимым спокойствием в любых жизненных ситуациях. Его способность завести разговор при любых обстоятельствах, поддержать беседу, умело вставить шутку и договориться с кем угодно, невзирая на ранги, искренне восхищали Вику. Сама того не осознавая, она с каждым днем все больше влюблялась в Луи.

События в жизни с какого-то момента стали закручиваться со скоростью вихря и были настолько интенсивными, что, кажется, она не успевала их переваривать и удивляться их правдивости. Всю жизнь прожить, никогда не пересекая границы России, и вдруг попасть в чью-то мечту. В чью-то, потому что Вика никогда не мечтала увидеть Париж. Однажды, лет двадцать назад, она услышала от бабушки с грустью брошенную фразу о том, что, видимо, той так никогда и не увидеть далекой французской столицы, Парижа. Она удивилась и подумала: что же там такого исключительного, о чем можно сожалеть в старости? Ведь это просто город. Вика любила ездить на море с родителями в детстве, посещать города России, рассматривать интересные здания, общаться с местными людьми и обожала слушать их байки. Да, ей хотелось, как, наверное, и многим советским детям, посмотреть «заграницу», потому что запретный плод, сами знаете, манит, но и только. Много о чем она мечтала в детстве, но заветной была самая банальная девчачья мечта — встретить настоящую взаимную любовь. Такую, как в сказках, чтобы долго и счастливо, и на всю жизнь.

***

Маленькое черное платье аккуратно разложено на кровати гостиничного номера, новенькие туфли на тонких каблуках, лаковая сумочка отражает свет лампы, в коробочке тихо поблескивает ожерелье. Она нанесла свой обычный макияж, только чуть поярче подвела глаза, как смогла в этой спешке уложила свои длинные густые волосы цвета меди. Взглянула в зеркало, задержалась на пару секунд и увидела в отражении собственных синих глаз внутреннее спокойствие, которое сейчас прикрывалось суматохой сборов. Мать всегда говорила, что у нее бабушкины глаза. Вспышка фотоаппарата. Луи с самого первого дня знакомства не переставал ее фотографировать постоянно и повсюду, она уже почти привыкла к этому вниманию и даже наслаждалась им, играя порой перед объективом камеры и строя рожицы.

***

Площадь Вандом преобразилась. В этот вечерний час ее освещало не солнце, которое уже скрылось за парижскими крышами, а симпатичные фонари с витиеватыми шапочками проливали мягкий желтый свет. Ремешок от новых туфель слегка сдавливал щиколотку, и Вика смотрела под ноги, боясь оступиться. Луи бережно поддерживал ее под руку, пока они пересекали площадь. Сверкающий холл «Риц» возник как-то внезапно, наполненный улыбающимися дамами в вечерних платьях и элегантными мужчинами. Вокруг слышны приветствия, и царит атмосфера некой неловкости у вновь прибывающих гостей, смешиваясь с предчувствиями приятного вечера. Во всей этой шикарности обстановки, антикварной мебели, тяжелых портьер, в сиянии витрин, за стеклами которых лежат невероятные драгоценные украшения, Вика идет по ковровой дорожке длинного коридора и чувствует тепло руки Луи, которое доходит прямо до сердца и окутывает ее всю. Она улыбается людям вокруг. Она улыбается внутри себя, счастливая быть именно с этим мужчиной здесь.

***

За ослепительные круглые столы гости рассаживаются согласно табличкам, на которых каллиграфическими буквами выведены их имена. Вика оказалась почти напротив Луи. По левую руку от нее сел мужчина со своей спутницей, полностью увлеченный только ею. Вряд ли он замечал огромные в пол зеркала, украшенные сверху позолоченной лепниной, изогнутые бронзовые светильники на светлых стенах и шикарнейшие люстры с тысячами хрустальных подвесок, словно одетые по особому случаю придворные дамы, которые раздаривали во все стороны свет, бесконечно отражаясь в зеркалах.

По правую руку, немного опоздав, устроилась дама, примерно возраста мамы Вики. На ее руках было столько украшений (кольца, перстни, многочисленные браслеты), что рассматривать их можно было очень долго. Шею несколько раз обвивала нитка черного жемчуга, а на голове была кокетливая шляпка с белым пером. «Какая интересная особа», — подумала Вика. Особа, казалось, знала всех вокруг и свободно общалась с гостями, легко переходя с французского на немецкий. Она обратилась к Вике на французском языке, но, мгновенно уловив растерянный взгляд, сразу перешла на английский. Вика выдохнула с облегчением, и они успели перекинуться парой фраз до подачи блюд, потягивая прохладное шампанское из тонких высоких фужеров.

Официанты в одинаковой униформе и белых перчатках внесли блюда и поставили на тарелки перед гостями, которые продолжали беседовать друг с другом. Особа в шляпке, которая представилась просто по имени Клер, повернулась к Вике и сказала: «Никто не спешит приступить к еде, а я ужасно голодна. А вы?» Вика улыбнулась и кивнула, потому как имела такое же желание. Однако, взглянув внимательнее на разложенные приборы по обе стороны от тарелки, застыла в непонимании. Четыре вилки и четыре ножа. Что делать? Клер тоже мешкала, а потом сказала: «Я никогда не помнила, что чем едят! Хотя, не все ли равно, когда ты голодна?!» Произнеся это и слегка наклонившись в сторону Вики, она взяла понравившуюся ей вилку, тем самым мгновенно разрядила атмосферу, добавила легкости и непринужденности. С этого момента Вика, наконец, окончательно расслабилась и стала более охотно общаться с незнакомыми людьми, вступая в общий разговор.

Блюда сменялись одно другим, к каждому из них подавали соответствующие вина, наливая их в разные бокалы. Перед Викой уже стояло три бокала на четверть наполненных винами, а сервировано было к тому моменту только половина меню. Все блюда поражали элегантной эстетической подачей, сочетанием цветов и вкусов, были украшены росчерками разноцветных соусов. Вика невольно вспомнила бабушкины розочки из помидор, наряду с веточками петрушки, украшавшие все праздничные салаты.

Розы были любимыми цветами бабушки, поэтому торт с розочками из масляного крема был обязательным десертом на ее день рождения и на Новый год.

***

Внезапно шум голосов стих, и в микрофон заговорила Марго. Стоя вдалеке от центра зала, где разворачивалось действие, Вика пока не понимала, что именно происходит. Луи пояснил, что сейчас начнется благотворительный аукцион, на котором будут продавать бутылку шампанского. Впервые Вика присутствовала на таком мероприятии, хотя сейчас многое в ее жизни происходило впервые. Она встала на цыпочки, чтобы увидеть ту самую бутылку. Марго дала стартовую цену, и то тут, то там начали подниматься руки желающих приобрести три литра пузырьков с автографами участников и организаторов ралли. Пока она пыталась рассмотреть бутылку, обнаружила, что Луи куда-то исчез, и стала искать глазами уже его, а не бутылку шампанского. Вдруг все захлопали, а затем вновь возобновилось движение и более громкие разговоры. Вика увидела, как появились официанты с подносами, на которых лежали толстенькие сигары, и в миниатюрных бокалах покачивался густой ликер. Мужчины пошли в сигарную комнату, а женщинам предложили напиток. Минута замешательства и волнения. Вика будто осталась здесь одна и не знала куда теперь идти, где Луи и что делать. Внезапно он возник перед ней сияющий и с той самой бутылкой шампанского в руках.

— Я купил ее! — радостно сообщил он. Глаза Вики округлились от неожиданности этого поступка. Она поинтересовалась, зачем. Он коротко ответил, что повод выпить шампанское всегда найдется. Бутылка оказалась большой и тяжелой. Выходя позже из крутящихся дверей отеля, они втроем (Луи, Вика и бутылка) чуть в них не застряли, и швейцар предложил им все-таки выходить по очереди. Они смеялись, опьяненные этим вечером, вином и друг другом. Над площадью сияла полная луна, безрезультатно пытавшаяся скрыться за медленно скользящими облаками. Додж низко заурчал мотором, резко рванул с мостовой, унося с собой пару абсолютно счастливых людей.

***

— Мама, как забавно видеть тебя в коротких шортах и с такими длинными волосами. — Мягкий свет торшера проникал сзади сквозь светло-каштановые завитки волос, уютным золотым лучом просвечивал детское ушко. Свет отражался от глади фотографий в альбоме. Вика потрепала слегка влажные после душа волосы дочери и мысленно погрузилась в то восхитительное время начала романа с интересным французским мужчиной. Она подумала, что об этом, наверное, можно было бы написать книгу. Или рассказ, который дочь прочитает как-нибудь осенним вечером. Столько всего случилось с того момента.

— Дорогая, иди сюда, посмотри, какая красивая полная луна за окном, — этой фразой Луи вывел ее из воспоминаний. Вика оставила альбом с фото, поднялась с дивана, подошла к мужу, обняла.

— Почти такая, как тогда, над площадью Вандом после ужина в ресторане «Риц», помнишь? — сказала она.

***

Три литра пузырьков, смешавшись с ароматом лаванды, были выпиты немногочисленными гостями летом того же года в честь их свадьбы с Луи где-то в Провансе под стрекот цикад. Особая атмосфера региона вносила некую кинематографичность в это событие.

Время близилось к рассвету. Луи пошел провожать последних гостей, а Вика с Клер сидели в саду, опустив босые ноги на смятую траву. Их туфли устало лежали рядом, а они, как давние подружки, хохотали, вспоминая сегодняшний вечер и ту чопорную даму, которая возмутилась, что для десерта подали ложечки, а не вилки.

— Да бросьте, мадам, оставим эту церемонность «Риц», расслабьтесь уже, мы с вами в Провансе, на свадьбе! Подлить вам шампанского?

Клер умела одной своей фразой менять атмосферу, делая ее уютной и непосредственной.

От тени лаврового дерева отделился темный силуэт. К ним приближался Луи. В одной руке он нес бутылку шампанского, в другой — бокалы. Вика сделала глоток и почувствовала легкое приятное покалывание на языке. Она любовалась шустрыми мелкими пузырьками, которые стремительно неслись к поверхности, тем не менее успевая отражать свет разноцветных фонарей, развешанных на деревьях.

Ее взгляд упал на кусты белых роз, которые словно светились в темноте. «Как жаль, что бабушка не успела побывать в Париже, не смогла полюбоваться этими чудесными ароматными розами», — Вика невольно вспомнила о ней и ее несбывшейся мечте. «Прости, бабушка, моя свадьба прошла скромно, без размаха: не во дворце и даже без шикарного платья и фаты, но я так счастлива с любимым мужчиной. Ты ведь рада за меня?» В дальнем углу сада в густой кроне пинии послышался шорох и дважды ухнула сова.

— Совсем скоро наступит утро, пойдем отдыхать, — Луи взял Вику за руку, нежно поцеловал, и они пошли в дом.

***

Париж остался навсегда в памяти Вики тем же романтическим городом влюбленных, которым она его узнала впервые. Всякий раз, когда она вновь приезжала сюда, будь то в рабочую командировку одна, будь то на несколько дней всей семьей с детьми, будь то с мужем на пару дней, — она всегда находила время пройтись по его улочкам. Спешить, не торопясь, успевать все и дышать особенным воздухом этого города. Любоваться его зданиями, людьми, небом, солнцем, луной, своим отражением в витринах… Этому она научилась здесь, а может быть, умела всегда? Замечать красоту в деталях повседневности, улыбаться и наслаждаться.

Ее римское имя на французский манер звучало Валери.

Так ее называли близкие друзья, которые подарили на день рождения поездку в город любви — Париж.

Еще в детстве Валери знала, что с этим городом связана одна семейная тайна. Ее прабабушка, выпускница Смольного института благородных девиц, была влюблена в гусара, который предложил ей бежать в Париж в смутное время февральской революции. Анастасия, так звали ее прабабушку, свободно говорила по-французски, обладала утонченной красотой и была блестяще образованна. Она отказала настойчивому поклоннику, оставшись верна любимому Санкт-Петербургу, который не покинула даже во время блокады.

От нее Валери впервые услышала, что Париж называют городом любви, поэтому она чувствовала, что путешествие улыбнется ей сердечной встречей.

Самолет мягко приземлился в Орли. Французское утро 2009 года дышало страстью самого разгара лета.

Красивая мулатка на таможенном контроле заговорщицки улыбнулась Валери, похоже она знала, что город готов открыться для этой путешественницы.

Небольшая гостиница в центре Парижа встретила ее запахом кофе и круассанов, субтильный портье в очках пожелал ей хорошего дня.

Номер находился на втором этаже, добраться до него можно было по забавным лестничным переходам.

Быстро приняв душ и разобрав дорожный чемодан, Валери достала свой заветный блокнот, в котором был список обязательных мест для посещений в Париже: Эйфелева башня, Лувр, Елисейские поля, Монмартр, прогулка по Сене и ресторан с фуа-гра. Вполне стандартный набор для первого визита на четыре дня.

Оказалось, что до Эйфелевой башни легко добраться пешком. Хорошо, что она догадалась надеть легкие кеды взамен модных босоножек.

Ее мечтой было побывать в известном ресторане рядом с башней, о котором она читала у одного журналиста. Ресторан привлек ее описанием изысканного интерьера и возможностью очутиться за соседним столиком с мировой знаменитостью.

На дверях стоял швейцар почтенного возраста, преисполненный чувством собственного достоинства. Валери поинтересовалась, как заказать место на вечер. В ответ тот галантно склонил голову влево и ответил, что мадам может записаться на свободную дату по электронной почте. И добавил, что ближайшая свободная — через полтора года. Валери сначала показалось, что он так подшучивает над ней, но глаза у швейцара были серьезные и проницательные. Пробормотав благодарность, девушка предпочла ретироваться. Ей казалось, что именно в этом месте с ней должно произойти что-то очень важное, поэтому была огорчена отказом.

Эйфелева башня заставила ее забыть о несбывшейся мечте. Она с любопытством ребенка исследовала пролеты, завороженно смотрела на восковые фигуры Эдисона и Эйфеля, казалось, сейчас они прервут разговор, повернутся к ней и поинтересуются: Что привело Вас в Париж, мадемуазель Валери?

На смотровой площадке она увидела Париж во всем его величии и стала тихонько напевать мелодию Шарля Азнавура. Ах, как здорово было бы встретить в Париже свою вечную любовь!

В лифте девушка оказалась в группе жизнерадостных японцев, которые восхищенно прицокивали языками и все время щелкали фотоаппаратами. Ей передалась их будоражащая радость.

После экскурсии Валери купила мороженое и устроилась с ним на укромной скамейке, где можно было рассматривать прохожих. Это была ее тайная страсть — изучать незнакомых людей в незнакомых местах. Так она погружалась в атмосферу нового города.

Прогулявшись по Елисейским полям, она свернула в боковую улочку, потом еще на одну и еще на одну. Это был мир маленьких кафе и семейных магазинчиков. Один из них привлек внимание изобилием музыкальных шкатулок на витрине.

Внутри магазина пахло книгами, что ее приятно удивило. Седовласый господин в бархатном пиджаке и ярком шейном платке приветствовал ее, представился месье Фредериком и поинтересовался, что привело такую милую девушку в его лавку.

Удивительно, но он сразу распознал в ней иностранку. Хотя ее французский был безупречен. Французский язык в их семье передавали по наследству.

Валери ответила месье Фредерику, что в детстве у нее была музыкальная шкатулка, доставшаяся от прабабушки. Она обожала открывать ее и наблюдать за танцующей балериной. Со временем завод в шкатулке пришел в негодность. Шкатулка долго валялась на антресолях, а потом ее выбросили вместе со строительным хламом во время ремонта. И вот она хотела бы купить что-то подобное.

Хозяин магазина одобрительно кивнул, достал небольшую лестницу и потянулся за коробкой на верхней полке. Из нее извлек потертую от времени лакированную шкатулку с вензелем на крышке. Вставил ключик в боковое отверстие и повернул его несколько раз. Заиграла знакомая мелодия, крышка музыкальной шкатулки открылась. Из центра сцены появилась хрупкая фигурка балерины с поднятыми вверх руками, она начала кружиться.

За мгновения чарующего танца Валери вспомнила, как ее мама сидела возле их балерины, смотрела на кружево ее движений и беззвучно плакала. Валери было всего шесть лет, и она не понимала, почему танец ее любимой балерины вызывает слезы. Может быть, мама увидела, что Валери нацарапала булавкой на шкатулке первую букву своего имени? Уж очень ей хотелось, чтобы балерина была только ее. Мама заметила, что дочка встревожено наблюдает за ней, прижала ее к себе и нежно поцеловала в макушку.

— Все хорошо, все хорошо, моя дорогая! Просто я вспомнила нашу бабушку Анастасию, она так любила эту балерину. На ее лице всегда блуждала улыбка, когда она открывала шкатулку, наверное, вспоминала что-то приятное. А я ревновала ее к этой балерине. Чем она лучше меня, думала я. И как только бабушка брала шкатулку в руки, начинала капризничать и отвлекать ее. А один раз даже сделала вид, что больно ударилась, поскользнувшись на паркете. А теперь, когда бабушки нет с нами, я так жалею, что не могу обнять ее и полюбоваться балериной вместе.

Валери в тот момент поняла, что и сама ревнует маму к балерине, и мама, чувствуя это, достает шкатулку очень редко.

Воспоминания так захватили ее, что Валери не сразу разобрала, что говорит ей месье Фредерик.

— Вы хотите приобрести ее, мадемуазель?

— Очень!

— Весьма дорогая вещь, мадемуазель.

На безмолвный вопрос Валери он ответил: «Восемьсот пятьдесят евро».

— Почти все, что у меня есть, — промелькнуло в голове Валери, а вслух она сказала:

— Да, месье Фредерик, я беру ее!

Сидя в самолете, увозившим ее из Парижа, Валери бережно держала на коленях музыкальную шкатулку, поглаживая еле заметную букву «В» и представляя счастливые глаза своей мамы.

«Вы часто думаете, что у квартиры низкие

потолки, на самом деле — это высокие полы»

Французский комик Пьер Дак

Нина, услышав стук в стекло, открыла оконную створку.

— Томочка, спасибо вам, — прошептала она севшим голосом, принимая заветный пакет через окно.

— Только осторожно, очень горячо! И не забудьте принимать лекарства. Вечером я зайду, — шутливо строго ответила ей молодая женщина.

Нина Абрамовна — красивая статная дама, с точеным благородным профилем, белыми вьющимися волосами, бывшими когда-то золотисто-рыжими, несмотря на свои 82 года и десятилетний артрит, держала спину неизменно прямо. К артриту несколько дней назад добавился в компанию еще и ковид. Все бы ничего, врач приходил — сделал тест, служащие аптеки принесли лекарства, но вот незадача — продукты заканчивались, до магазина еще дней пять ей не выбраться — изоляция. А femme de ménage* (*прим. автора — уборщица, помощница по хозяйству от социальной службы) теперь придет только на следующей неделе.

Нина не любила никого просить, ей было неловко от этого. Тем более, что французы, частенько стараясь выглядеть très gentil* (*пер. с фр. — очень любезно), легко обещали, но все равно не выполняли обещаний и от этого ей становилось еще более неловко, теперь уже за них.

Талантливый лингвист, переводчик на многих научных форумах и конференциях, Нина всегда была в гуще людей и событий. Интеллектуальная среда ее вдохновляла. Но, как многие творческие личности, в быту она была совершенно непрактична. Раньше она как-то этого не замечала. В детстве и юности мама старалась избавить ее от домашних забот, оставляя это себе. Позднее рядом с ней всегда были близкие люди, друзья, и все решалось как-то само собой. Но все это было где-то в прошлом… «Иных уж нет, а те далече, Как Сади некогда сказал»* (*строка из романа А.С.Пушкина «Евгений Онегин»). Круг ее прежнего общения, соответственно возрасту, неуклонно редел. А круг бытовых вопросов, которые необходимо было решать, разросся как снежный ком.

Вечером Нина решилась позвонить своей новой русской соседке. Та жила неподалеку, в доме, построенном еще Ротшильдами в 1914 году.

— Томочка, а вы варите щи для своего супруга?

— Нет, Нина Абрамовна, он такое не ест!

— Но вы же умеете варить щи? Там капуста, морковь…

— Конечно, это так просто!

— Милочка, я могу попросить вас о любезности?

— Вы хотите щей?

— Очень! Вы — единственная русская в моем окружении, вам не нужно объяснять, что это!

Собеседницы расхохотались, представив удивленные лица французов.

— Томочка, только вы не заходите, я не хочу вас заразить, постучите в окно, я буду в маске.

***

Это сейчас Нина живет на Rez-de-chaussée* (*соответствует российскому первому этажу) и это значительно облегчило ей жизнь. Еще несколько месяцев назад она обитала в квартирке тремя этажами выше, очень удобной и уютной, светлой, единственным недостатком которой, в сложившейся ситуации, были высокие ступени старинного здания. Несмотря на наличие малюсенького лифта, вмещающего в себя от силы двух человек, преодолеть десяток ступенек до него для Нины и ее милой «собачи», как она ласково ее называла, в последнее время становилось все затруднительнее. Прогулять песика была целая проблема.

Вест-хайленд-уайт-терьер Тейлор, как звали «собачу» по паспорту, а по домашнему просто Тюпа, появился у Нины случайно десять лет назад. Друзья пристраивали последнего из выводка белоснежного, с глазками — черными бусинками, четырехмесячного щенка:

— Возьми, Нина! Будет тебе компаньон для прогулок.

— Ну, почему бы и нет, — глядя на пушистый комочек, похожий на вату, не стала возражать Нина, тем более, что ни детей, ни семьи у нее не было.

У Тюпы-Тейлора довольно крупная голова и маленькое туловище, коротенькие, но пропорциональные телу лапки, ушки прямостоячие и хвостик торчком, которым он частенько весело повиливал. Уайт-терьеры чрезвычайно дружелюбны, поддержат любое ваше настроение. Таким был и Тюпа, активным с прекрасным характером. Дети во дворе его обожали. В пору его молодости Нина с Тюпой любили прогуливаться по улочкам Монмартра, неспешно поднимаясь к самой высокой точке Холма Мучеников — белоснежной базилике Сакре-Кер, откуда открывается самый захватывающий вид на крыши города.

Старинные улочки узенькие, вьющиеся как змейки, плавно извиваясь, стекаются к базилике «Святого Сердца». А ведь Монмартр — один из самых романтичных парижских районов. И, несомненно, является признанным местом встречи влюбленных в Париже. Ну, разве это не идеальное место, чтобы признаться в любви? Затем влюбленные прогуливаются, взявшись за руки, по романтическим мощеным улочкам, хранящим свою историю, которые делают Монмартр таким очаровательным.

Нина и ее «собача» обычно поднимались по rue des Saules* (*улица Соль) к виноградникам, оставляя за собой «Проворного Кролика»* (*кабаре на Монмартре «Le Lapin Agile»), в котором с девятнадцатого века начинающие поэты декламировали свои стихи и исполняли песни, а в начале двадцатого — стало излюбленным местом встречи богемы. В те дни Монмартр был убежищем молодых и бедных художников, тогда еще никому неизвестных. Для голодных художников здесь когда-то выставляли перед входом кастрюлю с бесплатным супом. Недалеко общежитие Bateau-Lavoir — «Корабль-прачечная», где писали свои полотна Пикассо, Тулуз-Лотрек, Модильяни и другие легендарные художники Парижской школы.

Затем Нина с Тюпой проходили по rue Norvins* (*улица Норвен), которая выходит на Place du Tertre* (*площадь Тертр на Монмартре), где до сих пор собираются современные художники, предлагая прохожим нарисовать их портрет. Нина с «собачей» продолжали свой обычный маршрут мимо знаменитого бистро «La Мère Catherine» c начищенными до блеска латунными табличками на русском и французском языках: «30 марта 1814 года русские солдаты обедая у Матушки Екатерины просили выпить быстро» — красочная легенда, привлекающая множество туристов.

С площади Нина с верным спутником сворачивали направо и, пройдя немного вперед вдоль стен Сакре-Кер, оказывались в небольшом парке, предназначенном исключительно для собак, сетчатый заборчик которого по сей день увешан разнообразными замочками с именами «влюбленных», которые таким образом пытаются увековечить свою любовь. «Кто знает, — думала Нина, может, замочки еще висят, а пары, их повесившие, уже расстались?»

***

Какое это чудное было время! Тюпа и дюжина его лохматых друзей всех мастей и размеров носились на ограниченном изгородью пространстве парка. То и дело раздавалось писклявое тявканье мальтийских болонок, мопсов, терьеров, значительно реже лаяли овчарки, лабрадоры, доберманы. Набегавшись, Тюпа ложился у ног хозяйки.

— Madame, votre chien est si mignon!* (*пер. с фр. «Мадам, ваша собачка такая милая!»)

— Действительно, это белое лохматое чудо с глазками-бусинками привлекает внимание, и нас с ним частенько останавливают, — кокетливо улыбнулась Нина. — Потому что все в него влюбляются, и получается, что это не он со мной, а я при нем, — пошутила она.

Нина встряхнула головой, как будто хотела отогнать набежавшие воспоминания. «А ведь действительно, моя «собача» всегда играла роль человека, которого мне не хватало. Но вопрос, какого человека мне не хватало?» И она опять погрузилась в размышления, какой человек ей может сейчас помочь. Ведь она окружена людьми и симпатичными, но сама себя изолирует. Она среди людей, но чувствует себя одиноко. И только со своей «собачей» ей не надо было ничего объяснять, Тюпа понимал без слов, преданно ловя ее взгляд, когда она разговаривала с ним.

***

К великому сожалению Нины, за последние два года болезнь в его маленьком тельце развернулась так, что ему стало затруднительно не только спускаться и подниматься по ступенькам, но и сами прогулки легко его утомляли, поэтому в парк они уже не ходили. На лестничной клетке Тюпа виновато смотрел на хозяйку, как бы извиняясь, что причиняет ей такие неудобства. Чтобы выйти на улицу, им с хозяйкой необходимо было спуститься двенадцать ступенек до лифта, и еще двадцать четыре после. Когда ты здоров — ты этого просто не замечаешь. А вот когда есть проблема — то каждый шаг разливается болью по всему телу. Регулярные походы к ветеринару на протяжении двух лет ситуацию не меняли, ему становилось все хуже.

Переезд с четвертого этажа на нулевой дался нелегко.

В последний раз Нина переезжала сорок лет назад, но тогда рядом с ней были близкие люди, друзья. Администрация жилого комплекса «Фондасьён де Ротшильд» пошла навстречу своей давней обитательнице, предоставив ей освободившуюся на Rez-de-chaussée квартиру, где не нужно было преодолевать десятка ступенек. Здесь обычно жил консьерж, обслуживающий их дом.

Переехав в новое жилье, большинство вещей оставались нераспакованными, так как на это не оставалось ни сил, ни времени. Нина была полностью поглощена заботой о здоровье своей милой «собачи». Но прогноз был неблагоприятный. Понимая, что Тюпе может быть лучше только краткими моментами, Нина не могла согласиться на безнадежный вердикт ветеринара, что собака страдает, и они бессильны ей помочь. Что она будет медленно и болезненно угасать. На ее поддержание еще потребуются деньги и немалые, и что собаке необходимо сделать смертельный укол, дабы облегчить ее страдания. Нине казалось, что ее «собача» тоже это понимает. Внешне он кажется в форме, его хочется ласкать и гладить, а притронешься — одни косточки. Но на все реагирует как раньше. Он рад выйти во двор, если это удается. Он борется изо всех сил, я не могу его не поддерживать — сокрушалась она.

Тюпа прижимался к ней как ребенок, заглядывал в глаза, но сил побегать как раньше — у него уже не было. «Как для него все это?» — мелькали мысли в голове. «Я не могу… Я не хочу решить за него, жить ему или нет. Но мне кажется, что он не хочет, чтобы все закончилось, несмотря на боль! Он так хочет жить! Нет, я чудовищная эгоистка, что я его поддерживаю в жизни для себя! Я боюсь его отпустить, остаться без своего милого и такого умного друга», — терзалась сомнениями Нина.

Еще неделя сомнений прошла как в тумане. Нине хотелось проводить все время со своей «собачей», насладиться общением с ней, вобрать это в свою память, хотелось, чтобы время замерло. Она ценила каждое мгновение, и это время казалось целительным для них обоих.

***

Понедельник был солнечным. Тюпа «ушел» тихо, спокойно, словно заснул и даже похрапывал. До последней минуты он продолжал преданно смотреть в глаза своей хозяйки так спокойно, как будто был уверен, что сейчас они пойдут от ветеринара домой, а по пути привычно неспешно прогуляются по rue Marcadet. Он провел последний день, как будто бы «en forme», и день был такой чудесный. Нина с ним все время говорила, также, как перед сном дома. И вот теперь все. Теперь можно сказать, что она снова одна. Несколько дней она не выходила из дома, не хотела видеть людей, не хотела никому ничего объяснять. Ей не хотелось ни есть, ни дышать. Щемящая боль саднила в груди. Она не знала, как ей жить без этой любви, без внимательного взгляда черных бусинок-глаз. Эти глаза всегда говорили с ней. Ей даже не нужно было, чтобы он говорил, она слышала его и понимала. Все ветеринары говорили, что он необычный песик, но к несчастью и болезнь у него была тоже необычная, такая в последние годы никому из них не встречалась, и что она свойственна больше людям, чем собакам.

Раньше Тюпа занимал много времени — три-четыре раза в день гулять, кормить, лечить. А теперь свободного времени много, но в душе абсолютная пустота.

В последнее время, когда Нина поняла, что они идут к концу, она боролась с назойливой фразой: «Я не хочу жить». Ей казалось, что она идет за ним, ей не хотелось есть, дышать, но умирать? Нет, умирать ей тоже не хотелось. Но для чего ей жить? И можно ли не хотеть жить, но и не умирать?

Через три недели Нина получила урну с прахом Тюпы — невесомая, легонькая. Жизнь словно на мгновение остановилась, слезы лились и лились, и не было никакого утешения.

***

Именно в этот момент утраты и проживания своего горя Нина познакомилась с Томой. И это было как глоток свежего воздуха. Тома не делала ничего особенного, она просто внимательно слушала. А что еще можно сказать человеку в такой ситуации? Принять его горевание без выученных слов сожаления или удивления «Как ты можешь так грустить о собаке?»

Для людей, в чьей жизни были продолжительное время любимые животные, их утрата — настоящее горе. Ведь животные выполняли роль близкого члена семьи. А собаки преданны своему хозяину. По сути, человек потерял что-то очень ценное, что обеспечивало ему эмоциональный комфорт. Как раз люди часто не могут принимать другого, как самого себя. Но это умеют делать собаки. Человек привязывается к собаке сильно, потому что верный пес принимает нас всякими и безусловно любит всегда.

Разговоры с соседкой действовали благотворно. Они стали даже выходить прогуляться по улочкам, где раньше Нина гуляла с Тюпой. Постепенно острые эмоциональные переживания сменились легкой грустью и светлыми воспоминаниями. Нина возвращалась к жизни. Ей очень хотелось знать из первых рук, что происходит сейчас в России, ведь уезжала она еще из Советского союза, а теперь — это совсем другая страна. Она мечтает еще хотя бы разок съездить в Москву. В посольстве даже помогли ей выправить новый российский паспорт.

Томочка помогала распаковывать коробки с книгами, которые после переезда Нины несколько месяцев назад, все стояли в комнате, напоминая склад. Квартира Нины постепенно преображалась, пока femme de ménage намывала кухню, приглашенный специалист вешал гардину и портьеры, а Томочка расставляла книги по французскому языку, истории и искусству. Нина, глядя на все это, смахнула набежавшую слезу и улыбка пробежала по ее лицу. «Я не чувствую себя одинокой», — подумала Нина.

— Томочка, знаете, чего бы я еще очень хотела? — загадочно произнесла Нина, когда они чаевничали очередной раз. Знакомые отдали мне айпад, айфон и в одной ассоциации пенсионеров мне предложили компьютер-ноутбук, все это не новое, конечно, но в рабочем состоянии, мне очень хочется освоить эту чудо-технику, но я не знаю, как ее настроить? — вздохнула она, немного помолчала и добавила:

— Томочка, вы же понимаете, что мне нужна не сама техника, а живая душа для общения. Я бы хотела делиться своими знаниями и быть полезной людям, ведь я очень хороший преподаватель французского.

— Нина Абрамовна, нет ничего невозможного для человека с интеллектом, — иронично отозвалась Томочка, уплетая эклер. — Разобраться с техникой я вам не помогу, но я знаю, кто это может сделать и кому как раз требуется помощь в совершенствовании французского языка, подмигнула она.

Нина Абрамовна всплеснула руками:

— Томочка, вы волшебница! Вы все желания исполняете?

— Нет, только те, о которых человек действительно мечтает, — улыбнулась в ответ Томочка.

Ковид Нина перенесла достаточно легко, почти как обычную простуду. И через неделю после вынужденной изоляции в дверь раздался долгожданный звонок. На пороге была Томочка, рядом стоял высокий светловолосый молодой человек и чуть смущенно улыбался.

— Бонжур, Нина Абрамовна, знакомьтесь, это Михаил — студент из Москвы, изучает архитектуру Парижа и французский язык и вам точно будет о чем вместе поговорить.

Гулико с усилием разогнула затекшую от долгой работы спину, посмотрела на грядки с жухлой картофельной ботвой, простирающиеся вперед еще на несколько долгих метров, сняла заскорузлые от осенней вскопанной земли рабочие перчатки и решительно взялась за мобильник.

— Ия, дочка, привет, ну как вы там? Знаешь, я подумала еще раз — нафиг все это, поедем, наплевать на эти деньги, когда еще, как не сейчас!

Она родилась в первый послевоенный год в бедном авлабарском дворике и выросла под жгучим грузинским солнцем, наполняясь невероятной жизненной энергией и устремленностью. Отец вернулся не сразу после Победы, а через год после окончания войны, чудом выбравшись сначала из немецкого плена, а потом из сталинского лагеря для бывших военнопленных. Его перестали ждать все, кроме жены. Гулико не должна была родиться на свет, если бы не чудесное возвращение отца почти с того света. И это волшебство осуществившего невозможного как будто влилось в ее кровь вместе с теплым воздухом тбилисских улочек и поэзией Руставели. Гулико всегда была не такая, как старшие братья и младшая сестра, не такая, как родители, как одноклассники, однокурсники и коллеги, не такая, как все. Особенная.

Бралась за мальчишеские дела, помогала отцу-шоферу ремонтировать мелочи в доме, с интересом залезая с ним даже в капот грузовика, не давала спуску в потасовках ни братьям, ни хулиганам в классе. Сильная.

Сама еще в школе нашла в Тбилисском Дворце пионеров секцию фехтования, взялась за это дело с таким же рвением и энтузиазмом. В 13 лет сообщила родителям, что едет на соревнования в Таллин, и объездила потом со своей командой весь Советской Союз. В 18 лет — мастер спорта. Дерзкая.

Ах, как шла ей белоснежная обтягивающая ладную фигурку форма! Смуглая кожа, черные блестящие волосы, забранные в конский хвост, цветущая улыбка индийской киноактрисы. Резкие, точные выпады, отточенные движения! И сердцем — такая же прямая и острая, как сверкающая рапира. Многочисленных ухажеров отметала безжалостно: юный фехтовальщик из ленинградской команды сумел завоевать сердце, забрасывая восторженными письмами в стихах, а это дело чести. Если я переписываюсь с молодым человеком, остальным рядом делать нечего. Бескомпромиссная.

Первая в рабочей семье получила высшее образование, проложила этот путь своим примером младшим братьям и сестрам, родным и двоюродным. Молодой специалист, инженер химик-технолог получает распределение в далекую РСФСР, на керамический завод, открывшийся … в маленьком псковском райцентре. Из южной сверкающей столицы, как из заморского царства, прибыла грузинская княжна в русскую деревню — в деревню с холодным сырым ноябрем, ежегодными выездами на картофельные колхозные поля, и июньскими кровососами. Отважная.

Ну вот, слово в слово — «спортсменка, комсомолка и, наконец, просто красавица», как выделялась она среди бледных и русоволосых русских подруг и статью, и лицом, и повадкой. Зеленоглазый молчаливый Георгий выбрал ее сразу, быстро прекратил все попытки своих товарищей ухаживать за Гулико и после долгой осады добился взаимности. Любимая.

Первая заграничная поездка в Болгарию, свадьба, семья, дочь, завод, новая квартира и слезы счастья на ее пороге, сын, завод, ведущий инженер, проходная, цех, командировки в Ленинград, очереди, дом, проходная, цех, дом, инфаркт мужа, смерть мамы, еще сын, еще инфаркт и диплом мужа, санаторий, очереди, дача, картошка, перестройка, партия, конец заводу и всему советскому прошлому, картошка, еще картошка, очки, общественная работа, девяностые, безденежье, домашняя тушёнка и мешки, мешки картошки в Питер детям, в институтское общежитие, снова цех, дача, картошка, смерть отца, дача, цех, инженер по технике безопасности, общественная работа, болезнь мужа, картошка, дача, проходная, внук, внук, еще внучка… Усталая, но всегда прекрасная и решительная.

И всегда — чужестранка в этом маленьком русском городишке с говорящим названием Дно, сложившемся вокруг крупного железнодорожного узла, с его протяжными тоскливыми гудками тепловозов, вечным трудом на приусадебных участках, единственным кинотеатром и промозглой осенью.

Она не жаловалась на погоду и даже шутила, что в холодном влажном климате дольше сохраняется женская красота, но в глубине души всегда скучала по сухой грузинской земле, вечерним огням над набережной Куры, окруженной живописными верхушками гор, строгому многоголосию застольных песен, и по мечте, за которой она и отправилась совсем юная аж за три тысячи верст в неизвестное.

А разве это не исполнение мечты? Счастливая жена и мать, уважаемый специалист, авторитетная общественница и местная красавица. И все — сама, по своему решению. Да. Но иногда ей грезилось, что все еще впереди, и все это подготовка к новой странице жизни, стоит которую перевернуть — и вот он, сверкающий мир юношеских грез с обожаемыми операми Верди, путешествиями и захватывающими приключениями, сражениями на шпагах, азартными покерными схватками в казино, сумасшедшей и преданной романтической влюбленностью. Бред. Какие такие путешествия, еще скажите, яхты и мерцание бриллиантов в лучших театральных ложах мира! Птифуры и фуа-гра! Ну бред же. Нужно ведь еще помочь детям, у них тоже мечты, и это теперь их дело — грезить и стремиться. А я всегда нужна им, и теперь больше всего как бабушка, ведь внуки — это самое большое и радостное приключение в жизни женщины, когда ей за шестьдесят…

Поэтому предложение дочери поехать на ноябрьский день рождения не абы куда, а вдруг в Париж было принято как пустая фантазия, ненужное баловство. Но сразу проросло в сердце, как будто взять и потратить столько денег на три дня радости для себя было самым азартным и рисковым предприятием, а не просто желанной передышкой между работой и отпуском на дачном картофельном поле. Да! Это оно, знакомое: азарт и переступание за черту привычного и доступного, за порог обыденного. Она сразу узнала этот почти забытый вкус дерзости на губах. И сердце благодарно откликнулось…

Много суеты, волнений, но недолгие сборы и вот все происходит — второе в жизни и первое за десятки лет заграничное путешествие. Стоит ли оно того? Ведь я особенная, и все эти ахи вздохи о городе влюбленных так ли меня проймут? «Увидеть Париж — и … и что?!»

По дороге из Орли в маленькую «полуторазвездочную» гостиницу в глаза почему-то бросались замусоренные не хуже питерских окраины города, вспоротые гопническими ножами сиденья общественного транспорта, развязные компании молодежи из числа ближневосточных и африканских мигрантов. Да мы застали уже не тот золотой Париж второй половины двадцатого века, Европа платит по счетам, лубочно-открыточный глянец ее столиц потрепан и потрескан. Эх…

Еще два дня суеты, тревожного и требовательного всматривания, оценивания и обесценивания, и вдруг… Париж как будто озорно подмигнул и приоткрыл свои маленькие чудеса: дети, самозабвенно играющие с теплым воздушным потоком на гигантской вентиляционной решетке метро на пляс Пигаль; хрустящая корочка «ля багета», купленного здесь же за три минуты до закрытия булочной, на утро к слишком скромному гостиничному завтраку и не донесенная до порога, съеденная по пути подчистую маленькими кусочками; крыши домов, усеянные каминными трубами «дочь, а что это за перевернутые горшки на всех крышах» и, наконец, главное чудо — платаны.

Гулико бродила по осенним улицам, собирая широкие растопыренные ладошки листьев в шумные букеты. «Ты знаешь, Ия, я только сейчас вспомнила, что Тбилиси называют маленьким Парижем за похожий климат и особую атмосферу сказочного тихого праздника. И вот эти деревья, у нас называются чинары, и весь город засажен ими, совсем как здесь, в центре. И эти карусели, и изгибы холмистых узких улочек на Монмартре, и вот уверена, совсем недавно на каждом углу было маленькое фотоателье — весь этот наш с тобой Париж, на самом деле — это мой Тбилиси, только такой, в котором я никогда не была, но, наверное, всегда хотела…»

Завтра был последний день путешествия — день рождения Гулико.

И конечно, как ни старались именинница с дочерью избегать штампов, запланирована была Тур Эфель, куда ж без нее.

***

День прошел суетно. Опоздали на электричку в Фонтенбло, в длинном промежутке до следующей рванули на блошиный рынок, задержались там и чуть не пропустили следующий поезд; затем мимолетное прикосновение к старинному замку и парку, в котором хотелось бы провести неделю, не сходя вот с этой скамеечки; ужин в маленьком кафе на станции, неудачная попытка попробовать что-то особенное, именно французское, тартар, оказавшийся горкой сырого фарша, аккуратно сложенного на тарелке. Башня, пожалуйста, не окажись тартаром, не разочаруй!

Мимо продавцов сувениров, к лифту и наверх, на смотровые площадки. Ах! Все пройденные за три дня пешком жемчужины Парижа, искусно подсвеченные ночными огнями, собрались в единую картину. С высоты она выглядит как карта сказочной страны, наподобие тех, которые печатают на форзаце детских приключенческих книг. А у подножия башни, со всех четырех сторон бесконечно переливается искрящееся море фотовспышек. Почувствуйте себя в центре Вселенной. Устланная ковром гостиная четы Эйфелей, и Гулико с Ией как будто в гостях у них, в компании с развязно закинувшим ногу на ногу Эдисоном. Первый и единственный сувенир — маленькая брошка в виде башни с блестящим камешком на верхушке, отправляется на воротник Гулиного пальто. Вот и все. Финиш. Спускаемся? Нет, теперь просто побудем здесь, выдохнем.

Волнение свершившейся кульминации улеглось, и внезапно Гулико увидела остальных посетителей башни. И как будто весь великолепный, фантастический Париж отошел на второй план, снова превратился в миф, легенду или декорацию, созданную не столько смелым инженером-новатором, сколько сознанием всех двухсот пятидесяти миллионов туристов мира, побывавших на этой площадке, и миллиардов, грезящих о ней.

Вот двое с восторженными улыбками облокотились на перила, парень обнимает девушку одной рукой, а она положила голову ему на плечо. Маленькие китайцы, путешествующие большим шумным семейством. Пожилая чета индийцев, под руку прогуливающаяся по террасе. Тоненькая блондинка ловит в камеру телефона Сакре-Кер. Неужели одна? Ну, конечно же, вот к ней подходит высокий мулат с двумя стаканчиками шампанского. Второе серьезное разочарование сегодня после сырого тартара: в кафе на башне шампанское предлагается в пластиковых стаканчиках вместо стройных бокалов, предвкушавшихся в счастливых фантазиях. Но турбулентность реальности только слегка потряхивает разогнавшийся лайнер мечты, не в силах помешать его набирающему мощь полету. И во всем многозвучье лиц как будто слышен единый сияющий мощный аккорд свершившегося волшебства, словно сотня посторонних друг другу людей разом ухватила за синее перо птицу мечты вот в это самое мгновенье. Так вот в чем разгадка твоей тайны, прекрасный Париж, подумала Гулико. Мы сами делаем место или время чудесными, если в согласии наделяем его волшебными качествами. Здесь, на этой маленькой площадке, как будто собрали и смешали в фантастический счастливый коктейль концентрированную способность и желание мечтать всего огромного человеческого мира. И теперь каждый турист может приехать сюда, чтобы сделать опьяняющий глоток своего личного счастья.

Она улыбнулась своим мыслям, и в следующий момент сердце ухнуло и забилось сильнее: до ее слуха донеслась грузинская речь. Обернувшись, она увидела у дальних перил компанию из двух парочек и в статных мужчинах сразу узнала земляков.

— Смотри, Иечка, я не одна тут грузинка оказалась!

— Ого, как здорово, давай подойдем?

— Ну что ты, дочь, это неудобно.

В лифте они оказались вместе. Ия заметила, как мама прислушивается к разговору и украдкой рассматривает джигитов. Старшему из них было на вид слегка за пятьдесят, второй немного младше, а их спутницы были русскими. С каждым метром спуска Ия чувствовала, как все сильнее Гулико хочется пообщаться с земляками, каким-то чудом оказавшимися на перекрестке грез людей всего мира в одну минуту с ней.

Площадка второго этажа и снова просторная застекленная комната лифта.

— Мама, сейчас уже приедем, ну же! Просто скажи что-нибудь громко по-грузински, обнаружь себя!

— Что ты, дочка, перестань.

– კარგი, რა, დედა!1 — вдруг нарочито громко ответила Ия.

Грузины как по команде обернулись и, белозубо просияв, немедленно подошли к путешественницам.

До того, как лифт приземлился, выяснилось, что старшего зовут Давид Микаэлович, он хирург в одной из петербургских больниц, живет в России уже лет пятнадцать, а его товарища — Гурам, он предприниматель из Телави.

— Меня зовут Ирина, я тоже в Питере живу, — сказала спутница Давида, невысокая приятная женщина с вьющимися светлыми волосами, в ответ на вопросительную улыбку Гулико, — только на самом деле я из Псковской области.

— Да?! А откуда именно? — встрепенулась Ия.

— Вы, наверное, не знаете. Там есть такой совсем маленький город, почти поселок. Называется так интересно — Дно…

***

Ия схитрила еще только один раз. Прощаясь с новыми знакомыми на набережной у подножия Тур Эфель, она как будто вскользь добросила в букет фантастических совпадений еще и то, что случились они как будто бы маме в подарок на день рождения.

— Калбатоно Гулико, дорогая! У вас сегодня день рождения?! А что же мы тут все стоим?

… Сверкающий зеркалами, хрустальными люстрами, и идеальными скатертями ресторан на бульваре Капуцинов, черный тапер за белым роялем, официант с киногеройской внешностью и манерами. Фуа-гра и устрицы в высокой вазе со льдом во льду. И длинные прочувствованные грузинские тосты словно бы с французским акцентом…

Тбилиси — это маленький Париж, вспомнила Ия.

А Париж — это большая мечта обитателей маленькой планеты. Настолько маленькой, что каждый из них может запросто встретить другого на крошечной площадке Эйфелевой башни. Если разрешить себе большую мечту.

«Все женщины желают счастья,

и этим похожи друг на друга,

но каждая женщина счастлива по-своему»

Моник торопливо шла по Montmartre, торопясь к Musée d'Orsay.

«Профессор Легран будет очень недоволен, если я снова опоздаю», — думала девушка.

Но, подходя к антикварному магазину «L`Objet qui parle», она невольно замедлила шаг.

Вглядываясь в огромные чистые окна антикварного магазина, выходящие на проезжую часть, она искала взглядом ее. Старую масляную лампу, так похожую на ту, что она видела в семейном фотоальбоме, который ей часто показывала бабушка, папина мама.

«Неужели продали?! Oh, mon Dieu… Нет! Вот она! Стоит…», — облегченно вздохнула Моник. Кивнув лампе, как старой знакомой, девушка поспешила дальше.

Это был своего рода ритуал: как только она оказывалась по делам здесь, в районе Montmartre, ее как магнитом тянуло к

этому антикварного магазину.

Как у каждой порядочной француженки, у Моник Дюваль была русская прабабушка вполне себе купеческого рода и учить русский язык в семье считалось хорошим тоном.

Маленькая Маня (как ласково звали ее в семье) любила подолгу сиживать на коленях у бабушки Александры, слушая, как сказки, ее рассказы о далекой заснеженной России, такой холодной, таинственной и оттого еще более прекрасной.

И выставленные в антикварном магазине вещи были как бы иллюстрациями к тем рассказам, услышанным в детстве.

Моник подолгу смотрела на выставленные в витрине предметы, и пыталась представить людей, которым эти вещи ранее принадлежали.

О чем они мечтали, о чем они думали? Вряд ли о том, что через несколько лет часть из них расстреляют, одних сошлют в Сибирь, другие уедут в эмиграцию. А в их домах будут жить чужие, плохо воспитанные и неопрятные люди, а сами дома, когда-то такие уютные и комфортные, превратятся в шумные многоголосые коммуналки.

Когда девушка заходила в этот магазин и брала в руки какой-нибудь предмет, она ощущала его тепло.

У большинства старинных антикварных вещей есть это тепло — они живые. Они прожили столько лет, они несут в себе связь времен, связь поколений. Они уже прожили жизнь, которая намного больше нашей. Например, книга XVI века. Ей уже 550 лет!

Сколько она пережила войн, пожаров, хозяев! Сколько людей, державших ее, листавших ее страницы, уже истлело в своих могилах, а книга живет. Вот она, по-прежнему несет информацию, несет свет и мудрость — одно это уже требует уважения к ней.

Старые вещи несут в себе время! Оно в них концентрируется веками.

С ними можно разговаривать и думать: «Тебя держал в руках Пушкин… или точно такую же», — думала девушка, перебирая выставленные на продажу антикварные вещи.

Больше всего на свете Моник хотелось работать в таком вот магазине, среди старинных вещей, которые так похожи на те, какие она видела в старом семейном фотоальбоме! Она знала, что когда-то давно именно сюда приносили на продажу свой нехитрый уцелевший скарб русские эмигранты, бежавшие от ужасов Октябрьской революции 1917 года. Девушка словно воочию видела перламутровые пуговицы и кружево, споротые с платьев и блузок, бальные атласные туфельки и драгоценности, шляпки с вуалью и меховые горжетки… Все то, что обездоленные люди несли в этот магазин, пытаясь хоть как-то прокормиться на вырученные деньги.

Недавно среди жителей квартала прошел слух, что старый антикварный магазин в районе Montmartre закрывают из-за долгов по арендной плате, которую не в состоянии выплачивать хозяин.

Для устрашения антиквара, месье Жобера, несколько вещей было показательно вынесено на свалку и разбито. В том числе и та самая лампа…

И Моник поняла, что надо действовать, это место, в которое, возможно, ходили и ее русские предки, должно жить!

***

Здравствуйте!

Я — лампа. Нет, не Евлампия. Просто лампа. Когда-то была масляной, а теперь, видите, усовершенствовалась, или, как сейчас говорят, «апгрейдилась» и обзавелась лампочкой и шнуром с вилкой.

Живу я в витрине антикварного магазина, в компании таких же свидетелей ушедших времен, как и я сама. Мечтающих о теплых человеческих руках, о звуке человеческого голоса. Мечтающих о Доме…

Когда-то у нас у всех были Дома. Мы служили людям по мере наших сил и возможностей. Из нас принимали пищу, мы светили в гостиных, библиотеках, кабинетах, спальнях и детских, нас читали, мы украшали жизнь своих Хозяев, нас любили, берегли и передавали по наследству. Мы жили своей жизнью рядом с ними, слушая их разговоры, наблюдая, как растут их дети, как старятся их родители.

Я жила в большой купеческой семье, вольготно и привольно. Сперва в детской, слушая, как Хозяйка, красивая молодая женщина, читает сказки своим детям, мальчику с темными задумчивыми глазами и девочке с густыми каштановыми локонами. Но после того, как дети, играя, случайно меня опрокинули и чуть было не разбили, я переехала в кабинет к Хозяину.

Он был мужчина солидный и степенный, в прятки не играл и подушками не швырялся, так что, мне тут ничего не угрожало.

В кабинете я попала в компанию книжных шкафов из мореного дуба, камина и английского бульдога по имени Генри. Названного в честь английского дипломата Генри Кэмпбелл-Баннермана, стало быть. В кабинете мне сразу понравилось — тут было тепло и тихо, потрескивали поленья в камине, и стоял ни с чем не сравнимый запах старых книг.

Тут я жила относительно долго, наблюдая, как работает Хозяин, как дремлет в тепле Генри и как возле камина разливают традиционный пятичасовой чай. Но потом что-то случилось…

Пришли незнакомые люди, которые воняли табаком и застарелым потом давно не мытого тела. Загрохотали, затопали сапожищами, оставляя на сверкающем паркете комья жирной грязи, срывая картины со стен, гардины с окон, все вокруг круша и ломая… Зазвучали слова: «буржуй», «народное добро» и «конфискация»…

…Больше ничего не помню. Пришла в себя в каком-то сарае, среди хлама и обломков мебели.

В нем я жила очень долго, потом еще где-то жила, кажется, в трюме корабля… И вот теперь я живу здесь, в витрине антикварного магазина «L'Objet qui parle».

Мне здесь нравится, правда. Много людей, много разговоров, много движения. Со своими собратьями мы уже все обсудили, воспоминаниями о прошлом поделились… Теперь каждый занят своим делом — кто-то дремлет на полке, кто-то шепотом переговаривается с соседкой, вспоминая о «прошлых» днях. Хозяин лавки нам не мешает. Вон, видите сухонького старичка в вольтеровском кресле? Это месье Жобер, антиквар. Сидит, читает газету. Мы его любим. Не так сильно, как прежних Хозяев, конечно, но все же. И он нас тоже любит, по-своему. Выносит с чердаков и помоек, чинит, латает.

Вся моя жизнь состоит теперь в том, чтобы смотреть из витрины на улицу, где ходят люди, ездят машины и автобусы с троллейбусами. Поначалу мне это даже нравилось: за сто лет все так изменилось — внешний вид людей, их одежда, манеры, прически. Появились невиданные ранее способы передвижения. Любопытно за этим всем наблюдать.

А потом надоело. Каждый день одно и то же… Одни и те же лица… Одни и те же события. Говорят, у людей тоже так бывает. Они годами ходят на службу в одно и то же учреждение, всю жизнь видят одни и те же лица, выполняют одни и те же действия. Еще у них особым шиком считается, если ты работаешь в учреждении, в котором до тебя работал твой отец, а до него твой дед. О! Это у них называется «трудовая династия». Бедные дети! Они бы и рады сменить сферу деятельности, но у них же «трудовая династия»!

Единственное лицо, которое мне почему-то нравится — это девушка, иногда проходящая мимо моей витрины. У нее очень приятные черты лица, задумчивые темные глаза и густые каштановые локоны. Она стоит и часто подолгу смотрит на меня, думая о чем-то своем. Кого-то она мне определенно напоминает… Нет, не может быть. Померещилось. Интересно, кто она?

Вот так и проходят мои дни. Один за другим, похожие друг на друга, как близнецы.

Однако в последнее время что-то неуловимо изменилось. В антикварный магазин стали заходить люди. И они совсем не похожи на покупателей. Энергичные, громогласные, деловитые и напористые. Они топали дорогими ботинками по вытертому паркету, оставляя комья жирной грязи. Это они! Я их узнала! Они выглядят и пахнут по-другому, чем те, другие, но это все равно они! Зазвучали слова: «закрытие», «повышение арендной платы», «долг» и «последний срок». Они появились снова, и в воздухе запахло неминуемой бедой. Что же теперь со всеми нами будет?!

***

Взяв академический отпуск на месяц по семейным обстоятельствам и, попросив хозяина антикварного магазина принять ее в штат на добровольных началах, Моник начала действовать.

Поняла, что нужно срочно раздобыть денег, чтобы покрыть долги по арендной плате. А для этого нужно поднять выручку.

Вначале она решила разузнать побольше о вещах, выставленных здесь.

Набрав в библиотеке альбомов по искусству и истории фарфора, она начала их изучать. Каково же было ее изумление, когда обнаружилось, что в лавке находятся поистине бесценные предметы! Нет никакого сомнения, что этот изящный чайный сервиз лиможского фарфора Моник видела своими глазами на полке возле камина, и вот эту чашечку тоже.

А что с чашечкой?

Хм… Рисунок «голубые луковицы», на донышке клеймо из скрещенных мечей… Не может быть… Однако чашечка определенно была из Мейсена. Не антикварная лавка, а просто пещера Али-Бабы какая-то!

Поскольку работать в антикварном магазине девушка мечтала давно, у нее уже были кое-какие планы по совершенствованию его деятельности. Так, ей показалось странным, что в антикварной лавке, среди старинных интерьеров будет сидеть продавщица в джинсах и современной кофточке. Не атмосферно как-то… Она обратилась в местный театральный кружок, и ей там ссудили старое платье с пышными подъюбниками и кринолином в духе «старой, доброй Англии».

Постирав и подогнав его по своей фигуре, Моник стала надевать это платье на работу в магазин, чем повергла в несказанное изумление добрейшего месье Жобера. Объяснив ему, что это нечто вроде униформы, она стала ждать реакции покупателей. Та не замедлила себя проявить. В магазин стали приходить люди, просто так, поглазеть на странную барышню в старинном платье и с книгой в руках. Они заглядывали в окна-витрины и шептались на улице, иногда заходили и что-нибудь покупали.

Приходили и те, кто позарился на это помещение. Сыпались насмешки, запугивания, а, подчас, и прямые угрозы. Но девушка решила стоять насмерть.

Арендатору дали месяц сроку на то, чтобы выплатить половину долга или убраться отсюда, и за этот месяц нужно было сделать все возможное и невозможное, чтобы спасти антикварный магазин. Было решено сдавать антикварные предметы напрокат, театральному кружку в качестве декораций для спектаклей, и местной библиотеке для проведения разных тематических мероприятий. Под расписку, разумеется, и при условии внесения залога. Все равно вещам грозила участь оказаться на свалке, так пусть хоть люди ими напоследок попользуются.

Подняли цены на некоторые предметы. Если кому-то цена казалась неоправданно высокой, Моник показывала фотографию в альбоме по искусству, где была фотография понравившейся клиенту вещи с подробной исторической справкой.

К тому времени она постаралась разузнать все, что можно, об истории большинства антикварных подопечных и каждому из них у нее был посвящен отдельный файл в компьютере.

После этого люди без разговоров платили нужную сумму и уходили, гордо унося с собой только что купленный раритет.

Иногда шли навстречу покупателям, особенно пенсионерам и студентам, делая скидки и разрешая платить в рассрочку.

Бывали случаи, что люди сомневались, покупать ли понравившуюся вещь. Когда спрашивали совета: «Покупать эту вещь или нет?», Моник всегда отвечала: «Если вам она нравится, если она вас греет — берите. Ведь самое важное, когда покупаешь вещь в свой дом (неважно, антикварная она или нет), чтобы она вам нравилась, грела вашу душу. Иногда, особенно если вещь очень дорогая, можно провести эксперимент — взять домой и проверить, приживется она или нет. Если она простояла или провисела в доме три дня и при этом не раздражала, ее стоит купить. Но очень часто бывает, что даже самая уникальная вещь может не лечь на душу, она не подходит дому, не гармонирует с ним. И тогда редкий предмет, в лучшем случае, отправится на чердак или в сарай, а в худшем — на свалку». Именно последнего девушка старалась не допустить, советуя вначале «примерить» раритет к себе, а потом покупать.

Через некоторое время финансовое положение несколько поправилось, долг по арендной плате стал уменьшаться. Самое главное, салон ничем не запятнал репутацию солидного заведения, где не торгуют ширпотребом, где все вещи неповторимы и уникальны. Так появились постоянные клиенты, стали заходить люди, ищущие конкретную вещь или подбирающие экспонаты в свои личные коллекции.

Часто захаживал один молодой человек, он искал кресло от Брамса в подарок маме, но в итоге купил письменный стол под зеленым сукном. Как оказалось, точно за таким же столом он когда-то делал уроки и проверяла школьные тетрадки его мама…

***

…Теперь, спустя пять лет, Моник — компаньон хозяина преуспевающего антикварного салона. Месье Жобер все еще работает, ведь кроме магазина у него больше ничего нет.

Что? Лампа? Ах, да, лампа… Вот же она, стоит. Не узнали? Да, после реставрации она выглядит несколько по-другому, и теперь живет в доме у Моник.

Моник с мужем — тем самым молодым человеком, который купил письменный стол под зеленым сукном — решили поставить ее в детской.

При ее молочном свете молодая женщина теперь читает сказки на ночь своим детям, мальчику с темными задумчивыми глазами и девочке с густыми каштановыми локонами…

Если вы будете в Париже, посетите антикварный магазин «L'Objet qui parle» на Montmartre!

Вам совершенно не обязательно что-то покупать.

Просто побродите среди старых вещей, почувствуйте атмосферу ушедших времен. Возможно, именно тут вы найдете картину, которая станет основой семейной коллекции живописи. Или изящную чашечку, положившую начало фамильному увлечению фарфором.

А может, это будет старая лампа, при молочном свете которой вы будете читать сказки своим детям и внукам.

Монах Жак любил выйти на улицы Парижа и проторенной дорогой отправиться к памятнику Жанны. Шум автомобилей и нарядные парижане создавали хаос и веселье современного Парижа. Он должен быть осторожным, так как у него был только один здоровый глаз. Его ряса с подвязанной веревкой не гармонировала с большим городом. Шумные стайки девчонок вдали играли в футбол на зеленом газоне. Мяч ударил Жака в руку, и рыжеволосая девочка, подбежав к нему сказала: «Извините, месье». «Жанна, бросай сюда», закричала другая. Мальчишки, остановившись вдали, смеялись и показывали на него пальцем. Жак потрогал большой серебряный крест на груди, и, не обращая внимания на насмешников, потихоньку продолжил свой привычный маршрут. Вот и сад Тюильри с тюльпанами, и за ним, на площади Пирамид, его Золотая Жанна. А может, даже Огненная Жанна. Солнце, отражаясь от позолоты лошади и всадницы, превращало их в яркий костер.

«Жанна, столько жара сегодня. Не больно ли тебе?»

«Ну, милая, как ты?» Он поднял правую руку и погладил ногу Жанны. Это было его ежедневное приветствие и, казалось бы, Жанна ждала его прихода и даже слегка нагнулась, чтобы ему было удобнее с ней разговаривать.

«А я сегодня отслужил службу в Аббатстве, приготовился к вечерне и почитал Богословов. Молился Маргарите Антиохийской за твое поминовение и избавление от мучений сожжения.»

«Ты знаешь, когда язычники сжигали Маргариту, Благодать Божия спустилась на нее, оковы спали с ее рук, возник необыкновенный свет, и золотая Голубица показалась над ее головой.»

Толпа туристов с экскурсоводом подошла к Жанне. Жак отошел подальше, чтобы не слышать ежедневный рассказ экскурсовода.

Кто-то громко спросил:

— А это правда, что памятник стоит на месте, где Жанна д’Арк была ранена при штурме Парижа?

— Да, это так. В Париже несколько памятников Жанне, но именно эта конная скульптура находится на месте ее атаки и ранения.

Жак решил возвращаться в Сен-Северин. Предстоял долгий путь, и он захотел отдохнуть в саду Тюильри. Он прошел к фонтану и сел на шезлонг у дерева с сиреневыми листьями. Утки беззаботно плескались в воде.

Вытянув ноги, он прикрыл глаза, и, как всегда, увидел Жанну в ее боевой мужской одежде с латами, с развевающимися рыжеватыми волосами и копьем в левой руке. Ее образ часто приходил к нему, и она отвечала на его вопросы.

— Спасибо тебе, Дева, за то, что мы живем в независимой Франции. Ты перевернула ход столетней войны. Слава тебе и вечная память. Что ждет Францию?

Он услышал ее голос:

— Франция будет процветать и преодолеет все сложности.

— Конечно, я верю тебе, хотя иногда меня одолевают сомнения.

Затем он медленно встал и побрел в церковь.

Войдя там в кабинет, он закрыл массивную дубовую дверь старинным ключом и открыл кожаную папку. Монах надел монокль на правый глаз и принялся читать желтые листки с воспоминаниями Жанны, записанные монахами во время ее заточения в крепости Руанского замка:

«Какая мирная тихая ночь под стенами Парижа. Простреленное бедро сильно болит, и я опять слышу этот голос:

— Жанна, твоя миссия освободить Париж так же, как ты освободила Новый Орлеан.

— Кто ты? Откройся мне.

— Я — архангел Михаил, твой помощник и защитник. Ты меня хорошо знаешь с детства.

— Михаил, разве ты не видел, что случилось вчера?

— Да, я видел, что тебя предали, но сегодня ты опять поведешь за собой французов. Бог дал тебе видение и силу. Париж должен сдаться, и Карл VII войдет в Париж как законный король Франции.

Я закрыла глаза, и вчерашний день появился перед глазами.

Я, как всегда, на белом коне впереди войска с саблей в правой руке и красным флагом в левой. Многочисленные солдаты — конные и пешие — воодушевленно кричали: «Ново Орлеанская Дева, Бог с нами». Наконец-то король дал разрешение наступать. Мы разделились на два отряда. Мой отряд пойдет вперед, и второй отряд с Герцогом Алансонским будет защищать нас с тыла.

Я и мои солдаты приблизились к башне Сен-Дени в старой части города. Из-за укрытия посыпались камни, стрелы, и грязные оскорбления:

— Шлюха. Дьявол в женском обличии.

Это ранило меня. Я девственница и искренняя христианка. Как обычно, я начала молиться: «Дева Мария, заступница, закрой эти грязные рты, защити мою армию и позволь легко взять Париж».

Наша артиллерия осаждала пыл врагов и не разрешала им высовываться из-за каменных стен.

Я громко требовала: «Освободите Париж во имя законного короля Франции Карла». Видно было, что горожане напуганы. Ведь я никогда не проигрывала.

— Отродье в женском облике. Ведьма!

Сегодня, 8 сентября 1429 — день Рождества Богородицы и «Да пребудет с нами Бог».

Мы быстро преодолели линию фортов, сухой ров и вал. Чугунные двери города были закрыты, и я возликовала, «Трусы. Боитесь вылезти к нам».

Мое сердце предвкушало победу. Еще немного натиска, и мы прорвемся через ров с водой и возьмем Париж. Я соскочила с коня и древком флага померила глубину рва. Воды было не так много, что радовало, и я приказала принести фашины. В этот несчастливый момент стрела из лука вонзилась в мое бедро. Флаг выпал из ослабевшей руки, и я упала. Мой паж, сраженный в грудь другой стрелой, свалился рядом со мной. Хуже всего, что лучник, подстреливший меня, сыпал грязными ругательствами. В то же время с башни раздавались крики: «Город взят. Мы окружены. Спасайтесь».

«Михаил Архангел, Пресвятая Богородица, Иисус Христос, Екатерина Александрийская, и Маргарита Антиохийская. Я — Дева Девственница молю о помощи и поражении противника».

Я изучала этот островок перед боем, и там не было воды со рвом. Это оказалось большим сюрпризом, и наши впередсмотрящие предали меня. Они должны были видеть заливание рва водой.

Герцог Алансонский подлетел на своей черной лошади, открыл козырек моего шлема, и, схватив на руки, перебросил через свое седло. «Спаси Белого», прошептала я, и наступила ночь.

Я проснулась на утро. У кровати перед лампадкой сидел верный Жан Алансонский:

— Ты ранена лучником. Вот, попей. — И он поднес к губам жестяную кружку. — Мы вынуждены были отступить.

— Жан, почему вы не продолжили атаку?

— Уже темнело, и когда бойцы узнали о твоем ранении, они сочли это плохим предзнаменованием.

— Да, это мое первое поражение. Но сегодня мы опять пойдем на Париж. Сзывай горнистов. Пусть они играют сбор. Седлайте лошадей. Я обещаю всем, что сегодня победа будет за нами. Мы войдем в Париж, и как победители возьмем все ценное у врагов.

С трудом встав с кровати, я подошла к иконе Божьей Матери и, прислонив лоб к иконе, начала утреннюю молитву.

— Пресвятая Богородице, помилуй нас. Укрепи нашу силу и ослаби врагов наших. Аминь.

Раскол среди наших — Маркиз Жиль де Ре и его друзья отказались атаковать. Мой друг Жан и еще несколько капитанов выразили энтузиазм пойти на штурм как можно быстрее. Но радость — Барон де Монморанси и еще пятьдесят парижских дворян перешли на нашу сторону.

Холодный рассвет наступил, и в дымке виднелись ворота Парижа. «Слава Франции, наше дело верное. Король въедет в этот город завтра»

«Готовы? — прокричала я и мы ринулись к городу с юга. Мы захватим их врасплох. У самой городской стены была река и мост, подходящий к входу.

— О Боже, что это? — Мост был разрушен. В голове у меня помутнело. Опять предательство! Кто?

В это время стали слышны голоса мужчин, подъехавших на лошадях:

— Всем вернуться в Сен-Дени. Королевский приказ.

Неужели король Карл VII предал меня? В это так трудно поверить, но похоже это правда.

— Как так? Я же повернула вспять столетнюю войну между Францией и Англией, выиграла Новоорлеанскую битву, и короновала его.

Слезы лились из глаз, отчаяние охватило меня, но мы должны повиноваться королю. Я повернула назад и скомандовала: «Отступаем по велению короля».

«Маргарита Антиохийская, будь со мной и своим примером силы духа и веры, придай мне мужества снести невзгоды, обман, фальшь, и да поддержит бог дух мой и отвагу войска, чтобы освободить Францию от англичан»

Зазвонил мобильный телефон.

— Да. Жак слушает.

— Это Аббат Себастиан. Как ты?

— Божьей милостью, читаю молитвы и соблюдаю пост.

— Ты выполняешь обет — пишешь житие Жанны д’Арк?

— Печатаю в компьютере.

— Помни, книга должна быть готова в течение месяца. И еще — никому не говори, что тебе дали материалы допроса Жанны. Это — государственная тайна. Никто не знает об этом, но католическая церковь хочет установить все события судебного процесса.

— Да, аббат Себастиан. Я буду осторожен.

Цветные витражи на окнах Сен-Северина создавали многокрасочный мягкий свет у окна, где сидел Жак. Он пододвинул ноутбук ближе к себе и открыл крышку. Жак перечитал начало книги о рождении Девы и продолжил печатать:

«Соседские мальчишки не любили Жанну, и когда она появлялась на улице в своей длинной юбке и белой косынке, начинали кричать: «Монашка вышла. Смотрите все — сейчас начнутся чудеса. Ну, где же твой Бог и почему он не защищает тебя?» Жанна шла молча и, не поднимая глаз, перебирала четки в руках. Она молилась полушепотом о вразумлении этих диких детей, о защитниках Франции, о прекращении войны и установлении мира и гармонии в ее стране. Это еще больше злило мальчишек, и они бросали в нее грязь.

«Блаженная Жанна, вот тебе подарок от Господа. Принимай его благословение»

Даже получив удар твердым комком грязи в бок, Жанна не прибавила шага. Она просто сказала: «Да простит вас Бог. Да наставит на путь истины и избавит вас от лукавого».

…

Жак посмотрел в окно. На другой стороне улицы люди торопились с работы домой. В кафе сидели пары и громко играла музыка. Проезжающие машины сигналили зазевавшимся пешеходам. Париж готовился к мирному вечеру.

Арина не испытывала к Парижу никаких теплых чувств — это был город разочарований. Не сложилось у нее как-то с городом любви. Тем не менее, эта серьезная 40-летняя женщина снова приехала во французскую столицу. На похороны.

Кладбища Арина, как и все, не любила. Но в Париже — что ни могила, то интересная история или знаменитость, поэтому по огромным погостам можно ходить часами. Пер-Лашез, Монмартр, Сен Дени…

Это был уже четвертый печальный визит. Других целей у Арины в Париже не было, поэтому она направилась прямо на Пер-Лашез.

На этом кладбище всегда много туристов, поэтому и в тот день, как и положено поклонникам великих людей, со списком необходимых к посещению могил, разношерстные посетители бродили от одного именитого покойника к другому.

Арине нравилось то, что хотя ее никто не сопровождал, она не чувствовала себя одинокой. И само собой, она могла посвятить своему горю столько времени, сколько нужно.

Она вообще больше всего на свете любила путешествовать по городам и весям одна. Могла хоть два часа сидеть на скамейке, а могла мчаться, как подорванная, от одного памятника к другому. Тут уж, как говорится, «Ain’t nobody's business» (Qui curis).

Пока она целеустремленно шла к месту погребения, стало пасмурно, и другие посетители заторопились уйти, чтобы их не застигло дождем. В городе мертвых живым особенно негде укрыться. Это даже не город — мегаполис. Миллион похороненных! Это же не хухры-мухры.

Арина шла и читала имена. Анри, Мария, Оноре, Жак, еще Жак… Надин, Анетт, Антуан… Вот и пришла.

Возле последних двух могил она не просто замедлила шаг, а остановилась. Анетт и Антуан. Здесь, решила она. Как и положено. Вместе.

Когда-то в социальной сети Арина прочитала пост о личном кладбище друзей и знакомых, которые на самом деле живы. На котором они оказались, потому что предали или подвели автора. Тогда ей показалась интересной эта мысль, но сейчас, стоя посреди огромного некрополиса, она понимала, что может спокойно жить дальше, потому что у нее теперь есть похожий погост.

Нет, никто не умер, но в ее сердце оборвалась связь. Связь с дорогими и близкими людьми. Еще одна.

В этот раз она приехала проводить в последний путь и попрощаться с самой тесной дружбой сразу с двумя людьми. Анетт и Антуан. О нет, они живы, здоровы, и думалось ей вполне счастливы. Поэтому на кладбище Пер-Лашез будут покоиться отношения, которые были, но развеялись, как прах после кремации.

Когда Арина первый раз приехала в Париж по такому трагическому поводу, она думала: почему мне сразу в голову не пришла такая мысль? Что делать с людьми, которые больше не часть твоей жизни? Они занимали место в голове, кто-то и сейчас занимает. Нейронные связи, которые отвечали за отношения с ними, еще не отмерли, они там. И она продолжала строить диалоги, которые давно закончились. Или думала, что могла бы по другому что-то сказать, найти правильные слова, чтобы отношения остались живы. Но они умерли. Какие-то быстро, как от пули в сердце, какие-то — долго и мучительно. По каким-то она отгоревала, по каким-то еще внутри плакала, а какие-то еще предстоит отпустить, чтобы спокойно и свободно жить дальше, не путаясь в их паучьих сетях.

Никто не знал про ее ритуал. Она не рассказывала: не поймут. Тащиться в Париж, чтобы похоронить отношения? Люди ведь живы, и она могла бы помириться или просто выяснить отношения. Но у нее была веская причина не предпринимать ничего. Не хотела. Отболело и отпустило. Или не совсем отболело, но рану не хочется трогать, ей нужно зажить.

Возможно, на тот момент еще не все разочаровавшие отношения удостоились места на ее тихом кладбище? Арине очень не хватало этих склепов и надгробий с именами людей, которые были частью ее жизни. Частью жизни они и сейчас остаются. Но не ее.

Так что же покоилось на ее собственном маленьком кладбище среди миллиона других горестей в городе разочарований? Отношения: дружбы, любви, партнерства. Но только те, которых ей было жаль. Те, которые могли бы получиться, если бы она знала, что нужно было сделать, чтобы их спасти. Но она не знала. Или Арина-то знала, но другой стороне они нравились и так: властные, безразличные, незрелые, потребительские, унижающие, злые…

Были и те, которых на самом деле не было, а очень хотелось. Те, которые годами она старалась раздуть из уголька в своем сердце, но пламя так и не перекинулось на другой «пламенный мотор». Просто прожигало дыру в ее собственном и мучило. Не сложилось, не повезло.

А тех, что не жаль, не будет там, на ее собственном виртуальном кладбище Пер-Лашез. Когда-то Арина решила, что отношения должны быть похоронены именно в Париже. Именно потому, что это — город любви, пусть для нее и не сложившейся, и потому, что ей он не особенно понравился, а значит, не захочется возвращаться к этим могилам снова и снова. Покойтесь с миром…

Например, ей совершенно не жаль было ее семнадцатилетнего брака. Он был длинным поводком с иллюзией свободы, но каждый раз, натянувшись, отбрасывал назад. Виной, долгом, стыдом, жалостью, обидой. Другим он быть не мог. Они были тем, кем были. В нем не было единения, заботы, поддержки. И быть не могло. Не за чем о нем горевать.

Сегодня день Анетт и Антуана. Они отрывались от сердца с мясом, за несколько заходов, с надеждой на то, что все еще наладится. Господи, как же жаль этой дружбы! Ее она положила прямо на входе на ее собственное маленькое кладбище. Арине было приятно сидеть над этим надгробием и вспоминать. Поблизости никого не было, поэтому она решила проговорить все вслух: «Мне было с вами очень хорошо. Но я не смогу оживить ту близость, которую испытывала к вам. Я оплакиваю ее, но уже не считаю, что без вас мне нечем дышать. Уже отгоревала с душащими грудь рыданиями и упрямыми слезами. Вам обязательно нужно быть вместе. Вы — прекрасная пара. Я рада, что вы идете по жизни, смеясь. Я испытываю к вам невероятную благодарность за то, что были рядом. И за то, что последним жестом и хлестким словом оборвали тонкую уже и липкую нить. И отпустили меня. И шаги навстречу вам можно было бы сделать, и простить, и построить что-то другое. Но я не хочу суррогат». Она хотела бы не плакать, но на похоронах ведь плачут, даже те, кто не собирался. И она плакала. Горько и тихо.

А потом встала и, не оглядываясь, пошла к выходу. Арине хотелось уйти поскорее, но обратный путь показался длиннее, поэтому воспоминания о прежних визитах все-таки навалились. Она никогда не навещала свои предыдущие захоронения, но не думать о них совсем не получалось.

Надин. Ребенком Арина ненавидела ее. В основном за то, что мать ее любила, а Арину нет. Она была ее маленькой Надин, а Арина — просто Ариной. Теперь, когда у нее свои дети, единственное, что она знала наверняка, это то, что они оба чувствовали ее любовь, никто не был гадким утенком, подкидышем. В более старшем возрасте под маской доброты, Надин всегда скрывала желание уколоть, задеть, заставить почувствовать вину за желание жить, за рвение к свободе. Эти лицемерные нравоучения всегда оставляли у Арины неприятное чувство: на словах Надин всегда была ее защитницей, на деле — камнем, повисшим на руках. Близкие должны быть тихой гаванью, куда можно прийти, когда весь мир извергает проклятия и злобу. Надин всегда заставляла ее оправдываться, придумывать причины своему выбору не быть жертвой. «Хорошо, что я стала другим человеком. И больше не обязана тебя слушать. Связи с сестрой у меня больше нет».

Лука. Как падки нелюбимые дочери на любовь! Когда, наконец, находится человек, чью любовь не надо заслуживать, который отдает ее с избытком — хочется принимать. Но, как оказалось, взамен нужно больше никого и ничего не любить. И это почти также больно, как искать любви, принадлежащей по праву рождения, но не полученной. Как же жалко было этой любви! Моментов, когда от воспоминаний перехватывало дыхание, когда тело откликалось на малейший намек: голос, запах, прикосновение. Довольно долго она не могла себе признаться, что эта связь не делает ее счастливой. Пыталась объяснять снова и снова, но увы. Когда чувства превратились в тяжелый груз ответственности за чужие переживания, она поняла, что пора прекратить страдания, оставить «незаконченный роман в парке на скамье». И поехала в Париж.

Маман. Как назвать ее? Мадам Тактичность? Госпожа Мораль? Сеньора Страдалица? Даже когда в пылу спора из-за чужого человека Маман сказала: «Ты мне не дочь», Арина не смогла принять, что искусственное дыхание ее отношениям с матерью не поможет. Когда больше тридцати лет чувствуешь себя недостаточно хорошей, привычка доказывать обратное так просто не покидает уставшую, изнывшуюся душу. Она задавала себе и всем мучительный вопрос: «Почему она меня не любит? Так разве бывает?» Арина была лучшей из дочерей: умной, предприимчивой, щедрой. Но этого оказалось мало. Как выяснилось, насильно мил не будешь даже собственной матери. Жаль, что на это открытие ушли десятилетия. Тяжесть груза несправедливости — почему даже самых недостойных матери любят, а ее такую хорошую нет, — не давала ей быть собой, превращало в марионетку в умелых руках манипуляторши: сделай так, а то не буду любить, сделай эдак, а то матери плохо будет. Арина сама не поверила своим ушам, когда у нее, в конце концов, вырвалось: «Ну, и живи одна в своем маленьком извращенном мире. Я так больше не могу». И освободилась. Нужно было только понять, что делать с горем утраты надежды на любовь Маман. Оно заставляло вновь и вновь искать оправдание жестоким словам, разбираться в причинах несправедливости, вести внутренний диалог. Арину сжигало изнутри. И тут этот пост в соцсетях.

Тогда, несколько лет назад, она собралась за час и взяла билет на первый же рейс. Ощущение, что если она вытерпит еще хоть один день, то ее просто придавит к земле, гнало Арину исполнить задуманное. Она не знала, поможет ли ей придуманный ею ритуал прощания, но не попробовать не могла. Нужно было найти подходящее место для упокоения «нелюбви». Она долго бродила по Пер-Лашез, не зная, куда пристроить свое несчастливое детство, обиду за отсутствие близости и надежного тыла. Через пару часов бессмысленных поисков она увидела ее: Madame Victime (фр. страдалица) и поняла — здесь. Это были самые долгие похороны. Арина просидела до закрытия. На следующий день пришла снова. Казалось, связь с матерью, которой никогда не было, а очень хотелось, гипнотизировала, требовала вернуть ее в пустевшее постепенно место в сердце. Утром третьего дня Арина не пошла больше на кладбище, просто плакала в номере гостиницы. А вечером улетела. Освободившаяся.

Она знала, что приедет еще. Когда ты становишься другой, то многим это неудобно. Значит, на Пер-Лашез найдется еще местечко.

Больше всего Наташка ценила в жизни ее непредсказуемость, спонтанно возникающие возможности и непредвиденные повороты. И в путешествиях тоже. Однажды в детстве, во время отпуска с семьей на Кавказе подговорила младшего братишку утром сбежать из кемпинга от мирно спящих родителей и забраться на ближайшую гору. Кольке было едва восемь, а ей — около одиннадцати, и в школе только что прошли с одноклассниками «Кавказского пленника».

— Коль, ты будешь Костылин, а я Жилин, только надо запастись лепешками и водой в дорогу и встать пораньше, чтобы было побольше времени, пока нас не хватятся. Учти, что ноги у нас натерты кандалами, и быстро идти мы не сможем.

Всю дорогу наверх по узеньким тропинкам Наташку будоражила мысль о том, что каждый следующий шаг она делает по кусочку земли, «где не ступала нога человека». Ориентиром взяли громоотвод на верхушке горы, и только когда до цели оставалось каких-то метров двадцать, ее осенило — ведь кто-то установил на самом верху эту конструкцию, а значит, уже поднимался по этому склону. К вечеру их обнаружили, настигли и сняли с горы обезумевшие от страха за беглецов «дикие черкесы». Попало не сильно: пожалуй, родители даже не особо удивились такой выходке выдумщицы-Наташки и тем более Коленьки, преданно следовавшего за авантюристкой-сестрой во все безумные предприятия.

И вот ей уже почти сорокет, но самая приятная часть любого путешествия — не шведский стол на завтрак, не осмотр достопримечательностей, и даже не селфи на фоне умопомрачительных пейзажей, а те редкие почему-то моменты, когда можно идти своей дорогой, без карты и плана по новой земле, которой уж ее-то нога точно ни разу не касалась, выбирая методом «вдруга» каждый следующий поворот в каждое следующее мгновение. Но качественную спонтанность не так просто организовать, как может показаться на первый взгляд, слишком много условий нужно сложить, вернее — вычесть.

Итак, чего не должно быть. Во-первых, времени окончания прогулки, в этот день не нужно забежать за вещами в отель не позже такого-то часа или успеть вернуться в номер, до такого-то момента, чтобы созвониться с родственниками или выйти в зум с клиентами. Во-вторых, не должно быть с вами никакой компании, ни гидов, ни организованных попутчиков-экскурсантов, ни вот этих самых родственников. Особенно, прости Господи, ты знаешь, я их обожаю, детей! Ни даже в идеале — любимой подружки. Потому что, ну, давайте честно, под всех них нужно подстраиваться. Хотя бы сказать, куда ты идешь. А этого не должна знать и ты сама.

И это самое сложное условие — не должно быть никакого плана, кроме отсутствия плана.

В последнее время с этим у Наташки было трудновато. Не будем даже разбираться, как это происходит, что «нам уже не хватает дня, чтобы успеть по всем рукам, что хотят и тебя, и меня». Терапевт Наташкин устал с этим разбираться. Ваш тоже? Ну, вот здесь и не будем, здесь и сейчас — Наташка внезапно в отпуске.

Здесь — это в мансардном крошечном пастелевом номере маленькой парижской гостиницы недалеко от станции Парментье. Сейчас — оно тоже таких же весьма миниатюрных размеров. Наташка здесь проездом на полдня и одну ночь. Полчаса назад втащила на самый верх чемодан по узкой винтовой лесенке: дождаться микролифта было романтично, но нетерпение оказалось сильнее. Утром завершилась психологическая конференция в Монпелье, три с половиной часа на электричке, а завтра — в рань раннюю уже в аэропорт. Бросила двоих школьников на папу и годовалую дочь на бабушку и рванула выступать и общаться, доклад приняли неожиданно. Спасибо дорогому мирозданию, маме и Сашке, что взяли на себя детей и отпустили. Сама поездка, хоть и рабочая, по сути уже была отпуском, но эти полдня были каким-то особенно космическим подарком Вселенной и обожающих Наташку близких. Поэтому борзеть и отжимать еще сутки показалось ей почти кощунством. Нет. Она все успеет.

Что же именно? Наташка не впервые была в городе-мечте и, можно сказать, даже неплохо ориентировалась в центре, но в предыдущие поездки, дважды с семьей и один раз с подругой, как-то ухитрилась «закрыть» все базовые места паломничеств, отметилась и на Башне, и на кораблике, и в Лувре, беременная первым ребенком получила предсказание в Нотр-Дам о том, что это будет мальчик, поднялась на Сакре-Кер неоднократно и в лифте, и пешком, прошлась по Елисейским полям до самой Арки и даже успела полюбить трогательную церковь святой Магдалены, почему-то живо проникнувшись историей бетховенской панихиды. Она уже знала, что самое близкое ей место в Париже — это Люксембургский сад, сладко замирала, узнавая его ажурные литые кресла во всех фильмах. Но сегодня. Сегодня нужно, просто необходимо было ей пойти туда, где «не ступала еще нога».

Наташка знала, что ее самый лучший план — не планировать, но сегодня в электричке предвкушение встречи с собой накрыло, и она разрешила себе подумать, какие еще сказочные парижские буквосочетания хотела бы она материализовать в своей жизни. Пер-Лашез? Монпарнас? Орсе? Трокадеро? Сан-Дени? И внезапно в сознании возникло: Булонский лес. Просторные тенистые аллеи с густыми кронами древних деревьев, где назначали дуэли мушкетеры, дамы роняли кружевные платки из окон своих карет и колясок, проезжая по таинственным дорожкам, где прогуливались с боннами малолетние персонажи Пруста, а взрослые — катались на лодочках в прудах и речках в льняных костюмах, соломенных шляпках и белых платьях под летними зонтиками. Да будет так, материализуйся, Булонский лес!

Гугл всемогущий, да где хоть это? Ага, на метро до Этуаль. Ну, и там — все время вперед за Арку, оставляя пролет Елисейских полей примерно за спиной. Доберемся.

Душ, удобная обувь, любимая юбка. Почему-то сумасбродная идея отправиться в город без нижнего белья… Наташка вправду немного чокнутая. Что-то ей всегда хочется такое почувствовать «за гранью»… Простим ей и эту дурь, а может, и выбросим из окончательной редакции рассказа.

А жарко сегодня… И, вот черт, не показалось ведь в электричке, мигрень действительно накатывает потихоньку. Так, вперед! Продышимся, отойдет.

Куцые тропинки, шумные трассы позади, где тут в него вход-то, в этот парк? Не будет никакого указателя? Нет, нет, только не спрашивать дорогу. У меня ведь нет конкретной цели. Даже если я не попаду в Булонский лес, то «куда-нибудь непременно попаду», правда, кролик? Ой, да это кошка…

За следующим поворотом оказалось, что настроенный на авантюру, как у Джека Воробья, внутренний компас-навигатор еще отлично у Наташки работает — впереди блеснула полоска воды, растительность усугубилась. Еще двести метров в глубину — и вуаля, прогулочные лодочки, струящиеся неспешно по дорожкам парочки и мамаши с детьми, скамейки с отдыхающими вдоль все более живописных берегов. Еще, еще. Ммм, а вот теперь избавимся от мигрени, заменив ее приятной головной болью путешественника — давайте все-таки что-нибудь здесь найдем… Гугл, дорогуша, жемчужины у нас какие-нибудь есть исторические или художественные в этом памятнике природы? Так… Еще. Еще. Вот! Из какого это фильма или книги, (а может, это какая-то родовая память, вспомнила она доклад на прошедшей конференции коллеги, изучающей наследие Хеллингера) — откуда это так нежно звучит в голове, ушах и ласкает глаз название — Багатель. Парк в парке, с дворцом, оранжереей и романтичной историей.

Если с внутренним компасом-навигатором Наташка была на ты, то мобильным умела пользоваться только в городе, когда любезные подсказки сопровождались конкретными указаниями, «поверните налево, следуйте триста метров, пункт назначения будет справа», да еще и названиями улиц. Однажды она полтора часа плутала в лесочке недалеко от дачного участка: навигатор приглашал «следовать сто метров на северо-запад», но оказалось, что, вопреки учебнику природоведения, не так-то просто по коре сосен определить, где он, этот северо-запад. Так что здесь наша путешественница и пробовать не стала, уверенно обратившись к прохожим.

Сорри, не подскажете, как пройти в библиот…, то есть, в Багатель?

Наташке удивительно было встречать вместо ответа недоуменные взгляды. Неужели же все это туристы? Неспешный шаг, умиротворенные лица, детские коляски и пожилые парочки. Непохоже. Молодежь, уткнувшаяся в смартфоны, еще туда-сюда. Но вот этот седой дедушка на скамейке, задумчиво сложивший руки на набалдашнике трости, опершийся на них подбородком и ушедший в свои мысли. «Месье, пардоне муа? Ля Багатель?» Наташка показывает пожилому парижанину фотографию изящного особняка на фоне изумрудной лужайки. Старичок пожимает плечами.

«Мистика какая-то, как если бы я в Петродворце не могла показать рукой в сторону Монплезира», — подумала Наташка со свойственным ей временами культуроведческим снобизмом. Голова болела все сильнее. Неужели не отпустит? Что там по Стрельниковой: вдох-задержка дыхания-глубокий выдох.

Наташка сошла с тропинки, присела на скамейку на берегу пруда, опустила веки и сжала виски кончиками пальцев. Когда она открыла глаза, то увидела прекрасного лебедя, приплывшего совсем близко к ее убежищу, а из-под свода, расположенного невдалеке мостика, грациозно скользила к нему в компанию еще парочка. «Ну, вот у нас и коллектив, — улыбнулась доброму предзнаменованию путешественница, — может, ну его, этот Багатель? Отдохну и поеду понемногу в центр». Головная боль чуть стихла, и уже четыре, словно нарисованных акварелью, красавца вальсировали на расстоянии вытянутой руки от Наташкиной скамейки. Эх, вот бы знать заранее, захватила бы вам булочки. Как будто в ответ на ее мысли из ажурной зелени, укрывавшей мостик, появилась фигура подтянутого не то чтобы молодого человека в джинсах, футболке, с небольшим рюкзаком за плечами и двумя багетами подмышкой.

Видимо, это была «его скамеечка», потому что, поравнявшись с Наташкой, месье взглядом попросил у нее разрешения присесть на другой край и, не обращая более внимания на внезапную соседку, принялся неспешно отламывать и бросать в воду кусочки свежего батона. Лебеди определенно ждали именно его, и все новые проголодавшиеся спешили неведомо откуда присоединиться к угощению.

Кто знает, мигрень — такое дело, которое не очень-то позволяет смотреть на мир широко открытыми глазами, особенно в солнечный летний день. Но интерес был сильнее. Наташка принялась из-под прищуренных ресниц искоса сканировать своего внезапного компаньона. Волевой загорелый профиль, подкачанный торс, лысеющая макушка, лет тебе, пожалуй, сорок с малюсеньким хвостиком. Хм, ну, может, и не таким уж малюсеньким, что-то я строга, усмехнулась своим озорным оценкам исследовательница. Второй багет подходил к закономерному концу, а незнакомец не спешил ни продолжить свой путь, ни завязать беседу. «Пусть молчалив ты, независим, мы не привыкли отступать, нам расколоть тебя поможет вопрос, как Багатель сыскать!» — снова съязвила мысленно Наташка, ощутив азарт исследователя не столько парижской архитектуры, сколько душ человеческих. Тема ее кандидатской по психологии была «Синдром “эмоционального холода” и особенности стратегии избегания близости у одиноких мужчин позднего репродуктивного возраста».

Сосед по скамейке выглядел как человек, который прогуливается в Булонском лесу частенько, но все-таки его уверенный жест «конечно, знаю» в ответ на вопрос про Багатель стал для Наташки неожиданным. Она уже привыкла к мысли, что найти такого знатока памятников культуры здесь практически невозможно. Но радость была недолгой, тут же выяснилось, что ее довольно сносный английский не поможет договориться: парижанин изъяснялся исключительно на французском. Он любезно попробовал показать направление с помощью мобильной карты, но, взглянув на растерянное выражение лица собеседницы, оставил попытки. Зато заметил в ее лице что-то кроме растерянности и жестами спросил, как она себя чувствует. Слово «мигрень» в сочетании со страдальческой гримасой и приложенными к вискам пальцами прозвучало достаточно интернационально. Француз понимающе кивнул, расстегнул молнию рюкзака, вытащил из него термос, ловко отвинтил крышечку и протянул Наташке чашку горячего напитка. В ответ на ее вопросительный взгляд показал пальцем в середину лба, затем на чашку, а потом быстро поискал в телефоне и предъявил недоверчивой иностранке галерею фотоснимков каркаде — в виде цветов, засушенных лепестков и чашек с красным чаем. «Ибискюс, мигрен, гуд». Выпив чашку ароматного чая с каркаде, Наташка поморщилась от кислого, и спустя несколько минут благодарно улыбнулась. «Гуд, мерси, месье».

— Жерар, — наконец представился он.

— Наталья, Натали, — ответила она. Они обменялись улыбками и немного помолчали, наслаждаясь умиротворяющим пейзажем.

— Жоли, — снова прервал паузу Жерар, не отводя глаз от пруда и взмахнув рукой в сторону лебединой стайки.

— Жоли? О, бьютифул! — подхватила Наташка.

— Но. Жоли, — уверенно поправил Жерар.

«Ох, ты ж, ежик, — подумала она, — ну, бог с тобой, жоли так жоли».

С той же решительностью Жерар предложил проводить ее в сторону парка Багатель, снисходительно усмехнувшись в ответ на ее, не лишенные кокетства, благодарные попытки отказаться. Конечно, недолгие и формальные попытки, ведь парк и павильоны, ярко расписанные в путеводителе, Наташке хотелось посмотреть тем сильнее, чем сложнее оказывалось их разыскать. Да и компания нравилась ей все больше.

Жерар с места в карьер пошел размашистой рысью заядлого холостяка, не привыкшего приспосабливать скорость и размер шагов к походке идущей рядом женщины. Наташка удовлетворенно улыбнулась и даже мысленно кивнула этому своему наблюдению, прибавив хода. Она, напротив, умела и любила приноравливаться к другим людям, попадать в такт чужого дыхания, настроения, ритма жизни, чувствовать и глубоко понимать тех, кто рядом, оставаясь при этом самой собой.

Пруды остались позади, парочка прогульщиков (ну да, каждый, кто имеет возможность и берет смелость не следовать своим собственным планам буквально — это прогульщик) бодро удалялась в глубину старинного парка. Тенистые аллеи, резная светотень от зеленых крон на дорожках, нежная прохлада на коже в разгар летнего дня. Все отлично, все складывается за-ме-ча-тель-но, ликовала маленькая птичка в груди у Наташки, озорно потюкивая клювом в блестящее стеклышко компаса-навигатора.

Жерар время от времени приостанавливался, указывая на прелестный вид, открывавшийся по пути то с одной, то с другой стороны, и полувопросительно, полугорделиво произносил свое «жоли», оглядываясь на Наташку с таким видом, как будто это были его собственные владения, и он самолично посадил все эти роскошные деревья, нежные цветы, населил окрестности мелкими лесными обитателями, расставил вдоль живописных дорожек скамейки, да еще и включил отличную солнечную подсветку. «Жоли, жоли», — с удовольствием откликалась Наташка. Оба заговорщически улыбались друг другу, одновременно подшучивая над языковым вакуумом, в котором оказались, и перешагивая через него. Слова потеряли свою значимость, природа и настроение говорили за них: «Жизнь прекрасна, мир прекрасен, прекрасно жить в этом мире».

Они шли довольно долго, и Жерар поворачивал так часто, что очень скоро Наташка поняла, как ей повезло встретить провожатого, никакие объяснения и указания не привели бы ее к цели. Срезая углы, они шли по совсем узким тропкам, иногда просачиваясь сквозь густые заросли и оказываясь в самых безлюдных уголках.

После одного из таких поворотов Наташка увидела в тени густого кустарника отдыхавшую на раскладном шезлонге роскошную брюнетку. Наряд дамы был уже скорее ближе к вечернему, а сама она была неопределенного возраста, свойственного всем ухоженным женщинам, особенно красивым той яркой южной красотой, которой обладала незнакомка. В ней было что-то латиноамериканское, волнующее и необыкновенное. Прямой открытый взгляд был одновременно и откровенным, и загадочным. «Настоящая Кармен», — подумала восхищенная Наташка, проходя мимо. Заметив, что Жерар с любопытством наблюдает впечатление, которое произвела незнакомка на Наташку, она воскликнула:

— Жоли! Ши из бьютифул!

Жерар рассмеялся и покачал головой:

— Но!

— Уи, ши из вери бьютифул, тре жоли, — повторила Наташка.

Она хотела тут же вернуться, чтобы сделать фотографию, но Жерар встревоженно и твердо удержал ее за руку и, нахмурившись, снова убедительно помотал головой:

— Но! но фото!

Обернувшись, Наташка увидела, что незнакомка пристально смотрит им вслед, а от ближайших зарослей отделилась не обещающая ничего хорошего широкоплечая мужская фигура и медленно двинулась в их сторону.

«Ого! Тут, оказывается, может быть не только мило», — подумала Наташка, с опаской ускоряя шаг, и вдруг заметила, что Жерар все еще держит ее за руку. Не дожидаясь, пока ситуация станет двусмысленной, она легонько высвободилась, поправляя на ходу прическу. Ложная тревога, ее спутник просто занервничал даже чуть больше, чем она.

Но вместо того, чтобы вернуться на широкую аллею, он снова внезапно повернул в гущу леса. Откуда-то послышалось журчание воды, и, миновав заросли, они оказались на открытой лужайке с прекрасным водоемом, на берегу которого был сооружен живописный грот из песчаника и огромных валунов. Вода широкими струями стекала с его верхушки в пруд, а уж как она поднималась обратно наверх, было совершенно непонятно. Наташка тихонько взвизгнула от удовольствия и быстрыми шагами направилась к гроту. Жерар едва поспевал за ней, чуть заметно улыбаясь. Ему все больше нравилась эта привлекательная женщина с ласковым открытым взглядом, стройной талией и таким живым огненным интересом ко всему окружающему. Наташкин диагноз был совершенно справедливым, Жерар был закоренелый холостяк, не то, чтобы женоненавистник, но убежденный сторонник независимого от женских прихотей существования. С возрастом охотниц на его свободу становилось все больше, но тем меньше у него возникало желания связать свой быт с одной из них, отказавшись от возможности каждый день следовать своему собственному плану и намерениям, идти со своей скоростью в своем направлении, не подстраивая походку к ритму и настроению какой-нибудь взбалмошной, но такой предсказуемой представительницы капризного пола. Эта девушка была как будто другая: она не стремилась опереться на его руку, не пробовала заигрывать, флиртовать, и в то же время совершенно не удерживала какую-то нарочитую дистанцию, приглашая тем самым ухаживать и быть обходительным. Прошло чуть больше часа с момента их знакомства, а ему казалось, что уже несколько лет каждую субботу они вместе кормят на скамейке его лебедей, а потом прогуливаются по парку. Ее теплота, даже нежность к постороннему человеку и в то же время совершенная от него отстраненность, независимость не давали повода возникнуть привычному состоянию напряженной обороны. Необходимости держать границы не было, она не посягала на них, оставаясь при этом очень близкой, почти родной. И пожалуй, больше всего его пленяла ее непосредственность, готовность и умение восхищаться всеми сюрпризами этого прекрасного мира. Он чувствовал себя джинном, творящим невероятные чудеса для маленькой принцессы.

Грот был устроен как несколько небольших пещер, соединенных переходами в центральной, с высокими сводами. Здесь не было одной из стен, вместо нее открывался чудесный вид на гладкий пруд, и веером расходились тонкие струи искусственного водопада, падавшего в водоем с верхушки грота. Наташка резвилась, как девчонка, и от души благодарила своего невозмутимого спутника, который, скрестив руки на груди, стоял у самого проема, разглядывая пруд и улыбаясь своим мыслям. «Нет, ну как здорово, что я его встретила, ни за что не нашла бы это место, я все-таки счастливая. Хм. Любопытно, неужели я ему совсем неинтересна? Ну и типус. Но все-таки очень мил». Она вдруг представила, как подходит сейчас к Жерару сзади и тихонько кладет руки на рельефные загорелые предплечья, прижимаясь щекой к его спине. «Ну вот, — засмеялась она, отправляясь исследовать последний поворот в сказочной пещере, — во мне, кажется, погиб режиссер и оператор-постановщик мелодраматических сериалов. Какой волшебный сегодня день!»

Вернувшись, она не обнаружила Жерара на прежнем месте и позвала его сначала вполголоса, затем — все громче.

«Ну, неужели бросил на полпути? — расстроилась принцесса и стала пробираться к выходу, соображая по дороге, как самостоятельно без джинна найти дорогу к метро из этой чащи.

И вдруг она оказалась в его объятиях. Жерар решил подшутить, неожиданно выскочив из темноты с хелловиновским возгласом и схватив ее за талию. Но от испуга Наташка почему-то не отпрыгнула в сторону, а, наоборот, замерла на месте. Пауза затягивалась, все больше грозя квантовым скачком. Жерар вопросительно посмотрел Наташке в глаза, но встретил в них все то же теплое любопытство. Вопросом на вопрос не отвечают, и Жерар, отпустив ее талию, за руку вывел Наташку из грота.

Когда они подошли к кованой ограде парка Багатель, было уже около пяти вечера, служитель красноречиво показал им на табличку у входа и развел руками: до закрытия оставалось несколько минут. Наташка вздохнула так горестно, что Жерар подошел к служителю и снова проявил свою джинновскую сущность, убедив стража пустить их всего только на двадцать минут.

Багатель был похож на лакированный изящный сувенир в старинной шкатулке. Но прелестный маленький дворец, уютные беседки, прихотливо подстриженные деревья и кустарники, обилие восхитительных цветочных клумб и даже живые павлины, разгуливающие по аккуратным лужайкам на расстоянии вытянутой руки, — все это произвело на Наташку впечатление всего лишь милой декорации, чудесного антуража к главному чувству, которое переполняло ее сердце и кружило голову: она ему нравится, он увлечен, внешне оставаясь все таким же спокойным и ровным.

А он ей? Впереди была последняя ночь в Париже. Хотела ли она провести ее вместе с Жераром?

Наташка вдруг поняла, что она совершенно счастлива и свободна. Как если бы все уже произошло. Даже больше, как если бы все произошло давным-давно, и уже много лет они с Жераром ходят в Булонский лес кормить лебедей на их лавочку, а потом долго гуляют по тенистым аллеям парка. Не преувеличивают ли люди ценность физической близости, рассчитывая, что она послужит началом или залогом душевной?

Она с благодарностью взглянула на него. Жерар подошел к Наташке совсем близко и протянул руку…

***

На экране компьютера неспешно перелистывались страницы слайд-шоу с фотографиями, сделанными на конференции в Монпелье и в Париже. Наташка увлеченно комментировала, уютно устроившись с поджатыми ногами на домашнем диване в полумраке вечерней комнаты.

— Ты как будто новая вернулась, Наташ, — заметил муж, — глаза вон светятся. Я так рад, что ты здорово отдохнула и даже почти не завидую.

— Не смей. Не завидовать человеку, вернувшемуся из отпуска — аморально. Тем более из Парижа.

— Ну-ну… Так, а это кто? — заметил внимательный Сашка фотографию высокого широкоплечего мужчины, который, скрестив руки на груди, стоял у края водопада спиной к объективу.

— Это — настоящий француз и моя большая удача. Его зовут Жерар. Представляешь, он мне показал изнанку Булонского леса, не зная ни слова по-английски.

Сашка внимательно посмотрел своей единственной и неповторимой в глаза и укоризненно покачал головой. — Ох, Наташка… — Он вздохнул и нежно притянул к себе жену за плечи.

Ланка с испугом посмотрела вниз и зажмурила глаза в надежде, что ей это чудится. В который раз она оказывается в непривычном месте на огромной высоте, от страха вцепившись в стальные перила. Перед ней открывается живописный вид на незнакомый город. И если бы не данная ситуация, то она с восторгом и ликованием смотрела бы на эту красоту.

Вспышка. Молния. Гром.

Ланка, так ее называла бабушка. Девушка с кудрявыми волосами и озорными красивыми глазами цвета хаки. Невысокого роста, стройная и гармонично сложена. Ей было не больше шестнадцати лет, когда она впервые очутилась в самом романтичном городе на планете — в столице моды, роскоши, красоты, мистики и порока.

Paris. Paris. Paris.

Порывистый ветер обдавал ее со всех сторон, пронизывая насквозь. Он трепал распущенные волосы. Покалывал тело, словно иголками, через шелковистую ткань небесно-голубой сорочки, и вызывал в ней ярость, смешанную с изумлением. Опять здесь, совершенно одна и почти нагая, абсолютно босая. Она стояла на самой верхушке башни, освещенной теплыми ярко-желтыми огнями. И этот голос в голове, так похожий на осенний шелест листьев, мягко стелющихся на землю сочным багряным ковром с болотными вкраплениями.

— Отпусти руки. Ты сможешь, — шепчет голос. — Лети, — не унимается он.

— Ну и шуточки у него, — бурчит под нос Ланка. — Простите, уважаемый шепот, не захватила с собой летательный аппарат, — сквозь зубы процеживает она, заикаясь.

— Разожми пальцы, — не обращая внимания на ворчания, твердит голос, — забудь про высоту. Забудь, кто ты, где ты, просто поверь. Поверь в себя. Почувствуй крылья.

Абсурд. Какие крылья? Откуда им взяться. Ланка боялась пошевелиться. Тело сковала сильная боль. Судорога. Онемевшие руки ослабевали. Она едва держалась.

Вот легкое теплое дуновение коснулось одной руки Ланки, словно кто-то погладил перышком, затем другой. Вот соскальзывает ее пятка с бортика, и все происходит как в замедленной киносъемке — распахнутый от дикого ужаса взгляд, немой крик, она летит камнем вниз. Всего секунда, за которую пролетает перед глазами недолгая жизнь. Но в следующий миг Ланка отпускает страх и напряжение, поддавшись невидимой силе, что удерживает ее. Она чувствует приятное щекотание в области между лопаток, ее что-то подкидывает вверх, как при раскрытии парашюта, руки свободно раскинуты в стороны. Ланка поворачивает голову и видит за спиной огромные белоснежные крылья с мягким оперением, подсвеченные золотистыми огнями ночных фонарей, посеребренные полной луной.

— Браво! — Ликует шепот и разносится чуть слышным эхом, разрывающим ночную тишину.

— Это невозможно! — Надрывным голосом кричит Ланка. — Я не могу летать!

— Но ты летишь! — Глубокий звонкий смех разлетается на тысячи мелких частиц. Рассекает ими небесное пространство, которое вспыхивает мириадами разноцветных звезд. — У каждого есть крылья, запомни! Каждый способен развить в себе это умение.

Красивые и мощные белоснежные крылья плавно совершали движения. От удивления и восторга кружилась голова. Ланка с неподдельной детской радостью парила над городом, восхищаясь архитектурой и бесстыдно заглядывая в окна домов. Париж особенно прекрасен в ночное время, где в каждом уголке петляющих переулков кроется загадка.

Fabuleux! Восторг!

Днем она была простой старшеклассницей, которая охотно бежала в музыкальную школу играть гаммы, этюды, симфонии, сонаты. Учила уроки по вечерам, запоминала формулы, химичила… Сочиняла стихи, перекладывая их на собственную музыку. Была развита не по годам и как будто бы знала то, что другим неизвестно.

В какой-то момент Ланка стала просыпаться со вкусом круассана на губах. А еще, с обрывками фраз французской речи: лямур, бонжур, же ву зем, же мапель Клэр, мюзик, синема. Натюрэль, карусэль, полетэль.

Quel moment merveilleux! Какая чудесная пора!

Каждый день Ланка торопила ночь. Она считала часы до наступления чудесного времени, которое раз и навсегда для нее стало волшебным и неповторимым.

La nuit. Ночь.

Яркая вспышка. И вот она летит уже над Версалем, который принимал бесчисленные жизни королей и придворных. Пережил не одну смену столетий. Услышал немало слез и смеха, и по сей день хранит многовековые тайны…

Момент — и вот Ланка складывает крылья перед фонтаном Флоры. В блестящем сумраке ночи и спокойном волнении воды фигура девы, уютно возлежащей на цветочной постели, мерцает, переливаясь всеми оттенками солнечной палитры. Богиня юности, цветов и красоты — именно такой видится Флора. Кажется невозможным, но Ланка замечает, как та улыбается ей.

La magie! Магия!

— Доченька, пора вставать, — сквозь сон Ланка слышит заботливый голос мамы и неохотно открывает глаза. Привычная односпальная кровать, постельное белье в стиле «бабушкин прованс», шкаф-купе с зеркалом в рост. Фортепиано напротив кровати.

— Мама, я летала в Париж! — Восторженно возвещает Ланка и, вскочив с кровати, бежит на кухню. — У меня были настоящие белые крылья, мои собственные! Росли из меня, вот прямо отсюда! — С легкостью заведя руки за спину, она показывает маме на пространство между лопаток.

— Выдумщица! Тебе почти шестнадцать, а ты все как ребенок! — Усмехается мама, но не совсем по-доброму, а будто раздражаясь. И тяжело вздыхает. — То Париж, то гномы, то плита на тебя сверху падает. Когда уже это прекратится?

— Но это правда! — Убегает обратно в свою комнату раздосадованная Ланка.

Из соседней двери слышится насмешка брата:

— Мурзилку что ли с антресоли достала, начиталась?

Oh…

Слова хлесткие и жгучие, как крапива, больно ранят, но не оставляют следа в душе. Две крупных слезины брызнули из глаз девушки, и с громким звуком она захлопнула дверь в свою комнату. Маленькие дверцы ее сердца в ту минуту тоже закрылись на долгие-долгие годы. Она хотела рассказать маме во всех подробностях, как рванула вниз с высокой башни, но, не найдя понимания и заинтересованности, промолчала.

Le silence. Молчание…

Больше она не рассказывала никому из родных о снах, надеждах, грезах. Однако тем утром у Ланки зародилась мечта, которая разрасталась и укреплялась с каждым ее полетом.

— Подумаешь, шестнадцать! — Размышляла она на уроке фортепиано, отрабатывая до совершенства очередные гаммы. Играла с легкостью в руках, как требовала от нее учитель Наталья Владимировна и каждый раз подкидывала Ланкины локти, которые напоминали неудачные взмахи куриных крыльев. — Да будь мне хоть сто шестнадцать, я все равно не перестану летать и мечтать, как ребенок. И когда-нибудь все сбудется, вот увидишь! — Обращалась она мысленно к маме.

На самом деле, Ланка ничуть не обижалась и знала, что та ее любит. Что мама просто боится за нее, потому что у самой когда-то были разбиты мечты. Ланка всегда с грустью слушала историю мамы о карьере балерины, которая не сложилась из-за трагического падения. После чего она оказалась прикованной к постели на полгода. Но у Ланки все получится, она верила.

Однажды Ланка рассказала о ночных приключениях подругам, захлебываясь от восторга, но также не нашла понимания среди сверстниц. Зато все повеселились и назвали ее странной. Это нисколько не расстроило, а, наоборот, позабавило и подзадорило девушку.

Ce n’est rien! Пустяк!

— Ты можешь все изменить, — всплывали в памяти слова шелестящего шепота из сновидений. — Чужое мнение не правит миром, даже если оно принадлежит родному человеку.

Она была одна в своих грезах, но не одинока. Молодая, молчаливая, милая. Любые ее фантазии, реальности и желания стали тайной для всех. Ланка бережно хранила их и точно знала, что когда-то невозможное станет возможным — мечта действительно осуществится.

Le rêve va se réaliser! Мечта сбудется!

В течение нескольких лет она ждала наступления ночи, когда случался переход в другой мир. Ланка во снах становилась более взрослой, и ей это безумно нравилось.

Щелк — и вот она уже от Эйфелевой башни направляется к музею Да Винчи.

Яркий свет — и она уже сидит в ложе, наблюдая за действиями артистов Мулен Руж.

Хлопок — и под ней разворачивается волшебная карта Диснейленда.

В жизни Ланки происходило нечто удивительное, похожее на иную реальность, что не получалось рационально объяснить. Это была самая настоящая жизнь, только в другом измерении.

Incroyable! Невероятно!

Однажды шепот-проводник привел Ланку к панорамному окну старинного замка цвета слоновой кости. Сложив крылья — кстати, со временем Ланка научилась ими управлять, делая их то большими, то маленькими, — она удобно устроилась на широком каменном карнизе и стала наблюдать за происходящим. Молодая женщина со счастливым выражением сидит в кресле-качалке, укутавшись пледом. Волосы собраны на затылке в пучок, несколько тугих завитков обрамляют ее круглое миловидное лицо. Видно, совсем недавно она стала мамой и с неподдельной любовью и обожанием смотрит на крохотную девочку, называет ее Элен и поет тихим голоском колыбельную.

Mère et fille. Мама и дочка.

Ланка смотрит на происходящее с замиранием сердца и ей кажется, будто она испытывает ровно то, что чувствует молодая мама. Она узнает очень близкое и родное в очертаниях парижанки, что вызывает в ней трепет, наполняет совершенно новым состоянием — любовью, которая пропитывает каждую клеточку тела Ланки. Без которой ничто на земле не может существовать. Любовь, тихая и невинная, навсегда поселилась в ее разуме, душе, сердце.

L’amour pur. Чистая любовь.

Как яркая кинолента, картинки по ту сторону окна сменяются одна за другой. Вот Ланка видит подросшую Элен у станка — та усердно ставит ножки во вторую позицию и уходит в глубокое деми плие.

Еще один миг — и вот Элен уже подросток, стройная и длинноволосая. В бальных медных туфельках на широком каблуке и гипюровом васильковом платье танцует соло на паркете. Ланка, как завороженная, наблюдает через окно за тонкой и хрупкой Элен. Живая картина врезается в память. Слезы застывают в глазах.

Взмах крыльев — и Ланка снова возвращается к куполу башни, с которой открывается восхитительный вид на весь Париж. Откуда всегда начинались и там же заканчивались ее необыкновенные приключения. Ланкины сны. Но сны ли это?

Des voyages féériques. Чудесные путешествия.

Звук будильника возвращает Ланку в российскую реальность, в день ее совершеннолетия. В день, когда закончатся путешествия в Париж, но мечта продолжит жить.

День, когда начнется обратный отсчет и останется ровно месяц до свадьбы Ланки.

Спустя год у нее родится крупная пухлая девочка с длинными темно-русыми волосами, торчащими во все стороны как шапка одуванчика. Ланка назовет дочку Алёна.

В своем отражении однажды она обнаружит знакомые черты молодой мамы из ночного видения, когда точно так же будет держать на руках малышку и напевать ей колыбельную. Сон частично станет явью. Элен, так бы к девочке обращались во Франции. В детстве Алёна была танцовщицей и мечтала стать модельером, как Коко Шанель или Ив Сен Лоран. Да-да, они были ее кумирами. Совсем юная она сшила первую коллекцию одежды прет-а-порте и заняла призовое место на ежегодном областном конкурсе. Лялька — так называет дочку Ланка — превратилась в потрясающую девушку. Но у нее теперь своя история.

Hélène…

***

Мечта юности, которую Ланка пронесет сквозь несколько десятилетий, осуществится спустя много лет. Когда она, преисполненная радости и любви, в рябиновом берете и клетчатом плаще песочного цвета отправится гулять по осеннему Монмартру. Вспоминая обрывки снов, она пройдет по знакомым извилистым улочкам, вдыхая ароматы парижских булочек бриошь и духов. С удовольствием послушает прекрасные, горловые, раскатистые, рокочущие звуки «р» французской речи. Внезапно хлынет дождь, а она, как всегда, окажется без зонта. Рассмеется, посмотрев в парижский вечерний небосвод. Озорно и по-детски прошлепает по лужам, будто ей снова шестнадцать лет. Затем отправится в Дом моды на показ одежды, среди которых представят модели ее дочки. После этого они вдвоем сфотографируются на фоне Эйфелевой башни, и Ланка отправит снимок своей дорогой маме со словами: «С любовью, твоя выдумщица».

Rêves, vis, ose, aime!

Мечтай, живи, дерзай, люби!

Даяна

Делаю глубокий вдох… Тяну морозный воздух, он обжигает слизистую, ноздри расширяются, с каждым глотком, сердце замедляет галоп…

— Раз, два, три, — считаю про себя, чтобы не сбиться, — оттолкнулась, присела, рука плавно поднимается вверх, ложится на плечо партнера.

Черт, не помогает эта мантра. Я обвожу взглядом ледовый дворец, он забит под завязку, но мало что видно, свет софитов слепит, может, и к лучшему… Трибуны скандируют имена своих любимчиков, этот шум вызывает раздражение. Я все еще пытаюсь дышать и фокусироваться на своих движениях, капля пота прокатилась между лопатками, а под коленкой начинает дико чесаться… Боже… Скорее бы уже все закончилось. Мой партнер улыбается во все тридцать два зуба, чтоб его…

Поддержка, прогнулась до ломоты в пояснице, боюсь рассечь шевелюру Жака лезвием коньков. Хотя движения отработаны до автоматизма — нечего бояться!

Музыка плавно заполняет мое сознание, кажется, я начинаю расслабляться и входить в ритм, как учил тренер.

«Я ветер, я искра, комета, летящая над землей…»

Мышцы напряжены до предела, я словно натянутая тетива, но еще пара мгновений и все закончится… Для меня закончится.

На последнем аккорде — сильном, самом впечатляющем, мои любимые барабаны, Жак теряет равновесие, и я лечу уже не над ареной, а прямо в отполированный до зеркального блеска лед.

То, что случилась настоящая катастрофа, я осознала, когда увидела кость, торчащую из моей ноги, кровь широкой бордовой струей заливала безупречный лед. Боли не было… Сейчас сойдет шок, и я испытаю всю гамму чувств и эмоций… Но пока… Тишина. Музыка стихла, зал тоже замер, лишь изредка кто-то охал:

— Господи…

— Бедняжечка, конец карьере…

Соленая слеза выкатывается из правого глаза, разъедает кожу в уголке, столько лет страданий, тренировок, недосыпов… Ни выходных, ни развлечений и вот — итог. Я на чемпионате мира по фигурному катанию, в тройке лучших, но страница этой моей истории уже перевернута. Теперь я никто…

Париж…

Город любви!

Город моей боли…

***

— Вот на этом месте главный герой задушил служанку, покрыл ее тело жиром и соскреб запах, — я уже начала откровенно зевать, сдалась мне эта экскурсия, и эта история нашумевшего убийцы… Кого вообще интересуют такие подробности?

— А как же можно забрать запах? — скептически вздернув бровь, спросила я.

— Отличный вопрос, юная леди… — француз, чья шея была облачена в желтый клетчатый шарф, оживился, и разразился длиннющим монологом, из которого я, честно сказать, ни слова не поняла. Инопланетный язык мне не доступен.

— Зачем вы здесь, если не интересно? — поворачиваю голову и вижу смуглого мужчину. Черноволосый, кареглазый, высокий, широкоплечий… Такой запросто может закинуть на плечо и утащить в свою берлогу… Я совсем не кисейная барышня и не «юная леди», как меня назвал экскурсовод, но откровенно поплыла от этого баритона. Естественно, и виду не подала, задрала свой курносый веснушчатый нос, и отвернулась. Но он подошел так близко, что я невольно почувствовала мужской запах, не приторно сладкий, с которым частенько перебарщивают парижане, а именно мужской, животный даже.

— Даниэль, — представился незнакомец.

Делаю долгий протяжный выдох, разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, чтобы отойти, но замираю. Когда я теряла литры крови от открытого перелома на льду, то находилась в обморочном состоянии, и, конечно же, не очень запомнила тех, кто мне оказывал первую помощь. Но сейчас я вспомнила Даниэля. Даниэль Делакруа, врач-хирург, он оперировал меня, так вот почему этот голос всколыхнул сознание. И он меня узнал! Стоит и хитро улыбается, ждет, что дальше.

— Я прошу прощения, — начала я блеять, но то явно было лишним. Очевидно, что Даниэля эта ситуация забавляла.

— Мой психотерапевт настаивает на том, чтобы я выходила в люди.

— Это правильный совет, — он что, издевается? И надо же было встретиться именно здесь.

— Я бы лучше продолжила сидеть у окна и оплакивать свою несчастную судьбу.

Погода стала портиться, поднялся ветер, волосы темным водопадом взмыли вверх, песок клубами закружился в воздухе и попал в глаза. Больно-то как. Слезы. Я активно стала тереть глаза, но поток слез лишь усиливался. И тут мне почему-то стало страшно, казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Картинки моего падения на чемпионате крутились калейдоскопом, мне хотелось реветь белугой, боль разлилась по всей грудной клетке, дыхание участилось. И чем дальше, тем с большим остервенением я терла глаза, мне хотелось перестать видеть эти жестокие картины.

Теплая ладонь легла на мое предплечье.

— Даяна, прекратите, — мягко, но уверенно… Он взял меня за талию и отвел подальше от группы туристов.

— Делайте глубокий вдох и длинный выдох, я пока достану бутылку воды, — как бы мне ни хотелось дышать правильно, получалось поверхностно и надсадно.

— Выставите руки вперед, и промойте глаза, — прохладная влага коснулась ладони, я стала активно промывать глаза, затем поморгала, кажется все.

— Спасибо, — выдавила из себя, мне не нравится этот снисходительный взгляд. Смотрит, как на малого ребенка.

— Вы узнали меня! — выдавила я обвиняющим тоном, правда, так и не понимая, зачем. Почему мне хочется кричать и махать кулаками.

— Конечно, — мягко согласился Даниэль, — не каждый день имеешь дело со столь очаровательными ножками. — Он еще и флиртует — бесит.

Я поняла, почему. Ведь это он поставил крест на фигурном катании, и как! Я изнывала от боли, негодовала, плакала, а он радостно провозгласил: «Мадам, можете успокоиться, больше вам не грозит такое грубое приземление, профессиональный спорт для вас закрыт!»

Бесчувственный чурбан, я всю свою жизнь посвятила этому спорту, я ничего больше не умею, для меня это конец… Еще и Жак, тупой ублюдок, сразу побежал искать новую партнершу, судорога у него, видите ли… Черт, надо было заставить его разогреться, и плевать, что гулял всю ночь и не хотел силы растрачивать. Да кто же на чемпионате так делает? Одни предатели вокруг: и агент, и тренер, и партнер. От депрессии спасла психотерапевт.

— Ты живешь в прекрасном городе, и запросто исцелишь свои раны, — сказала она.

— Я сейчас живу в зловонном городишке, и ничего прекрасного не вижу… И идите вы со своей Эйфелевой башней и круассанами с кофе! И их мне, на минуточку, нельзя! — я кричала, как невменяемая, и только чудом Аделин не вызвала бригаду санитаров, чтобы успокоить меня. Она стоически сидела в своем кресле, положив ногу на ногу, и спокойно смотрела, ждала, когда я иссякну. Я успокоилась, а потом все вокруг затянула черная мгла.

Очнулась в кровати, и прохладная ладонь тихонько поглаживала мое плечо. Я посмотрела в ее зеленые глаза сквозь линзы очков, и прониклась к ней симпатией.

— Даяна, вы молоды, красивы, талантливы, вся жизнь впереди.

Так и хотелось сказать «бла, бла, бла», но эти простые слова укачивали, я слушала ее и хотела верить, что все у меня еще будет, но внутри я тихо умирала, и она это видела. Поэтому и запретила сидеть дома, и прописала ежедневные прогулки, экскурсии, новые знакомства, чтобы я не свихнулась. У меня даже маршрутная карта есть. «Стоящие места» — так ее озаглавила… Ну, и в списке лекарств — прием на ее удобной кушетке, естественно. Это еще одно условие, чтобы меня сняли с учета.

А сейчас я стою рядом с человеком, чьи руки купались в моей крови и вживляли титановые пластины…

— Разве вам не надо осчастливливать людей, Даниэль? — я закончила растирать свои бедные глаза и взглянула в сторону своего нового старого знакомого.

— У меня сейчас есть более интересное занятие.

Почему у меня такое ощущение, словно я стою голая? Он нагло скользил взглядом по изгибам моего тела, его глаза из шоколадных превращались в черные, и меня это дико пугало. Недолго думая, сиганула на площадь Тертр, к счастью, бегать я уже могу. Но радость была недолгой, бегать-то могу, но это по-прежнему опасно. Я остановилась, буквально замерла от боли, которая прошила мою ногу, и разве что не закричала. Кожа немного разошлась в области шва, я ругнулась. Обезболивающего нет, платка, чтобы вытереть кровь — тоже, но зато есть Даниэль, который уже подоспел и упал на колени рядом со мной.

— А ты не растеряла форму, — он ловко вытирал влажной салфеткой рану и заклеивал ее пластырем. Чувствую себя дурой, зачем побежала, чего хотела…

— Пойдем, — Даниэль потянул меня за руку в сторону столиков маленького кафе. Мы сели на открытом воздухе под красной маркизой с видом на тротуар и пишущих там художников. Напротив нас было кафе с синей маркизой. Я почувствовала легкую грусть, а еще аромат тех самых круассанов и терпкого кофе…

Мы торопились, потому что хотели еще много успеть: заселиться, поужинать, прогуляться по окрестностям Марна-ла-Валле, пригороду Парижа.

Отель был странный. Как лучше описать его: запущенный или «шебби шик»? Вроде бы все дорого-богато, но знавало и лучшие времена. Позолота на колоннах облупилась, как-то элегантно, не облезло.

На входе толпилось много народу. Семьи, пары, однако младенцев и маленьких детей не было. Швейцар молча пропускал, не глядя на документы. Вполне дружелюбный, но как-будто немой. Проходя мимо него, я случайно коснулась его руки и тут же отдернула — холодная, какая-то неживая. И это в середине лета! Да, вечер был слегка прохладный, а все же не мороз! Я вскинула глаза, посмотреть, не болен ли человек, но он уже переключился взглядом на молодого человека у нас за спиной.

Данила дернул меня за руку: «Мам, долго еще ждать? Скоро пойдем?»

Ему и правда уже поднадоело стоять благовоспитанно и пристойно: мой восьмилетний ребенок сроду не отличался терпением, и каждый раз, когда мог найти, куда пристроить свою энергию, отправлялся на поиски приключений на свою «желтую шляпу».

Ему не терпелось поехать на разрекламированном лифте с видом на город.

К нам подошел коридорный и кивком попросил следовать за ним. Мы отправились шумной процессией в глубину холла, к внутреннему лифту. По дороге Данила успел приземлиться на пару кресел под неодобрительными взглядами персонала. Я заметила, что шорты у него теперь выглядели пыльными и пришла к выводу, что отель, все-таки, запущенный. Вдвойне странно при такой популярности у туристов.

Мигнул и без того приглушенный свет, и почему-то мне это показалось зловещим. У нас за спиной хлопнула дверь, а гулкое эхо усилило звук. Всем передалось настроение триллера, когда без видимой причины волосы встают дыбом, а сердце начинает колотиться.

Тут одна женщина с ребенком вспомнила, что забыла детский рюкзак на входе, и собралась отправиться за ним, но коридорный остановил ее. Он говорил по-английски с сильным французским акцентом:

«Прямо сейчас мы не можем вернуться в холл. Дверь в фойе автоматическая и открывается, когда к ней подходят с противоположной стороны или при пожаре. Не волнуйтесь, ваши вещи не пропадут. У нас никто и ничего не пропадает. Мы гордимся уровнем безопасности в нашем здании».

У кого-то зазвонил телефон. На мелодию … «Отеля “Калифорния». И почему-то не с начала, а со строчки про безысходность постояльцев:

«Relax, said the night man

We are programmed to receive

You can check out any time you like

But you can never leave» — («Не кипишите, сказал ночной портье, мы всегда рады принять гостей — вы можете освободить номер в любой момент, но вот уехать — нет»)

Казалось, сам мужчина не ожидал такого поворота и с недоумением смотрел на телефон. Звонок оборвался. Муж попробовал мрачно пошутить: «Антураж фильма ужасов удался». Пара смешков, но в целом настроение как-то ухудшилось.

В это время подъехал внутренний лифт. Коридорный вошел первым, мы последовали за ним в ярко освещенную кабину. В ней играла вполне себе веселенькая мелодия из 50-х. Все чуть расслабились. Запах же был какой-то затхлый, но не явный, а слегка уловимый. Его почти перебивал сильный аромат чьих-то духов, но тем не менее я явно почувствовала душок старости. Как будто что-то принесли с чердака, где оно истлело и теперь веяло стариной и забытыми десятилетиями. Стены лифта были вытерты спинами тысяч гостей, но это было даже атмосферно, а не задрипано.

«Сейчас мы поднимемся на верхний этаж, и вы сможете насладиться видами Парижа в нашем знаменитом открытом лифте! Еще пару минут терпения, и мы у цели.»

«Наконец-то! А то я думал, что мы так и будем ходить по скучным коридорам до вечера! Я уже есть хочу», — громко заявил Данила. Три круассана с шоколадом в обед уже явно переварились! По правде говоря, я и сама подумывала, взять ли на ужин луковый суп или решиться на улитки по-бургундски!

«Voila!» — все вышли на площадку. На открытой платформе лифта гулял ветер. Коридорный жестом указал на стулья с ремнями безопасности. «Madame, Monsieur, не забудьте пристегнуться!» — громко сказал он. И пробормотал что-то.

«Мне показалось, или он сказал: Не то чтобы это вам поможет?» — с нотками паники спросила я мужа. Мне уже во всем мерещились дурные предзнаменования.

«Ой, я не знаю. Не придумывай страшилки!» — ему явно не терпелось поскорее начать подъем.

Платформа задрожала и медленно поползла вверх. Многие достали фотоаппараты и приготовились рассмотреть в объективе Эйфелеву башню далеко на горизонте.

И тут лифт рухнул!

Я увидела, как лежавшая у меня на коленях сумочка зависла в воздухе в невесомости! В первое мгновение все оцепенели! А потом в ужасе закричали. Мгновение первобытного страха за себя сменилось мыслью о сыне! Мы разобьемся! Надо что-то сделать. Лифт замер на полпути к земле. Крики прекратились. Господи! Вот что испытывает человек, которого поставили перед взводом солдат и скомандовали: «Пли!» Выстрел грохнул, а ты невредим!

Я услышала: «Мам, почему мы так долго толкались в детской части Диснейленда, а не пришли сразу сюда? Так классно бояться! Давай прокатимся еще раз!»

— Здравствуйте, Елизавета Тимофеевна! — Молодой человек, широко улыбаясь, подошел к пожилой женщине, поджидавшей автобус. — Очень рад вас видеть! Как вы? Где теперь работаете? Говорят, вы из института перешли в колледж. Мой сосед у вас учится, приходил за помощью, задачки по физике порешать. И знаете, я их решил! Сам удивляюсь, все вспомнил и решил.

— Ой, Саша! Здравствуй! — бывшая преподавательница озорно вскинула брови. — А чему ты удивляешься? У тебя с физикой всегда хорошо было. — Внимательно всматриваясь в лицо молодого человека, спросила:

— Как у тебя дела? Аспирантуру закончил? Когда защищаться думаешь?

— Аспирантура заканчивается через месяц, а защищаться, наверное, не придется, — вздохнул Александр.

— А что так? Руководитель же у тебя есть. Или тема не получается?

— Да все есть, кроме главного в нашей жизни — денег.

— А институт, что же? Помочь не сможет? Они же, вроде, заинтересованы в тебе, — забеспокоилась Елизавета Тимофеевна.

— Они хотят бесплатно получить молодого ученого, и чтобы этот молодой ученый самостоятельно мог зарабатывать огромные бабки. А сами загрузили лекциями так, что я ничего не успеваю…

Подъехал автобус, преподаватель и аспирант вошли в переполненный салон. Несмотря на толчею, разговор продолжился. Молодому человеку хотелось выговориться. Помня годы учебы, когда бывший куратор всегда его выслушивала в институтском автобусе долгой вечерней дорогой домой, он снова захотел пообщаться.

— Да, время найти очень сложно, а деньги заработать, да еще и на науку, не каждому удается, — со вздохом сказала Елизавета Тимофеевна.

— Вот-вот, кому-то наука, а кому-то деньги. А помните нашего Чижикова? Мы недавно виделись, он мне сам позвонил. Вас вспоминали… А вы ведь тогда еще верно заметили, что он сам работать не хочет, а все ищет, чтобы кто-то за него все делал.

— Вот как! А что звонил? Чего хотел? — заинтересовалась учительница.

— Да у него своя фирма, программки пишет. Вернее, у него пятеро ребят, которые для него пишут. Он для них находит работу. Вроде нормально ребята получают. И мне позвонил — пригласил на работу.

— А ты что? Все бросишь и пойдешь работать «вольным мастером»? Как Настя? — удивилась Елизавета Тимофеевна.

Настя была одногруппницей Саши. Темноволосая, симпатичная, умная девушка удивляла всех своей способностью справляться с задачками по любому предмету. При этом было заметно, что уроки она не делает, теорию не учит. Да вот беда, на втором курсе она решила, что она — парень и стала ходить в мужской туалет, перепугав всю мужскую половину института. Разговоры по душам с куратором, психологом и родителями, не дали результаты. Умная девочка на все вопросы отвечала, а почему нельзя и кто это придумал. Закончилось все тем, что в свое восемнадцатилетие она объявила себя «вольным мастером», и стала путешествовать по стране автостопом. При этом она вела страничку в интернете (тогда еще не было соцсетей), где рассказывала о своих приключениях и выкладывала философские трактаты на тему «неправильного» общества. Иногда доходили новости о том, что видели ее то с гитарой в Севастополе, то с группой байкеров под Кривым Рогом, то на железнодорожном вокзале под Киевом. Как-то одногруппники очень бурно обсуждали Настину новость о ее поездке с рок-группой на какой-то слет за границей. Вроде бы Настя в составе рок-группы ездила по Европе. Одногруппники удивлялись, как это ей удалось, где заработала денег на поездку. Но, как выяснилось позже, Настя действительно подружилась с рок-группой и даже придумала им яркое светосопровождение, срабатывающее от ударов барабанщика. Поэтому ее и включили в состав музыкантов. А деньги на поездку она взяла у бабушек и дедушек. Благо родители были в разводе и родственники не общались между собой. Каждая сторона желала помочь умной внучке. Правда, деньги она взяла на восстановление в институте, а потратила на поездку. Потом выяснилось, что она вернулась в город и работает удаленно программистом на какую-то заграничную фирму. Через время она объявилась в институте и заявила, что хочет восстановиться и закончить хотя бы подразделение колледжа. Ей пошли навстречу, тем более, что Настя рассказала о работе в фирме и о предстоящем замужестве. Все преподаватели, которые ее помнили, с облегчением вздохнули. Настя за месяц погасила все долги по учебе. Система была проста до ужаса. Она подходила к преподавателю, брала задания на «тройку» и через один-два дня приходила и все рассказывала. От удивления все ставили тройки, и весной она защитила диплом, взяв в качестве темы разработку из фирмы, в которой работала. Одногруппники были в недоумении, как ей это все удавалось. В институте она не стала учиться, сказав, что может, когда-нибудь, еще придет. При личной встрече она больше рассказывала о своих приключениях и поездках, нежели о новой работе в заграничной фирме. Особые эмоции у нее вызывала поездка во Францию. Она с восторгом рассказывала о слете рок-групп в какой-то деревне, где был специально построен мини-городок для любителей громкой рок-музыки. Им даже удалось один день провести в Париже. Так как денег не было на музеи и выставки, да они их особо и не интересовали, они целый день бродили по городу. Благодаря местному рок-музыканту им удалось побывать во многих местах города. Настя все время восхищалась атмосферой города: «Вы не представляете, как там здорово! Вы ходите по улицам, а воздух словно пропитан идеями. Нужно только прислушаться и просто взять их себе. Мои ребята там за одну ночь написали две композиции. Мы их потом довели до ума и получилось первоклассно! Дома просто все обзавидовались. Там реально сама атмосфера предполагает, что вы творите. И не важно, что и для кого. Ты начинаешь совмещать разные стили, предметы, даже мусор, а получается классно, просто кайф!» Потом она снова пропала и не было никаких новостей, даже в интернете она перестала писать.

— Да я и не знаю, — замялся Саша. — Какой из меня «вольный мастер»? Денег хочется, да и устал я от этой неопределенности. Аспирантура закончится и что? Буду простым преподом незащищенным. Молодой специалист получает мало.

— Попробуй совмещать: на работе и у Чижикова, — посоветовала женщина.

— Да он хочет, чтобы я его парней поднатаскал, а это по совместительству не получится.

— А что, они у него не спецы?

— Так конкуренция большая! — рассмеялся Саша. — Даже между нашими выпускниками. Несколько человек открыли свои фирмы, занимаются программированием, пишут сайты и все, что нужно… Помните Ленку Щипкову, на год старше нашего курса? Так у нее конкурс на вакансии, чтобы попасть к ней на фирму — надо пройти собеседование и тест. Не все проходят, даже наши выпускники.

— Ну, тогда, наверное, к ней надо идти, если вдруг надумаешь, — серьезно сказала Елизавета Тимофеевна. — А все-таки молодцы ребята, не даром вас профессорша натаскивала. Только чего же конкурировать, разве нельзя договориться и разделиться по узким специализациям. Кому-то — чистое программирование, кому-то — сайты, кому- то — дизайнерские разработки…

— Так это же деньги. Может, со временем и разделятся. Кто знает…

Выпускники-компьютерщики были особой гордостью института. Заведовала этим направлением профессор Людмила Николаевна. Очень строгий и справедливый педагог имела необычный талант. Посмотрев на работы студентов, она безошибочно указывала автора работы и заставляла нерадивых «списывальщиков» переделывать несколько раз. Добиваясь «собственноручно сделанных ошибок» и их исправлений. Зато полученная и проверенная компьютером программа радовала всех, и особенно автора. Больше всего доставалось тем студентам, которые не умели и не хотели учиться, а пришли в отделение колледжа, думая, что здесь целыми днями учат играть «в стрелялки». Под натиском строгой дисциплины и дозированного времени в интернете студенты боролись со своим желанием ничего не делать и не учиться. Замеченные в попытке поиграть в интернете во время занятий, они попадали в черный список и отлучались от всех компьютеров института на месяц. В результате невозможно было спокойно проверить почту или узнать и выполнить домашнее задание. Некоторые бросали учебу, но те, кто оставался, становились более дисциплинированными и учились ценить свое время.

Умная профессорша вывела компьютерное обеспечение института на очень высокий уровень, благодаря «бескомпромиссным» доводам по закупке и обновлению компьютерных классов и оргтехники. Каждая покупка сопровождалась открытием новой дисциплины, а то и специальности. Поэтому считалось хорошей школой для будущих компьютерщиков поработать лаборантом по обслуживанию компьютеров под руководством профессорши. Но Людмила Николаевна строго отбирала студентов на работу лаборантом, и очень многим отказывала, подробно объясняя причину отказа. Зато, проработав год-два лаборантом, уже на старших курсах ребята смело шли на подработку в различные организации администратором или даже программистом.

— Саша, а ты статьи писал? На конференции ездил? Тебе для защиты нужны же показатели, у тебя все есть? — строго спросила преподавательница.

Саша улыбнулся в ответ:

— Вы как на уроке меня спрашиваете! — И серьезно добавил, — уже завершающий отчет написал, по всем показателям прошел. На две конференции в Ялту ездил, даже во Франции побывал… — Вдруг всполошился и быстро заговорил: — Ой я вам самое интересное сейчас расскажу. Помните нашу старосту Наташку?

— Не Наташка, а Наташа, а если что — Наталья Семеновна! — засмеялась преподавательница. — Она вас хорошо тогда строила. Как она?

— Так вот, благодаря ей я и попал во Францию на конференцию.

Елизавета Тимофеевна вспомнила, как первого сентября (уже и не припомнить какого года) зашла в группу первого курса после девятого класса будущих компьютерщиков. В группе из двадцати пяти человек было только две девочки: Наташа и Настя. Темненькая Настя была одета под мальчика: толстовка, джинсы и кроссовки. А русая Наташа была одета по последней моде. Одежда была недешевой и добротной. Но вот беда — на девочке она смотрелась нелепо. Весь ее облик, гладко причесанные волосы, неброский макияж просто напрочь перечеркивался ширококостной нетолстой фигурой и «крестьянской походкой». Она ходила широкой поступью как взрослая баба, которая все могла вынести на своих плечах. Хлопцы по группе слегка посмеивались над ее видом и говором.

За хорошие отметки деканат назначил Наташу старостой группы. И тут вовсю раскрылся ее организаторский талант. И если поначалу кто-то пытался ее ослушаться или назвать Натахой, то через месяц ее называли исключительно, даже за глаза, Наташей. И все ее распоряжения выполнялись. Наташа могла самостоятельно уладить многие вопросы как в группе, так и с преподавателем, и даже с деканом. Поэтому вскоре она заработала авторитет в группе и при этом потихоньку воспитывала мальчиков. «Что ты мямлишь? Сначала продумай, что хочешь сказать, что тебе надо, а уж потом отнимай у меня время». И незадачливый отходил в сторону, чтобы сформулировать свою проблему. Наташа всегда серьезно выслушивала любую просьбу, находила ответ, если надо было, то обращалась и к старшим.

Ко всему она относилась обстоятельно. Живя в общежитии, она четко разделила обязанности между проживающими в комнате и всегда их придерживалась. Соседки поначалу артачились, но через время свыклись с мыслью, что так лучше.

Училась Наташа также обстоятельно. Трудности возникли с точными предметами. Если математику и физику она просто брала количеством прорешанных задач. Это позволяло ей писать контрольные работы на хорошие отметки. А вот с программированием были сложности. Она знала все правила, но написать что-то свое, логически вытекающее или неординарное решение, у нее никак не получалось. Профессорша отчаивалась, проверяя ее многочисленные дополнительные работы. Наташа упорно решала по шаблону и любое маломальское применение смекалки вводило ее в ступор. Профессорша стала советоваться с куратором группы, чтобы предложить Наташе поменять специальность. Наташа наотрез отказалась, заявив, что это ее любимая специальность, и она не уйдет. И не будь эта Наташа, если бы она сдалась.

Она подружилась со старшими студентами, работающими лаборантами в институте, и буквально заваливала их вопросами и просьбами объяснить что и как. Через время они просто стали избегать ее. Но Наташа на втором курсе напросилась работать лаборантом. Профессорша была шокирована и под натиском обещаний согласилась на месячный испытательный срок. Надо ли говорить, что за этот месяц дисциплина среди лаборантов усилилась, а Наташа выучила все стандартные методики и выполняла их «легко и непринужденно». Правда, при каких-либо непонятных ситуациях она бегала к старшекурсникам и не отставала от них, пока не разруливалась ситуация. Лаборантом она не стала работать, так как не нуждалась в деньгах. Все свои старания она направила на учебу.

Как оказалось, в родном поселке у ее мамы был магазин одежды, поэтому дочь всегда одевалась по моде. За время учебы Наташа, как говорится, повзрослела и поумнела. Даже любовь закрутила с лаборантом, но через время он с ней порвал. Девушка месяц ходила сама не своя. Пришлось даже ей напомнить об учебе. Она справилась, сессию сдала на отлично. Закончила отделение колледжа и пошла учиться в институт по той же специальности.

— А как она договорилась с французами? — удивилась Елизавета Тимофеевна.

— Ой, вы же тогда ушли, а Наташа пошла к проректору и напросилась на стажировку во Францию в определенную организацию. Проректор был в шоке, но отказать Наташе было невозможно, тем более, что от института требовалось только письмо, характеристика и подписать договор. Все затраты она брала на себя, вернее, ее мама обеспечивала поездку. Так вот. После двухмесячной стажировки весной Наташа привезла грамоту, написанную в иностранном журнале статью и благодарность от фирмы за замечательную студентку. После этого она досрочно сдала сессию и снова уехала во Францию учиться по какой-то студенческой программе языку и по специальности. Потом она стала доставать через электронную почту преподавателей пятого курса, чтобы высылали ей задания, так как она не может покинуть Францию до окончания студенческой программы. А программа заканчивалась в апреле. Короче, она всех доставала. У профессорши она консультировалась по языкам программирования и всяким специфическим вопросам, и стала писать дипломную работу там, во Франции. В апреле она появилась, уладила все бумажные недоразумения с сессией и практикой, вынудила провести досрочную защиту и снова укатила во Францию. А осенью написала профессорше, что ее пригласила какая-то крутая фирма в Париже. Она молодец, многое чего нам пересылает из новых разработок. Мне по моей теме прямо кучу статей переслала. Но, конечно, засыпает и вопросами, где сама не справляется. А профессорша попросила Наташу найти для меня международную конференцию. Так она добилась, чтобы мне сделали большую скидку по оплате участия и проживания.

— Во какая молодец! Она всегда была прекрасным организатором, — сказала Елизавета Тимофеевна, — но ты с ней хоть встретился?

— Конечно! Она приехала в последний день конференции. Вы бы ее видели. Я бы встретил ее где-то на улице — в жизни бы не узнал. Она очень изменилась, стала просто красавицей, моя девушка до сих пор ревнует. Я узнал ее только тогда, когда она стала разговаривать с организаторами своим фирменным тоном, не терпящим возражений. Я еще подумал «Как наша Наташа разговаривает, только на французском», и тут она ко мне поворачивается и на английском спрашивает «Профессорше что-то еще надо отсюда взять?» Я впал в ступор, тогда она, улыбаясь, меня на русском спрашивает «Саша, ты все бумаги оформил? Может, что-то нужно еще для Людмилы Николаевны, а то потом сложно что-либо достать. Лучше сразу все уточнить». Вот только тогда я понял, что это наша Наташа.

— Да ты что, и английский, и французский… Вот молодец! — восторгалась преподавательница.

— Ага, дальше я почувствовал себя полным идиотом, потому что не мог от нее взгляд отвести. Так вот, в Париж мы ехали около часа на машине Наташкиной фирмы. Догадайтесь, кто был за рулем?

— Да ты что! Наташа за рулем? — ужаснулась Елизавета Тимофеевна.

— Не переживайте, Наташа за рулем — гроза всех, кто не знает правила дорожного движения, — пошутил Саша. — Приезжаем на фирму — обед, чай-кофе. Она, как хозяйка, провела меня по всем этажам и кабинетам. Показала программки, новинки… Я в шоке от того, как там все устроено. Вы знаете, ее там очень ценят. Просто видно, как к ней относятся, даже подчиненные.

— Как подчиненные? — удивилась преподавательница.

— Ну да, она там руководит группой по разработке комплекса программ по выявлению и защите кибератак. Наташа только что-то там прочирикала — они тут же пошли выполнять. Ну, вы же знаете, как Наташа может убеждать.

— Да уж. Какая она, все-таки, молодец. Вот не все у нее получалось. Помнишь, как она Людмилу Николаевну до белого каления доводила вопросами. Сколько раз она это программирование пересдавала. А вот сказала буду программистом и все! Сделала! А как на личном фронте у нее?

— Я так понял, что живет одна на квартире от фирмы и ни с кем не встречается. Я не спрашивал в лоб, но было и так понятно. У нее есть свой блог, там есть фотки, но только ее или с подружками, с родственниками.

— Да уж. Неужели так и не оправилась она от своего лаборанта? — отозвалась с грустью.

— А вы знаете, он когда закончил институт, все думали, что он за границу уедет. Но там что-то не срослось, он остался, а в последнее время спился.

— Ну, вот еще горе. А был бы с Наташей, она бы не дала ему спиться, — рассердилась женщина.

— Это точно. Он бы уже был президентом своей фирмы. Но ведь сердцу не прикажешь.

— Надо же, Наташа в Париже. А помнишь, какой она пришла?

— А помните, как она пришла в каком-то сером сарафане-комбинезоне с голыми плечами и широкой перемычкой между ног?

— Фу на тебя, какая еще перемычка. То мода такая была!

— Ага, мы с пацанами пытались понять, как она в туалет ходит. А потом нас просветили, что нужно полностью снимать. Ужас! Это все ее мамаша ей покупала. А Наташа думала, что она у нас светило моды. Но было ужасно. Зато сейчас она одевается с иголочки. И йогой занимается. И вообще, теперь она супер-звезда и очень трудно поверить, что когда-то мы вместе учились.

— Вот видишь, а говорят, что Париж многих ломает, предъявляет высокие требования или просто не приемлет.

— Не знаю, кого он там не приемлет. Но нашу Наташу трудно сломать. У моей девушки теперь пунктик. Она хочет с ней лично познакомиться. Придется свозить…

— Ой, Сашенька, мне уже скоро выходить. Спасибо тебе за новости. Очень приятно было с тобой поболтать. Ты бы поборол свое самолюбие и написал бы Наташе. Ничего, что ты не знаешь французский, английский же знаешь. Она умная девочка, глядишь, и для тебя какую-то аспирантскую программу бы нашла или еще что-то посоветовала. Напиши ей. Удачи тебе.

— И вам спасибо. Очень рад был с вами поговорить. До свидания.

«Ну, а колдовству, как известно, стоит только начаться, а там уж его ничем не остановишь»

М. Булгаков

2002 г.

Поздний вечер прошелся по улице, ласково дотронулся до верхушек деревьев, легко взлетел на крышу, разметав листья и осенний мусор. Поочередно заглядывая в окна, он укладывал спать жителей старой блочной многоэтажки, укрывая их сумерками уходящего дня.

Домочадцы тридцатилетней Юлии тоже давно спали. Женщина, сняв с плеча полотенце, устало опустилась на кухонный стул. Затем, словно решив для себя что-то, внезапно подошла к настенному шкафчику над мойкой и, потянувшись, достала с него нечто прямоугольное, бережно завернутое от пыли в ветхую пеленку.

Вскоре перед ней на кухонном столе лежал старый фотоальбом с уже потертой бордовой бархатной розой на обложке.

Натруженными от постоянной работы руками она открыла первую страницу… И город, освобожденный от картонного плена, словно чуть присыпанный пудрой, радостно рванулся ей навстречу многоголосием толпы, праздно гуляющей по Елисейским полям. Запахом кофе из стаканчиков стайки студентов, примостившихся на ступеньках Сорбонны. Яркими красками картины уличного художника, всегда сидевшего на углу возле Триумфальной арки. Она знала, что в конце дня тот непременно отправится в «Оберж дю Клу», один из самых старых трактиров в районе Пигаль, в котором художники расплачивались своими картинами, вешая их на заранее приготовленный гвоздь (отсюда и название: «клу» — «гвоздь»)

Это был ее любимый город. Такой яркий и шумный, острый и пряный, романтичный и нежный.

Париж…

***

1992 г.

Университетская библиотека гудела, как растревоженный улей: шутка ли, к ним по обмену приезжает работать самый настоящий француз!

Полная одышливая Марья Константиновна из отдела литературы на иностранных языках уехала набираться опыта в библиотеку Сорбонны, а тамошнего французского библиотекаря прислали в их заштатный педагогический вуз.

Этот загадочный француз всерьез и надолго завладел умами университетских дам.

Дамы помладше, лет тридцати-сорока, горячо доказывали окружающим, что он должен быть похож на Жана Марэ или, на худой конец, на Алена Делона.

Дамы посолиднее, от шестидесяти и старше, представляли его чем — то средним между Жаном Габеном и Луи де Фюнесом.

Лишь двадцатилетней Юле не было никакого дела ни до какого француза. Через неделю закончится эта нудная обязаловка в библиотеке и впереди целое лето: жаркое и беззаботное. Забросив за спину тяжелую пшеничную косу, она аккуратно расставляла на полке бордово-красные тома Большой Советской Энциклопедии, стоя на шаткой старенькой стремянке.

Ее внимание привлек смуглый худощавый молодой человек в вельветовом пиджаке с заплатками на локтях и нелепом шарфике на шее, сосредоточенно изучавший интерьер читального зала. Из себя молодой книгочей был очень даже ничего, но уж больно тощий и смотрел больше не в книгу, а на Юлю.

— Антуан Дювивье, — раздалось где-то снизу.

— Простите, что? — Юля еле удержалась на хлипкой библиотечной лесенке.

— Меня зовут Антуан Дювивье, — поминутно сверяясь с разговорником, медленно и старательно, чуть ли не по слогам, произнес давешний молодой человек в шарфике.

— Очень приятно, Юлия Колосова, — растерянно пробормотала Юля.

Пауза, воцарившаяся после того, когда все поняли, что это и есть «тот самый француз», была поистине ревизоровской.

Их роман развивался стремительно.

Они гуляли по небольшому провинциальному городку, ели мороженое в кафе, ходили в кино, то есть, проделывали все то, что полагается делать в таких случаях влюбленным. Единственное, что омрачало их беззаботное существование — скорый отъезд Антуана. Но тот клятвенно пообещал сразу же после приезда готовить приглашение на въезд для Юли.

Она не пришла на старенький железнодорожный вокзал провожать его. Просто потому, что была не в силах смотреть, как от перрона, медленно ускоряясь, отходит его поезд.

И потянулись долгие томительные дни, полные тоскливого ожидания. Юля ежевечерне бегала на почту, справляясь, нет ли для нее чего-нибудь. Потом решила тратить время более плодотворно, начав учить французский язык.

Продираясь сквозь дебри французской грамматики, она уже жалела, что затеяла всю эту авантюру. Но ведь не будешь же вечно разговаривать с любимым человеком, используя русско-французский разговорник. Изучая французские числительные, Юля испытала неимоверное желание пойти и убиться о стену. Дойдя до артиклей, неопределенного и определенного, она уже передумала убиваться о стену и решила подыскать подходящее дерево, чтобы на нем повеситься. Ее мозг наотрез отказывался понимать тот факт, что «Его/ее книга» это son livre. Потому что «книга» во французском языке мужского рода.

И вот, наконец, заветный вызов-приглашение во Францию на руках, все необходимые документы переданы в ОВИР, и Юля держала в руках заветный билет на самолет.

Город всех влюбленных встретил ее ласковым солнцем, шумной толпой в аэропорту Шарля де Голля и темными глазами Антуана.

Они гуляли по городским улочкам, катались на трамвайчике по Сене, встречали рассветы на смотровой площадке базилики Сакре-Кер, самой высокой точке Парижа. Пили шампанское на открытой веранде отеля с видом на Эйфелеву башню, много разговаривали и мечтали, мечтали, мечтали… Девушку завораживал этот город, полный легкости, свободы и необъяснимого бунтарского духа. Она полюбила ранним утром выбираться из номера отеля в открытое кафе неподалеку, чтобы выпить там чашечку кофе со свежеиспеченным круассаном, чувствуя себя при этом настоящей парижанкой, впитывая острую свежесть осеннего парижского утра, смешанную с запахом автомобильных выхлопов и духов пробегающих мимо красоток.

К самому любимому Юлиному месту, базилике Сакре-Кер на Монмартре, удобнее всего было подниматься по улице du Mont Cenis или des Saules, по пути разглядывая виноградники, с которых в конце сентября — начале октября снимают урожай. Антуан объяснил, что на это мероприятие, проходящее с большой помпой, часто приезжают звезды и политики.

«Юля, — запинаясь на каждом русском слове, однажды спросил он, когда влюбленные снова шли по Монмартру, — ты выйдешь за меня замуж?»

***

2022 г.

Хорошенькая голубоглазая девушка с волосами цвета пшеницы встала на носочки, пытаясь достать коробку с праздничными фужерами с навесного шкафчика над мойкой. От резкого движения ее руки на пол упало нечто прямоугольное, завернутое в ветхую детскую пеленку от пыли. Молодая женщина забыла и о фужерах, и о гостях, шумно праздновавших в соседней комнате пятидесятилетие своей мамы.

…Город, неяркий и словно выцветший, как будто чуть присыпанный пудрой, все так же шумел многоголосием толпы, пах студенческим кофе и цвел красками из-под кисти уличного художника.

По этому городу шла девушка.

Невидимый фотограф успел схватить моменты, когда она задумчиво смотрела на Сену… Любовалась подсвеченной снизу Эйфелевой башней… Каталась на речном трамвайчике… Встречала рассветы и закаты на смотровой площадке базилики Сакре-Кер. И отражалась в темных глазах смуглого худощавого молодого человека в нелепом шарфике и вельветовом пиджаке с заплатками на локтях…

Послышался неясный шорох.

Юлия Александровна Колосова стояла в дверях кухни и молча смотрела на старый фотоальбом с чуть потертой бархатной розой на обложке.

«Мне тогда было всего двадцать, совсем как тебе сейчас. Я была в Париже и любила так беззаветно и искренне, как никого и никогда потом не любила, даже твоего отца. Но я испугалась. Струсила. Сбежала. Париж… Любовь… Это было так похоже на сказку! А реальная жизнь вовсе не сказка. Что бы я делала во Франции, без образования, без работы, вдали от семьи и друзей, не зная языка?!» — сбивчиво, словно оправдываясь, вдруг горячо заговорила Юлия.

«Иногда судьба дарит нам подарки. И она, наверное, очень обижается, когда мы от них отказываемся. Забери, мол, свой подарок обратно, с ним так много хлопот и проблем. Не нужно разбрасываться подарками судьбы, девочка моя. Судьбу это очень обижает», — тихо добавила она, отвечая на невысказанный вопрос в глазах своей дочери.

Напряженную тишину разорвала трель телефонного звонка. Юлия подняла трубку, справедливо полагая, что это снова кто-то из многочисленных друзей или коллег спешит поздравить ее с юбилеем.

… И сквозь телефонный шорох и потрескивание, словно из другой галактики, она услышала такой далекий, но такой близкий и знакомый родной голос, который медленно и старательно, запинаясь на каждом русском слове, произнес: «С днем рождения, Юлия…»

15 Апреля

Елена сидела на краю кровати, было уже три часа дня, накануне они уснули под утро, и муж еще не проснулся. Женщина встала и подошла к приоткрытому окну. Она смотрела на серое небо, угрюмых людей, вдыхала холодный воздух, никакой романтики. Немного не так она представляла себе Париж, а может быть, дело было в ней?

Елена вернулась к кровати и посмотрела на спящее лицо мужа, им обоим было по сорок пять лет, на вид сорок, со стороны они были красивой счастливой парой, но полгода назад все изменилось. Елена потрясла мужа за плечо, сильнее чем того требовалось.

— Уже три пятнадцать, пойдем завтракать.

Через полтора часа они сидели в уютном ресторанчике недалеко от отеля, в помещении царил полумрак, играла легкая французская музыка. Елена заказала кофе, муж пил воду, у него было имя — Алексей, но мысленно Елена называла его как угодно, только не по имени.

Перед ними на клетчатой скатерти поставили тарелки с едой, Елене — круассаны с джемом, муж взял яйца бенедикт. Женщина сделала глоток свежезаваренного кофе и откусила кусочек выпечки. В такие моменты, сидя за этим маленьким столиком в маленьком кафе или, как вчера, гуляя по Елисейским полям, на секунду кажется, что ты абсолютно счастлив, и это состояние будет длиться вечно, но потом ты возвращаешься к реальности.

Самую главную достопримечательность, которую Елена хотела посетить, она оставила напоследок — Собор Парижской Богоматери, больше на сегодня никаких планов. Это был их последний день в Париже, и он был почти потерян.

Елена наблюдала за тем, как муж ел яйца. Раньше она, может быть, украла бы кусочек из его тарелки, «просто попробовать», но теперь это казалось неуместным.

Мужчина перехватил ее взгляд и слегка улыбнулся.

— Я пойду закажу еще кофе, — женщина встала и отошла к барной стойке.

Когда она вернулась, никого за столом не было. Осмотревшись, она увидела через оконное стекло, что муж вышел покурить. Глядя на его спину, на пальто, которое она сама ему выбрала, Елене почему-то захотелось, чтобы он обернулся, но он продолжал стоять, глядя на тротуар. Можно было бы легонько постучать по стеклу, чтобы привлечь внимание, но если он не сделал этого сам, то в этом как будто и не было смысла.

Елена не могла в это поверить, но они наконец вошли в Нотр-Дам. Женщина с придыханием смотрела на убранства собора, витражи и статуи святых. Пара присела на скамейку, в храме велась месса, было очень спокойно. Елена подумала, что за этим они и ехали в Париж, прикоснуться к истории, красоте и затем, наполненные этим светлым чувством, могли двигаться дальше. Женщине захотелось взять мужа за руку, чтобы разделить с ним это мгновение, но что-то ее остановило. Она посмотрела на его профиль, все-таки он был красивый мужчина, странно, что он завел любовницу только сейчас.

Когда зазвучала сирена, Елена даже не сразу поняла что произошло, муж поднялся первым.

— Думаю, нам надо уходить.

— Наверняка это какая-то случайность.

— Не стоит с таким шутить.

Люди начали продвигаться к выходу.

— Давай немного подождем, — предложил мужчина, — я тоже надеюсь, что не произошло ничего серьезного.

Они стояли немного поодаль собора, с остальными случайными свидетелями. Начали съезжаться пожарные машины. Елена, словно под гипнозом, смотрела, как горит крыша собора. Звучали сирены, дым огромными клубами поднимался в небо, намереваясь заменить собой сразу все облака. Весь город оцепенел и превратился в одинокого наблюдателя.

Елена очень остро почувствовала себя чужой рядом с национальной трагедией. Она смотрела на французов с мокрыми от слез глазами, и ее желание приехать в город, чтобы возродить былую страсть с мужем и поесть круассанов показалось чудовищно эгоистичным и мелочным.

— Я пойду.

— Куда ты?

— Я не знаю, мне надо прогуляться.

— Я не думаю, что идти одной — это хорошая идея.

— Мне сейчас неважно, что ты думаешь, я хочу побыть одна, я позвоню тебе позже.

Елена медленно шла по улице, она знала, что за ее спиной дым застилает небо, но старалась об этом не думать. Она смотрела в окна и витрины магазинов, на маленькие балкончики, пытаясь за что-то зацепиться взглядом и как-то себя отвлечь. В родном городе их ждала девятнадцатилетняя дочь, они ей еще ни о чем не сказали, но она уже взрослая, родители ей больше уже и ничего не должны.

Впервые она узнала об измене шесть месяцев назад, муж сразу же все прекратил, долго извинялся, обвинял во всем ее постоянную занятость. Елена испытывала чувство вины, что поставила работу выше семьи, и стала больше уделять время мужу, пока тот чувствовал вину за измену и осыпал ее подарками и комплиментами, но сейчас она уже не была уверена, что это что-то исправит.

Она предложила выбраться в отпуск в Париж, чтобы добавить свежего воздуха в их отношения, но всю неделю они только ругались. Может, им лучше расстаться? Дочь выросла, не значит ли это, что пора найти новых партнеров, которые им больше подходят. Они познакомились двенадцатилетними детьми, насколько велик шанс, что это чувство удалось бы пронести через всю жизнь?

У Елены болели ноги, шум сирен доносился до любой улицы Парижа, она понимала, что пора принимать решение. Женщина увидела в соседнем здании кафе и отправила адрес мужу.

Сев за столик недалеко от входа, Елена заказала вина. Раз уж нам предстоит выяснять отношения на публике, как минимум, я напьюсь.

Елена одним глотком осушила бокал.

— Некуда спешить.

Елена посмотрела на пожилого официанта, стоявшего рядом и смотрящего на нее с отеческой улыбкой, она не была уверена, что верно поняла фразу по-английски.

— Извините?

— Не стоит так спешить, это хорошее вино, пейте с удовольствием.

Елена саркастично улыбнулась:

— Тут недалеко горит величайший из символов любви, уже не важно с какой скоростью пить вино.

— Отреставрируют, это не беда.

Елена угрюмо наполнила бокал до краев:

— Таким, как раньше, он уже не будет.

— А ему и не надо, его восстановят, потому что он нам дорог, остальное неважно. К тому же, мы сами не ангелы, реставрацию надо было начинать гораздо раньше.

Елена посмотрела на официанта, он слегка улыбнулся.

— Некуда спешить. Вы в Париже.

Через полчаса в кафе вошел Алексей, его жена сидела, глядя в окно, он покосился на полный бокал на столе и молча сел напротив. Елена протянула руку через стол и легонько сжала его ладонь.

«Без любви жить легче. Но без нее нет смысла»

Л.Н. ТОЛСТОЙ