8 лет назад

Чарли-Марли, придурочная Энни и ботан в очках, имени которого Мэтт не то что не помнил – знать не знал, – все они собрались вокруг парты Рози своей шайкой задротов-переростков, облепили ее со всех сторон, как муравьи, и Мэтту пришлось бесцеремонно растолкать их для того, чтобы, наконец, добраться до своей девушки. Чарли-Марли широко открыла свой рот размером с гараж и выдавила звук, отдаленно похожий на тот, что издает ее любимый гобой после того, как парни из команды поиграют им в «собачку», перекидывая из рук в руки и смеясь.

– С ума со… – Мэтт злобно глянул на нее, и она заткнулась.

Рози посмотрела на него разочарованно, от этого в животе в ту же секунду сдох кто-то склизкий и по ощущениям похожий на змею.

Рози обладала особым взглядом. Иногда она смотрела на него с такой нежностью, что он невольно вспоминал их знакомство полгода назад, когда первым, что он увидел, посмотрев на нее, были глаза. Яркие и живые, глаза человека, тонко чувствующего мир, глаза человека, которого хочется оберегать, и от которого хочется беречься. Она тогда просто посмотрела, и Бен запал. Вот так это и случилось.

– Мэттью, я сейчас не в настроении разговаривать.

Она откинула свои длинные волосы на одну сторону, открыв часть шеи и мочку уха, что он так любил целовать, наслаждаясь реакцией девушки. Нежная, как лепесток, тоненькая, прекрасная, естественная…

– Ты не пришла на игру вчера.

– Да, не пришла, потому что не люблю баскетбол.

Он прищурился. Ботан и Энни дружно хихикнули за его спиной. Чарли-Марли высокомерно фыркнула, а Рози встала, чтобы собрать свои вещи в сумку.

– Ты серьезно, детка? Я ведь капитан команды. И это важно для меня, ты знаешь, насколько это важно.

– Да, а для меня важно, чтобы моих друзей не трогали.

– Я и не трогаю твоих придурочных друзей!

Он даже не сразу понял, что не так сказал, пока она не развернулась и не посмотрела в глаза так, словно знать его не желает.

– Да ты издеваешься. Сара в больнице с воспалением легких после того, как вы сбросили ее в бассейн!

– Я ее не трогал! Меня там даже близко не было, спроси у Филипа, он забрал меня после второго урока, потому что ему нужна была помощь дома! И кто бы из парней ни сделал это – я ни при чем.

Рози устало вздохнула и повесила сумку на плечо. Он потянулся, чтобы привычно погладить ее по щеке (такие прикосновения всегда его успокаивали, а сегодня, в полнолуние, в ночь, когда его волк рвался с цепи и жаждал власти, касаться ее было необходимостью), но девушка опустила голову, закрываясь.

«Не прячься от меня…»

Он подхватил ее под подбородок, приподнимая ее лицо до уровня своего. Заглянул в глаза.

– Ты не веришь мне, правда?

– Мэтт, они тебе в рот смотрят, особенно Коллинз. Это Коллинз сбросил Сару в бассейн, и если бы ты хоть однажды сказал ему… сказал, чтобы они не задирали моих друзей, чтобы не делали того, что они делают… Но тебе плевать.

– Мне не плевать, Рози.

– Как зовут этого парня?

Она кивнула в сторону очкарика. Мэтт покосился на него и закусил губу, вздыхая.

Коллинз – кусок дерьма, но Мэтт за него не отвечает. Он не может контролировать все вокруг, он подросток, он сам еще нуждается в контроле.

– Рози, прошу, давай не сегодня?

– Его зовут Эрик, – наверное, если бы люди могли умирать от направленного в их сторону осуждения, то Мэтт уже валялся бы у ног этого… Эрика, выхаркивая собственные кишки. А тот бы, вероятно, подленько хихикал, пиная его в довесок.

– В любой другой день… Но не сегодня, пожалуйста, Рози…

Не сегодня. Только не сегодня…

Не уходи.

И снова этот осуждающий взгляд самых любимых на свете глаз…

Она ушла, покачав головой, как будто жалела, что вообще когда-то с ним познакомилась. Мэттью сжал кулаки. Это будет самое чудовищное полнолуние в его жизни.

Сейчас

Когда они въезжают в Кломонд, фонари отбрасывают бледные рыжеватые тени на слегка присыпанный снегом асфальт. Серое небо за счет плотно прилипших друг к другу туч кажется почти черным, отчего создается ощущение, что сейчас не сумерки, а как минимум середина ночи.

Филип пытается говорить с ним.

Он уверенно ведет машину, болтает о маме, отце, о своей работе в клинике, показывает рукой направо, а потом налево, рассказывая о том, как сильно изменился город, но Мэтт не верит ни единому его слову, потому что все, что есть в его голосе – чужое. Он чужой, и винить его в этом глупо, потому что они не виделись восемь лет, так что… Он хотя бы старается.

Восемь лет. И его старший брат Филип окончил университет, интернатуру и стал врачом. Восемь лет, а у младшей сестренки Эстер уже есть парень, хотя, когда они виделись в последний раз, она водила велосипед с корзинкой на руле и второстепенными колесами. Восемь лет, за которые изменился Мэтт, изменился Филип, изменился когда-то родной и любимый Кломонд. От этого не тоскливо и не погано – так случается. Но он больше не может представить себя, спокойно кивающим мистеру Флинту, когда он приносит почту, или перепрыгивающим через невысокий забор Мэйсонов, чтобы позвать Джордана поиграть в футбол. Хотя бы потому, что Джордан уже давно живет в другом конце города и работает помощником шерифа. И вряд ли они все еще считаются друзьями, ведь Мэтт не уверен, что узнает его при встрече.

– Мэтт, – интонация Филипа становится мягкой, как будто он осторожничает, прежде чем заговорить. Мэттью поворачивается к нему, разглядывая его жесткий, четко очерченный профиль. Они так чертовски похожи. Особенно сейчас, когда оба – взрослые мужчины. – Ты только не жди многого от Эстер, ладно?

У него замирает сердце.

– Хорошо.

Филип поворачивается и бросает на него обеспокоенный взгляд.

– Не подумай, она не злобная или капризная, просто ей шестнадцать. И она тебя вечность не видела, дай ей время, ладно?

– Без проблем.

И он не собирается злиться на Филипа за то, что он только что на корню обрубил все его мечты о том, как он прижмет к себе свою сестренку, стискивая в объятиях. Потому что он, черт побери, скучал. Восемь лет назад Эстер была единственной, кто мог вламываться в его комнату рано утром, и кому было позволено таскать с его тарелки бекон во время завтрака. Она приходила смотреть его игры, закутавшись в форменную куртку команды, а после того, как Мэтт с треском громил соперников, Эстер была первой, кто запрыгивал на него, облепляя худыми конечностями.

Светофор пару раз подмигивает желтым и врубает красный, они стоят на полупустом шоссе и молча смотрят перед собой. Он не знает, о чем думает Филип. Он хочет спросить, есть ли у него девушка или парень (когда Мэтт уехал, брат был на стадии определения своей ориентации при помощи каких-то сумасшедших беспорядочных экспериментов), а если есть, то нравится ли он/она отцу, потому что Джозеф всегда был придирчив к партнерам своих детей (достаточно вспомнить знакомство с Рози и ее тихое «Мэтт, он меня ненавидит» на ухо). Мэтт хочет спросить о многом, но решается лишь на один вопрос:

– Как насчет Ребекки?

Сердце брата издает тревожное «тук-тук-тук», замирает на одну секунду, а потом начинает биться размеренно. Прекрасный самоконтроль.

– Ребекка учится в местном колледже.

Он постукивает ногтями по обивке руля.

– И?

– Что «и», Мэтт? Она в колледже. Она умная, она в команде по лакроссу, водит машину и дружит с девочкой Эммой – дочерью моей коллеги, что? Что еще ты хочешь знать?

– Успокойся. Ты знаешь, о чем я.

– Не переживай, с ней поговорили о том, что ты вернешься. Она не ждет тебя с ружьем наперевес или вроде этого. По сути, ей плевать на тебя. Она, кстати, так и сказала.

Он нажимает на газ, трогаясь чуть быстрее, чем они ехали прежде. На лобовое стекло падают редкие снежинки, мгновенно исчезая под прессом дворников.

Мэтт решает молчать и дальше, наблюдая, как за окном все реже и реже мелькают крыши домов, в конце концов, сменяясь плотной стеной деревьев, из-за которых не видно просвета.

– Джордан, шериф у себя?

Ребекка садится на стол помощника и болтает ногами до тех пор, пока вышеупомянутый помощник не дает ей подзатыльник. А потом тыкает ручкой в лоб.

– Убери свою задницу с моего стола.

Ребекка обиженно пыхтит, спрыгивая на пол:

– Не очень-то и хотелось. Так что с шерифом?

– Ее нет.

Джордан прячет взгляд. Ребекке становится смешно. Он серьезно думает, что она не выучила его наизусть за все те годы, что приходит сюда? Он всерьез думает, что Ребекка не чует своим курносым носом, когда тот покрывает эту старую преступницу, именующую себя шерифом? Ох, Тара. Если ты жрешь там бургер, прикрываясь папкой с нераскрытым делом, тебе не жить!

– Ладно, – подыгрывает она и делает вид, что собирается уйти… А сама проскальзывает в узенький коридор, ведущий к кабинету шерифа города.

Джордан орет вслед:

– Бекка, я же сказал, что ее нет!

– Да-да, я поняла! Я тут просто… погуляю!

И она припадает ухом к шерифской двери. Отчетливое копошение и шелест бумажных пакетов сменяются тихими матюками, когда Ребекка выкрикивает:

– Тара! Эй, я знаю, что ты там, я слышу, с какой скоростью твои челюсти пережевывают очередную гадость! Я слышу, как счетчик уготованных тебе судьбой лет отматывается вперед с каждым укусом, ты знаешь, сколько калорий в той булке, которую ты съела на завтрак? Да-да, у меня есть шпион в твоем участке! Выплевывай эту дрянь и выходи!

Она опирается о стену, скрещивает руки на груди и ждет. Несколько сотрудников проходят мимо, осуждающе мотая головой. Бекка лишь подмигивает им, улыбаясь. На какую-то минуту в кабинете повисает такая глухая тишина, что она раздумывает, уж не пришло ли в голову этой строгой и во всех смыслах немаленькой женщине вылезти в окно? За тишиной следует чертыхание. Ребекка сгибается пополам, хохоча, но тут же выпрямляется, когда дверь распахивается, и пышная темнокожая женщина с жутко недовольным лицом выходит в коридор.

Она смотрит на Ребекку так, словно готова ее убить. Та в ответ улыбается и хлопает шерифа по круглой щеке.

– То, что ты не пролезла в окно, только подтверждает мои слова о том, что тебе категорически запрещено есть ту мерзость, которую ты пыталась съесть тайком от меня.

– Ты говоришь с шерифом Кломонда.

Эх, Тара. Если бы твои слова хоть раз действовали.

– Сегодня четверг. По четвергам мы ужинаем вместе. Это происходит уже целых восемь лет, не пора ли тебе смириться с этим?

Она подхватывает ее под руку и ведет к выходу. По пути Тара благородно дарит Джордану ночное дежурство, а Джордан дарит Бекке проклинающий взгляд. Не то чтобы она к таким не привыкла.

– Что я сделала в своей жизни не так, если ты свалилась на мою голову?

– Дай подумать. Ты подружилась с моей мамой, когда тебе было десять. Потом, в колледже ты подружилась с моим отцом. Ты познакомила их друг с другом, была подружкой невесты на свадьбе и, собственно, позволила мне родиться.

– Это была самая большая ошибка в моей жизни.

В его комнате почти ничего не изменилось после его отъезда, Филип поменял лишь кровать и шторы, оставив все остальное на своих местах. Мэтт улыбается, рассматривая фотки школьной сборной по баскетболу, на которых он стоит между Коллинзом и Джорданом, широко улыбаясь. В тот вечер они выиграли самый сложный матч в его жизни, после которого Мэтт впервые напился, послушавшись совета своего дяди Оливера о том, что именно и в каких количествах должен пить оборотень, чтобы опьянеть. Ох и влетело же тогда обоим от мамы! Разорванная щека заживала почти весь следующий день.

Рядом пара снимков с Рози. На обоих они хохочут, уворачиваясь от камеры – такие счастливые и беззаботные. Мэтт пытается вспомнить, когда в последний раз думал о Рози. Восемь лет прошло, тогда ей никто не объяснил, почему он уехал. Его терзала обида, так что прощаться он не хотел, а она… Наверное, если бы ей было нужно, то она попыталась бы с ним связаться через родителей или Филипа. Не сложилось, и не сказать, чтобы Мэтт жалел.

Он проводит ладонью по книжной полке – пыли нет, зато есть его старые, зачитанные до дыр сборники фантастики и Толкиен. Чуть выше гордо поблескивают чистотой школьные кубки и грамоты в деревянных рамках. Филип даже его старую приставку не выбросил, оставив лежать между ровненькой стопкой старой порнушки и потертыми игральными картами, иметь которые им было строго запрещено, но в которые они все равно играли, как только родители покидали зону слышимости. В те времена Филип носил длинные волосы, одевался, как панк, а еще одновременно мутил с парнем из колледжа и с Кали – девчонкой из команды поддержки. Это закончилось разбитым сердцем бедного парня и не менее разбитым сердцем далеко не бедной Кали, которая оказалась оборотнем из соседней стаи и нехило погоняла Филипа по лесу в полнолуние.

Самое главное фото висит на стене над кроватью. Оно было сделано через день после того, как психованный Ник Кэмпбел – охотник из клана, с которым у Сэлмонов уже много лет был заключен мир, попыталась поджечь их дом. Тогда все обошлось небольшим возгоранием, отец сломал ногу, вынося маленькую Эстер на руках из дома, а у дяди Оливера немного обгорела рука. Им пришлось переехать в загородный дом на время, но в итоге жить чуть поодаль оживленной толпы и поближе к лесу оказалось так приятно, что семья не спешила перебираться обратно в город даже сейчас.

Через пару дней после пожара, когда оборотни залечили раны, а отцу наложили гипс, стая выбралась на пикник, где и сделала совместное фото, которое Мэтт повесил на свою стену в приступе сентиментальности.

Он делает глубокий вдох, впуская в себя запах дома, стаи, старой жизни, запах, который сладковатой родной пылью пощипывает глаза. В груди приятно сдавливает, и он держит это чувство в себе, пока раскладывает привезенные вещи по полкам.

Филип упомянул, что с его душем нужно еще разобраться, и завтра он вызовет сантехника, поэтому пока ему придется помыться в ванной на первом этаже. Разобрав сумку и расставив мелкие вещи по полкам, он надевает домашние штаны и, прихватив мягкое новое полотенце, выходит в коридор.

Еще слишком рано для сна, но родные уже разбрелись по своим комнатам. Мэтт слышит, как по родительской спальне на третьем этаже бродит отец, как мама о чем-то тихо с ним переговаривается. Мэтт почти уверен, что главная тема их разговора – это он. Он может услышать их, если захочет, но в этом доме такие трюки запрещены. Это все равно, что читать чужой дневник – низко, подло и не соответствует принципам семьи Сэлмон.

Мэтт проходит мимо комнаты Эстер, которая наглухо заперта, потом мимо чуть приоткрытой двери в спальню Филипа. Из-под нее горит свет, и доносится негромкая музыка. Мэтт думает о том, чтобы заглянуть к нему после душа и пожелать спокойной ночи, как когда-то давно. Потом он преодолевает еще одну дверь и застывает почти у самой лестницы. Голое плечо неприятно обжигает, будто кто-то включил фен и дует на него горячим воздухом. Мэтт пару секунд стоит на месте, а потом, не разворачиваясь, делает шаг назад спиной. Это чувство снова возвращается, но на этот раз оно сильнее, и это не просто горячий воздух, это словно легкое пламя от зажигалки, щипающее кожу плеча.

– Что за черт? – спрашивает он сам себя и полностью разворачивается к этой странной двери. Раньше эта комната пустовала, дядя Оливер просил ее для себя, хотел оборудовать там кабинет для университетских занятий (знает Мэтт его занятия, по три первокурсницы за ночь), но мама была непреклонна и оставила ее свободной для гостей.

Мэтт вытягивает ладонь и касается пальцами гладкого дерева, но тут же морщится, потому что пальцы прошивает болью. Он трясет рукой и в шоке смотрит на дверь. Приближается к ней и пытается принюхаться, чтобы понять, что там внутри. Но запахов нет. И звуков тоже. В голове крутятся мысли, цепляясь одна за другую, и не нужно быть гением, чтобы понять, что единственный материал, который служил бы такой прекрасной защитой ото всех сверхъестественных способностей, является рябина.

Он выпускает один коготь и осторожно приближает его к стене рядом с дверью, чтобы проверить, сделана ли она тоже из рябины, но тут его с силой разворачивают, обхватив за плечо, а в следующую секунду он больно впечатывается затылком в ту самую стену, и, да. Она из рябины. На спину словно выплеснули расплавленный свинец.

Мэтт сжимает зубы и в шоке смотрит на тощую ладонь, передавливающую его горло.

Отчего-то из груди вырывается смешок:

– Классный захват, – сквозь боль шипит он.

– Спасибо! – огрызаются в ответ. – Я в курсе. Какого черта ты забыл у меня под дверью?

Мэтт хочет сказать, что сможет ответить на этот вопрос, только если его перестанут душить. Для этого он поднимает глаза и тут же проваливается на самое дно, потому что…

– Ох…

Да быть того не может…

В доме у Эммы всегда пахнет так вкусно, что слюни наполняют рот каждую минуту. Ее мама так часто что-то стряпает/печет/готовит, что Ребекку не может не мучить вопрос: как Эмму до сих пор не разнесло до размеров бегемота? Она ест за троих (а с тех пор, как начала встречаться с Мартином – за четверых), а у нее не то что жира – даже намека на него нет. Не то чтобы у Ребекки у самой бока свисали – ее порой принимают за тощую пятнадцатилетку, – но все-таки, если бы она ела столько, сколько ест Эмма, то у нее бы как минимум раздулись щеки. А этой хоть бы что.

– Не знаю, Эм, это какая-то их оборотническая штуковина, о которой я бы и знать не хотела, если бы это не имело отношения ко мне. Подробности узнаю завтра от Натали.

Да, Эмма знает об оборотнях. Она знает об оборотнях с тех пор, как три года назад одно из полнолуний пришлось на годовщину смерти родителей Ребекки, и ту лихорадило так, что зуб на зуб не попадал. Она и раньше старалась ночевать у Эммы в полнолуния, но на этот раз все было иначе. Она вела себя слишком тихо, ничего не ела, даже сериалы смотреть отказалась, а когда под аккомпанемент волчьего воя, донесшегося из открытого окна, у нее случилась паническая атака, молчать уже не хотелось. Да и в целом. Не хотелось молчать. Она слишком устала это делать.

На следующий же день она призналась Натали, что Эмма в курсе, и та одобрительно кивнула, осторожно предупредив, что это не та информация, о которой следует рассказывать кому-то еще.

– И он что… он просто смотрел на тебя?

У Эммы над губой полоска из кетчупа, а на носу майонез. Кто из них двоих бОльший свинтус, надо еще подумать.

Когда их совместные ночевки совпадали со сменами Эмминой мамы в больнице – это было реально кайфово. Они валялись на диване в гостиной в пижамах, босые и ленивые.  Смотрели музыкальный канал, трепались, перемывали кости парням и девчонкам. Ели пиццу или сладости, иногда покупали пиво (если не нужно было идти на учебу с утра).  Как сегодня – свеженькая пепперони, холодная кола, от которой сводит зубы, но которая так приятно пощипывает язык. Идеальный мир. Еще бы другую тему для разговора…

Ребекка чешет пальцами одной ноги косточку на другой и зевает, посмотрев на часы.

– Ну да. Но не как люди смотрят, когда им любопытно или когда видят что-то странное. Он смотрел так, будто…

– Будто?

– Будто уже знает меня. Причем, очень хорошо знает. У меня от него мороз по коже.

Она морщится и застывает с недонесенным до рта куском.

Мэтт смотрел, как на собственность. Признавать это противно и мерзко, но Ребекка уверена, что именно таким взглядом ребенок смотрит на свою куклу, щенок – на свою косточку, а преподаватель – на кресло у своего стола, которое дает ему право ставить «неуды» направо и налево, верша человеческие судьбы и лишая детей права на стипендию.

Мэтт смотрел так, будто приобрел Ребекку на ярмарке прошлой осенью, а вот теперь приехал забрать свою покупку. Глаза его светились, на губах играла пьяная улыбка, и если до этого момента Ребекка была уверен в том, что оборотни ее не пугают (вызывают отвращение – да, но не пугают), то теперь она совершенно точно может признать это.

Она боится Мэтта Сэлмона до ужаса.

8 лет назад

Рози была особенной. Она была уникальной, очень красивой и чувственной. Она любила свою скрипку, старые игровые автоматы в холодном кафе на окраине города и Мэтта. Очень любила Мэтта.

Наверное, именно поэтому он не мог простить ей того, что она так с ним поступила в то полнолуние. Рози не знала о том, кем является Мэтт, но она умела чувствовать его сильнее, чем кто-либо в целом мире. Ему достаточно было просто посмотреть в ее глаза, сжать ее руку и обжечь поцелуем уголок губ, как она считывала с него все, что он хотел ей сказать. А порой сказать хотелось так много. Было столько чувств, что не хватало слов, а еще он был уверен, что это Рози будет тем человеком, которого однажды он посвятит в тайну своей семьи. И она не сбежит, не испугается, не сочтет его монстром. Она примет его, как принимала всегда. Любым.

Она смеялась с друзьями на перемене, а Мэтт с ужасом отсчитывал минуты до момента, когда взойдет луна, и смотрел на нее, подперев стену в коридоре.

Если бы Филип успел забрать его с вечерней тренировки в тот день, то он не пошел бы пешком через лес. Если бы он не пошел пешком через лес, то не наткнулся бы на Оливера.

Оливер был дядей, но не другом. Оливер любил полнолуния, потому что знал, как развлекаться, выпуская наружу своего зверя. Мэтт этого пока не умел. Но в тот миг был так зол на Рози, на Филипа и на своих друзей, что пробежаться по темнеющему лесу, дав волю своим инстинктам, показалось хорошей идеей.

Сейчас

Мэтт просыпается (впадает в реальность?) по ощущениям очень рано. Он напрягает слух, не открывая глаз. На кухне гремит посудой отец – готовит кофе для Филипа, который должен вернуться после ночной смены. На холодильнике тихо бормочет старое радио, которое папа никак не может решиться выбросить. На сковороде шипит, зажариваясь, тоненький сладкий блин, от которого по дому растекается приятный аромат корицы.

Мамы нет, а Эстер крепко спит в своей комнате.

Он слышит, как в гостиной монотонно бормочет телевизор, и какой-то докторишка важным голосом перечисляет первые симптомы заражения крови: повышение температуры тела, сильный озноб, нестабильное психическое состояние больного (апатия, эйфория), безучастный взгляд, затрудненное дыхание.

Мэтт открывает глаза и смотрит в бледно-серый потолок над своей кроватью. И он чувствует…  Ребекки все еще нет в доме, но она уже проснулась. В данную секунду у нее очень сильно колотится сердце, Мэтт не уверен, что хочет знать, по какой причине. Ребекка хорошо себя чувствует, у нее приподнятое настроение…

В отличие от Мэтта.

Он сжимает горло рукой и думает о том, что у него, нахрен, заражение крови.

Когда он пытается сесть, начинает кружиться голова. Кружиться. Голова. У оборотня. Он хмурится и моргает, чтобы вернуть функциональность своему вестибулярному аппарату. Выходит погано, потому что к головокружению тут же примешивается противное покалывание в висках.

Доктор Хэнк предупреждал об этом.

«Твоя пара не признала в тебе родственную душу, Мэтт, твой организм будет бунтовать, будь к этому готов».

О’кей, доктор Хэнк.

Охренительно просто.

По шкале от одного до бесконечности – насколько же он влип? Правильно, на целую херову бесконечность. И заражение крови не было бы таким удушающе-мучительным, ведь в конечном итоге, когда твоя кровь уже заражена, ты просто готовишься к смерти. У него же все в миллион раз хуже – волчара в груди за солнечным сплетением просто не даст ему сдохнуть. Он будет грызть его, будет резать клыками в полосы, будет рычать, рвать на куски и захлебываться кровью, но так и не позволит перестать ощущать это.

Доктор много чего наговорил ему вчера, после того как вдоволь поохал на тему «волк и пара, какая редкость, уникальный случай, бла-бла-бла». Мэтт уверен, что если бы советнику дали волю, он всего его разобрал бы по частям и пристально изучал в своей лаборатории, загримированной для простых жителей под частную клинику.

Так вот. Хэнк сказал, что будет фигово – он не соврал. Плюс, после ухода Ребекки из дома, Мэтту не переставало казаться, что его ноги могут оторваться, чтобы пойти вслед за ней. Ему хотелось к ней до зуда в ладонях. А еще его не покидало ощущение того, что ему недалеко до психушки, потому что он совершенно точно стал зависим от человека, которого видел всего раз в жизни в течение трех минут.

Он стоит перед зеркалом, трет колючую жесткую щетину на подбородке и говорит сам себе:

– Переживем, волчара. И не в такое дерьмо влипали.

И он бы поверил в это, но это неправда. Настолько глобального, бесконечного и неразрешимого дерьма в их жизни еще не было. Потому что он не сможет уйти – это раз. Он не сможет отказаться от этого ощущения – это два. Он не сможет сделать что-либо, против желания Ребекки и даже назло ей. Он просто… в кандалах и с цепью на шее. Он просто в гребаной жопе.

И это то, о чем он думает ровно до тех пор, пока во время пробежки привычной с детства тропой за домом не врезается со всего маху в Ребекку. Та орет и плюхается на задницу.

Голова взрывается, и Мэтт смотрит по сторонам несколько секунд, пытаясь понять, куда отлетели его мозги. Ребекка в это время встает и подлетает к нему, зло толкая в грудь. На ней мокрая от пота футболка, расстегнутая толстовка совершенно дурацкого цвета и спортивные штаны чуть уже, чем ей следовало бы носить на пробежку, зная о наличии на данной территории одного конкретного оборотня, сходящего по ней с ума.

Мэтту от ее удара не больно, у него чешется в носу от сладковатого запаха девушки и от яркости ее глаз. Сейчас, при свете дня, он может разглядеть Ребекку более пристально. И ему очень сильно нравится то, что он видит.

– Привет.

– Больной? Я здесь бегаю, ищи себе другую тропу!

Мэтт вдруг смеется. Ребекка дышит зло, раздувает ноздри и стискивает кулаки что есть мочи. И она такая… естественная, живая, чистая. Теперь, когда оборотень понимает, от чего именно так сильно билось это горячее человеческое сердце, ему становится легче дышать.

– Что смешного?!

– Я тоже здесь бегаю, Ребекка. С десяти лет.

– Мне-то что?

Мэтт продолжает улыбаться. Ребекка продолжает смотреть так, будто сейчас разбежится и впечатает его ногой в землю.

– Ты серьезно? Мы тропу не поделим? Она принадлежит нам в равной степени.

– Она моя.

Она упирается кулаками в бока и выглядит просто охренительно горячо. Мэтт за такие мысли больно кусает себя за язык, а волку дарит внушительный пинок, с каким-то садистским наслаждением слушая, как он скулит за ребрами.

– Ладно, слушай, мы можем поделить время. Во сколько ты начинаешь пробежку? В шесть? Я буду выходить, когда ты закончишь.

На этот раз очередь Ребекки ухмыльнуться.  Мэтт мысленно благодарит ее за то, что это именно ухмылка, а не улыбка, потому что он даже представить себе боится, что с ним будет, когда он увидит, как она улыбается.

– Нет, Мэттью, – «матерь божья, скажи мое имя еще раз», – ты не будешь здесь бегать. Неа. Твои пижонские кроссовки за триста баксов не ступят на эту землю больше никогда. Это моя тропа, обойди ее за милю и найди себе новую. Ты понял меня? – она скрещивает руки на груди. – И ко мне ты тоже не приблизишься. Я прошу тебя постараться сделать так, чтобы в следующий раз мы встретились примерно никогда.

От того, как быстро и беспорядочно она подбирает слова, у Мэтта едва ли слюни не капают на эти самые пижонские кроссовки.

– Мы живем в одном доме, встреч не избежать.

– Уверена, ты справишься, – говорит Ребекка. – Потому что я не намерена видеть тебя. Мне плевать, как ты это сделаешь, не попадайся мне на глаза.

И она уходит, оставляя Мэтта мучиться с волком, с тусклым отголоском вдребезги разбитой гордости и с волной отчаянной злости, когтями раздирающей горло.

– Опаздываете, лузерши.

– На тебе футболка, которую я подарила тебе на прошлый День рождения, Тим, если мы лузерши, какого черта ты дружишь с нами?

Тим постукивает пальцем по губе, размышляя, пока Ребекка и Эмма занимают свои места позади него.

– В этом городишке выбор невелик.

– Ты засранец.

Ребекка раскладывает учебники на столе. Лекция по истории – один из самых бесполезных предметов в ее программе, поскольку мистер Грэмс не считает нужным хоть что-то сказать по теме, если он плохо спал этой ночью (а, как известно, он каждой ночью спит именно плохо). Это будет очередное занятие, когда он просто даст им название темы и номера страниц в учебнике, а сам сделает вид, что читает, похрапывая за книгой.

– Есть дело, – Тим разворачивается, призывая сидящего рядом с ним Дэна сделать то же самое. – Мы узнали, с кем нам предстоит играть первый матч сезона. И наш дорогой друг Дэн любезно достал нам информацию на всех членов команды соперников.

Ребекка с Эммой обмениваются неопределенными взглядами, и они обе наклоняются, чтобы услышать подробности.

– Это частный колледж. Ну, тот, куда отсылают своих детишек богатенькие родители.

Дэн раскладывает на столе Ребекки фотографии, и она вскидывает брови, понимая, что парни явно заморочились. Это  ведь всего лишь лакросс, хочет сказать она. Но потом вспоминает: для них это давно уже не всего лишь лакросс. Не просто игра.

– Постой, это ведь оттуда к нам перевелся Лео?

Тим изгибается на своем стуле так, что оказывается повернут к Ребекке всем корпусом.

– Да, и он был в команде. Из которой его, судя по всему, вышвырнули со скандалом, так что бой будет не на жизнь, а на смерть.

Это ведь не очень странно, что глаза Тима, когда он говорит это, практически наливаются кровью?

– Эстер тоже там учится. Кажется, Бретт, ее парень – капитан команды.

– Кстати, о Бретте, – Тим тыкает пальцем в снимок, на котором изображен худой блондин со смешными ушами, торчащими в стороны. – Говорят, та еще сука.

Ребекка пытается вспомнить, приводила ли Эстер его домой, но даже если это и произошло однажды, Ребекка редко участвовала в семейных посиделках и вечерах, где можно познакомиться с будущим родственником, так что видеть его не пришлось.

– Ну, – говорит она, внимательно разглядывая парня. – На каждую их суку у нас есть ты, Тим.

Тим скалится.

– Но Бретт не главная проблема. У них есть два козыря в команде, парочка, которая, судя по всему, вообще не разлучается, и тренируются они днем и ночью, как сраные монстры, – Тим кладет перед Ребеккой еще две фотографии – на одной из них блондинка с большими глазами навыкате, а на второй – кудрявая шатенка, по чьей ухмылке можно с первого взгляда понять, что Бретт – это явно не единственная сука в команде. Тим тыкает пальцем в блондинку. – Защитники Дженна, – а потом а шатенку, – и Синтия.

На второй он задерживает взгляд. Эмма поднимает брови, всматриваясь в лицо друга.

– Ты же не?..

– Она красотка.

Эмма хлопает себя ладонью по лбу, Дэн как-то странно хихикает в кулак, а Ребекка выдергивает злосчастное фото из пальцев друга.

– Ладно, ты просто потрахаешься с кем-нибудь перед матчем, это не проблема. Ну, или надерешь ей задницу на поле, это тоже своеобразный оргазм.

И она подмигивает Тиму, наслаждаясь реакцией. Тим сгребает в кучу все фотографии и отворачивается, усаживаясь на своем месте. Потом, вспоминая что-то, слегка поворачивает голову в сторону Ребекки и говорит:

– Мы должны надрать ВСЕ эти задницы, детка, и если ты налажаешь, то потрахаюсь я с тобой. После матча. Без смазки. Тебе не понравится.

– Знаешь, Тим. Иногда я думаю «Терпеть ненавижу этого парня, хочу, чтобы он исчез». А потом я вспоминаю, что ты один из моих лучших друзей, что я дала себе слово принимать тебя даже той сволочью, какая ты есть, ну и что ты был первым парнем, с которым мы… ласкали друг друга… Хоть и через одежду…

– Господи, да забудь ты об этом, наконец! – вспыхивает Тим, отворачиваясь.

Они с Эммой хихикают в его спину.

– Ты красавица.

– Ты не мог начать с чего-то кроме комплиментов, да?

Филип добровольно отпустил его, когда понял, что они с Рози хотят пообщаться наедине. Еще бы они не хотели, правда?  Они устроились в крошечном кафетерии напротив больницы, и, хотя здесь не было того шикарного выбора кофе, о котором он мечтал с того дня, как вернулся домой, в целом это место нельзя было не назвать уютным.

– Это правда.

Рози смеется, и ее щеки краснеют, выдавая смущение. У нее на лбу небольшая складка, неизвестно, результат это бессонных ночей в больнице или же жизнь девушки не такая простая, как он надеется. Мэтт хочет узнать обо всем, но сейчас вопросы могут подождать. Ему интересно просто рассматривать ее – девушку из прошлого, девушку, что когда-то казалась ему единственной на свете. Чувствует ли он к ней что-то сейчас? Он не может определить. Наверное, прошло слишком много времени, чтобы он был в силах откопать из-под десятков слоев воспоминаний то особенное, благодаря которому он помнит, как любил ее.

– Если бы я знала, что ты вернулся, то я бы… не знаю, сходила к косметологу? – в ее звонком голосе смех и лучистое счастье. Мэтт наслаждается яркостью ее глаз. Карих глаз. Не льдисто-серых… Боже. – Ведь люди обычно готовятся, когда собираются встретить свою первую школьную любовь в коридоре больницы?

– Тебе это не нужно, ты прекрасна, Рози.

– А ты так и не разучился пускать табун мурашек по телу одним своим голосом. Я помню школу. Я была уверена, что девчонки из группы поддержки однажды меня покалечат – так они смотрели на нас. Ты был лакомым кусочком. Да что там, ты и сейчас лакомый кусочек.

Она снова улыбается и задерживает взгляд на его губах. Мэтт неловко отворачивается, и это чувство – это чувство – оно берется просто из ниоткуда. Хочется рыкнуть на нее и запретить смотреть.

Эти губы не принадлежат тебе, рычит зверь у него под кожей. И это кажется таким правильным.

С ним такое впервые, и он не знает, как это расценивать, но сердце заходится в каком-то суматошном темпе, и Мэтт даже не сразу замечает, как Рози опускает уголки губ, переводя взгляд куда-то на свои руки.

Он беспокойно хмурится:

– Что такое?

– Прости, что не связалась тогда с тобой, Мэтт.

– Нет, нет… Рози. Это ты прости. Я уехал, я не счел нужным попрощаться.

– Все равно. Мне кажется, что я вполне могла послать тебе письмо по электронной почте или как-то связаться с тобой через Филипа. Но я не сделала этого. Была зла, обижена, и много чего. Но знаешь, мне все еще интересно… Почему ты уехал?

Она смотрит прямо в глаза, а у Мэтта в груди собирается ком. Тугой плотный кокон чего-то невысказанного. Он бы хотел рассказать, он очень хочет рассказать, потому что годами носил в себе, но он не может. Он, блин, просто не может.

– Рози, я не хочу врать тебе, но и правду сказать я не могу, я просто хочу, чтобы ты знала – это никогда не было связано с тобой и с нашей ссорой. Никогда. Это другое. Все дело в моей семье.

Он вдруг понимает, что не может смотреть на нее. Говорить об этом трудно, и это никогда не было тем, что обсуждалось им с кем-либо, и вся его семья, все они, казалось, заключили договор – не говорить, не вспоминать, никаким образом не напоминать об этом друг другу.

И Рози будто чувствует его сомнения, поэтому смыкает свои пальцы поверх его руки, а его словно током бьет, и он одергивает руку, не успев себя остановить. И тут же смотрит на девушку виновато.

– Рози…

– Ой. Мэтт, я же. Боже, я нарушила личное пространство, прости. Так глупо, у тебя кто-то есть, должно быть! – и она бьет себя ладонью по лбу, и выходит такой смешной звук, что Мэтт весело фыркает. И она видит его улыбку, секунду смотрит, не понимая, а потом тоже смеется, мотая головой. – Как же это по-идиотски.

– Да, мы все еще два идиота.

– Два упрямых идиота, – поправляет она.

– Два привлекательных упрямых идиота.

– Согласна.

А потом они оба выдыхают, и у них получается допить свой кофе, не напрягаясь. Рози рассказывает о колледже, о том, что в Лос-Анджелесе ничего не вышло, и она вернулась домой, встретила Филипа на заправке, и они разговорились. Филип помог ей с работой, и они стали встречаться временами, чтобы выпить пива и поговорить об одиночестве друг друга.

– Он не смог меня соблазнить, если ты думаешь об этом.

Мэтт закатывает глаза и думает, что, вероятно, он просто не пытался, потому что, если бы пытался, то смог бы. Это же Филип. Его все обожают.

– И ты одна?

– У меня были отношения, если ты об этом. Просто… не сложилось. А ты?

– Я… даже не знаю, как это назвать, – он смеется и в собственном смехе слышит это я-так-задолбался отчаяние. – Просто порой ты видишь человека и понимаешь, что тебе это так сильно не нужно, так сильно. Но он смотрит на тебя, и ты просто. У тебя нет выхода. Знаю, звучит, как бред.

Он трет лицо обеими руками, он пытается сбросить этот образ, что появляется в его голове сам по себе, вторгается без разрешения и хохочет там над ним заливисто, оголяя шею, усыпанную родинками, сверкая глазами. Кто ж тебя придумал, Ребекка? Кто?

– Ты не выглядишь особо счастливым, – тихий голос Рози звучит словно откуда-то из-за стены. Он улыбается, но на самом деле, ему хочется сорвать горло, прокричав что-то о сраной несправедливости и о том, что, знай он, что его ждет здесь, дома, он никогда бы не вернулся из Англии.

– Потому что она совершенно точно сведет меня с ума.

– И кто она?

– Ох, это неважно, шансов у меня все равно нет. А еще она только недавно окончила школу. Почти еще подросток, представляешь? Ей хватает пары секунд, чтобы взбесить меня и возбудить одновременно.

Рози давится смешком.

– А ты вспомни себя в том возрасте! Ты же был просто невыносимым! – она смеется, а потом грустно вздыхает и смотрит на Мэтта с сочувствием. – Мне жаль, что с той девушкой все так плохо.

– Та девушка крепко схватила меня за яйца.

Он заглядывает в свою чашку и около минуты просто смотрит на остатки сахара, что крупицами лежат на дне. Смешно, но это так похоже на его жизнь сейчас. На самом фиговом дне.

– Неужели нет никакого шанса на взаимность?

– Ни. Единого. Мне кажется, окажись мы вдвоем на Марсе, она сняла бы скафандр, только чтобы не пришлось находиться со мной наедине.

– Да как такое возможно, Мэтт, посмотри на себя! – она снова хватает его за руку, на этот раз не нежно, а грубовато, заставляя поднять на себя взгляд.

– Это неважно, Рози.

– Это всегда было важно. То, какой ты. Ты можешь заполучить любую, ясно? И эта девушка, каким бы крепким орешком она ни была, она просто не сможет, слышишь, не сможет устоять. Ты понял меня?

Знала бы ты, Рози, как сильно я хочу тебе верить.

Дела обстоят так.

Мэтт и Филип сидят на стульях спиной к бару. Тим тоже сидит на стуле, но с другой от них стороны, а Ребекка, Эмма и Дэн расположились на диванчике у стены. При этом, если бы Ребекка сидела на краю дивана, а не посредине, то они с Мэттом, скорее всего, соприкасались бы коленками под столом. Эта мысль не дает ему покоя. Но между ними Эмма, а Ребекка сидит между ним и Дэном, и еще она что-то ищет у Дэна в волосах и смеется при этом, прекрасно зная, какую реакцию это вызывает у Мэтта.

Филип просто болтает о чем-то с Тимом. Мэтт просто опрокидывает один стакан за другим и закуривает, чтобы улететь окончательно. Улететь как-то не выходит. Эмма молча сверлит Мэтта взглядом а-ля я-за-тобой-слежу, но Эмма сама по себе настолько мила, что, скорее всего, единственный, кого она может запугать – это первоклассник, и то если у нее в этот момент будет нож или электрошокер.

– Эй, Эмма, – зовет Филип, вытирая выпачканные в лайме пальцы. – Потанцуешь со мной?

Эмма вспыхивает, и Мэтт прекрасно ее понимает. У большинства людей на планете такая реакция на Филипа. Потому что он секси и при этом невероятный добряк.

Они уходят и какое-то время все остальные сидят в тишине.

Тим лениво смотрит по сторонам, Дэн сидит в телефоне, а Ребекка разглядывает свои ногти. Потом Мэтт пытается что-то сказать, но Тим перебивает его и тянется рукой к бутылке с виски, говоря что-то о том, что на него запрет Филипа на алкоголь не распространяется, и Мэтт одновременно с Ребеккой подаются вперед и хватают его за запястье.

Их пальцы соприкасаются, и Мэтт получает инфаркт, пока Ребекка тупо смотрит на него, моргая.

Они оба знают, что если Тим выпьет хоть глоток этого виски, то его увезут на скорой. Аконит вреден и для людей тоже, и еще неизвестно, какой именно сорт аконита намешал сюда влюбленный в Филипа бармен.

Ребекка одергивает руку, Тим непонимающе таращится на них, они смотрят друг на друга. И Мэтт не знает каким образом, но во взгляде Ребекки он просто читает просьбу придумать что-нибудь.

– Что происходит?

Мэтт встает и ищет бумажник в своей куртке.

– Лучше я куплю вам пива, ребят.

И он уходит, чувствуя, как Ребекка прожигает взглядом его затылок.

Нолан широко ему улыбается, когда он просит четыре пива и еще одну бутылку особенного виски для Филипа.

– Возьмешь у Филипа мой номер, – говорит он, открывая бутылки и передавая ему по одной. – Если захочешь прийти сюда без него, просто позвони мне, и я все устрою.

И он подмигивает Мэтту, а потом происходит что-то, совсем выходящее за грань, потому что Ребекка повисает на его плече и как-то подло прищуривается, глядя на бармена, который уже скрылся за стойкой.

– Посмотрите-ка, кто здесь. Это он продает вам тот убийственный виски, которым вполне мог отравиться мой друг?

Мэтт не сразу понимает, что она там говорит, потому что она близко, и она трогает Мэтта, и единственное его желание сейчас – принюхаться к запаху ее кожи, пометить ее своим запахом, перемешать их так, чтобы впитать друг в друга…

– Твой друг мог бы не тянуть лапы к…

– Мэттью, – демонстративно перебивает она и цокает языком.

Она прижимается к его бедру своим и практически висит на его плече, упираясь в него локтем. Мэтт шумно сглатывает, поворачивая голову так, что их лица оказываются на одном уровне.

– Ты близко, – просто говорит он.

Ребекка смотрит прямо в глаза, ее дыхание ни на грамм не сбивается, а сердце стучит так ровно, будто бы ей в самом деле плевать. Что, очевидно, так и есть.

Зато Мэтта пошатывает на месте.

– Тебя это волнует? То, что я близко?

– Да, Ребекка, меня это волнует.

Какой смысл отпираться, если уже по уши в дерьме?

И эта девчонка, она просто дьявол, и она сейчас знает, какая власть в ее руках, поэтому она облизывает губы, не пошло, а совершенно обыкновенно (Необыкновенно), и легонько теребит пальцами воротник на рубашке Мэтта.

– Ты смешной.

– Это не значит, что ты будешь мною манипулировать, – просто говорит он.

Ребекка искривляет губы и мотает головой:

– Прости, но буду. Знаешь, эти люди, – она кивает на Тима и Дэна, которые переговариваются друг с другом, пока Филип делает вид, что слушает их, на самом деле прислушиваясь к каждому слову Ребекки. – Это все было для них. Этот спектакль, в котором Филип – строгий старший брат, а я ворчливая сестра-подросток, о которой нужно заботиться. Мы с ним так делаем каждый раз, когда оказываемся вместе где-то, помимо дома. Он меня за что-то отчитывает, я делаю вид, что чертовски обиделась, но вот в чем прикол, – Ребекка улыбается как-то слегка нетрезво. – Когда в понедельник я приду в колледж, в моем шкафчике будет лежать мое фальшивое удостоверение, знаешь почему? Потому что это не его гребаное дело, пью я, хожу ли я по барам или нет. Все это, вся моя жизнь – не его дело, он лишь может сделать вид, что наказывает меня на публике, но мы вернемся домой, и я зайду в свою комнату, и все, на что он будет способен там – это обходить меня стороной. Потому что мы НЕ семья, Мэтт. Мы – не то, что думают люди. И мы не то, за что нас сейчас принял ты.

И ее рука просто соскальзывает с плеча, а потом она уходит, прихватив две бутылки – для себя и для Эммы.

Мэтт находит взглядом виноватый взгляд Филипа и чертыхается сквозь зубы.

«Где ты?»

«Кто это?»

«Мэтт».

«О, тогда ответ на твой вопрос – не твое дело».

Ребекка какая-то по-утреннему уютная, когда вплывает на кухню в понедельник. Она потягивается, разминая кости, а ее футболка от пижамы, очевидно, просто не может не задраться, оголяя острые тазовые косточки и очень красивый пресс. Мэтт сглатывает и поворачивается обратно к плите. И начинается.

Он никогда не думал, что у него будут такие проблемы с его волком вне полнолуния. Но, оказывается, находиться рядом с Ребеккой довольно тяжело.

Мэтт уговаривает своего волка терпеть. Он просит его, умоляет.

Вот так, волчище. У тебя получится.

– Как-то поганенько работает эта твоя связь, не находишь? – спрашивает Ребекка и открывает холодильник, попутно зевая. Достает оттуда банан, запрыгивает на стол и начинает чистить его, забавно высунув язык на бок.

Мэтт заливает кипяток в свою кружку и морщится, когда порошок, засыпанный туда ранее, скатывается в уродливые комочки.

– Почему?

– А ты разве не должен был, ну, не знаю, учуять меня? Я про твое сообщение «Где ты?»

– А, да. Наверное, из-за специй обоняние притупилось.

Он разворачивается, опираясь задницей о столешницу, и пользуется тем, что Ребекка занята чисткой банана, чтобы рассмотреть ее.

Ребекка с утра – это милейшая вещь на свете. Она очень расслаблена и взъерошена, глаза немного припухшие ото сна, а волосы в беспорядке. Ее футболка съехала в бок, буквально на сантиметр оголяя кожу плеча, но этого сантиметра хватает, чтобы разглядеть красивую родинку рядом с ключицей. На ней нет обуви или носков, и она смешно поджимает пальцы на ногах, болтая ступнями в воздухе. Мэтт хочет дотронуться до косточки на ее щиколотке… Интересно, она боится щекотки?

Если говорить о запахах, то Ребекка пахнет солнцем и зубной пастой. Мэтт задерживает взгляд на родинках на ее шее и едва сдерживает улыбку, представляя, как с одной родинки на другую прыгает солнечный луч рано утром, пока она еще спит, раскинувшись на своей кровати.

Ее губы припухшие, шершавый язык то и дело скользит сначала по одной губе, потом по другой, делая их влажными. Мэтт отдал бы все, пожалуй, чтобы так же попробовать их на вкус.

В какое-то мгновение Ребекка ловит его взгляд и вскидывает брови. Мэтт мысленно пинает себя в бок и прокашливается, отворачиваясь.

Несколько минут он слушает шипение чайника. Каша в его кружке все еще не хочет напоминать напиток, и Мэтт уже собирается выплеснуть ее в раковину, когда Ребекка оказывается рядом. Не так близко, как в прошлый раз, в баре, но достаточно, чтобы его слегка закоротило.

– Мэттью, позволь узнать, что ты делаешь?

Чтобы вы понимали – Мэтт терпеть не может свое полное имя. Оно всю жизнь казалось ему уродским. Но когда Ребекка произносит его, это звучит, как настоящая песня. Кажется, у него проблемы. Кажется, даже если она начнет его оскорблять, это будет казаться ему песней.

Мэтт поворачивается и смотрит в ее лицо. С такого ракурса ее глаза кажутся еще более яркими. И это просто… С ума сойти можно.

– Завариваю какао.

– Постой, что? Нет. Нет, ты не завариваешь какао, ты просто насыпал порошок в кружку, залил кипятком и ждешь, что он – что?

– Эм, растворится?

– Омойбог, не можешь же ты быть настолько беспомощным.

Мэтт тянется и достает с полки коробку из-под какао.

– Нет, постой, в инструкции так и написано.

Ребекка тяжело вздыхает, отбирает у него коробку и ставит на стол.

– Мэттью, инструкции для лохов, а ты совершил две чудовищные ошибки. Во-первых, ты насыпал порошок в кружку, а нужно в кастрюлю…

– Но здесь написано…

– Там написана ерунда. И вторая ошибка – ты не достал молоко.

Мэтт смотрит на нее и хлопает глазами. В последний раз ему так мозги промывали по поводу готовки лет двенадцать назад. Он тогда попытался поджарить попкорн, в итоге огреб от мамы за то, что надымил на кухне. А потом она объясняла ему, как правильно это делать. Объясняла на пальцах, словно слабоумному. Ребекка прямо сейчас – вылитая мама.

– Я не пью молоко.

– Тебе и не нужно пить молоко, тебе нужно приготовить какао. Это разные вещи.

И она просто хлопает его по щеке. Легонько, как бы сообщая: ты придурок, но ты не безнадежен. И пока Мэтт пытается не упасть в обморок, Ребекка успевает достать кастрюлю из шкафа, молоко из холодильника и начать что-то насвистывать над плитой.

У нее все выходит на удивление просто. Мэтт только и успевает, что следить за ее пальцами, которыми она распечатывает пакет с молоком или открывает коробку. По кухне разлетается приятный запах, и Мэтт удивлен, что на него еще не сбежались отец и Филип – главные любители сладостей.

– Так почему ты не в колледже?

– У меня нет занятий по понедельникам. Я встречаюсь с другом в полдень, но это не твое дело.

Она фальшивенько улыбается Мэтту. Он думает, что знает всех ее друзей, и, говоря о них, Ребекка всегда называет их по именам. Этот загадочный друг какой-то слишком… загадочный.

Он как раз собирается спросить, почему Ребекка готовит для него какао, если так его ненавидит, но она сама отвечает на его вопрос, тыкая ложкой в сторону кастрюли:

– Кстати, это не для тебя, а для Тары, так что губу не раскатывай. Ты себе сам приготовишь.

Мэтт хмыкает, но не спорит.

Плохой, плохой оборотень, думает Мэтт, когда едет вслед за машиной Ребекки, петляя в залитых солнцем улочках и поворотах. Скребущее чувство, что сковывает грудь с самого утра, никуда не уходит. Мэтт не знает, с чем это связано, но ему хочется, чтобы Ребекка каждую минуту была под его присмотром. И теперь эта встреча с непонятным другом. Если это не Эмма, Тим или Дэн, то это странно.

А еще он думает, что шпион из него херовый, потому что дистанцию удается сохранять довольно маленькую, но, так как Ребекка еще не остановила машину и не облила его потоком ругательств с головы до ног, вероятно, его план работает.

Ребекка не появляется дома до вечера. Мама готовит ужин на кухне, отец помогает ей, попутно обсуждая свои проблемы по работе, Филип, Мэтт и Эстер сидят в гостиной.

По телевизору идет какое-то тупое шоу про моделей, которое Эстер смотрит, попутно переписываясь в своем телефоне.

Мэтт прекрасно понимает, что совершит ошибку, когда задаст вопрос, что вертится у него на языке, но он все равно спрашивает, привлекая внимание сестры и брата:

– У Ребекки есть парень?

Филип прекращает хрустеть попкорном, а Эстер печатать. При этом младшая сестра так красноречиво закатывает глаза, словно она чертовски устала от всего этого, хотя, учитывая, что она вечно пропадает где-то или висит в телефоне – когда бы она успела?

– Зачем тебе? – Филип отставляет тарелку в сторону.

– Любопытно, – отвечает Мэтт и утыкается глазами в экран. Две девчонки из шоу устраивают настоящие бои без правил непонятно из-за чего, и это выглядело бы смешно и, возможно, возбуждающе, если бы Мэтту было не насрать.

– Ей нравился Дилан Рейкен раньше, – говорит Эстер, все еще не глядя на него. У них отношения не то что не складываются – их просто нет. С тех пор как Мэтт вернулся, Эстер делает вид, что ничего не происходит, когда, на деле, происходит многое. Она злится, и он чувствует аромат ее злости, который примешивается к запаху подростковой обиды и тоски. Мэтту не слишком хорошо от этого, и, хоть все его мысли и заняты другим сейчас, он очень хочет вернуть свою Эстер, потому что ему больно быть рядом с ней, но не иметь возможности контактировать.

– Откуда ты знаешь?

Эстер поднимает на него глаза. Мэтт видит себя в ее лице в этот момент – она очень красноречиво поднимает брови.

– Просто знаю.

Филип хихикает, что никогда не предвещает ничего хорошего.

– Ты знаешь, потому что сама к нему подкатывала, а он тебя отшил. Ребекке повезло больше – они с Диланом теперь вроде как приятели.

Мэтт удивленно моргает.

– Что такого в этом Дилане?

– О… Ты его просто не видел. Сошел с обложки, самомнение до небес. Он редко появляется в городе, у него там всякие показы, встречи, мероприятия. Короче говоря, парень не нашего класса. Но подкаты Эстер были смешными. Как будто тринадцатилетка пришла просить автограф у Леди Гаги.

– Пошел к черту!

Эстер кидает в Филипа подушкой, и тот в ответ скалит зубы, смешно дрыгая ногами. Тридцать лет, а все как ребенок.

Эстер уходит, проворчав что-то о том, как сильно она ненавидит свою семью. Она так и не смотрит на Мэтта, поэтому ему становится нехорошо.

Филип хохочет над ней еще около минуты, а потом, видимо, уловив настроение брата, подсаживается к нему поближе. Их плечи соприкасаются.

– Дай ей время.

– А  у меня есть выход?

Ароматы со стороны кухни становятся более яркими, пахнет перцем, фасолью и мясом, приготовленным так, как любит отец – без крови, но с достаточным количеством сока. Мэтт понимает, что не голоден.

– Слушай, – Филип кладет ладонь ему на макушку. Он не привык к ласке – много лет он жил в Лондоне и не видел его или маму, он забыл, что значит обнимать друг друга по утрам и засыпать под фильм, уткнувшись носом в плечо. Он забыл, как правильно показывать привязанность, и что делать, когда кому-то из стаи плохо. Филип пытается напомнить ему, и спасибо ему за это. – Эстер злится, и это хорошо. Лучше, чем если бы она не чувствовала вообще ничего. Ты был ее кумиром, Мэтт, она любила тебя, да ей мир так не нужен был, как ты. А потом ты просто уехал.

– Я не просто уехал, Филип. Мне пришлось уехать.

– Ей было восемь, а ты не попрощался. Для нее ты просто уехал.

Они сидят и молча смотрят в телевизор, пока тупое шоу не заканчивается, и ему на смену не приходит другое – еще тупее первого.

– А Мартин Кэмпбел? – спрашивает он, осторожно поглядывая на брата. – Ребекка дружит с ним?

Филип вытягивает ноги и зевает:

– Да, он парень Эммы. Они дружат.

Парень Эммы.

Мэтт начинает понимать, почему Ребекка сделала тайну из своей встречи с ним.

Мэтт поднимает руку, чтобы постучать в дверь, но ему не приходится, потому что Эстер сама подает голос, вероятно, услышав его шаги. Она говорит:

– Входи.

Он помнит ее комнату еще с тех времен, когда она была украшена наклейками с персонажами из мультфильмов, а на розовом покрывале посреди кровати восседали плюшевые игрушки. Сейчас здесь полумрак, потому что верхний свет выключен, но все равно можно увидеть, что картинки со стен исчезли, шторы на окнах стали плотными и темными, а вместо игрушек на кровати теперь ноутбук и бесконечное хитросплетение шнуров от наушников, зарядных устройств и прочего.

Мэтт проходит вглубь комнаты и кладет ладонь на спинку широкого старого кресла. Он пытается не улыбаться, когда говорит:

– Я спал в нем, когда тебе снились кошмары.

Эстер стирает с лица косметику, сидя у туалетного столика. Она бросает на него взгляд в отражении.

– Хотела выбросить его, но оно слишком тяжелое.

Она колючая, но не злая. В ее тоне больше обиды и этого «пожалуйста, заставь меня прекратить». Он скучает по звонкому смеху Эстер и по тому, как ее тонкие ручки обнимали его плечи, когда он катал ее на себе по дому.

Мэтт садится в кресло и складывает руки на коленях:

– Давай поговорим.

Эстер не прогоняет его и не сверкает глазами. Она расчесывает волосы, а потом разворачивается, чтобы посмотреть ему в лицо. Они сидят напротив друг друга, полумрак комнаты и светильник на столе – единственное, что их разделяет. Мэтт знает эту девушку, но он не знает, как с ней говорить.

– Давай, – отвечает она, и это уже похоже на прогресс.

Ему трудно. Внутри него столько всего происходит в последнее время, что мысли о том, что его кровь заражена, действительно кажутся правдивыми.

– Я должен был попрощаться.

– Нет, ты не должен был уезжать.

Если они будут продолжать в таком тоне, то разговора не выйдет. Мэтт вздыхает. Эстер тоже вздыхает, но уже не выглядит такой непробиваемой, как минуту назад.

– Слушай, я была ребенком, ладно? Я была тем ребенком, которому необходимо объяснять что-то, чтобы он не додумывал сам.

Это звучит так, словно Эстар выталкивает из себя слова, которые долгое время пыталась спрятать поглубже.

– Я знаю, и я облажался, но я скучал.

– В последний раз мы разговаривали по телефону, когда мне было четырнадцать, – она разочарованно улыбается, и Мэтт не может сдержаться, когда слово «чёрт» срывается с его губ. – Почти два года назад. Мама позвонила тебе, чтобы поздравить с Днем рождения, а ты спешил к друзьям. И я успела только сказать пару слов, а потом ты сказал коротко «люблю тебя» и повесил трубку. Это был твой День рождения. День, в который я раньше будила тебя, принося тебе апельсиновый сок в постель.

Она заправляет каштановую прядь себе за ухо и опускает взгляд на свои ладони.

Мэтт ненавидит себя всем своим существом за то, что причинил ей столько боли.

– Прости меня.

– Я не злюсь, – она смотрит в глаза, Мэтт верит каждому ее слову. – Вернее, злюсь, но не на того тебя, который тогда уехал. Сейчас я понимаю, как много всего ты пережил, и почему тебе пришлось покинуть город. Я злюсь на того Мэтта, который вернулся.

Наверное, ему стоит прервать ее и успокоить, объяснить что-то, но Эстер говорит, впервые говорит много, и он не может заставить свои губы разомкнуться.

– Когда я перешла в старшую школу, я подумала о том, что ты бы гордился тем, что все мои баллы высшие. Когда я познакомилась с Бреттом, я подумала, что он тебе не понравился бы, потому что он такой же упертый засранец, – она засмеялась, и Мэтт улыбнулся в ответ. – А потом ты вернулся, и Ребекка – это все, что занимает твои мысли, а я даже ненавидеть тебя не могу, потому что читала про пары, и сама влюблена, поэтому понимаю, что это такое.

– Эстер, – он не выдерживает и пересаживается на кровать, откуда легко может дотянуться и погладить сестру по коленке. Она не отталкивает его, не плачет, не говорит больше ничего. – Познакомишь меня с ним?

В ее глазах словно тает огромных размеров озеро – растекается по ярко-коричневой радужке и переполняет.

– Ты его возненавидишь.

– С этим разберемся.

Она пихает его в плечо и смеется, хлюпая носом. Мэтт тоже хохочет, делает попытку проконтролировать свои эмоции, но потом плюет на все и обхватывает Эстер рукой за шею, подтягивая к себе. Он прижимает ее так крепко, как только может, и сил не хватает, чтобы выразить все чувства словами.

– Сходим куда-нибудь на выходных?

Сестра кивает и, наконец, обнимает его за талию, перебираясь на коленки – как когда-то, восемь лет назад.

Это словно воздух, к которому долгое время не было доступа. Он дышит. Мэтт дышит. Это чувство хочется оставить внутри себя навсегда.

Мэтт наблюдает за тем, как Эстер пытается отвлечь Бретта от игры при помощи поцелуев. Эти двое выглядят счастливыми, несмотря на то, что Бретт, судя по всему, тот еще кусок говна. Как она и предполагала – он Мэтту совершенно не нравится.

– Тоже думаешь, что он мудак? – Ребекка присасывается к бутылке. Она сидит напротив него, забросив одну ногу на другую, и Мэтт думает, что с ней станет, если ее нарядить в платье? Ее мир рухнет?

– Не знаю, – он пожимает плечами. – Не мне судить.

– Какой-то ты нетипичный старший брат, – Ребекка сползает спиной по дивану. Широкая кофта в этот момент сползает с ее плеча, и у Мэтта пересыхает в горле.

Они идут в кино, а потом – в боулинг. Фильм оказывается неинтересным, а игра – чертовски скучной, поскольку никто, кроме Бретта, толком играть не умеет.

В конце концов, Мэтт и Ребекка оставляют голубков у дорожки, а сами идут за столик и заказывают пиво. Вернее, Мэтт заказывает пиво СЕБЕ. Но Ребекка по отработанной схеме отбирает у него бутылку, и Мэтт даже не пытается возмутиться, потому что, черт побери, как и в случае с кофе утром – это до такой степени правильно, что в глазах рябит.

Он сглатывает, не в силах отвести глаза.

– Смотри-смотри, мне не жалко.

Мэтт прокашливается и переводит взгляд на ее лицо. В глазах девушки плещется насмешка и что-то еще. Что-то, с горчичным оттенком отвращения, и Мэтт смаргивает липкое чувство обиды, прежде чем отвернуться.

– Зачем ты снова делаешь это?

– Делаю что?

– Думаешь, я тупой, Ребекка?

– Не знаю. У меня не было достаточно времени, чтобы понять.

– Играешь со мной, провоцируешь. Утром кофе, а сейчас мое пиво.

– Тебе что, жалко?

– Знаешь, как это выглядит среди оборотней? – Мэтт не может не отметить, как меняется запах Ребекки в мгновение, когда он произносит слово «оборотни». Ей становится не по себе, пахнет тревогой и подступающей паникой. – Словно ты заявляешь свои права на меня.

В глазах девушки вспыхивает непонимание, но она почти сразу же смаргивает его, натягивая на губы кривоватую улыбку. Когда она улыбается вот так фальшиво, Мэтту хочется заорать. Вопреки его ожиданию, Ребекка больше ничего не говорит, только демонстративно делает еще три больших глотка из его бутылки. Мэтт думает, что с ней бесполезно говорить.

– У тебя хоть раз были отношения? – Мэтт не знает, почему задает именно этот вопрос, он даже не волнует его в достаточной степени, просто хочется, чтобы Ребекка рассказала.

Она вздыхает и прищуривается, разглядывая то место, где утром у Мэтта была щетина.

– Я была влюблена в Дилана в школе. Это не проходило, и я была уверена, что однажды он станет моим парнем, я даже целоваться ни с кем не хотела, все ждала его. А потом мы вдруг стали хорошими друзьями и необходимость целоваться с ним отпала, – Мэтт проглатывает дополнительный вопрос, потому что Ребекка сама на него отвечает. – А потом мы с Тимом напились. Мы были в одной палатке на соревнованиях по лакроссу, и, чёрт его знает, как это произошло. В общем. Мы немного потискались… А утром блевали, непонятно от чего сильнее – от похмелья или осознания, – Ребекка смеется и ковыряет ногтем этикетку на бутылке. – В тот день я поняла, что, несмотря на то, насколько пьяно, странно и тупо это было (еще и с Тимом), это помогло мне кое-что осознать.

Она поворачивается и смотрит Мэтту в глаза.

– Что именно?

– Возможно, отношения совсем не для меня.

Она запивает свою длинную речь пивом. Мэтт думает, что хотел бы эту ее речь закурить, потому что… Тим? Вот же черт.

Он представил, как Ребекка с ним "тискается" в палатке, и ему поплохело.

– Вопрос номер два?

Она возвращает его в реальность. Он переводит на нее взгляд, кивает.

– Зачем ты здесь? Ты так просилась с нами, словно это очень важно.

– Мне нужно обсудить кое-что с Бреттом, – Ребекка косится в сторону Бретта и Эстер, которые, кажется, совершенно забыли про свои шары. – Я не могу тебе рассказать, потому что это касается не только меня. Просто скажу, что есть кое-что, что я знаю о нем, и это кое-что поможет мне в одном деле… И это не совсем чистая игра. Ты был прав, когда говорил, что я задумала пакость.

Она подмигивает Мэтту, Мэтт прислушивается к биению ее сердца. Оно стучит ровно и спокойно – не врет.

Он удовлетворенно выдыхает, откидываясь на спинку дивана.

У нее выходит остаться с Бреттом наедине лишь тогда, когда они вместе идут в туалет

Если у нее и оставались какие-то сомнения по поводу этого утырка, то за те несколько часов, что они провели в одной компании, эти сомнения рассеялись, как дым. Теперь Ребекка смотрит на него и понимает: козел. Самодовольный, стервозный козел, да еще и трепло, к тому же.

– Эй, как дела, Бретт? – интересуется она, загородив ему проход между мужской и женской уборной, когда он выходит.

Он медленно поворачивается. Так медленно, что все его лицо: его торчащие в стороны уши, его тупая прическа – все это выглядит таким искусственным.

– Отвали, Ребекка.

Это грубо. Настолько грубо, что она обиженно выпячивает вперед нижнюю губу. Потом она вспоминает, что ей не девять, и решает прекратить это.

– Ладно, я буду говорить прямо, – Ребекка кладет руку ему на плечо. – Мия передавала тебе привет.

Его реакция – это как мороженное с шоколадной крошкой в сорокоградусную жару. Бретт зеленеет. Потом к зеленому добавляется легкий оттенок синего, потом он моргает и возвращает лицу нормальный цвет, но менее забавным оно при этом не становится.

– Ладно, – говорит он. – Ты поэтому сейчас здесь, да? Чего-то хочешь от меня?

Все, что нужно Ребекке – это мягко намекнуть, что на игре через месяц им было бы неплохо сыграть на твердую единицу, но почему-то у нее не выходит из головы счастливое лицо Эстер и ее яркие блестящие глаза, которыми она смотрит на Бретта с любовью и преданностью. Противное ощущение стягивает рот, подобно недозрелому банану.

– Как оно было, а? – злость разъедает глаза.. – Ты вообще хотя бы думал об Эстер, когда трахал Мию? Или она была так хороша, что у тебя мозги через член вытекли?! М?

Бретт сжимает зубы и дергается, чтобы обойти ее стороной, но тут же оказывается прижат к стене. Руки Ребекки впиваются в футболку на его груди, и Бретт, явно не ожидающий от нее проявления силы, удивленно распахивает глаза:

– Ты совсем идиотка?

Нужно просто дышать, нужно взять себя в руки. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Противный запах моющих средств проталкивается в глотку, но, несмотря на то, что от него тошнит, он помогает прийти в себя. Как будто полные легкие этого дерьмового запаха – это то что нужно, чтобы перестать желать чьей-то смерти.

Ребекка отпускает Бретта и смотрит на него в упор. Они стоят так близко, что их бедра соприкасаются. Бретт тяжело дышит, явно не зная, чего от нее ожидать.

– Хорошо бы вам облажаться на игре против нас, – спокойно говорит она.

Бретт моргает и понимающе кивает, прежде чем выйти первым.

Ребекка опирается ладонью о стену и несколько минут стоит так, пытаясь восстановить дыхание.

Ночь никак не хочет наступать. Он лежит и смотрит в потолок, кажется, целую вечность, но, когда поворачивает голову, понимает, что стрелки часов вообще не двигаются с места. Как будто одно его моргание – это тысяча мыслей, каждая из которых о Ребекке.

О том, как она язвит, разговаривая с ним, но сама того не замечая, неосознанно тянется к нему, как к своему зверю – с интересом, скрытым за отвращением и ненавистью, за показушным ядом, вытекающим из ее рта вместе с обидными или насмешливыми словами. Мэтту противно то, что он довольствуется этим. Девчонкой, которая смеется над ним, плюется в него своими издевками и вьет из него веревки, но он ничего не может поделать. Ничего. Он знает: даже если он прямо сейчас перевернет ради нее мир с ног на голову – ничего не изменится.

 Но то, как она обнимала его, тепло дыша рядом с шеей. Как ее горячие ладони гладили его плечи… И это «спасибо, что не стал подслушивать»…

Мэтт садится, чувствуя, как мысль, словно клюв гигантской птицы, простукивает его висок.

«Спасибо за то, что не стал подслушивать».

Он пытается вспомнить, как выглядит подслушивающий оборотень.

Есть ли какая-то принципиальная разница, или Ребекка просто сделала этот вывод, опираясь на интуицию?

У него в голове что-то срабатывает. Это как инстинкт самосохранения или мигающая под закрытыми веками лампочка: Мэтт, тебя обманывают. Он отматывает время назад…

«Что у тебя с Мартином Кэмпбелом?».

«Спасибо за то, что не стал подслушивать».

Он вскакивает с кровати и выбегает из комнаты, спускаясь по ступенькам в одной только майке и домашних штанах. Он почти сшибает Ребекку с ног, но впервые ему плевать на это. Ему нужны ответы.

– Тебя какая муха укусила?! – кричит его в спину девушка. Мэтт чувствует, что она идет следом, и так даже лучше, пожалуй, потому что, если его опасения подтвердятся, то ей придется отвечать. – Мэтт?

Ее машина стоит у входа.

Мэтт удивляется сам себе, когда у него выходит не вырвать дверцу, а лишь сломать замок одним коротким рывком.

Ребекка верещит:

– Долбанулся?!! – и впивается в ткань на его спине, пытаясь оттащить оборотня от своей машины. Мэтт словно вообще ничего не чувствует. Как будто все эмоции, все жрущие его душу чувства мгновенно поставили на паузу, оставив только возможность связно мыслить. Это как глоток воздуха и давление колючей проволоки на горло – два чувства одновременно.

Он находит их под сидением.

Когда Ребекка пару раз прикладывает ему по спине ладонью, Мэтт извлекает наружу большую спортивную сумку и рывком расстегивает ее, вытряхивая содержимое на землю. Под ноги Ребекке падают пропитанные аконитом ножи, лук и стрелы, несколько пистолетов, к которым Мэтт даже прикоснуться не сможет, а еще что-то наподобие самодельных гранат…

Она смотрит на все это полными ужаса глазами, а потом поднимает на Мэтта ненавидящий взгляд, и он понимает, что все, чего ему хочется сейчас – расхохотаться.

Что он и делает.

У него щиплет глаза от боли, но он смеется, стискивая пальцами один из клинков. Он пропитан аконитом, кожа под холодной сталью плавится, он чувствует ее противный запах – как будто подпалили любимую кожаную куртку.

– Ты не спишь с ним. Господи, ну и дурак же я. Ты не спишь с Мартином.

А еще она, судя по всему, умеет контролировать сердцебиение, когда врет.

Гениальная маленькая паршивка, разрушившая его жизнь.

Ребекка дышит полной грудью и молча смотрит на зажатый в его пальцах клинок.

– Ты не спишь с ним, он тебя тренирует. Да? – она обнимает себя руками, Мэтт подскакивает к ней и хватает за плечи (впервые без разрешения, нагло, наплевав на все). – Отвечай мне!

– Иди ты к черту! – Ребекка толкает его изо всех сил. Мэтт чувствует, как крик застывает в глотке. – Да! Он тренирует меня, ясно?! И его отец! Доволен?!

Так больно. Так больно, что хочется выть.

Мэтт выдыхает и впивается пальцами в свои волосы.

Когда он почувствовал это к Ребекке, он думал, что хуже ничего не может быть, но вот. Она доказывает ему обратное.

– Почему? – слабый шепот, словно не он кричал три секунды назад. – Ты… что? Ты собираешься нас убить? Это твой план? План мести?

Ребекка морщится, как будто он сказал какую-то глупость:

– Ты идиот?

– Тогда скажи мне, Ребекка, объясни, зачем это все? – он роняет в сумку клинок, выпачканный в его собственной крови. Она отворачивается, как будто ее тошнит.

– Чтобы защитить себя.

– От кого? Мы ведь единственные оборотни здесь.

Его злость все еще клокочет в горле и вырывается рваными хрипами из груди.

Она смотрит на него так, словно и правда думает, что он идиот.

– Потому что однажды я уеду из Кломонда, – Мэтт понимает, что не хочет даже думать об этом. – Я выйду замуж, заведу семью, – ее голос становится тихим-тихим, не похожим даже не шепот. Словно это мысли, которые Мэтту каким-то образом удается услышать. – И когда мой десятилетний сын заблудится ночью в лесу… Я не хочу, чтобы он видел, как взбесившиеся оборотни разрывают меня на куски.

Слезы на щеках Ребекки, ее тихое сердцебиение, посиневшие дрожащие губы, все это заставляет Мэтта протянуть к ней руку. Она отшатывается от нее, но не с уже ставшим привычным отвращением, а с какой-то обреченностью, будто не соображает что делает. Она опускается на землю и опирается затылком о машину.

Мэтт так и стоит, протянув в ее сторону руку, как будто это что-то сможет изменить. Как будто это поможет ей перестать чувствовать боль, перестать скучать по ним, перестать вспоминать.

– Ребекка, однажды ты поймешь, что все было совсем не так, как ты думаешь…

– Замолчи, Мэтт. Серьезно.

Он осторожно опускается на колени напротив нее. С неба начинает противно капать, и это походило бы на какой-то чертов знак, если бы он не чувствовал себя сейчас таким мертвым.

– Ребекка, – он делает еще одну попытку протянуть к ней руку. Она не отталкивает, но смотрит на протянутую ладонь пустым взглядом. – Ребекка, прошу тебя…

Раскат грома бьет по ушам, один грохот, другой. Мэтту кажется, что это в его голове грохочет. С волос начинает стекать вода.

Ресницы Ребекки слипаются, и она закрывает глаза, позволяя слезам растворяться в дождевых каплях и падать на землю.

Мэтт кладет ладонь на ее плечо.

Их освещает молнией, которая кажется огромной, практически во все небо. На самом же деле это только две тоненьких черточки, рассекающие горизонт.

Ударяются костями, лбами, коленками, шепотом чертыхаются и ворчат, а когда, наконец, оказываются в устойчивом положении, выходит, что Ребекка практически лежит на Мэтте, и, нет, ее такой расклад вообще не устраивает.

Он пахнет осенью и горечью трав. Ребекка ненавидит себя за то, что чувствует его аромат так близко, прямо впритык. Она упирается руками в его грудь, собираясь отстраниться, но крепкая рука прижимает к себе, надавливая на позвоночник.

– Какого черта ты…

– Тихо.

Шепотом. Слишком в губы.

Ребекка застывает, прислушиваясь. Она слышит, как Мартин что-то быстро говорит отцу. По ее мнению – слишком быстро, прямо-таки выдает себя с потрохами. Он говорит о Ребекке – что она забыла в машине арбалет, да и кроссовки промокли – пошла переодеться.

Мэтт так тяжело дышит, что Ребекку немного подкидывает на его груди. Или ее подкидывает, потому что впервые она так близко с чьим-то крепким, горячим мужественным телом, которое еще и пахнет круто…

Твою мать, Ребекка, возьми себя в руки…

Но она в других руках сейчас. В больших и грубых… На секунду в голове появляется картинка, как эти руки стискивают ее бедра – больно, до синяков. Приходится тряхнуть головой и зло посмотреть на Мэтта, а он, сволочь, лежит и не скрывает довольной улыбки. Убить бы его, разодрать грудь на ошметки, переломать ребра… Ненависть горит где-то в горле, ошпаривает язык, и даже шепотом говорить не выходит…

Становится совсем не смешно, когда ладонь Мэтта сползает с ее позвоночника вниз, туда, где, как она чувствует, на спине задралась толстовка. И она почти ощущает прикосновение пальцев к голой коже – почти-почти, но успевает вовремя вытряхнуть из рукава маленький запасной клинок. Лезвие острое, легкого нажима хватает, чтобы пустить кровь. Одно движение, и вот уже клинок упирается острием Мэтту в горло. И тот застывает, так и не опустив руку.

Ребекка чувствует, как ее пронзает насквозь собственной силой. Чувством, что она держит в руках не просто чью-то жизнь, а жизнь Мэтта. И ей это в кайф, ей просто сносит крышу, поэтому она подается вперед и, нависая над Мэттом, с улыбкой спрашивает:

– Рискнешь?

Странный смешок, а потом прикосновение пальцев к коже – ТАМ. Ребекка зло сцепляет зубы, водит бедрами, стараясь уйти от прикосновения, но выходит так, словно она трется пахом о пах Мэтта, и ей отвратительно, мерзко, противно! Она хочет сбежать, уйти, ей неприятно, холодно, погано – так, как никогда, и, чтобы сбросить с себя это чувство, она давит на шею оборотня клинком… Мягонько, словно кошка лапкой ласкает…

Кровь проступает резко, и ее много, у Ребекки мгновенно холодеет в груди… И ей становится хорошо.

Он лежит и смотрит на нее так, словно ничего не происходит. И руку не убирает. Наоборот… Мягко ведет пальцами по коже, плавно, медленно, осторожно. Кажется, что это даже не пальцы вовсе, а легкий ветерок забрался под толстовку. И глаза у него в этот момент пьяные, но какие-то завораживающие, красивые, возбуждающие.

Ребекка дышит рвано, часто, в груди болит – ей хочется заорать, разодрать самодовольное лицо Мэтта до крови, выдрать глаза! Ей хочется кусаться, пинаться, вопить, угрожать – только чтобы не трогал, чтобы не прикасался! И одновременно она знает, что Мэтт чувствует это – ее постыдное, взявшееся из ниоткуда возбуждение. Она пытается успокоить себя – это все адреналин в крови и чувство гордости за себя – повредила-таки Мэтту шкурку. Но где-то внутри, под слоями одежды, под кожей, ребрами и сочной плотью – где-то там в ней трепыхается что-то, чему она не может дать названия.

– Что? – шепчет она, стараясь дышать ровнее, да куда там. У Мэтта стояк, она чувствует его своим бедром, и это так отвратительно, что хочется в душ, под горячую воду, и сдирать с себя кожу мочалкой.

– Ты возбудилась, – отвечает Мэтт.

– Я тебе сейчас глотку перережу.

Запах крови примешивается к запаху куртки Мэтта и отсыревших листьев, на которых они лежат – голова плывет, словно ватная.

Мэтт тоже дышит через раз, но больше не шевелится, только выводит указательным пальцем узоры на ее коже – там, где пояс джинсов прикрывает ямочки над ягодицами.

– За право тебя потрогать – я согласен.

– А если я скажу, что поцелую тебя – сожрешь букетик аконита?

– Да.

– И сдохнешь за минет?

– Да.

И смотрит так, что она верит – он не врет.

Она давит сильнее – хочет увидеть, что больно, пусть покажет это, пусть покажет, что уязвим! Кровь уже хлещет изо всех сил, пропитывая футболку Мэтта, пачкая пальцы Ребекки – горячая, липкая, наверняка соленая… А Мэтт только смотрит в ее глаза с какой-то давящей, ненормальной покорностью, и… Чтоб ты провалился!

Она отпускает его, скатываясь, перекладываясь на спину. Рука исчезает с ее спины, она больше не слышит ни Мартина, ни его отца. Только чувствует на себе пристальный взгляд и слушает, как сердце бухает в груди.

8 лет назад

– Прогуливаться по лесу за пару часов до того, как взойдет луна – не лучшее решение, племянник.

Мэтт игнорирует голос Оливера, пока идет вглубь леса, глубоко вдыхая пряный запах отсыревших после дождя листьев. Подушечки пальцев ломит и немного кружится голова, но это пока единственные признаки приближающегося полнолуния, и поэтому Мэтт не спешит возвращаться. Дома мама начнет задавать вопросы, Филип будет болтать, не умолкая, а Эстер еще слишком маленькая, и каждое полнолуние – это ее слезы. Мэтт не может выносить ее слез.

Оливер больше ничего не говорит до тех пор, пока они не огибают озеро и не уходят в сторону дороги. Ветки под ногами приятно хрустят, в воздухе пахнет грозой.

Мэтт пытается правильно дышать, чтобы успокоить бешено стучащее сердце, но он все еще видит перед глазами разочарованное лицо Рози. Она так смотрела на него, словно… Словно резко перестала любить? Отмахивается от этой мысли, как от мухи, но в голове не проясняется, и он начинает пинать ветки, зло рыча.

Одна, вторая, третья.

Ударить по дереву кулаком, рявкнуть, выпуская клыки, когда сильные пальцы схватят за запястье, сжимая.

– Что с тобой?!  – В глазах дяди нет беспокойства – он умеет скрывать его очень тщательно, Мэтт хотел бы научиться так же. Оливер смотрит с любопытством, интересом, и, когда Мэтт отворачивается, не в силах ответить, он отвечает сам: – О. Юная любовь, как интересно.

Мэтт молчит, сцепив кулаки. Ему хочется закричать так громко, чтобы птицы от испуга взмыли в небо, покинув деревья. Чтобы выступ скалы у озера отразил его крик, и он эхом прокатился по берегу. Что он должен сделать, чтобы удержать Рози? Есть ли вообще у него этот шанс – вернуть ее доверие, научиться слушать ее и доносить до нее всю силу своих чувств? Почему именно он в их семье должен быть таким нелюдимым, холодным, неправильным? Ему кажется, что единственное, что он делал в своей жизни – это разочаровывал других людей.

Дядя ждет ответа, а Мэтт продолжает молчать, рассматривая медленно заживающие ранки на своих костяшках. Он не хочет, чтобы они заживали, ему нужно чувствовать боль, потому что иначе ему начинает казаться, что он мертвый, в нем нет души.

Когда тишина становится настолько гнетущей, что даже ветер перестает шуметь, дядя хлопает Мэтта по шее и спрашивает:

– Пробежимся?

Мэтт смотрит на небо, которое все еще проблескивает ярко-голубым сквозь кроны деревьев. До полнолуния несколько часов, и будет лучше, если он выпустит пар до того, как вернется домой.

Сейчас

Самая сложная задача – не забывать дышать. Эстер напоминает ему об этом, пихая локтем в бок каждые три секунды. После каждого толчка боль заставляет его сделать вдох. Так он и дышит минуту за минутой.

Эстер присаживается на пол рядом с Мэттом и тихо спрашивает у Филипа:

– Ты не думаешь, что он как-то слишком спокоен?

Мэтт видит кроссовки и краешек джинсов брата, когда он становится напротив.

– Не стоит беспокоиться об этом, – говорит он, похлопав Мэтта по макушке. – Он всего лишь вколол себе тот шприц с аконитом.

Он звучит довольно оптимистично, учитывая все, что происходит, но Филип всегда хорошо умел скрывать эмоции. Особенно сейчас, когда Эстер боится, а Мэтт вообще вне зоны досягаемости. Позже Мэтт обязательно восхитится ее умением контролировать ситуацию.

Эстер и Филип начинают шепотом о чем-то спорить. Мэтт облизывает пересохшие губы и медленно встает с пола, опираясь о стену ладонью. Его шатает. Аконит действительно не стоило колоть, но у него все органы отказали, когда ему не позволили приблизиться к Ребекке. Доктор Хэнк закрылся с ней в ее спальне и попросил не мешать. Он успел лишь увидеть мокрый от пота лоб и выступающие вены на шее, а потом Ребекку увели.

Мэтт откидывает голову, легонько ударяясь о стену затылком. Он видит Эмму – та сидит на краешке дивана, низко опустив голову. Она бледная и перепуганная, руки, сжимающие ингалятор, мелко дрожат, а куртка вся в грязи. Перед ней стоит чашка с чаем – он уже остыл, но все еще не тронут.

– Ты была там?  – спрашивает Мэтт, постепенно возвращаясь в создание. Эмма поднимает глаза, задерживая на нем слегка расфокусированный коричневый взгляд.

Она кивает.

Мэтт делает вдох, перебарывая подкожную боль. Она струится по его венам аконитовым ядом, и в другой раз Мэтт бы вспорол себе кожу, чтобы прекратить это, но сейчас боль помогает ему держаться. И он хватается за нее, как за соломинку. Потому что надо.

– И?

– Она кричала.

– А сейчас?

– Доктор дал ей твою футболку, и она кричит меньше.

Меньше. Но все равно кричит.

Должно быть, это к лучшему – то, что доктор каким-то образом перекрыл для оборотней все звуки из спальни. Мэтт бы сошел с ума, если бы слышал ее крики и не имел возможности приблизиться.

Он снова закрывает глаза.

Если не считать пронзительной боли, которая прошивает весь организм насквозь, он чувствует себя в физическом плане нормально. Это еще одна странность сегодняшней ночи – это первое полнолуние, которое не оказывает на него совершенно никакого влияния, не то что на Ребекку…

На Ребекку.

Почему-то все это не кажется ему совпадением.

Ребекке кажется, что она умирает.

Она не узнает голосов вокруг, она не чувствует прохлады чужих пальцев. Она знает, что человек, разговаривающий с ней – не волк, и это ее успокаивает, но не настолько, чтобы адская боль прошла. Даже укол, который ей ставят, не помогает. Она будто сгорает изнутри.

Чувствовали ли вы хоть раз, как ваши внутренности обливают бензином и поджигают без анестезии? Ей кажется, что еще минута, и она выплюнет свою печень на пол.

– Ребекка, – говорит голос. Он знакомый, но это не кто-то из Сэлмонов и не Эмма. – Сейчас мы переведем тебя в спальню Мэтта. Станет легче.

Где-то внутри ее головы обнаруживается место для сознательной мысли – Мэтт. Волк, который виноват. Но эта мысль сейчас сырая, она плохо чувствует ее из-за боли, хотя упрямство дает о себе знать даже в таком критическом состоянии.

Ребекка говорит «нет, только не туда», а сама прижимает к лицу чужую футболку, и от запаха, растекающегося по легким, внутри все каменеет. Это как обезболивающее, которое помогает лишь минуту, а потом его нужно больше, и больше, и больше. Она делает глоток запаха Мэтта и выдыхает, чувствуя облегчение. А потом проходит минута, и ей мало, ей нужно снова, боль опять проникает в нее и проламывает себе дорогу к сердцу.

Вдох.

Мэтт пахнет лесом, каким-то незнакомым одеколоном и своей кожаной курткой. Ребекка помнит запах этой куртки, она успел ощутить его в ту минуту, когда они обнимались на парковке у входа в боулинг-клуб. Так просто – ничего лишнего. Почему-то эти объятия вспоминаются сейчас не так, как раньше. С отвращением, да, но еще немного с потребностью. Она хочет повторить их. Она хочет повторить прямо сейчас, ей нужно, и, да, она убьет Мэтта Сэлмона однажды за то, что он сотворил с ее жизнью, но прямо сейчас… Ей нужно.

– Ребекка? Ты готова? Мы поднимем тебя.

«Мы?»

Все тот же мужской голос, она знает его, она уже почти готова рассмотреть лицо этого человека, когда новый приступ адской боли сворачивает кровь. И она кричит. Кричит долго, кричит громко, кричит, колотя рукой по кровати…

В комнате Эмма.

Ребекка понимает, что это она, когда ее начинают обнимать за талию, спешно поднимая. Ребекка узнала бы эти руки и этот запах, даже если была бы совершенно мертвой.

Зуб на зуб не попадает. Ноги не держат, болит все тело, каждый орган, а во рту собирается слюна.

– Не хочу. Мне нужно… Мэтт. Мне нужно, но я не хочу…

Эмма гладит ее по груди и лицу, заставляет опереться на себя и выводит из спальни. Ребекка цепляется за кофту Эммы, кажется, разрывает ее в районе воротника… Она шепчет сбивчиво, тихо, она чувствует, как ее голос угасает. Боже, у нее нет сил даже на то, чтобы говорить.

А дальше Ребекку подхватывают другие руки – большие сильные ладони. Ее легко поднимают и несут. она хочет начать кричать и возмущаться, ведь она, мать вашу, не невеста, чтобы ее так таскать, но запах… Запах.

Ребекка прижимается к широкой груди, зарывается лицом в мягкую ткань футболки, и это все, что ей нужно сейчас. Она слышит дрожащее:

– Я держу тебя, Ребекка. Я рядом. Я всегда буду рядом.

И это почему-то успокаивает.

Кровь Мэтта заражена. Это последняя стадия. Его не спасти, даже если ее откачают полностью и зальют новую – он пропитан, он насквозь, от его собственной крови ничего не осталось. Ребекка проникла прямо в вены и течет по ним, отравляя его, разрушая, срывая контроль. Ребекка стала частью его души, она стала миром, жизнью, воздухом. Она стала тем, за кого Мэтт будет цепляться, даже если до смерти останется всего одна секунда. Он будет цепляться.

– Ненавижу, – стучит зубами, вцепившись в футболку мертвой хваткой. Мэтт лежит в совершенно неудобной позе – его голова упирается в спинку кровати, шея затекла, а от цепкой хватки Ребекки немного давит в груди. Но ему плевать. Ему впервые в жизни катастрофически хорошо, он не собирается жаловаться, даже когда Ребекка повторяет заплетающимся языком. – Ненавижу тебя, Мэттью, как же сильно я тебя ненавижу.

Повторяет и повторяет, а сама притягивает ближе, сжимает сильнее, глотает его запах, утыкаясь носом в шею.

Мэтт не открывает глаз, лишь слепо гладит Ребекку по волосам, осторожно и невесомо. Ему уже удается вытягивать боль – маленькими, крошечными порциями. Это прогресс, потому что его волк определенно снова с ним, и скоро боль уйдет, страх уйдет. Ребекка снова станет собой, Мэтт поможет ей.

– Поспи.

– Заткнись… Нахрен… Ненавижу.

Шершавые губы на ключицах и шее – не целует, а будто наказывает, потому что эти прикосновения, они сродни ударам. Ребекка касается его через отвращение, перебарывает себя, но ненависть никуда не ушла, ее просто приходится отодвинуть в сторону, чтобы выжить, чтобы успокоиться сейчас.

Она близко. Она впритык, она здесь, рядом, ее так много, что по самую глотку. Мэтт готов поклясться, что его сердце не бьется все то время, пока пальцы Ребекки сдавливают ткань на его футболке до побелевших костяшек, пока она всхлипывает, шепча это свое «ненавижу», глотая запах у кромки волос.

Волк возвращается к Мэтту, оживляя его. Он вьется внутри волчком, демонстрируя – смотри, я молодец, я привел к тебе Ребекку. Мэтт пока еще ничего не понимает, но он зол на зверя, потому что едва не умер, зная, что Ребекка испытывает такую адскую боль.

Они засыпают. Эта ночь была убийственной для обоих, и Мэтт проваливается в сон, когда хватка Ребекки на его одежде ослабевает, а ее дыхание, наконец, становится ровным.

Ребекка просыпается с такой тяжелой головой, будто ее набили железом, пока она спала. Ей приходится потратить минуту просто на то, чтобы сесть, опираясь на подушки.

Она стонет, открывая глаза. Все тело болит, но это не та боль, которая преследовала ее ночью. Она остаточная, как тупая ломота в костях после особо утомительных тренировок по лакроссу – неприятно, но жить можно.

– Вот черт.

Она оглядывается по сторонам. События последних часов пятнами возникают в памяти – она большую часть ночи была в отключке и в дурмане, но есть вещи, которые, к сожалению, она отчетливо помнит. Например то, как Мэтт принес ее на руках в свою комнату, как обнимал, прижимая к себе, стирал пот со лба и что-то говорил.

– Черт, черт, черт.

Комната Мэтта. Она в долбаной комнате Мэтта Сэлмона. На его простынях и в его… В его футболке. Зашибись.

Она вскакивает так быстро, словно это что-то изменит, и запах простыней Мэтта выветрится из ее кожи вместе с запахом самого Мэтта.

Так, ничего страшного, думает она, чувствуя, как паника подступает к глотке. Просто дойти до спальни, принять душ и не выходить целую неделю, чтобы никто не посмел с ней заговорить.

Она спотыкается и роняет гитару – Мэтт играет на гитаре? Ее ударяет воспоминанием – прохладные пальцы в волосах, как успокоительное и обезболивающее одновременно.

Потом врезается в стол, заваленный бумагами – вспышками губы, шея, ключицы, все это близко, на уровне вдоха.

Чуть не сносит собой подставку для книг и, наконец, вываливается в коридор, путаясь в ногах.

Ее бросает в сторону, и она застывает, на секунду закрывая глаза, прогоняя очередное воспоминание. Потом – все потом. Если она начнет думать об этом, то ее снова накроет, а ей нужно прийти в себя.

Она явно переоценила свои силы. До комнаты доходит, держась за стену рукой. Ее мутит. Где-то на краю сознания мелькает мысль, что нужно позвать Филипа, потому что у него есть таблетки от любой ее болячки, и она даже открывает рот, чтобы сделать это, но слышит голоса, звучащие очень близко, и почему-то замолкает. Ребекка знает – в этом доме нельзя подслушивать, но это правило создано для оборотней, которые могут услышать даже с другой стороны дома.

Ребекка не оборотень, да и она не нарочно, просто…

Она понимает, что Натали плачет в комнате Филипа, и она не может уйти. Она хочет слышать, почему она плачет.

Ее могут заметить в любой момент – учуять запах, услышать сердцебиение или шаги. Ребекка подходит к чуть приоткрытой двери и становится рядом, подперев стену спиной.

– Нет, мам. Ты хорошая альфа, – Ребекка никогда прежде не слышала, чтобы голос Филипа звучал так нежно.

– Но я не хорошая мать. Не тогда, когда моя дочь чуть не умерла, а меня не было рядом, – она точно плачет.

В ее голосе дрожь и слезы, и Ребекка сжимает руку в кулак, потому что ей нехорошо.

Филип молчит около минуты. Ребекка думает, что, возможно, разговор закончен. Но потом он говорит:

– Она не твоя дочь, она готова сорвать горло, доказывая это.

Ребекка крепко закрывает глаза, потому что это правда.

Натали прокашливается, очевидно, маскируя рвущиеся наружу сильные эмоции, и отвечает:

– Я видела, как она впервые взяла в руки палку для лакросса. Как она впервые села за руль. Я купила ей эту старую машину, потому что когда-то у ее отца была такая же, и она так хотела ее. Я видела, как она высыхала от своей первой неразделенной любви к мальчику Дилану – ее сердце было разбито. Я видела, как она впервые напилась, как утром ее мучило похмелье. Я видела, как она ломала руки, как она искала себя, как она находила новых друзей и теряла старых. Я видела ее успехи в учебе и сомнения в том, что она умная. Как ее оставляли после уроков, как она злилась из-за того, что Эмма нашла парня и не уделяет ей достаточно времени. Я видела, как она плакала, потому что ее назвали ребенком Сэлмонов. Она плакала, потому что не хотела иметь с нами ничего общего, но это моя девочка, Филип, это моя дочь.

Голос Натали тонет в слезах и затихает, очевидно, потому что Филип прижимает ее к себе.

Ребекка задыхается и спешит убраться оттуда, рывком распахивая дверь в свою комнату.

Ребекка косится на застывшего в дверях Мэтта и говорит, проглатывая еду:

– Подойдешь ближе – заору.

Мэтт хмурится:

– Мне нужен кофе.

– А мне какое дело?

– Знаешь что, Ребекка – хватит. Это уже не смешно, теперь мы оба во всем этом по уши, нравится это тебе или нет. Не хочешь меня видеть – дверь там.

Он проходит внутрь и вынимает кружку из шкафчика. Ребекка от его наглости открывает и закрывает рот, смешно выпучив глаза.

Он ждет, что она сейчас уйдет, взбесившись, но она сидит, доедая свой бутерброд под звуки, издаваемые Мэттом. Она повернута спиной, и Мэтт в полной мере может оценить то, насколько напряжены ее плечи. Присутствие Мэтта не проходит бесследно: Ребекка уже не сидит так расслабленно, в ее позе напряжение и собранность, и Мэтт почти уверен, что где-то под носком у нее спрятан крошечный клинок, который будет вынут в ту же секунду, когда она почувствует хотя бы малейшую угрозу.

Они не говорили после полнолуния. Вообще. Никто из них не говорил с Ребеккой – она не позволила. Уехала к Эмме и вернулась накануне вечером, даже не ужиная. Натали попыталась поговорить с ней, но была вежливо отшита, остальные рисковать не стали.

Мэтт хочет, чертовски хочет поговорить. Это важно для него, он не чувствует себя нормально, когда думает, что Ребекке приходится переживать все это в одиночку, ведь она не знает подробностей, она вообще ничего не знает, она не дает посвятить себя в ситуацию.

– Я могу сам рассказать тебе о полнолунии или ты можешь позвонить доктору Хэнку… – начинает несмело, обжигает губы о кружку.

Ребекка перестает шевелиться вообще.

Проходит минута, и она разворачивается на стуле. Ее глаза сияют вызовом и яростью, и Мэтту впору злиться в ответ, но он видит крошки от хлеба на ее подбородке, и это сводит с ума.

Он ненормальный? Серьезно, нормального человека не будут сводить с ума крошки от хлеба на чьем-то подбородке.

– Нет, спасибо, – давит Ребекка. Потом коротко улыбается и встает, чтобы уйти.

Мэтт моргает.

– Это все?

– Да.

– Ребекка, тебе нужно знать, что происходит.

– Нет, Мэтт, мне не нужно.

Она настолько вежлива и холодна, что лучше бы она орала.

Мэтт помнит слова о ненависти, которые она проговаривала в его шею без устали снова и снова. Они все еще звенят в его голове, и вряд ли когда-то перестанут.

А сейчас посмотрите на нее – само спокойствие.

Можно надавить и вызвать праведный гнев, который не приведет ни к чему хорошему. Мэтт уже знает, как с ней работает давление, поэтому он решает отступить. Если не надолго, то на пару часов точно.

Он отходит в сторону, но не достаточно, чтобы Ребекка прошла мимо, не задев его. Это легкое прикосновение – мазок плечом по плечу – Мэтт будет чувствовать на протяжении всего дня.

Ребекка сбегает по ступенькам к подъездной дорожке, натягивая лямку рюкзака на плечо, когда вдруг слышит всхлип. Она замирает, оборачиваясь, ничего не обнаруживает и уже собирается уйти, как снова…

Негромко, но слышно достаточно хорошо, чтобы определить, откуда это исходит.

– Эй, – медленно обходит дом, шагая на звук.

Ещё один всхлип, а потом довольно резкое:

– Катись отсюда.

Вот оно что.

Она находит Эстер на скамейке в саду. На улице утром прохладно, а она сидит в своей школьной форме, подогнув под себя ноги так, что юбка частично задралась.

Телефон в её руке опасно скрипит, словно она сейчас сломает его.

Она не впервые видит Эстер плачущей. Они росли вместе, Эстер – оборотень, но от других девчонок ничем не отличается.

Ребекка осторожно подходит и встает слева от нее, надеясь, что в окна дома их не видно – не хватало еще, чтобы Мэтт притащился.

– Чего ревешь?

Зыркает так, что становится не по себе. Промокает мокрые глаза салфеткой, размазывая тушь по лицу.

– Тебе какое дело? Тебе на меня плевать.

Ребекка кусает себя за язык, чтобы не нахамить в ответ. Пожимает плечами, мол, как тебе будет угодно, и отходит, пряча руки в карманы.

Эстер выкрикивает:

– Бретт порвал со мной по смс.

И снова начинает рыдать, только в этот раз громче, со всхлипами. Ребекка оборачивается и смотрит, как черные дорожки слез рисуют на ее красивом лице совсем некрасивые узоры. Ей не идет плакать. Она тысячу раз видела плачущих одноклассниц и однокурсниц и может с уверенностью сказать – некоторые просто прекрасны, когда роняют слезы. Эстер же плачет так, что хочется пойти и зарыться под землю, лишь бы не видеть. Не потому что это мерзко, а потому что… Просто, чтобы не видеть.

Ребекка сжимает кулаки и чувствует, как в горле застревает ком.

– Может, ты не так его поняла?

Все отходит на второй план.

Вдруг.

Лакросс, разговор с Бреттом, планы, желанная победа. Становится вдруг совершенно нас-рать, когда она сидит тут и раздражает своими слезами, глупая. Глупая. Нашла из-за кого, дурочка…

Экран ее телефона оказывается прямо у Ребекки перед лицом.

Она читает это и чувствует себя просто отвратительно. Не человеком. Потому что люди не испытывают такой жажды чьей-то смерти. Она хочет, чтобы Бретт сдох, ведь он не просто бросает Эстер, он говорит, что задница Мии гораздо аппетитнее. А дальше идут подробности, почему именно.

Это мерзко до такой степени, что хочется блевать.

Ребекка берет себя в руки лишь потому, что уверена – еще секунда, и ее накроет панической атакой, а это сейчас вот вообще не к месту.

Закусывает щеку изнутри, сжимает кулаки и спрашивает настолько спокойно, что сама себе удивлена:

– А разве у тебя нет способностей, благодаря которым ты можешь надрать его наглую высокомерную жопу перед всей школой?

Эстер мотает головой и, кажется, немного успокаивается. По крайней мере, утирает щеки, и они больше не намокают в мгновение ока.

Мэтт отвозит Филипа в больницу с утра и внезапно встречает Рози в коридоре. Она не выглядит так, словно собирается работать сегодня.

– Эй, Рози, эм. Вау.

Она останавливается и смотрит взволнованно. Обтянутая платьем грудь вздымается, будто она бежала. Мэтт на секунду засматривается на стройные ноги в высоких туфлях, на ткань платья, что сидит на ней, как влитое…

Наверное, если бы не Ребекка, он попытал бы счастье с Рози снова.

Если бы. Не. Ребекка.

Если бы не Ребекка, Мэтт вообще много где попытал бы счастье – попробовал бы жить нормально, а не существовать. Почему нет?

Рози приглаживает подол платья и нервно заправляет прядь волос за ухо.

– Я выгляжу глупо?

Мэтт смотрит на неё удивлённо:

– Глупо? Вообще-то, ты прекрасна.

– Правда? Чёрт, у меня свидание, и я волнуюсь так сильно, что сейчас в шаге от того, чтобы отменить все!

Она тараторит, и Мэтт вдруг слышит свой смех словно со стороны – это так странно после всего что произошло. Он сто лет не смеялся по-настоящему.

А еще она напоминает ему его Рози – девчонку, которая смущалась всего на свете и краснела, когда ей делали комплимент.

– Даже не смей…

Рози оглядывается по сторонам и шепчет, чтобы никто не услышал:

– Он бывший пациент.

Мэтт сдерживает смех и максимально реалистично изображает испуг:

– Ужас, – шипит он. – Тебя же посадят.

В глазах Рози первобытный страх:

– Как это?

– Боже, я шучу. Какая разница в том, что он пациент, к черту. Ты красивая, иди и заставь его сидеть весь завтрак в тесных брюках.

Рози толкает его в бок, смеётся и, кажется, расслабляется.

– А как у тебя дела, Мэтт? – она проводит ладонью по его плечу, словно чувствует, что задевает самый больной нерв. – Как та девушка?

Мэтт вздыхает и смотрит по сторонам, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то.

– Я… У нас все плохо.

– Боже.

– Да, знаешь… Последняя попытка поговорить провалилась, и я просто…

Он растирает лицо ладонями. Рози еще раз гладит его по руке и спрашивает осторожно:

– Ты ведь еще будешь здесь сегодня? Я бы хотела поговорить подольше, и если я достаточно быстро разочарую своего спутника, то у нас будет полно времени на разговоры.

Мэтт стонет.

– Что с твоей самооценкой, Рози?!

– А с твоей что?! Мэтт, ты же… Посмотри на себя. Посмотри вокруг, люди любого пола и возраста с тебя глаз не сводят, так почему же ты позволяешь причинять тебе такую боль?

Он не знает ответа на этот вопрос.

Не то чтобы он считал себя настолько привлекательным, но он никогда еще не сталкивался с таким равнодушием и такой ненавистью. И, что самое ужасное – он никогда еще не испытывал таких сильных чувств к кому-либо.

– Наверное, все дело в том, что я… Я… – слова застревают в горле – они правдивые, но их так невыносимо тяжело произносить. – Я ее люблю.

– Ох, Мэтт, – она опускает ладони на его плечи и сжимает с силой. Давит и встряхивает, будто пытаясь вырвать, вытащить из той глубокой ямы, в которую он сам себя загнал. – Тогда ты должен сделать еще одну попытку. А потом еще одну. И еще. Пока дело не сдвинется с мертвой точки, ты понимаешь меня?

Ее глаза такие чистые, а голос теплый, обволакивающий и искренний.

Заслужил ли он такую искренность и теплоту к себе? Ребекка бы сказал, что нет – не заслужил. Рози же считает иначе, и неважно, что сейчас нового Мэтта она почти не знает – отчего-то ее слова поддевают что-то внутри, дарят силы и мотивацию. И пусть это продлится совсем недолго, но он верит в то, что еще есть шанс – крошечный, едва заметный, это почти иголка в стоге других иголок, но, черт побери, он есть.

Ребекка проскальзывает в кабинет за десять минут до звонка. Другой препод бы отчитал ее или наорал, но историку совершенно насрать. Ребекка мечтает однажды стать такой же, как он. Ходить в очках, занимающих половину лица, и чихать на то, что вообще-то он должен здесь кого-то чему-то учить. Он продолжает бубнить, периодически зевая, поэтому, когда Дэн оборачивается, по его уставшему от скуки лицу Ребекка понимает, что ничего не упустила. Вообще. Даже приобрела, наверное.

– У тебя кровь на кулаках, – спокойно говорит друг. Ребекка рада, что это Дэн, а не Эмма или Тим, иначе пришлось бы выслушивать мамочкины причитания или тупые вопросы.

Она трет костяшки краем рукава и поглядывает на Дэна, который, даже если и испытывает любопытство, никак этого не показывает. Это то, что Ребекка любит в Дэне. Иногда ей кажется, что он не только подозревает об оборотнях, но и наверняка знает о них, просто ему слегка плевать, да и он не дурак, чтобы лезть в дела, которые могут привести его к конкретной заднице – и сейчас речь не о чьих-то сексуальных ягодицах.

– Планы с частным колледжем сорвались, – говорит она, заканчивая оттирать кровь.

Дэн элегантно приподнимает одну бровь. Как они с Тимом это делают?

– Я думал, что ты все устроила.

– Я тоже думала. Но Бретт дал понять, что плевать он хотел на все наши планы.

Препод поглядывает на них, и Ребекка для приличия начинает листать учебник, прикрыв глаза ладонью.

Дэн не отворачивается.

– Вот чёрт. Игра уже через две недели, и мы ни фига не готовились.

– Думаю, нам стоит усилить тренировки.

Она видит, как Дэн кивает и постукивает по столу пальцами.

– Я переделаю расписание и скину в общий чат.

– Что ты здесь делаешь?

Ребекка ставит рюкзак на капот машины Мэтта и роется в нем, пытаясь отыскать ключи. Из рюкзака вываливаются фантики от конфет, карандаши, смятые бумажки и пачка сигарет, по ощущениям – полная. Это вызывает легкую улыбку.

Мэтт становится рядом с ней и наблюдает. Волк облизывается, чувствуя аромат своей пары, что стоит так близко – протяни руку и потрогай. От Ребекки исходит тепло. Она в мягкой толстовке, один рукав закатан до локтя и обнажает тонкое запястье с выпирающей косточкой. Мэтт зависает на этой косточке, слюна скапливается у него во рту, и это нечто неконтролируемое.

– Хотел забрать тебя после занятий.

– У меня есть машина, умник, – говорит это и демонстративно машет перед его лицом ключами.

Мэтт тихо рыкает сквозь сомкнутые губы. Ребекка открывает рот и таращится на него то ли испуганно, то ли с интересом, черт бы ее знал.

– Что ты только что сделал?

– Я… – сжимает кулаки, чтобы когти не вылезли. Что ему сделать, если эта неугомонная его бесит, не переставая, и привлекает не меньше, чем бесит? – Ничего.

– Ты зарычал?!

Этот голос. Красивый, нежный, возбуждающий голос, что в момент истерики переходит на писк. Мэтт его просто ненавидит. Вот в эти моменты, когда она смотрит, как на пустое место, когда блестит глазами, сшибая с ног, и истерит, начиная орать на него – Мэтт ненавидит этот голос.

– Вырвалось.

– У меня сейчас тоже вырвется, знаешь… – напирает, подходя впритык: злая, одуряюще сильно пахнущая сигаретным дымом и горчичной яростью. – Так вырвется, Мэтт, ты обалдеешь…

Мэтт даже не пытается ее остановить или сказать что-то. Он пробовал, и не раз, даже сегодня утром. Толку ноль. Это Ребекка. Девушка, которая его ненавидит, которая будет ненавидеть, даже если полюбит. Это не прекратится, никакая двусторонняя связь этого не изменит.

Где-то под коркой головного мозга есть кто-то (не волк, а кто-то третий), кто шепчет Мэтту каждый день всякую чушь:

«Отступи».

«Дай ей пространство».

«Пожалей себя».

«Ты стоишь большего».

Но Мэтт спорит с этим голосом, проглатывает очередную пачку из оскорблений – даже не давится, уже привык. Он не хочет себя жалеть, он не думает, что стоит большего. Он считает, что никто в целом мире не стоит кого-то большего, чем Ребекка.

Большего не существует.

Когда она злится, ее глаза становятся такими темными, что Мэтт за секунду успевает почти захлебнуться. Это так больно – ощущать такое количество Ребекки у себя в сердце.

– Что ты уставился?

Мотает головой, не в силах отвести глаза.

С каждым днем все глубже и глубже, и ни единого шанса на спасение.

– Просто смотрю на тебя.

Она тяжело вздыхает, нервно скидывает выпавшие вещи обратно в рюкзак, зло застегивает его и снова на Мэтта – взгляд гневный и немного уставший.

– Ты не отвяжешься, да?

– Нам нужно поговорить.

– Тебе нужно, Мэтт, а не нам. Тебе.

Тычет пальцем в грудь, и от этого прикосновения скручивает все тело.

Мэтт моргает и отворачивается, не зная, что еще он может сказать. Их прерывает голос со стороны. Он даже понять ничего не успевает, просто слышит:

– Эй, Сэлмон!

И в ответ разгневанное от Ребекки:

– Я тебе не Сэлмон!

Она разворачивается так резко и смотрит с такой яростью, что Тим, приближающийся к ним, вскидывает руки вверх, будто в него стреляют.

– Я знаю, психопатка, – замерев, говорит он. – Я с тобой дружу, вообще-то. Я к нему обращался.

Он кивает на Мэтта, и Ребекка едва заметно выдыхает.

Мэтт принюхивается, пытаясь понять, что она чувствует. Это легкая тревога и усталость. Неизвестно, что ее вымотало – последние новости, навязчивость Мэтта или колледж. Она устала, от нее веет головной болью, которая только начинается, но скоро разрастется, если не выпить таблетку. Мэтт сильнее всего на свете хочет прижать ее к себе и вытянуть боль. Или хотя бы дотронуться до руки. Только двумя пальцами – большим и указательным. Обхватить запястье, замереть на секунду, перебарывая сопротивление, выкачать, облегчить, забрать себе. И боль, и тревогу, которая прилипла к ней, как вторая кожа.

Мэтт винит себя, потому что Ребекке и до него жилось не очень-то сладко с ее страхами, жгучей ненавистью и желанием не знать людей, которые ее окружают. А как только он приехал, все это удвоилось, даже утроилось, навалившись на худые плечи, как чугунное одеяло.

– Прости, – шепчет Мэтт. Так просто и совершенно не задумываясь.

Ребекка несколько раз удивленно моргает, уставившись на него.

Тим смотрит на Ребекку, потом – на Мэтта. Он не уходит, словно боится оставлять их в этом напряжении или же не доверяет Мэтту, ведь Ребекка такая растерянная и напряженная рядом с ним.

– Все нормально? – осторожно спрашивает он. Подходит, встает рядом с Ребеккой. Мэтт проглатывает еще один рык – на этот раз собственнический. Потому что пальцы Тима легонько трогают локоть Ребекки – мазком, коротко, почти незаметно. Но это движение оставляет запах. Мэтт знает. – Вы двое выглядите, будто сейчас раздеретесь.

– Это семейное дело, – Мэтт надеется, что его голос не звучит слишком грубо, потому что Тим не виноват ни в чем.

– Бекка?

Она вскидывает голову, зыркает на Мэтта с вызовом, и он уже слышит это ее бездушное «мы не семья», которое она не произносит своими губами, но передает взглядом.

– Никаких проблем, Тим, – кивает, неестественно улыбаясь. Мэтт чувствует, как кожа от ее взгляда горит, словно она подожгла ее, облив бензином.

Тим продолжает недоверчиво коситься. Потом вздыхает и отходит на шаг. Когда он делает это, Мэтт чувствует облегчение.

– Ладно, пофиг, – говорит он, трет глаза и поворачивается к Мэтту. – Позвони моему отцу. Что-то там насчет работы, я не в курсе.

Мэтт кивает ему, Ребекка непонимающе хмурится, но продолжает молчать, стоя между ними, как гребанный трофей, который они делят. Мэтт пытается держать себя в руках, он говорит себе, что Тим и Ребекка лишь друзья, возможно, лучшие друзья, но ничего больше… Но он все равно чувствует себя так, словно у него что-то отбирают, выдергивая прямо из рук.

– Тебя подвезти или ты ждешь Дэна? – спрашивает она.

Тим переводит взгляд на Мэтта и тихо дышит, будто прощупывая почву.

– Я… – он замолкает, едва начав. Мэтт прищуривается. Ему интересно, что чувствует этот парень, почему так смотрит, есть ли у него в голове какое-то объяснение тому, что происходит. – Да, подбрось меня до мастерской, они мне позвонили, сказали, что я могу забрать порш.

– Хорошо.

Ребекка берет рюкзак и отходит в сторону своей машины.

Мэтт в три больших шага перегораживает ей дорогу, вставая прямо на ее пути.

– Подожди, – шепчет он.

Она тоже отвечает шепотом, только более злым:

– А то что – зарычишь на меня?

– Ты не понимаешь. Я забочусь о тебе.

Смеется, мотает головой, будто не веря.

– Я могу тебя обездвижить в четыре шага, – говорит спокойно, смотрит прямо… Мэтт хочет сжать ее лицо в руках, чтобы выбить хоть какую-то – хоть одну эмоцию, отличающуюся от чистой ненависти. – Не надо обо мне заботиться.

А еще он хочет – хочет, чтобы Ребекка его обездвижила, чтобы она сделала хоть что-нибудь! Мэтт смотрит на нее и надеется, что она видит этот крик о помощи. Этот вопль: спаси меня, я умираю!

– Ты нужна мне, – шепчет на грани слышимости. И закрывает глаза, готовясь принять поток грязи, который сейчас на него польется. Ждет, крепко зажмурившись, сцепив кулаки с такой силой, что даже от человеческих ногтей на ладонях проступает кровь. И боится открыть глаза, потому что знает, что увидит – отвращение и жалость. В их общении с Ребеккой эти две эмоции – подруги ненависти, которой эта девчонка снабжает его с лихвой.

Он готов принять и выдержать абсолютно все, но единственное, что происходит – Ребекка тихо проскальзывает мимо него, а спустя несколько секунд скрипит дверца машины, и мотор начинает мягко рычать.

Ребекка возвращается домой за час до ужина. Мэтт убавляет звук на телевизоре и прислушивается к ее шагам, сидя на диване в гостиной. Сначала быстро, перепрыгивая через одну ступеньку, бежит наверх, в комнату. Пять минут спустя снова вниз, короткий взгляд в сторону гостиной, потом на кухню – туда, где отец готовит домашнюю лапшу – привычное блюдо вторника.

Они переговариваются с Ребеккой, и Мэтт не слушает. Он наслаждается тем, что Ребекка дома, что она говорит с отцом, что она, кажется, грызет морковку и, наверное, сидит на столе, качая ногами.

Ребекка всегда будет отрицать, что она является членом этой семьи, но в такие моменты Мэтт прикрывает глаза и пытается представить, как было бы, если бы она была ее членом. Она носила бы обеды Филипу в больницу, как Таре? Позволяла бы маме отвозить ее на учебу, когда слишком холодно, чтобы заводить ее старенькую машину? Шепталась бы с Эстер о парнях? Желала бы ему, Мэтту, спокойной ночи?

Идеальный мир – это миф, его не существует, но если бы он был, то именно такой.

Мэтт прислушивается к волку внутри – он спокоен, тихонько садится на лапы и, как щенок, виляет хвостом, чувствуя почти настоящее удовлетворение. Ребекка дома, она рядом. Все хорошо. Мэтт прибавляет звук и отмахивается от голосов, доносящихся из кухни. Он не будет подслушивать.

Не то чтобы он был особенно заинтересован действиями Вина Дизеля и его команды из какого-то там по счету «Форсажа», но в момент, когда Эстер маленьким ураганом влетает в комнату, Мэтт отвлечен достаточно, чтобы вздрогнуть.

– Что ты сделал?! – кричит, загородив собой телевизор, и сдувает волосы со лба. Очевидно, у нее был хвост, который растрепался, ведь она выглядит так, словно бежала.

Мэтт откладывает в сторону пульт.

– Я?

– Ты! Зачем ты избил Бретта?!

Мэтт удивленно вскидывается и поднимается, становясь напротив нее.

– Бретта? Твоего парня?

– Ты знаешь, кто он!

– Эстер, я его видел всего раз в жизни, ты помнишь?

Он протягивает руку, чтобы дотронуться до нее – такая привычка из детства. Когда она плакала или была расстроена, или злилась на что-то, то Мэтт проводил рукой по ее плечу или волосам, и она выдыхала, успокаиваясь.

Сейчас она бьет его по руке, обжигая пальцы.

– Не прикидывайся. Я видела его на занятиях!

Мэтт скрещивает руки не груди, чувствуя необходимость защититься. Сестра нападает на него, когда он ничего не сделал.

– С чего мне вообще было бить его?!

– Потому что он бросил меня!

– Он тебя БРОСИЛ?

Эстер несколько секунд непонимающе моргает, потом мотает головой и продолжает:

– Хватит делать вид, что ничего не понимаешь. Если бы я хотела причинить ему боль, я бы сделала это сама, а сейчас это выглядит, словно я нажаловалась. Я! Я и нажаловалась, ты просекаешь вообще?

Она тоже скрещивает руки на груди. Мэтт пожимает плечами:

– Не знаю, что произошло, но это не я, понятно? Так что успокойся.

Эстер подходит ближе:

– Мэтт, он подошел ко мне и сказал: «Если кто-то из твоих психованных родственников еще раз ко мне приблизится – я заявлю в полицию». Его будто лицом по асфальту возили!

– Но я ничего не сделал!

– На кой черт ему придумывать?!

– Я не знаю!

– Господи, да я это сделала, ясно? Я.

Эстер застывает с открытым ртом, не договорив. Они оба поворачиваются и смотрят на Ребекку, которая стоит, подперев плечом косяк.

Эстер проводит рукой по щеке, смахивая волосы.

– Что?

Ребекка закатывает глаза:

– Он все равно бесил. Если это проблема, то я извинюсь перед Бреттом. Это проблема?

Эстер с Мэттом переглядываются:

– Нет, – все еще шокировано говорит она.

– Вот и отлично.

Ребекка уходит, а Сэлмоны продолжают стоять, глядя друг на друга полными непонимания глазами.

8 лет назад

Луна освещает поляну, когда они, наконец, останавливаются, завершая пробежку. Мэтт возвращает себе человеческий облик и смотрит по сторонам. Оливер стоит, подпирая ботинком дерево.

– Полегчало?

Он вспоминает о Рози, о ее осуждающем взгляде и тупом хихиканье ее дружков. Когти снова прорывают подушечки пальцев.

– Нет.

– Да ладно, Мэтт, всего лишь девчонка, не из-за чего волноваться.

Он даже не спрашивает, откуда Оливер знает о Рози. Кажется, Оливер все на свете знает, особенно, если это касается жизни Мэтта. Он бы счел такую заботу довольно трогательной, если бы не знал своего дядю так хорошо.

– Рози – не просто какая-то там девчонка.

– Через пять лет ты и имени ее не вспомнишь.

– ЭТО НЕ ТАК!

Громкий рык сотрясает землю вокруг. Птицы взлетают с деревьев, создавая шум. Мэтт тяжело дышит, чувствуя, как слюна стекает с его клыков. Все, чего он хочет сейчас – найти оленя и разорвать его на куски. Он хочет крови. Хочет плоти, мяса, хочет рвать зубами, рычать и грызть, пока не насытится. Он хочет чьей-то смерти.

– Ну, полно тебе, племянник.

Голос дяди раздражает, лунный свет остро царапает кожу, делая Мэтта дерганым, нервным. Он чувствует, как подкатывает к горлу злость. И ее некуда деть, некуда выплеснуть. В голове крутятся мысли о самом худшем.

Он старается дышать, но перед глазами картинки одна другой краше. Он видит Рози отдельно от себя с другими парнями – лузерами вроде этого ее Эрика. Как она улыбается ему счастливо, целует его, обнимая тоненькими руками за мерзкую толстую шею, ласково шепчет что-то, краснея щеками.

Коленки подкашиваются, и Мэтт падает на землю, изгибаясь всем телом.

Обратиться обратно в человека не получается. Его сковывает панический ужас.

– Оливер.

– Эй, спокойно. Спокойно, Мэтт. Дыши.

Голос дяди тоже обеспокоенный, уже нет издевки и вульгарной небрежности в интонации.

Мэтт закрывает глаза.

Дышит.

Проходит десять, пятнадцать секунд – не помогает.

Злость накрывает сильнее, луна будто уже не царапает, а бьет по макушке изо всех сил.

– Мэтт.

– Я не…

– Мэтт, кто-то приближается, уходим, вставай, вставай!

– Я же сказал, что я. Не. Могу! – последнее слово выкрикивает, смешивая с утробным рыком. Зверь – еще юный, но уже чертовски яростный – словно выпрыгивает из него и встает в полный рост, распрямляя конечности.

Мэтт чувствует его д у ш у. Она наполняет его тело, и это настолько приятное чувство – наконец, полностью себя отпустить, что он больше не слышит дядиных слов. И чьих-то еще.

Все голоса сплетаются воедино.

Когда они спускаются на первый этаж, гостиная разнесена в щепки. Гейл застывает в дверях, широко открыв рот.

– Нифига себе.

Разнесено все. Мэтт стоит, опираясь о стену ногой, и взгляд у него пустой и серый, как небо перед дождем. Будто выкачали. Диван в щепки и лоскуты, стол по частям валяется в разных углах, книги разодраны (явно когтями), шкаф опрокинут, повсюду грязь от земли из цветочных горшков, куски поролона, шнуры и тряпки. Разбитый телевизор лежит в центре комнаты и странно дымится. Розетка искрит.

– Окей, я просто пойду, – Гейл поднимает руки вверх и шагает на выход.

– У тебя пять секунд, – говорит ему Мэтт. И всем в этой комнате ясно, что он не шутит. – Четыре.

Гейл вскрикивает, выбегая. Ребекка быстро закрывает за ним дверь и бросается к Мэтту, но того сейчас остановит разве что танк, да и то вряд ли.

Ребекка бросается на него, хватает за шею, но тут же оказывается у стены, откинутая одним легким броском, как пушинка.

– Мэтт, нет!

В голове туман и настойчивая мысль: «Чем ты думала, тупица?».

– Отойди.

– Постой! Не смей его трогать, слышишь?!

Она мечтает, чтобы пришел Филип, Натали, Джозеф, хотя бы Эстер – кто угодно, чтобы остановили его.

Вскакивает, запрыгивает Мэтту на спину и впивается зубами в его шею до хруста – скорее всего, зубов.

Кажется, это срабатывает, потому что Мэтт оседает на пол. Они оба.

Ребекка смотрит в его лицо, и ей становится плохо.

Щеки Мэтта мокрые. Волосы прилипли ко лбу. Губы в крови и мелких ранках, которые, кажется, не собираются заживать. А взгляд… Взгляд такой, будто Мэтта нет внутри, только волк, только дикий зверь, который желает крови. Ребекка видела разного Мэтта, но такого видит впервые. Ей не по себе.

– Мэтт, – нет сил огрызаться с ним, хочется просто достучаться сейчас и дать понять, что это не было демонстрацией, это было попыткой дать им обоим нормальную жизнь. Это не было назло, это не было детским капризом, черт побери, это было просто необходимостью.

Когда их взгляды сталкиваются, Ребекка уверена, что ее сейчас убьют. Обхватят шею пальцами, сдавят до хруста и переломают, ни разу не моргнув.

Но Мэтт удивляет ее. Он пристально смотрит, потом тянется и мягко трогает окровавленной рукой его живот. Ребекка могла бы оттолкнуть его, если бы не была в ступоре, так что сейчас она просто сидит и наблюдает, как Мэтт прислушивается к ее ощущениям.

Он ищет ее.

Боль.

Прислушивается к ее ощущениям.

И, не найдя никаких перемен, с облегчением выдыхает.

– Если тебе так плевать с кем, – сухим голосом шепчет Мэтт, опуская руку. – Могла бы попросить меня. По крайней мере, мы связаны…

Ребекка чувствует себя слабой. Ее убивает подкожное, животное желание вцепиться Мэтту в футболку, вжаться в его тело своим и разрыдаться от страха и ужаса.

Поэтому она делает то, что привыкла делать.

Улыбается.

– Вот именно, Мэтт, – шепчет она, мечтая, чтобы сердце остановилось. Она так устала причинять ему боль. Она так устала. – Мне еще не настолько плевать с кем.

Ребекка поднимается на ноги и идет в гостиную, делая единственное, что сейчас имеет смысл: берет мешки для мусора и начинает уборку. Сначала куски дерева – все, что осталось от стола и полок, потом обрывки книг и разодранные подушки.

Она так увлекается, что не слышит шагов. Вскрикивает, когда ее ловят за руку и рывком разворачивают, крепко сжимая за плечи.

– Что ты помнишь с той ночи?

До Ребекки не сразу доходит, а когда она, наконец, понимает, о чем идет речь, ужас собирается комом в горле.

– Ты шутишь, – шепчет она, вырываясь.

Мэтт идет за ней по пятам.

– Не шучу. Что ты помнишь? Как ты оказалась в лесу? Почему твои родители там оказались, почему тебя искала полиция и добровольцы? Почему, Ребекка?

Она разворачивается и пытается ударить Мэтта по лицу, но лишь мажет костяшками по краю скулы – не попадает.

– Пошел ты нахрен!

– Ты всю жизнь ненавидела мою семью! Играла с нашими чувствами, делала вид, что тебе плевать!

– Остановись!

Вторая попытка ударить тоже с треском проваливается.

– Нет! Ты винишь мою семью, причиняешь им боль, но единственный, кто виноват в смерти твоих родителей – это ты сама!

Третий удар приходится прямо на бровь и правый глаз. Мэтт отшатывается, хватаясь за лицо, но Ребекка не может остановиться, она чувствует себя одичавшим котом: бросается на него и бьет, бьет, бьет, пока рука не начинает гореть. И даже потом она чувствует, как все тело выламывает от желания причинить еще больше боли, почувствовать запах крови. Она желает Мэтту умереть.

А Мэтт не сопротивляется больше.

Но силы не бесконечны, и в какой-то момент они заканчиваются. Ребекка плюхается на покрытый грязью пол с исцарапанным паркетом. Ее трясет так, что зуб на зуб не попадает. Мэтт весь в крови, грязи и, кажется, слезах, подползает к ней и добивает словами, выплевывая их в лицо.

– Почему ты выпрыгнула из той машины? Что случилось, Ребекка, почему твой отец и твоя мама покинули машину ночью в полнолуние и побежали за тобой в лес? Что случилось, Ребекка?

Телефон в заднем кармане чудом цел. Ребекка дважды его роняет, пачкает сенсор кровью – кровью Мэтта, разумеется, – пока, наконец, не набирает номер, глотая воздух горящим горлом. Она словно жевала стекло.

Трубку берут после третьего гудка.

– Что случилось той ночью? – всхлипывая, спрашивает она.

– Ребекка? Ты в порядке, милая?

– Тара, ты говорила, отец позвонил тебе и попросил поисковую группу. Что случилось? Почему я выбежала… из… машины?

Странно, что она не вырубается, потому что это определенно самая сильная паническая атака в ее жизни.

– Ребекка…

– ГОВОРИ!

– Я не знаю, что случилось, дорогая, клянусь! Все, что он сказал мне – что ты резко начала кричать и просила остановить машину. Ты громко кричала, у тебя пошла кровь из носа, и ты… Ты повторяла одну фразу.

Внутри словно что-то обрывается. Ребекка смотрит на Мэтта – прямо в его мутные глаза. Красивые глаза. Наверное, самые прекрасные на свете глаза, которые она так ненавидит.

– Что за фраза, Тара? – шепчет из последних сил.

– Ты повторяла: «Я нужна ему». Много раз, будто обезумев.

Телефон выскальзывает из пальцев.

Солнечный свет царапает прикрытые веки подобно стеклу. Мэтт крепче закрывает глаза, не желая возвращаться из сна в пропитанную болью реальность. Ему ничего не снилось, он просто спал – спокойно и бесстрашно, наверное, впервые за это время. И пусть это была пустая ночь, не наполненная ничем, она была одной из лучших.

– Мэтт, – кровать прогибается под чужим весом. Он мог бы прикинуться спящим, но у отца прекрасно развита интуиция, он может чувствовать ложь, пожалуй, лучше, чем кто-либо из них. К тому же, он оборотень, хоть и с частично спящими способностями. – Сынок, скажи мне, где она?

Мэтт прикрывает глаза ладонью, надеясь еще хоть на секунду продлить это чувство спокойствия.

– Откуда мне знать?

– Почувствуй.

Легко сказать.

Чувствовать Ребекку после того, что случилось – адски больно. Каждый раз, когда Мэтт делал вдох и хватался за ниточку, ловя с ней связь, острая боль простреливала все его тело, и Мэтт падал. Не физически, а морально. Падал глубоко, в жерло вулкана с кипящей лавой. Падал, теряя воздух, теряя себя.

– Я не знаю, пап.

– У Эммы ее нет, у Тары тоже. И в полицейском участке. Филип даже позвонил Кэмпбелам.

Мэтт открывает глаза и пытается понять, почему его до сих пор не скрутило беспокойством.

– Подожди меня внизу, – тихо просит он.

Отец с благодарностью проводит ладонью по его плечу.

На кухне мама впервые за долгое время готовит. Она делает пирог с орехами и морковью – любимый пирог Ребекки. Эстер сидит на подоконнике и болтает ногами, вычерпывая остатки йогурта из баночки. Филип нарезает хлеб для тостов. Отец сервирует стол.

Выглядит так, словно все готовятся к завтраку и не о чем переживать. Мэтт даже в какой-то момент смотрит в сторону лестницы, ожидая, что Ребекка, громко шаркая ногами по полу, спустится, подтягивая на ходу штаны.

Но Ребекки нет, и все это спокойствие на кухне – фальшивое. Мэтт понимает это, когда видит чересчур крупные кусочки моркови для пирога – мама не делает такие крупные кусочки, потому что это противоречит рецептуре. Он видит, что у Филипа грязные волосы, а это значит, что он еще не ходил в душ и, по-видимому, спать он не ложился тоже. Пальцы Эстер дрожат. От отца пахнет сигаретами.

– Она на кладбище, – произносит Мэтт, просто поняв это. В секунду. Он посылает импульс, ниточка связи натягивается до скрипа, и он чувствует Ребекку.

Отец застывает, поставив последнюю тарелку на стол.

Мама засыпает слишком много муки в тесто. Эстер сжимает упаковку от йогурта, а Филип закрывает ладонью глаза.

– Съездишь со мной? – просит отец. Мэтт не хочет видеть Ребекку, ему противно, этой ночью он запинал своего волка до такой степени, что тот даже не пытается теперь заскулить или подать какой-то знак.

– Отвезу тебя, но посижу в машине, – Мэтт берет ключи.

Он слышит, как Филип рычит, когда они выходят из дома.

Пальцы немеют от холода.

Мэтт сжимает рулевое колесо и старается смотреть перед собой, но взгляд сам падает в зеркало заднего вида, на тропинку, где недавно скрылся отец.

Он делает вдохи ртом, а выдыхает носом, пытаясь успокоиться. Зубы сводит от сдерживаемых желаний. Побежать туда, к ней, увидеть, убедиться, что все в порядке, обнюхать, вытянуть боль, если она есть. Окутать собой, забрать всю горечь, доказать, что она не одна, никогда не будет одна.

Как бы Мэтт не гнал чувства от себя подальше, как бы не пытался найти выход – это происходило. Ребекка смешивала его с грязью, делала все, чтобы Мэтт возненавидел ее, но вместо этого Мэтт погружался в нее все сильнее и сильнее, глубже и глубже. Ему казалось, что Ребекка полностью проглотила его, привязала к себе до такой степени, что ничто на свете не разрушит эту связь. И Мэтт не представлял, что с этим делать. Он не видел выхода. Его будущее – чернота. Без единого просвета.

Он улавливает движение в зеркале заднего вида.

Теряя себя, выскакивает из машины, бросаясь навстречу.

Отец несет Ребекку на руках. Мэтт чувствует ком, подступивший к горлу. Ребекка выглядит  полностью опустошенной, без сил и чувств. Ее глаза закрыты, волосы прилипли к побледневшей коже лица. Красная клетчатая рубашка запачкана кровью и грязью. На ней всего один кроссовок, на джинсах красуется огромная дыра.

– Открой дверь, – просит отец, и Мэтт послушно распахивает заднюю дверцу.

– Что с ней? – Мэтт старается не смотреть на лицо Ребекки, но взгляд сам цепляется за длинные пушистые ресницы, что подрагивают и отбрасывают на щеки густые тени.

– Она спит.

Мэтт задерживает дыхание. Отец укладывает Ребекку на заднее сидение, подложив куртку ей под голову. Мэтт склоняется над ней и прислушивается к ощущениям, к запахам, к чувствам.

От Ребекки нестерпимо несет горем. Как от бездомных несет мочой и перегаром – так же остро Ребекка пахнет болью, своей личной трагедией и отрешением. Она пахнет так, словно из нее выкачали все тепло и свет, словно ничего кроме боли, страха и плохих воспоминаний не осталось. Она пахнет отчаянием и потерей.

Мэтта шатает от смеси этих запахов, а когда горький аромат слез с силой бьет в лицо, он спешит закрыть дверцу и сесть за руль рядом с отцом.

Они едут молча – не о чем говорить.

Все, что касается вчерашнего вечера и той ночи, они обсудили дома. Мэтт рассказал все, что знал, рассказал о догадках относительно Ребекки. Рассказал, что это именно она была причиной, по которой ее родители оказались в лесу той ночью. Они оба были причиной, их связь сотворила все это, и Мэтт впервые не хочет чувствовать эту связь.

Ребекка просыпается в своей комнате.

Ее голова раскалывается от боли, она чувствует себя просто ужасно. Она не ощущает своих ног, горло горит после часов бесконечного крика, лицо разъело от слез.

Ребекка спускается вниз, и ей кажется, что все ее тело покрыто шрамами. Она практически чувствует засохшие корки по всему своему лицу и телу, ведь на нее никогда прежде не смотрели с такой жалостью. Ладно, возможно смотрели той ночью, восемь лет назад, но тогда она вообще не соображала и не видела, какими были эти взгляды.

– Простите, я опоздала к ужину, – тихо говорит она. Сэлмоны уже приступили к десерту, поэтому ей немного неловко.

– Ничего страшного, дорогая, – Натали встает, чтобы принести приборы для нее и еду.

Филип кивает на стоящий рядом с ним стул, и Ребекка опускается на него, натягивая рукава футболки так, чтобы часть бинтов оказалась спрятана. Эстер таращится на ее руки, явно чувствуя яркий запах крови.

В полной тишине Ребекка начинает есть. Сэлмоны молча переглядываются, пока отец не заводит какой-то бессмысленный разговор о резко испортившейся погоде, и остальные не подхватывают его.

– А где Мэтт? – осторожно интересуется Ребекка, накалывая кусочек рыбы на вилку.

Она впервые спрашивает о Мэтте, так что за этим следует еще несколько секунд тишины, вполне предсказуемо, надо признать.

– Он ушел по делам, скоро будет, – улыбается Филип.

– Он пропустил ужин?

– Поверь, мама уже сказала ему все, что думает по этому поводу.

Нелепая несмешная шутка Филипа вызывает у Ребекки намек на улыбку. Вернее, она пытается улыбнуться, но сухие губы трескаются, и она чувствует привкус крови, смачивая рот слюной.

– Я дам тебе обезвреживающую мазь, – продолжает Филип, а Натали бросает на него гневный взгляд, словно он сказал что-то ужасное.

– Спасибо.

Все это напоминает какой-то спектакль. Натянутые улыбки, но в глазах застывшие слезы. Вежливая беседа, от которой кусочки еды просятся обратно.

Ребекка хочет поговорить с ними – да боже, впервые в жизни просто поговорить, – у нее куча вопросов, ни одного ответа, ей нужно, чтобы кто-то ответил, успокоил, помог разобраться.

Но она не знает, как начать.

– Поговорим, когда ты будешь готова? – спрашивает Натали так тихо, будто никого кроме них двоих за этим столом нет.

Ребекка смотрит в ее глаза и благодарно кивает.

– Конечно.

Темнота за окном густеет, как растопленный шоколад на холоде. Сначала становится плотной, тягучей, а потом целиком обволакивает, не пропуская свет.

Ребекка не включает ночник. Она подбрасывает в воздух мяч для лакросса, ловит его и снова подбрасывает. Ее тело затекло, потому что она сидит в кресле, не меняя позы, уже несколько часов. Она напряжена и сосредоточена.

Мяч со свистом подлетает вверх и с шлепком падает обратно в ладонь. Снова вверх – в ладонь, вверх – в ладонь, и так до бесконечности.

Ребекка вымотана, она бесконечно устала, будто не спала неделю, работала и была максимально нагружена. Она без сил, все тело от слабости будто превратилось в желе. Ткни пальцем, и она начнет трястись, пружиня.

Наконец, ближе к полуночи, она слышит хлопок входной двери, звон ключей и шаги, приближающиеся  в ее сторону.

Под этими шагами лестница слегка поскрипывает, и Ребекка закрывает глаза.

Она представляет походку Мэтта, его слегка опущенные плечи и выпирающие, подобно крыльям, лопатки.

Ребекка выпрямляется, слушая, как Мэтт, чуть притормозив у ее двери, снова ускоряет шаг и уходит к себе.

К слабости прибавляется еще и сильнейший нервоз. Ей кажется, что она потеряла способность говорить. Подходит к зеркалу, смотрит в свое отражение и видит только тень от ресниц и пугающе яркие глаза, светящиеся в темноте.

Чтобы дойти до комнаты Мэтта, уходит полторы минуты и тысяча вдохов, от которых грудь снова начинает раздирать болью.

Ребекка коротко стучит и, не дождавшись ответа, входит внутрь, прикрывая за собой дверь.

Мэтт стоит у кровати, его куртка лежит на покрывале, остальную одежду он еще не снял.

Их взгляды встречаются.

Ребекка ждет презрения, отчужденности или на худой конец жалости, но этого нет. Мэтт спокоен и смотрит с нежностью, правда не улыбается, а Ребекка так хотела бы увидеть его улыбку сейчас.

– Привет, – говорит она. В горле сухо, как в пустыне, и она очень хочет глоток воды.

– Привет.

Разговор ни о чем.

Мэтт снимает с руки часы, кладет на тумбочку и снова смотрит на Ребекку.

– Проходи.

Ребекка не впервые в комнате Мэтта, но сейчас все здесь кажется совсем другим. Если тогда, в ее первый раз, ей казалось, что, проведи она здесь лишнюю минуту, ее стошнит, то теперь хочется сесть на стул, кровать, кресло, закрыть глаза и пить глотками этот густой запах Мэтта.

Она садится на край кровати. Мэтт, внимательно рассматривая ее, приземляется рядом. Между ними около полуметра, но Ребекке кажется, что их тела слепились друг с другом, что они слишком глубоко проникли друг в друга, и нет никакой силы в этом мире, способной их разделить.

Она поднимает взгляд. Смотреть в глаза Мэтта страшно, но страшнее не смотреть. Его грудь такая рельефная и гладкая под футболкой. Ребекка смотрит на его плечи, на грудь, на линию живота… Наклоняется и толкает Мэтта лбом куда-то в ключицу. Хочется бить его, драться с ним, но сил нет. Ей кажется, что она даже спичку в руках сейчас не удержит.

Она остается сидеть вот так, уткнувшись головой в грудь Мэтта, пока тот не обхватывает ее затылок ладонью и не сжимает до боли.

Ребекка вырывается, дышит с тяжестью, смотрит зло.

Мэтт хватает ее за футболку, встряхивает, опрокидывает на кровать, лицом вниз, и давит, давит на затылок, будто пытаясь задушить.

Ребекка терпит, потому что это давление – пожалуй, лучшее, что она испытывала в своей жизни.

– Как же ты меня достала, Ребекка, – шепчет, наклонившись низко к самому уху. Она всхлипывает, не шевелясь, ей нечем дышать. – Ты даже не представляешь, сколько боли ты мне причинила.

Она представляет.

Потому что каждый брошенный в Сэлмона невидимый клинок боли – это клинок и в сердце Ребекки тоже. Хэнк был прав. Они оба чувствуют это. На равных.

Мэтт переворачивает ее на спину рывком. Ребекка хватает воздух жадно, глотками. Широко открывает глаза и все, что может видеть – лицо Мэтта, нависшего над ней.

Мэтт больше не касается ее, его руки лежат на кровати по обе стороны от головы Ребекки, его колено упирается в матрас между ее ног, но он не касается Ребекки.

Кожа горит без прикосновений. В голове кашей распухают мысли. Вот-вот, и ее прорвет до очередной истерики, до очередного срыва, после которого, если она выживет – это будет чертовская, блять, удача.

– Мэтт, – имя выходит рвано, выходит всхлипом на вдохе. Глаза его темнеют, и Ребекка только сейчас замечает, какие же они у него волчьи.

И тут Мэтт говорит то, от чего плотину чувств Ребекки прорывает, и их уже не остановить. Никак. Никогда.

Он говорит:

– Я люблю тебя, Ребекка, как ты не понимаешь?

Ребекка закрывает глаза, делает маленький вдох, который, как она надеется, спасет ее, убережет, даст еще один шанс.

– Я понимаю, – шепчет одними губами. Верхняя снова лопается, капелька крови собирается на поверхности кожи, и Ребекка ощущает пальцы Мэтта на своих губах, а это самое страшное для нее наказание.

– Ты пришла ко мне. Зачем?

Приходится снова открыть глаза, потому что по интонации Мэтта совершенно непонятно, злится он, любит он, оберегает или хочет задушить собственными руками.

– Я не знаю, – шепчет в ответ, ощущая жар чужого тела так близко к своему. – Просто я чувствую.

– Чувствуешь? – грустная усмешка, и снова ровные губы, шальной взгляд. – Надо же.

– Да, Мэтт, чувствую. Я чувствую, что единственное место, где я не ощущаю себя мертвой – это рядом с тобой.

Она делает вдох, наполняя легкие его запахом.

8 лет назад

«… всем постам…»

«Пропал ребенок! Повторяю: пропал ребенок»

«… к югу от заповедника»

«Координаты…»

«Свяжитесь с округом Кломонд…»

Худенькая девочка в тонкой курточке с капюшоном петляла между деревьев в кромешной темноте. Свет луны, пытаясь помочь ей, изо всех сил продирался сквозь ветви деревьев, но лес был густым, деревья стояли близко друг к другу, и, возможно, за тяжелыми кронами где-то пряталась тропинка, но девочка не видела ее.

Она ничего не видела.

Она бежала, потому что ноги сами несли ее.

Бежала, потому что чувствовала, что должна. Ее вела чужая боль, ее тянуло туда, потому что не было в мире ничего важнее.

– Я нужна ему. Я нужна ему. Я нужна ему.

Тим на тренировке свеж и прекрасен. Ребекка немного в шоке от того, насколько он добрый, учитывая, что Кори постоянно лажает, Дэн заболел, а Ребекка до сих пор чувствует дичайшую слабость, поэтому играет в полпинка. Нормально отрабатывает только Лео, и на него, честно говоря, вся надежда в предстоящей игре. Тренировка затягивается, потому что Дэн передал им несколько новых схем расстановки. Они пытаются определить, какая из них может быть более выигрышной, а какую стоит оставить для других игр, поскольку ее отработка займет больше времени.

К концу тренировки Эмма хромает.

Они падают на скамейку, обливаясь потом, осушают одну бутылку воды на двоих и просто дышат, пытаясь восстановиться.

– Я не в форме, – Эмма вертит стопой. – Кажется, я ногу потянула.

– Тиму нет до этого дела.

– Я знаю. Дай пожаловаться.

Ребекка пытается вспомнить, как давно она чувствовала себя настолько вымотанной. Ее тело ослабло за выходные, она не может сфокусироваться на игре, потому что ее разрывает от противоречивых эмоций.

Проснувшись рядом с Мэттом сегодня утром, она долго лежала, уставившись в потолок, и пыталась понять, что ей теперь делать. Первая мысль была довольно логичной – бежать. Она всегда говорила Эмме, что старается игнорировать проблему до тех пор, пока она не рассосется, но здесь игнор не помог бы. Потому что проблема уже рассасывалась, оставалось только переступить через себя и принять реальность такой, какая она есть. Мэтт спал тревожно. Он во сне хмурился, и Ребекка, глядя на него, чувствовала себя отвратительно. Она хотела уйти от него подальше, но не могла, потому что ее скручивало чувствами и желанием быть рядом, вдыхать запах, чувствовать тепло.

Мэтт сказал, что любит ее. А любит ли Ребекка Мэтта? Это даже звучало смешно, потому что три дня назад Ребекка готова была отдать свое тело первому встречному, лишь бы выдавить из себя мерзкое, въевшееся в кожу чернильными красками желание к этому человеку.

– Ты видела Гейла? – словно прочитав ее мысли, спрашивает Эмма.

Ребекка морщится. Это было всего два дня назад, а кажется, будто вечность, но она все еще может почувствовать шершавые губы Гейла на своих плечах и его слюну…

– Да.

– И что?

Эмма всегда осторожничает, разговаривая с ней на эти темы. Ребекка посвящает ее фрагментами, пытаясь уберечь психику, но Эмма – далеко не та глупая девчонка, о которой говорят ее оценки. Она может додумать, домыслить и прочесть между строк. А еще она хорошо чувствует Ребекку.

– Спросил, все ли в порядке с психикой у моего «брата».

Ребекка встает и пинает ножку скамейки ногой.

Эмма поднимает на нее взгляд.

– Ну, это вполне логичный вопрос. Бекка, он разнес гостиную.

– Я почти переспала с Гейлом, и Мэтт это слышал.

– Ты…

Эмма замирает, рассматривая ее так пристально, что Ребекка начинает шарить по своей голове ладонью в поисках жука, залысины или летающей тарелки.

– Что? – спрашивает она. Тим орет на них с другой стороны поля, а Лео машет перчатками, что означает – им всем нужно срочно собрать задницы в одном месте, чтобы что-то там обсудить.

– Ты только что оправдала Мэтта.

– Я не оправдывала его!

– Нет, оправдала!

– О, Господи!

Ребекка плюхается на задницу, закрывая лицо ладонями. У нее в голове каша из страхов, диких чувств к Мэтту и воспоминаний, которые возвращаются медленно, по крупинкам, словно издеваясь над ней.

– Я помню ту ночь, Эмма, – говорит она, наконец, отдышавшись. – Плохо, урывками, но я помню, как все началось. Я не знаю, смогу ли нормально спать. Я словно вернулась на восемь лет назад, только теперь осознаю и свою вину тоже. Это убивает меня.

Эмма сводит брови так сильно, будто готова заплакать или забрать ее боль. Ребекка очень ей благодарна за то, что она просто есть.

Ребекка упрашивает Эмму взять ее с собой на работу после тренировки. До поздней ночи они наводят чистоту в клинике втроем. На самом деле, уборкой занимается только Мартин, а Эмма и Ребекка, наоборот, мешают ему, все время перемещая предметы с места на место, что-то роняя и ударяясь о столы. Но им все равно весело.

Нолан очевидно слабее Филипа в физическом смысле, но он не позволяет ему помочь Мэтту затащить в их квартиру диван. Он делает это сам. Выходит у него паршиво, потому что он очевидно слаб, но Мэтту нравятся его попытки быть милым с Филипом, а еще ему нравится, как брат бесится из-за того, что за ним «ухаживают».

– Вот увидишь, Мэтт, через месяц я буду сидеть дома с тремя детьми и готовить еду, словно это мое предназначение в жизни.

– Ты физически не сможешь родить троих детей, – парирует Мэтт, и Нолан, дав ему «пять», уходит, чтобы забрать из машины коробки.

Филип снимает целлофан с дивана и критично осматривает его. Потом пытается найти в куче коробок пылесос, но его попытки ни к чему хорошему не приводят.

– Ребекка вела себя иначе сегодня за завтраком, – говорит он, и это его лучшая попытка свалить с темы своей личной жизни.

Мэтт пытается подключить телевизор.

– Мы немного поговорили с ней.

– Ох, Мэтт.

Он хмурится. Морщинка у него на лбу становится более заметной, и, пока Мэтт ищет шнур в куче мелочей, брат следит за ним взглядом.

– На самом деле, все не так плохо.

– Правда? Мэтт, Ребекка первоклассная актриса.

– О, поверь мне, я знаю. Но сейчас все иначе, – шнур находится в ящике с хозяйственными товарами Филипа, и он решает не говорить ему об этом. – Она разбита. Она многого не помнила, а сейчас память возвращается. Я говорил с Хэнком, он считает, что это последствия связи.

– И как она держится?

– Плохо. Но теперь она чувствует, а не прячется от чувств. Я обещал дать ей пространство.

Филип чихает, когда от книжек вверх поднимается столбик пыли.

Нолан возвращается с коробками, которые некуда ставить, и он держит их в руках, спрашивая у Мэтта:

– И как долго ты сам сможешь хранить это пространство?

Мэтт пожимает плечами.

– Столько, сколько потребуется. Подожди, откуда ты…

Филип смотрит на него извиняющимся взглядом:

– Я рассказал Нолану.

– Да. Я уже понял. Спасибо огромное. Пусть весь мир знает, какие у меня проблемы с личной жизнью.

– Эй! – Нолан выглядит оскорбленным. – Я тебе не весь мир, я твой новый родственник, между прочим.

Когда все вещи переставлены, а пылесос найден, наконец, они втроем усаживаются на диване перед телевизором. Филип пытается подколоть его тем, что в их доме теперь телевизора нет, благодаря ему, и это определенно какой-то день подколов друг друга, но ему нравится.

– Мне снился Оливер сегодня ночью, – Мэтт делает затяжку. Нолан смешивает напитки прямо на полу перед ними. У него это выходит все так же мастерски, как тогда, в баре. В два стакана он бросает по щепотке аконита, а один оставляет себе.

Филип стонет, делая глоток.

– Это лучший алкоголь в мире, – говорит он, вытягивая ноги. – И что он от тебя хотел во сне?

– Сказал, что я предал его. Встал на другую сторону.

– Ну, фактически, если смотреть его глазами, так и есть. В любом случае, это всего лишь сон.

– С Оливером никогда не бывает «всего лишь», – он вертит свой стакан в руке, рассматривая тающие в прозрачной жидкости пылинки аконита. – У меня плохое предчувствие.

– Чисто теоретически, – Нолан подбирает под себя ноги. – Вы можете влезать в сны друг друга и как-то воздействовать на них?

Филип и Мэтт переглядываются.

Он весь день носил эти мысли в своей голове, но сейчас Нолан будто подтверждает, что он не совсем свихнулся.

– Альфа может, – отвечает Филип. – Или же другой волк, который обладает достаточной силой. Но я таких не встречал.

Мэтт погружается в свои мысли. Образ Оливера стоит перед глазами – наглая ухмылка, ярко горящие голубым глаза. Руки, выпачканные в крови родителей Ребекки.

– Оливер многое может, но я не думаю, что он поступал бы так со мной. Делал что-то исподтишка. – Филип внимательно смотрит на него. Мэтт отводит взгляд, добавляя: – К тому же, он в Лондоне.

День близится к своему завершению. Плохое предчувствие только усиливается.

– Сегодня вторник! – заявляет Тара, в ужасе уставившись на пакеты в руках у Ребекки. – Ты травишь меня по четвергам, а сегодня вторник! Уходи.

Ребекка чувствует себя крайне оскорбленной. Она открывает рот, хватая воздух, потом поднимает вверх указательный палец, подбирает слова, но так и не может ничего сказать, потому что захлебывается от возмущения.

– Ты совсем меня не любишь, – в конце концов, говорит она. Тара смотрит на нее, выпучив глаза.

– И с чего ты это решила?

– Ты не можешь лишний раз поужинать со мной! Не удивляйся тому, что я не подам тебе воды, когда ты будешь умирать. А с твоим питанием это произойдет очень и очень скоро.

– Хватить пророчить мне раннюю смерть! – вопреки своим причитаниям, Тара закрывает кабинет и следует за Ребеккой, потому что она так и не научилась отказывать ей, а ведь у нее было восемнадцать лет для этого. – Я не доставлю тебе такого удовольствия.

– Успокойся, Тара, ты не сможешь умереть до тех пор, пока не похудеешь. Ты просто не влезешь в гроб. И мне придется продать машину, чтобы тебя кремировать.

Сказав все это, Ребекка ставит пакеты на пол и крепко обнимает крестную, чувствуя необходимость в этом. Она упирается, бормочет что-то о репутации и о том, что она шериф, но Ребекку это не волнует. Она обнимает ее, потом щиплет за щеки, целует и снова обнимает.

– Я тебя сейчас запру в камере с маньяками! – вопит она, но Ребекка видит ее улыбку, так что ее угрозы звучат неубедительно.

– На это и расчет! – оторвавшись от женщины, Ребекка подмигивает ей, снова берет в руки свои пакеты и идет к выходу.

– И даже не думай, что я приду на твою игру.

– А вот это запрещенный прием, ты же понимаешь? – Ребекка машет Джордану, который, как и всегда, осуждающе мотает головой на ее поведение. Пакеты оттягивают ее руки, и Тара еще не знает, что в них помимо зелени и смузи есть упаковка с картошкой фри, но пусть помучается в ожидании. – Если ты не придешь, то тебя будет мучить совесть, и тебе придется есть еще больше, а ты и так уже не можешь нормально гоняться за преступниками с твоим-то весом!

– Эй! – Тара легонько пихает ее в спину. – Я похудела, девушка! И прекрати так разговаривать со мной.

Ребекка теряет равновесие, валится вперед лицом, и не падает комком костей на пол лишь потому, что в проеме неожиданно появляется крепкая, идеально подходящая для падения грудь Мэтта Сэлмона.

Первая мысль, возникающая в голове – эта связь офигенная штука, если Сэлмон может вот так появляться рядом в секунду в момент опасности. А потом она понимает, что это все совпадение, а еще ей стоит отлипнуть от чужого тела, да и вообще…

Она выпрямляется. От стыда горит все лицо. Мэтт осторожно держит ее за локоть и, лишь убедившись, что она в порядке, отпускает. Эта забота в его глазах, она раздражает до зуда в горле, потому что она непривычная, новая и жутко странная. Он словно не хочет ее показывать, но Ребекка ее чувствует каждым сантиметром своего тела, как и чувствует чужие эмоции сейчас – сильные и раздирающие.

– Привет, – улыбается Мэтт.

Ребекка не видела его со вчерашнего утра, потому что сегодня предпочла не завтракать и даже забила на пробежку. Ребекка вообще-то планировала избегать его столько, сколько потребуется, чтобы мысли о нем рассосались или наоборот, сами привели себя в порядок. Без ее участия.

– Кхм, привет, – она перекладывает оба пакета в одну руку и трет шею, чувствуя взгляд Тары спиной. – Что ты здесь делаешь?

– Заехал за Джорданом, – он кивает в сторону помощника, который печатает что-то на компьютере, не отвлекаясь.

Тара легонько задевает Ребекку плечом, проходя мимо. Она видит, как они с Мэттом встречаются взглядами. Тара смотрит с подозрением и легкой угрозой, Мэтт – с холодным уважением.

– Добрый вечер, шериф, – приветствует он.

Тара скользит взглядом по всему его телу, а потом поворачивается к Ребекке.

– Жду тебя в машине, дочка, – говорит она, выходя за дверь. А потом добавляет в полный голос. – У меня с собой пистолет!

Ей становится смешно, а еще жарко. Это чрезвычайно странно – так ярко ощущать жар тела Мэтта, но от него парит, как от костра, и Ребекка мечтает побыстрее оказаться как можно дальше.

– Я предупредила Филипа, что не приду на ужин, – говорит она. Привычка огрызаться никуда не исчезает, ей хочется толкнуть Мэтта плечом, проходя мимо, задеть его словами, но что-то внутри не позволяет ей сделать этого. И она чувствует себя чертовски глупо, стоя перед ним и бросая на него взгляды. И оправдываясь.

Мэтт улыбается, пробуждая внутри Ребекки какое-то дерьмо, о котором она меньше всего хочет думать.

– Ты без машины? Забрать тебя после ужина?

Это второй раз за два дня, когда он предлагает подвезти Ребекку. Она не знает, чем это обусловлено: заботой или желанием остаться наедине в замкнутом пространстве, но Ребекка не может. Она еще не готова. Она провела ночь в постели Мэтта, рядом с ним, и этого было много.

– Тара подбросит меня.

В глазах Мэтта вспыхивает разочарование, расползаясь по радужке темно-зелеными вспышками.

– Хорошо, – он опускает взгляд. Ребекка видит, как он облизывает губы – язык быстро проезжается по шершавой поверхности и снова скрывается во рту. Она хочет кричать от бессилия. – Ребекка, я хочу сказать…

– Боже, Мэтт, нет!

– Нет, слушай. Прости, – он поднимает взгляд, и его отчаяние, как лист железа, прихлопывает Ребекку к полу. – Прости, что я не могу выдержать без тебя даже двух дней, я просто… Дай знать, когда будешь готова поговорить, ладно? Или просто побыть со мной. Хоть минуту.

Ребекка чувствует себя мертвой, потому что ее еще никогда так не накрывало чужими чувствами. Своих она не различает, они едва-едва уловимые, они вспыхивают обычно в самые неподходящие моменты, и она сама не может разобраться, какие из этих чувств настоящие, а какие – выдумка, иллюзия.

– А если я никогда не буду готова? – шепотом спрашивает она.

Мэтт вздрагивает, словно его ударили. Он смотрит на Ребекку, не моргая, его ресницы такие пушистые, что тени от них рисуют на щеках странные узоры.

– О, Мэтт, ты уже здесь? – Мэйсон появляется за спиной Ребекки, Сэлмон переводит на него пустой взгляд.

Ребекка пользуется заминкой и проскакивает мимо него.

Джордан изменился. Говорить с ним так же неловко и странно, как с Рози первые минуты. Мэтт не может расслабиться, даже когда они находят самый тихий бар и обустраиваются за дальним столиком, взяв себе пива. Возможно, во всем виновата внезапная встреча со Ребеккой – теперь он может думать лишь об этом, а вообще-то планировал отвлечься сегодня.

Забавно, но Ребекка появляется на его пути сама, даже когда он решает дать ей (и себе, наверное) немного времени. Что это, если не судьба?

– Ну, рассказывай, – Мэйсон улыбчивый и добрый. Мэтт уверен – если бы он не уезжал из города, то они дружили бы все это время. – Как твои дела? Обустроился после возвращения?

– Рассматриваю предложения о работе, – коротко отвечает он. – Не то чтобы их было много.

Джордан смеется. Общение с кем-то вне стаи, с кем-то, кто не знает об оборотнях вообще ничего – это то, к чему он привык в Лондоне, но Лондон – не Кломонд. Здесь всегда были люди, знающие о них или причастные к жизни стаи. Мэйсон не был причастен, и он был добр с Мэттом всегда. Меньше всего на свете ему хотелось бы втягивать старого друга во все это.

– Слышал, Уиттмор зовет тебя в свою компанию.

– Да, он считает, что моего двухлетнего опыта работы юристом в Англии достаточно, чтобы я приносил ему деньги. Думаю, мне придется согласиться.

Мэйсон хмурится.

– А я думаю, что ты вполне способен создать что-то свое. И зачем тебе вообще Кломонд, Мэтт? Кто в здравом уме возвращается сюда из Лондона?

Он смеется, и его слова вполне логичны. Возвращение Мэтта не было спонтанным, он шел к этому годами. А еще он был уверен, что уедет, как только наладит общение с семьей.

Но потом Ребекка просто показалась ему на глаза, и все пошло кувырком.

– Теперь я не уеду, – коротко говорит он.

Джордан внимательно смотрит на него, будто хочет что-то спросить, но они еще не достаточно сблизились, они все еще чужие люди – бывшие лучшие друзья, которые на долгое время потеряли друг с другом связь.

– Почему ты вообще уехал тогда? – осторожно спрашивает он.

Мэтт долго молчит. Он вертит банку с пивом в руке, пить его не хочется, ведь в нем нет аконита. Да и сидеть здесь ему тревожно, хоть он и знает, что Ребекка с Тарой, и она в безопасности. Тревога не отпускает.

И этот вопрос – Мэтт так устал отвечать него, просто потому что он не может говорить правду. Он не может даже частично сказать правду когда-то близкому другу, и это убивает его.

– Ты же помнишь моего дядю, Оливера? – интересуется он.

– Конечно. За ним бегали толпами все девчонки, парни нашего класса мечтали стать такими же крутыми, как он.

– Да. Оливер – тот еще ловелас, – Мэтт улыбается и трет нос. Сейчас воспоминания о дяде вызывают смесь из чувств: тоска, волнение, страх и попытки не вспоминать худшее. – Ему тогда предложили работу в Лондоне. Родители решили, что закончить там школу будет для меня хорошим стартом.

– Да, это официальная версия, – улыбается Мэйсон. – Всем нам сказали то же самое. Только никто не поверил.

Мэтт замирает, уставившись на него. Джордан определенно умный парень, и пытаться переубедить его было бы смешно.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал, Мэйсон? – он улыбается, откидываясь на спинку стула.

– Ты можешь ничего не говорить. Если это не то, что мне следует знать, я предпочту остаться в неведении. Только не ври.

Мэтт кивает, встречаясь с ним взглядами. Это чувство образуется вмиг: быстро забирается под кожу и охватывает все органы. Чувство, что он может довериться…

– Что ты знаешь? – спрашивает он и украдкой озирается по сторонам.

Мэйсон хмыкает, а потом прикладывается к своей бутылке, делая пару глотков.

– Не так много, как ты думаешь. Но трудно быть помощником шерифа и не слышать некоторых… вещей.

– Эти вещи?..

– Они немного пугают.

Он говорит о страхе, а сам улыбается, и Мэтт узнает этот блеск. Он вспыхивал в ярко-зеленых глазах Джордана каждый раз, когда они планировали сделать какую-нибудь пакость в школе. Это азарт, приправленный любопытством. Они выросли, но многое осталось неизменным.

– Мне тебе экскурс провести? – спрашивает Мэтт. Джордан смеется.

– Нет. Просто знай, что я на твоей стороне. И если понадобится помощь…

Они встречаются взглядами и понимают друг друга. Мэтт шепчет одними губами «хорошо». Больше они к этой теме не возвращаются.

Тара в домашней одежде выглядит настолько нелепо, что Ребекка повторяет ей это четыре раза, пока не получает подушкой по голове. Они валяются на диване, переключая каналы, дерутся из-за пульта, швыряются попкорном, и Ребекка мечтает, чтобы этот ужин не заканчивался никогда.

– Итак, – Тара слизывает капельки соуса со своих пальцев. – С чего вдруг такое нарушение режима?

– Посмотрите на нее! – Ребекка забрасывает ноги на журнальный столик, но тут же скидывает их, наткнувшись на предостерегающий взгляд. – Я ей вкусняшки, а она недовольна.

– Кто сказал, что я недовольна? Просто я знаю тебя. Ты подкупаешь меня едой либо тогда, когда тебе что-то нужно, либо если тебя что-то беспокоит. Рассказывай.

Ребекка вздыхает, убавляет звук на телевизоре, а потом поворачивается к Таре вполоборота.

– Не нахожу себе места.

Это признание дается легко. Она пыталась говорить об этом с Эммой, но грузить Эмму совершенно не хочется, потому что она начнет заботиться о ней хуже курицы-наседки. А еще смотреть с жалостью, чего Ребекка не выносит.

– Ох, малышка, – Тара протягивает руку и гладит ее по щеке.

Ее прикосновение такое родное, что Ребекке приходится сделать несколько коротких вдохов и выдохов, чтобы собраться с мыслями.

– Расскажи мне, Тара, – просит она. – Это была моя вина, да? Да? Если бы я не выбежала из машины…

– Ты была ребенком, Ребекка. Тебе было десять лет, и у тебя случился срыв.

– Это не было срывом! То есть, тогда это выглядело так, но я… Это связь выманила меня из машины.

Тара мотает головой. Они никогда не пытались вот так открыто обсуждать тему оборотней. Тара знала о них, потому что была ответственной за Ребекку. Она в свою очередь не могла говорить об этом, потому что сторонилась этой темы всю жизнь.

– Это не отменяет того факта, что ты не осознавала ничего, милая.

– Он бы не причинил мне вреда.

– Мэтт?

– Да. Я побежала к нему. Если бы они остались в машине…

– Ты не понимаешь, что говоришь.

Ребекка откидывается обратно на подушку. У нее в груди противно ноет старая рана. Она никогда не заживет, рубцы будут кровоточить всю жизнь, а сейчас она расковыряла их до такой степени, что чувствует иллюзорный привкус крови каждый раз, когда делает вдох.

– Я просто пытаюсь понять, был ли для них шанс выжить?

– Что ты помнишь, Ребекка?

Она закрывает глаза. Вся ее сущность отторгает воспоминания, противится им. Каждый раз, когда она пытается вспомнить, ее тошнит, но если она не сможет восстановить картинку, то не сможет дальше жить. Она так устала существовать, болтаться на ниточке и искать возможность сохранить нормальное, чистое сознание. Вариться в ненависти годами – легко. Избавиться от этой ненависти намного сложнее.

Телефон подмигивает новым сообщением. Оно от Мэтта.

Ребекка читает его и даже не пытается проглотить слезы, что катятся по щекам.

Тара вздыхает и гладит ее по руке.

– Что ты чувствуешь, милая?

– Я хочу оказаться подальше от всего этого. Просто оказаться подальше.

8 лет назад

Ей страшно. Когда деревья обступают со всех сторон, Ребекка понимает, что рядом нет даже тропы. Свет луны пробивается сквозь плотно растущие ветки, и все, что она слышит – это шум леса и волчий рык где-то в стороне. Совсем недалеко.

Она пытается сказать себе, что идти туда – опасно, но ноги ведут сами. А еще в голове вертится фраза, что она должна там быть. Это чувство очень правильное, папа называет его интуицией, и Ребекка знает об этом многое, потому что она всегда узнает многое о том, что ей интересно.

– Я нужна ему, – говорит она, спотыкается о ветки и падает, раздирая ладони в кровь. – Нужна.

Пробирается сквозь темноту, гонит прочие мысли из головы. Ее словно дергают за ниточки, и она идет, идет, пока деревья не расступаются, выводя ее на поляну.

Здесь свет луны ярче, он освещает кусты и заросли трав, что колышутся на ветру.

Ребекка видит силуэты перед собой. Отдаленно слышит голоса, и ее губ касается улыбка.

Пелена становится плотнее. Она охватывает все тело, ноги становятся ватными. Она присаживается на ствол упавшего дерева, чтобы отдышаться. Она близко. Она почти пришла.

Снова раздается рык – Ребекка вздрагивает, но ее тут же накрывает волной любви, заботы, теплоты. Словно кто-то пытается успокоить ее, сказать, что ей нечего бояться.

«Тебя он не тронет», – раздается в голове. Она не знает, чей это голос, это словно музыка, звучащая сразу со всех сторон.

– Мэтт! – слышит она. – Мэтт, надо уходить! Ну же, племянник, помоги мне! Возьми себя в руки, повтори свою мантру! Люди идут! Тебя увидят!

Еще один рык прорезает пространство, Ребекка слышит свое имя, и пелена немного спадает.

Она видит родителей по другую сторону от поляны. Папа смотрит сначала на двух мужчин, а потом на нее – его лицо становится белым. Мама, увидев ее, бросается через всю поляну, но спотыкается и падает прямо на середине.

Снова раздается рык.

– Отойдите! – слышит Ребекка. Это не голос отца, этот мужчина моложе, и он зол. – Вам стоит уйти!

– Что за чертовщина здесь творится?! – спрашивает отец, и в его руке появляется пистолет.

Второй мужчина (даже, скорее, юноша) снова рычит, и Ребекка опять чувствует этот кокон из теплоты и любви, который оборачивается вокруг нее. Она видит лишь спину рычащего существа – спину и черноволосый затылок, но ее тянет к нему всей душой, ей хочется подойти и опустить руку ему на плечо, чтобы показать, что они – одно целое. И он не должен злиться.

– Я сказал вам уйти!!

– Клаудия! – слышит он. – Забирай Ребекку и уходите!

Мама встает, она пытается пройти мимо. Юноша вырывается из рук старшего мужчины и бросается в ее сторону.

– Мэтт, нет!! – Ребекка вздрагивает от этого крика. Она слышит выстрелы. Потом слышит скулёж, а потом снова выстрелы один за другим.

Мама начинает кричать, Ребекка видит, как старший мужчина перевоплощается: его лицо вытягивается, тело изменяется, слышится хруст костей. Отец продолжает стрелять. Парень с черными волосами падает и скручивается, зажимая раны руками. Он кричит человеческим голосом, а потом переходит на рык и, наконец, замолкает. Он больше не двигается.

Ребекка чувствует какое-то опустошение внутри себя. Она будто просыпается ото сна, сейчас голоса в голове нет, никакого чувства теплоты – тоже. Теперь она в лесу, и ей до ужаса страшно.

– Мама! – кричит она, когда на нее бросается существо. Горло сдавливает слезами. Она не понимает, что происходит, от ужаса ее тело цепенеет, а волосы на затылке становятся дыбом.

– Ребекка, беги! – слышит она голос отца, но не может пошевелиться. – Уходи, дочь, беги, прошу, сейчас же!

К горлу подкатывает тошнота. Она сгибается пополам, ее выворачивает на землю, от слез не видно ничего вокруг. Следует еще один выстрел, потом снова рычание – на этот раз гортанное, злое – и, когда отец издает очередной крик, Ребекка теряет сознание.

В день игры Ребекка просыпается затемно и долго лежит, уставившись в окно. Луны нет, есть узенькая полоска месяца, что только начинает расти. Она пытается представить, как все пройдет в следующее полнолуние. Если ей снова придется испытать все вместо Мэтта, то она сойдет с ума.

Сон не идет. Тренер орал на них вчера вечером и запретил просыпаться раньше восьми утра, но Ребекка не может это контролировать, поэтому, чтобы заснуть еще хоть на пару часов, выбирается из постели и спускается вниз за стаканом молока.

Дом спит, но на кухне над барной стойкой горит светильник на батарейках. От него исходит мягкий желтоватый свет, который падает на лицо Джозефа, оттеняя бороду с редкой проседью и волосы, лежащие в беспорядке.

Увидев Ребекку, он снимает с носа очки и откидывается на спинке стула.

– Не спится? – спрашивает Джозеф с мягкой улыбкой.

Ребекка обращает внимание на блокнот и ручку перед ним, потом бросает взгляд на часы, стоящие на холодильнике, и удивляется: пять утра, немного поздновато для записей в дневнике.

– Решила выпить молока.

– Волнуешься перед игрой?

– Не особо.

Она вынимает из холодильника открытую коробку, наливает полный стакан, до самых краев, и садится с ним напротив Джозефа.

Им уютно вдвоем молчать. Каждый раз, когда они вместе ездили за покупками, мыли посуду или чинили старенький пылесос, вокруг витала приятная тишина, которую каждый из них изредка разбавлял вопросом по делу или темой, которая не давила бы и не мешала работать. Ребекка прокручивает годы назад, как видеокассету, и мысленно радуется тому, что всегда была с Джозефом вежлива и добра. Но радость длится недолго. Она пытается представить, что этот человек чувствовал, когда видел ее отношение к Натали, к Филипу и Эстер, и от стыда молоко словно густеет и становится поперек глотки.

«Не думай об этом», – просит она сама у себя. И в ту же секунду чувствует, насколько сильно она виновата.

– Ты придешь на игру? – интересуется она, хотя, кажется, она уже спрашивала об этом пару недель назад.

Джозеф продолжает улыбаться.

– Конечно, дочка.

Ребекку бросает в дрожь. Она смотрит на мужчину перед собой – на доброго мужчину с сияющим взглядом и теплой улыбкой. Смотрит, чувствуя себя отвратительно. У нее язык не поворачивается попросить прощения, сказать что-то в свое оправдание, прошли годы, и ничего уже не изменить.

– Почему ты не спишь?

Джозеф трет глаза и, осторожно выдыхая, открывает ей свою тайну:

– Пытаюсь привыкнуть к тому, что Филип не живет с нами.

Ребекка не представляет, как это – воссоединиться с одним из своих детей, чтобы через пару месяцев попрощаться с другим. И пусть Филип никуда не уехал из города и явно они с женихом здесь пропишутся, отсутствие его вещей угнетает даже саму Ребекку.

Она должна что-то сказать в ответ, но только трогает плечо Джозефа пальцами и встает.

– Пойду спать, – шепчет она, потому что голоса хватает только на шепот.

– Ребекка, – Джозеф останавливает ее, когда она хватается за ручку двери. Приходится обернуться. – Пригласи Мэтта на игру.

Это не просьба, а мягкий совет, который Ребекка восприняла бы в штыки еще в первых числах этого месяца. Так много всего изменилось, что она задыхается. Она не может поверить в то, что ее жизнь так круто повернула в другую сторону. И ее все еще тянут назад призраки прошлого, они наступают на пятки и больно бьют по затылку чем-то металлическим до привкуса крови во рту. Но это изменения. И она рада им.

У Ребекки есть план. Она собирается за завтраком спросить Джозефа, в какое время он придет на игру – заранее или к началу матча, и если Мэтт проявит интерес, то она как бы между делом бросит ему «если хочешь – приходи». Так ей удастся выполнить просьбу Джозефа и не передавить свою гордость удавкой.

Но все катится к чертям, когда, проснувшись в половине десятого, она узнает, что родители повезли Филипу вещи, которые он забыл.

– Они могли бы взять меня с собой, – ворчит Эстер, намазывая джем на разогретый в микроволновке блинчик. Мэтт наливает себе чай и, заметив появившуюся в дверях Ребекку, ошпаривает руку кипятком.

– Доброе утро, – осторожно произносит Мэтт, словно боится спугнуть бабочку с подоконника. Они несколько дней подряд бегали друг от друга и сейчас просто таращатся, не зная, что делать.

– Доброе, – Ребекка забирается на стул у стены, где обычно сидит, и Эстер ворчит еще больше, потому что ей тоже нравится это место. – О чем вы говорили?

Оба Сэлмона затихают, ведь раньше Ребекка не проявляла интереса к их разговорам.

Мэтт оживает первым и достает для нее большую кружку приятного кремового цвета.

– Родители не смогли потерпеть до ужина и поехали знакомиться с Ноланом с утра пораньше. Представляю, в каком виде они их застанут.

Ребекка тоже представляет: растрепанный Филип, разбуженный в свой законный выходной, явно будет не в восторге от такого визита.

Они с Мэттом переглядываются, и оказывается, каждый из них улыбается уголком губ. Но Ребекка быстро берет себя в руки и прокашливается, поворачиваясь к Эстер.

– И ты хотела поехать с ними?

– Разумеется! Я бы записала сторис.

Расставание с сучонком Бреттом явно идет ей на пользу: она стала больше ворчать, но и контактирует теперь больше. Прежде Ребекке доводилось слышать ее голос за общим столом едва ли не реже, чем свой собственный.

Мэтт ставит на стол перед ней большую (даже огромную) кружку с кофе, и это как раз то, чего она хотела, хотя они не сговаривались. Даже если такие вещи – это следствие связи, она не уверена, что когда-нибудь сможет привыкнуть.

– Вы придете на игру? – хитрит Ребекка, радуясь тому, что здесь Эстер, и ей не нужно индивидуально подходить с этим к Мэтту.

Но тот все равно растерянно смотрит на нее, словно она предложила прямо сейчас пойти поплавать с аквалангом.

– Ни за что не пропущу, как ты надерёшь Бретту задницу во второй раз, – Эстер подмигивает ей, и это слишком похоже на нормальное утро с братом и сестрой, так что Ребекка быстро кивает, поворачиваясь к Мэтту.

– А ты?

Тот выглядит спокойным и невозмутимым, но Ребекку накрывает волной чужой любви, и она практически вживую чувствует мокрый волчий нос, который тычется в ее голые ступни.

– Я тоже приду.

– Хорошо. Тогда. Еще увидимся?

Ребекка утаскивает с тарелки два бутерброда, берет кофе и бегом поднимается по лестнице, проклиная свои подкашивающиеся коленки.

За пару минут до игры, когда команды медленно выползают на поле, Тим собирает их в круг, чтобы толкнуть пафосную речь про шанс, про упорство и труд, которые должны быть вознаграждены и все такое. Ребекка бы непременно начала его стыдить, если бы не было так очевидно, что капитан прячет за пафосом волнение.

Ребекка обменивается с Эммой их фирменным рукопожатием и идет на свою позицию. Она защитник, так что это последний раз, когда они переглядываются с Эммой – та занимает место в нападении. Дэн в воротах насвистывает песенку.

Чтобы как-то успокоить разбушевавшиеся нервы, Ребекка оглядывает трибуны и видит всех Сэлмонов за исключением Натали, которая снова в отъезде.

Мэтт и Джозеф ищут места на задних рядах, вероятно, потому что они не хотят смущать Ребекку. Но без смущения и неловкости все равно не обойтись, ведь Филип с Ноланом и Эстер устроились с огромным плакатом в первом ряду, где сидят Дилан, Мартин и несколько подружек игроков. Ребекка видит, как Эстер протягивает Дилану пакет с чипсами, и тот с радостью загребает сразу горсть. Вряд ли он помнит, что она была влюблена в него сто лет назад.

Потом она видит Тару в кепке команды Кломонд. Она очень красиво игнорирует все семейство Сэлмонов и устраивается во втором ряду рядом с мамой Эммы. Ребекка машет рукой, когда крестная находит ее взглядом.

Пока болельщики рассаживаются (соперники агрессивно вопят на своей стороне трибун), Ребекка поправляет шлем и перчатки, после чего поднимает голову и обнаруживает, что Бретт смотрит на нее. На нем нет шлема и даже издалека видно, как светятся его глаза. Превосходством, для которого сейчас не время.

«Ты еще не победил, придурок», – мысленно отвечает ему Ребекка и переводит взгляд на Эстер. Они смотрят друг на друга несколько секунд, и адреналин, как алкоголь, заливает ее организм.

Второй период подходит к концу внезапно – Ребекка вздрагивает от свистка. Тим срывает с себя шлем и бежит на Бретта с такой скоростью, что Лео бросается за ним – удержать от убийства.

Насколько Бретт придурок в жизни, настолько он и отбитый на голову в игре. Ребекка садится и трет ушибленную коленку – ничего криминального, но если бы они с Мартином не тренировались, как нужно уворачиваться от стрел, ей знатно досталось бы от этого болвана.

Игра идет паршиво. Они проигрывают одно очко, впереди два периода, Тим на грани срыва, Эмма выдохлась, а Кори, вероятно, в шоке от такой агрессивной игры – с его стороны постоянно слышится сдержанная брань. У соперников шикарные защитники. Ребекка не без зависти понимает, что ей до Синтии и Дженны еще расти и расти, потому что они буквально грызут нападающих их команды, едва им стоит пересечь черту.

– Соберитесь, блять! – орет Тим, и это явно слышно на трибунах. Ребекка кожей чувствует, как мама Эммы морщится и грозится вымыть Тиму рот. И всем остальным – для профилактики. Лео, мокрый и запыхавшийся, кивает и хлопает его по плечу. Откровенно говоря, хорошо играют лишь они двое, потому что Эмме нельзя быть такой активной, удивительно, как вообще она смогла выбиться в нападающие со своей астмой.

Начинается третий период, и Ребекка слышит, как Эстер выкрикивает «Вперед, Кломонд!», что вообще противоречит тому, что она из колледжа Дерилфорда. Дилан подхватывает ее крик, потом Филип, Нолан, Мартин, и вскоре вся трибуна скандирует их имена.

Ребекка улыбается резкому, рваному, как края выдернутого из тетрадки листка, многократному «Эмма! Эмма! Эмма!», плавно перетекающему в «Ле-о, Ле-о, Ле-о», а потом в три раза громче «Тим! Тим! Тим!»

Ее имя тоже скандируют, и Ребекка смеется, принимая на себя вес прущего к воротам, подобно танку, Бретта. Засранец толкает ее. Ребекка сгибается пополам и пихает его головой в живот – не бьет. Отводит на пару шагов назад, и Кори выбивает мяч, возвращая его Эмме. Та делает пас Тиму, который, в свою очередь, с воплем делает выпад в сторону Дженны. Синтия расслабляется лишь на мгновение, но этого хватает, чтобы застать ее врасплох. Лео оказывается там за секунду, принимает у Тима мяч и забивает гол.

Трибуны ревут. Это не конец игры, но им удается сравнять счет, и Ребекка улыбается, когда Бретт с оскалом мелкого, безобидного грызуна, который громко пищит, но больше ни хера не может, проходит мимо.

– Ты еще ответишь мне за вывихнутую руку, – говорит он, и это похоже на попытки пятиклассника казаться взрослым.

– Ты заслужил сломанную шею, придурок! – последнее ей приходится выкрикнуть, потому что трибуны все еще гудят, а ей нужно, чтобы этот кусок говна ее услышал.

Бретт застывает на месте. Потом делает шаг вперед, и Ребекка может видеть, как темнеют от злости его глаза под решеткой шлема.

– Защищаешь сестренку? Зря, Ребекка, – этот разговор нужно оборвать прямо сейчас, потому что период не закончен, а Сэлмоны могут их слышать. – Она не нуждается в защите. Она очень способная.

Ребекка бросает на Эстер быстрый взгляд и видит, что она встала со своего места и смотрит на них.

– Лучше заткнись, Бретт, – спокойно просит она, внутренне закипая.

– Знаешь, как ловко она раздвигает ноги? Природный талант.

То, что после этого ей удается сохранить ясность сознания – чудо. И Бретт спас бы себя от проблем, если бы закончил на этом. Но ему было мало. Он сделал еще один шаг, между ними не осталось расстояния.

– Посоветую ее парочке друзей, пусть полакомятся, – добивает он, и Ребекка закрывает глаза, впуская в себя чужую злость холодной волной. Ее распирает. Она чувствует Мэтта и Эстер, неизвестно – чья ярость сильнее, две этих лавины смешиваются с ее эмоциями, и Ребекка пихает Бретта в грудь так сильно, что тот падает на землю.

Она наносит удар, не помня, когда успела снять с Бретта шлем… И куда подевался ее собственный. Она бьет лишь два раза – по одной стороне лица и по другой, а потом Кори оттаскивает ее, и Эмма тоже уже здесь вместе с Тимом, к ним бежит половина команды Дерилфорда, тренер и Мэтт…

Ребекка чувствует, как разбухают костяшки на ее кулаке, и готова уже подняться на ноги, но Бретт переворачивает ее, садится сверху и трясет ее за плечи так, что она ударяется о землю головой. Снова. И еще раз. Кажется, он отрывается за прошлый раз, когда она отделала его, как котлету. Крики становятся громче, Ребекка никогда еще не слышала, чтобы стадион так шумел. Внутри все кипит: беспокойство, гнев, страх, отвращение, все смешивается в коктейль из чувств, половина из которых Ребекке не принадлежит, но они помогают ей, они исцеляют ее, они проясняют взгляд.

Тим отдирает от нее Бретта, как кота, вцепившегося когтями в обивку дивана. Кто-то поднимает ее и ставит на ноги.

– Ребекка, на скамью, живо!! – орет тренер ей в самое ухо. Ребекка не спорит. Мэтт впивается в ее локоть и смотрит перед собой стеклянными глазами.

– Ты слышал, что он говорил? – без эмоций спрашивает Ребекка, когда под гул толпы они идут к скамейке запасных. Кроме пары новеньких ребят там сидят Гейл и Бойд.

– Да, – Ребекка пытается почувствовать волка, но эмоции Мэтта перекрывают его. Они ледяные, с острыми краями, о которые можно порезаться. И глаза… Ребекка прежде не видела, чтобы его глаза так стекленели, будто внутри ничего не осталось, только злость.

– Гейл, на поле!

Она проходит мимо скамьи, к трибунам. Мартин подает ей бутылку с водой, полотенце и осторожно проводит пальцами по ее запястью.

– Ребекка, что случилось?

Эстер не смотрит на нее. Филип что-то тихо объясняет Нолану. Дилан поправляет сбившийся воротник своей толстовки.

– Бретта тоже дисквалифицировали? – осторожно спрашивает Ребекка.

– Вылетел, как пробка из бутылки, – улыбается Мартин, и Ребекка довольна собой.

– Тогда все отлично. Я сяду с вами.

Она игнорирует голоса парней, которые зовут ее со скамьи запасных, и вклинивается между Мартином и Диланом.

Они наводят такой шорох, что в баре едва не трещат окна.

Победа была непростой. А игра – одной из самых сложных из всех, что им еще предстоит. Радоваться рано, впереди еще много игр и соперников, но сейчас ребята просто выдыхают и расслабляются, потому что уровень напряжения на поле просто зашкаливал.

Нолан договорился, и их пустили в бар «У Джо», закрыв глаза на то, что многим из них еще далеко до 21 года.

Команда заняла места в самом центре и полтора часа все просто скандировали название своего колледжа и радостно расплескивали пиво по сторонам.

– Крутой был день! – кричит Тим. – Крутецкий! Прям как я.

Ребекка закатывает глаза, но все равно улыбается.

У нее легко на душе.

За последнее время – впервые легко.

Она не чувствует себя разбитой, не чувствует, как от вины перехватывает в горле. Она просто рада быть здесь, со своими друзьями, радоваться победе, как обычная девчонка.

В какой-то момент это безграничное счастье так сильно давит на нее, что она не выдерживает – выходит на улицу и набирает номер Мэтта.

Она понятия не имеет, что скажет ему.

Страшно даже подумать. Поэтому она не позволяет себе опомниться – набирает и ждет, затаив дыхание.

Мэтт берет трубку сразу же. Ему хватает секунды, чтобы ответить.

– Ребекка? У тебя все в порядке?

В его голосе беспокойство такое острое, что Ребекка невольно улыбается. Она прекрасно его понимает. Это просто пришло к ней – желание всегда знать, что он в порядке. Что ему тепло, сухо и спокойно. Что ничто ему не угрожает.

Очевидно, он чувствует то же самое.

– Да, в порядке.

– Просто ты никогда мне не звонишь.

– Я… Правда?

Она пытается вспомнить. И правда – никогда. И почему? Оказывается, его голос такой приятный, когда звучит через десятки миль от нее. Хотя, о чем это она? Его голос всегда, абсолютно всегда для нее приятный, и с этим ничего не поделать, какими бы смешанными не были ее чувства.

– Да. Не звонишь.

– А сейчас вдруг захотелось.

– Ребекка, ты пьяна?

Она слышит в его голосе улыбку и словно наяву видит, как растягивается, как освещается его лицо от этой улыбки. Такое хмурое, небритое лицо с щетиной, от которой у Ребекки всегда зуд в кончиках пальцев – ей постоянно хочется его трогать, гладить, проводить по его подбородку пальцами.

– Я выпила всего пару глотков пива.

– Тогда я не понимаю.

– Я тоже. Я тоже не понимаю, Мэтт.

Ей становится тяжело дышать.

Желание оказаться рядом с ним прямо сейчас – оно такое сильное и острое, что она едва не задыхается. Берет себя за горло и держит, как будто это поможет воздуху быстрее циркулировать.

Мэтт молчит – слушает ее дыхание. После чего сглатывает, и она ощущает, как грубеет его голос. По-хорошему грубеет, словно он напряжен, но только потому что она не рядом. Словно все его нутро сейчас тянется к ней, и он напряжен от возбуждения и предвкушения, потому что знает – вот-вот произойдет что-то.

Что-то так несвойственное им.

– Где ты? – спрашивает он, и голос его такой низкий, такой будоражащий.

Ребекка едва не теряет сознание.

– В баре.

– Я сейчас за тобой приеду.

– Нет, – резко отвечает она, а потом смотрит перед собой и понимает… Что да. Да и еще раз да. – Я сама приеду. Дома кто-нибудь есть?

– Родители с Эстер поехали на ужин к Филипу и Нолану.

– Значит… ты один?

– Да.

И это не просто «Да».

Это такое тугое, такое сильное, наполненное любовью и диким желанием «Да, да, да!»

Такое «Да», после которого нет пути назад.

Ребекка закрывает глаза и понимает, что больше не хочет оставаться здесь ни на секунды. Поразительно, правда? Здесь все ее друзья, люди, которые поддерживали в ней жизнь все эти годы, но прямо сейчас она хочет оказаться от них подальше.

– Я… Я сейчас, только найду ключи и…

– Уверена, что мне не стоит тебя забрать?

– Нет. Я скоро.

Она кладет трубку и начинает рыться к своем рюкзаке в поисках ключей от машины.

Руки трясутся, в горле горит. Она вываливает половину содержимого рюкзака на землю, чертыхается, наклоняется, чтобы сгрести все обратно.

А когда выпрямляется – перед ней стоит мужчина. Высокий мужчина в пальто и стильном шарфе. Он улыбается, и Ребекке на секунду кажется, что его лицо ей безумно знакомо.

Так знакомо, словно она не просто видела его однажды мельком в магазине, а будто знала его. Знала близко, отчетливо. Знала, как саму себя.

– Вот, вы обронили, – он протягивает ей ключи от машины.

Ребекка берет их в руки, слегка касается пальцев мужчины своими.

Его глаза…

Они такие голубые и яркие. Где же она их видела?

– Спасибо, – шепчет она, не в силах отвернуться.

Мужчине не больше сорока, он высокий, статный, есть в нем что-то смутно родное, и Ребекка чувствует, как сердце разгоняется у нее под ребрами, выбивая какой-то ускоренный ритм.

– Всего хорошего, – отвечает он и отходит.

Ребекка еще пару минут смотрит ему в спину, а потом смахивает это странное ощущение, тряхнув головой. И как будто ничего не было. Наваждение проходит так же быстро, как и появилось.

– Итак, что ты здесь забыла? – спрашивает Нолан, предлагая Ребекке печенье в стеклянном блюдце.

Она поднимает брови, переводит взгляд на Филиппа, который выглядит очень уставшим. Видимо, только что вернулся со смены.

– А твой парень жуть какой гостеприимный, – беззлобно отвечает она.

– Сам удивляюсь.

– Ты не подумай, я рад познакомиться с той из сестер Филиппа, которая не будет язвить в ответ на каждое мое слово, но все-таки… Мы даже подумать не могли, что ты однажды зайдешь в гости.

Ребекка не успевает подумать о том, что Нолан назвал ее сестрой Филиппа, и это не вызвало внутри нее бунт. Она размышляет о других его словах.

И правда. С каких это пор она стала ходить по гостям? И не просто к кому-то там, а к одному из Сэлмонов. В последнее время все менялось с такой невероятной скоростью, что она не успевала моргать.

Ненависть.

Непринятие.

Любопытство.

Горе.

Любопытство вдвойне.

И вот теперь она ловит себя на мысли, что хочет чаще и чаще видеться с кем-то из Сэлмонов. Находиться рядом не только с Мэттом (хотя от него у нее кружится голова), но и с другими. Прошлым вечером она следила за Эстер из окна. Та расхаживала по саду, болтая с подругой по телефону, и заразительно смеялась. А Ребекка наблюдала за ней из-за полуприкрытой шторки и улыбалась, как дура.

И вот теперь Филипп.

– Оставь ее в покое, – говорит он Нолану, вырывая ее из мыслей. – Она прячется от всего семейства, потому что новость о том, что они с Мэттом переспали, больше не новость, теперь это достояние общественности.

– Вы переспали?! – радостно вскрикивает Нолан и идет к холодильнику. – Я должен сделать в честь этого самые бомбические коктейли на свете!

Ребекка закрывает лицо руками.

– Филипп, ну зачем?

– Уж лучше я, чем Эстер.

Нолан обнаруживает, что в холодильнике нет льда, и уходит в подвал – принести пакет из морозильной камеры.

Ребекка с Филиппом сталкиваются взглядами.

– Мэтт звонил тебе? – спрашивает она.

– Нет. Мама. Она беспокоится.

– Для этого есть повод?

– Не знаю. Ты мне скажи.

Ребекка вздыхает, берет печенье из блюдца, крутит его в руке.

– Мне неловко. А еще страшно.

Филипп садится напротив, складывает руки перед собой. Ребекка вдруг вспоминает каждый жестокий момент, когда она поступала с ним просто ужасно. Когда делала вид, что они семья, а потом отталкивала. Когда то и дело напоминала, что он – не ее старший братец, и она не будет слушать его. Когда огрызалась, язвила, сбегала.

А он ей все прощал.

Всегда заботился о ней.

– Если ты хочешь, то мы поговорим об этом. Но давить на тебя я не буду.

Она кивает.

За это она и благодарна ему.

Филипп улыбается уголком губ, и ей хочется броситься к нему и обнять. Наверное, эта ночь, проведенная с Мэттом, дает о себе знать. Ребекка вдруг становится такой чувствительной, а еще – у нее возникает какая-то нерушимая связь со всеми Сэлмонами, и это настоящий ураган в душе, от которого не укрыться.

Нолан возвращается и заполняет собой все пространство. Ребекка благодарна ему, и даже помогает нарезать лайм для коктейлей.

Они с Эммой не успевают войти в здание, когда на горизонте появляется Мартин. Он приходит пешком и стоит в стороне, ожидая, что к нему подойдут.

Эмма встречается с ним взглядом и нежно улыбается ему.

Ребекка смотрит на них двоих и… Безумно, безумно радуется. Потому что у Мартина и Эммы все просто. Все взаимно и искренне с первого взгляда. У них было самое нормальное знакомство, во время которого Мартин заикался от волнения, а Эмма пролила на свою майку морковный сок. Это было отвратительно и Ребекку, стоящую рядом, чуть не пришибло волной милоты, но… Боже, они были лучшей парочкой на свете. Даже несмотря на то, что их не связывала никакая сверхъестественная штуковина про родственные души.

– Что он здесь делает? – спрашивает Ребекка.

Эмма пожимает плечами.

– Явился заставить меня прогулять занятия?

Это так очаровательно, что аж тошнит.

Эмма уходит, и Ребекка решается дождаться ее у входа.

Она смотрит, как Мэтт уезжает, напоследок подмигнув ей из своей крутой тачки. Она мотает головой, как бы говоря – поверить не могу, что это теперь моя жизнь.

И она так невероятно счастлива в этот момент.

Прошло совсем мало времени, но она как будто жила так всегда. Как будто была рождена для этого, что так и есть. Ей хочется смеяться от радости и плакать одновременно.

Она отводит взгляд и видит какое-то движение за деревьями у стадиона. Ей приходится напрячь взгляд, чтобы рассмотреть.

Он не прячется. Но и не выходит.

Стоит там и смотрит на Ребекку, как будто дожидаясь, когда она его заметит.

И она замечает.

А еще – узнает, и теперь это не кажется ей простым совпадением. Сначала на парковке у бара, потом – во сне. И теперь он стоит и караулит ее у колледжа.

Ребекка незаметно проверяет, на месте ли ее клинок. Тот, как и всегда, лежит в потайном кармане в куртке. Она уверенным шагом идет в его сторону, а он, наоборот, отходит назад.

За колледжем маленький парк, густой и запущенный, обычно там тусуются по вечерам студенты, у которых нет денег на пиво в баре, но днем здесь тихо и зябко.

Он идет не слишком быстро – не  сбегает, а манит ее за собой.

Ребекка чувствует, как в горле застревает ком, но все равно идет вслед за ним. Ей нужны ответы. Нужно знать, кто он, почему преследует ее.

Когда позади смыкаются деревья, отгораживая их ото всех вокруг, Ребекка останавливается напротив мужчины и разглядывает его спину. Ровную, крепкую спину человека, уверенного в себе.

– Кто ты? – спрашивает она и сжимает в руке клинок, пряча его в рукав.

Он оборачивается. Все та же полуулыбка играет на губах, все те же голубые глаза ярко сияют.

– Здравствуй, Ребекка.

– Кто. Ты? – она делает шаг навстречу.

Мужчина косится на ее руку, хмыкает.

– Убери игрушку, дорогая, я не причиню тебе вреда.

– О, точно? Потому что выглядишь ты, как маньяк.

– А так?

Он моргает, и глаза его на секунду сверкают желтым.

Ребекка давится воздухом.

Оборотень.

Еще один оборотень. Кто он? Она не видела в Кломонде других оборотней, кроме Сэлмонов. Никогда. Здесь их не было, обычно в городе не уживались по несколько стай, они занимали каждый свою территорию и к другим кланам не совались.

Если только…

Это не чужак.

Страшная мысль, как червь, закрадывается в голову, и Ребекка отступает. Мужчина смотрит на нее, улыбается шире.

– Что ж. Представляться мне уже не нужно, я верно полагаю?

– Оливер Сэлмон, – шепчет она. – Убийца моих родителей.

– Не обязательно так официально, девочка моя. Можно просто Оливер.

Ребекка вытаскивает клинок и кидается на оборотня, с трудом сдерживая крик.

Горло дерет от боли.

Она все знает. Она вспоминает его – эту улыбку, эти глаза, эту манеру говорить и ходить. Она вспоминает каждое мгновение той ночи, когда он рвал ее родителей на куски, а она плакала, сидя в кустах, прячась, боясь быть обнаруженной.

Он отрывал от мамы и папы куски плоти.

Они кричали.

Они хотели ее защитить.

Ребекка бросается на него и вкладывает в это нападение все, чему ее обучил Мартин. Оливер только отбивается от ее ударов, острие клинка мелькает и светится на солнце, а он движется элегантно, грациозно, как будто всю свою жизнь тренировался тоже для этой их встречи.

– Ты! Ты убил их! Жестоко убил, ты…

Ей не хватает слов.

Она давится слезами и нападает снова и снова, и снова, и единственное, что ей непонятно – почему он не пытается ее убить.

Слишком много народа поблизости? День на дворе? Что ему мешает?

В какой-то момент оборотень выбивает клинок из ее руки, скручивает ее так, чтобы она оказалась прижата спиной к его груди, и шепчет в ухо.

– Полегче, дорогуша. Нас могут услышать.

– Прикончи меня или отпусти! – рявкает она, пытаясь пнуть его ногой.

Он толкает ее, она падает, и теперь она – безоружна, а он стоит над ней, как тень, глядя с вызовом и как будто даже какой-то жалостью.

– Ты ведь даже не представляешь, как испортила мою жизнь, верно? Как вы с Мэттом вместе ее испортили.

Ребекка мотает головой.

– Что? Ты – жестокий убийца-психопат, а мы испортили твою жизнь?!

Он смеется, но смех этот какой-то горький, с примесью рычания и боли.

– Я, как отшельник, не могу вернуться домой, в свою семью, пока вы двое лобызаетесь на глазах у всего города, я не могу приехать к сестре, не могу повидаться с племянниками, я изгнанник, я – отброс! Как, по-твоему, я себя чувствую?!

– Так, как заслужил!

Ребекка отползает назад спиной, взгляд падает на лежащий перед ней клинок, и она осторожно передвигает пальцы в его сторону.

Оливер садится на корточки рядом с ней.

– А ты не задумывалась, чем именно я заслужил такое? Давай-ка я расскажу тебе.

– Я и так все знаю.

– Нееет, ты знаешь только одну сторону медали. Поэтому я все-таки попытаюсь. Мэтт слетел с катушек – решил пробежаться по лесу в полнолуние и потерял контроль. В этот момент его маленькая истинная пара, почувствовав его внутренний зов, убежала в лес от родителей. Ночью. Напоминаю тебе – в полнолуние! А когда они бросились ее искать – нашли нас с Мэттом. Твой отец стрелял в него. Снова. И снова. И снова. Пули пронзали его тело. Кровь хлестала во все стороны. Я видел, как он медленно лишается сил, еще пара выстрелов – и его раны были бы смертельными. Несовместимыми с жизнью.

– Он бы исцелился!

– Проходя обучение у Кэмпбелов, ты так и не поняла, кто вообще такие оборотни?! Мы тоже смертны, Ребекка! И если выпустить нам в грудь целую обойму, никакая регенерация не поможет! Я просто. Спасал. Своего племянника! И за это поплатился.

Ребекка молчит.

Она борется. Внутри нее – война. Одна часть нее хочет сделать попытку снова – накинуться на Оливера и убить его. Всадить нож ему в горло или в сердце – чтобы наверняка. А другая… Ребекка представляет, как в Мэтта стреляют, и ей хочется накрыть его тело своим, защитить, спасти.

– Я восемь лет не мог позвонить своей семье. Меня просто выслали из страны, запрещая общаться с племянниками, запрещая показываться на глаза. Да, они отправили Мэтта со мной, но он всегда, по их мнению, был всего лишь жертвой. И ты была жертвой. А я – монстром. Разве это справедливо?

Ребекка поднимается на ноги, и Оливер встает тоже. В ее руке снова клинок.

– Я не знаю, что такое справедливость. В моей жизни ее просто нет.

– Тебя взяли в лучшую семью на свете, когда меня из нее изгнали, и за что?! За то, что я оказался единственным, кто готов запачкать руки ради своих родных!

В его глазах слезы, и Ребекка понятия не имеет, что она чувствует.

– Должен был быть другой выход… Вы могли сбежать и…

– Мэтт был не в себе! Он не мог идти, а твой отец. Стрелял. В него! Раз за разом, снова и снова, не морщись, Ребекка, а слушай! Слушай эту горькую правду! Один из твоих самых близких людей убивал другого! Кто-то из них так или иначе был мертв, а я просто сделал выбор! Свой выбор!

– А моя мама?

– Она была наготове. И тоже не дала бы нам так просто уйти, – голос его становится тише. – Я прошу у тебя прощения, Ребекка. Знаю, для тебя мои слова ничего не значат, но я. Прошу. У тебя. Прощения. Каждый из нас защищал свою семью. Просто я оказался сильнее.

Он задыхается. Ребекка видит, как рука его касается галстука, как он развязывает его, обнажая шею.

Он подходит ближе.

Берет ее руку в свою – клинок крепко зажат в пальцах.

– Если ты так сильно хочешь меня убить – убей. Прямо сейчас. Я слишком сильно устал чувствовать вину за то, что защищал родного мне человека.

Она думает о том, что Сэлмоны никогда не произносили имя Оливера вслух, по крайней мере при ней. Весь он – как будто под запретом в этой семье, и сейчас, слушая его, чувствуя против собственной воли связь с ним, которую дает ей запечатление с Мэттом, она перестает злиться.

Все проходит.

И злость, и страх. И чувство неуверенности, с которым она жила последнюю неделю. Это ужасное чувство, что счастье для нее – под запретом, что она не заслужила его.

Оно уходит.

Они все настрадались. Слишком сильно и много. Две семьи, сломанные по велению судьбы и ее жестокой шутки, объединились и стали одной семьей. Они мучили друг друга. Напоминали друг другу о произошедшем ужасе одним своим присутствием. Восемь лет бесконечных страданий, не прошла ли пора прекратить это?

Оливер прикладывает клинок, сжатый в ее руке, к своему горлу.

– Давай, Ребекка. Сделай это сейчас.

Она выдыхает. Смотрит в его голубые глаза, наполненные болью и опускает руку.

– Я не знаю где она, мам, не знаю! Трубку не берет, Эмма ее не видела, на занятиях не было, а Тара вообще на смене – еще немного, и я пойду переворачивать этот горд вверх дном! – Мэтт мечется по комнате, его разрывает от беспокойства.

Мама бросает попытки воззвать к его разуму. Он знает, что поднимает панику на ровном месте, но отчего-то именно сейчас, когда у них с Ребеккой все так хорошо, он боится, что это хрупкое счастье просто рассыплется на куски.

И когда он уже хватает ключи от машины, собираясь выехать на поиски, дверь открывается, и на пороге появляется Ребекка.

Глаза ее опухшие, как будто она плакала, но в целом она выглядит спокойной. Даже как будто какой-то умиротворенной. Словно все камни, что висели у нее на шее годами, вдруг рухнули в пропасть.

– Боже, Ребекка, как ты меня напугала! – Мэтт бросается к ней и крепко обнимает, прижимая к себе. – Не делай так больше, не отключай телефон, я…

– Я не одна, – говорит она с мягкой улыбкой на губах.

А потом отступает в сторону, пропуская в дом Оливера.

Мама, отец, Эстер и Мэтт, все они замирают. Застывают, как вкопанные, его появление такое же неожиданное, как сорокоградусный мороз среди лета в Калифорнии.

– Привет, – дядя оглядывает их всех, потом смотрит на Ребекку, и между ними как будто есть какая-то только им доступная связь.

Мэтт переводит взгляд на маму. В ее глазах слезы. Большие крупные капли. Она смахивает их рукой, сглатывая ком.

– Здравствуй, Оливер.

В комнате повисает тишина, но она не напряженная, не усталая, какой, вполне очевидно, должна быть. Она уютная. Как будто все, наконец-то, пришло в норму.

– Мне нужно уехать на пару часов, – говорит Ребекка. – Звонила Эмма, кажется, она чем-то расстроена.

– Ребекка, – начинает Мэтт, пытаясь ее остановить, но она опускает ладонь на его щеку.

– Я вернусь до того, как взойдет луна.

Он кивает. Ее прикосновение – это обещание, которому он безгранично верит.

Они с Эммой сидят на ступеньках, а Мартин – стоит рядом и выглядит так, как будто вот-вот расплачется. Или только что поплакал. На Эмме нет лица, и Ребекка крепко обнимает ее за плечи одной рукой.

Это все не очень-то весело.

– Так ты уезжаешь? – спрашивает Ребекка, поднимая на Мартина взгляд.

Он кивает.

– Мы с семьей уезжаем.

– Но как же так, Мартин?

– Я тоже этого не хочу, Ребекка, поверь. Но охотники – кочевые люди. Так было всегда. Раз в пару лет мы с родителями переезжаем куда-то, где наша помощь необходима. Омеги бунтуют в Вирджинии, происходят массовые нападения на людей, их обращают против воли, создают стаи, мы не можем оставаться равнодушными. Тем более – в Кломонде тихо.

– Ты можешь остаться, – шепчет Эмма с отчаянием, но, очевидно, что она говорит это не впервые, а реакция Мартина все та же. – Ты совершеннолетний, ты впервые за долгие годы зажил нормальной жизнью, тебе не обязательно быть охотником всю свою жизнь!

Мартину больно. Это видно по его лицу, по сведенным бровям, по складке на лбу и по той любви, с которой он смотрит на Эмму.

– Эмма, – он садится на колени напротив нее, берет ее ладони в свои. – Я не могу. Я нужен людям, таким же людям, как мы.

Она плачет, и Ребекка не знает, что ей сделать. Сердце разрывается от боли за подругу. А ведь еще сегодня утром она смотрела на них и думала о том, какая красивая история любви перед ней разворачивается. Вот уж ирония.

– Ты и мне нужен.

– Эмма, прошу… У нас есть пара дней, чтобы попрощаться. Если ты не захочешь видеть меня, я пойму, но я бы… Я хотел бы…

– Уходи, – резко отвечает Эмма. – Я прощаюсь сейчас.

Мартин дрожит. Ребекка видит, как пальцы его сжимаются, как он сглатывает подступивший к горлу ком.

Он кивает, не желая спорить с ней. И уже собирается уйти, как вдруг оборачивается и говорит.

– Кстати, отец просил меня связаться с тобой, Ребекка, и, раз уж ты здесь… Сразу хочу сказать, я против его предложения. Но все-таки должен передать тебе его слова, – он делает паузу. – Ты хорошая охотница, Ребекка. И если ты готова, то ты можешь поехать с нами. Продолжишь обучение со мной и отцом.

Эмма вскакивает на ноги:

– Ты и Ребекку решил у меня забрать?!

Мартин мотает головой.

– Повторюсь, я против.

– Пошел вон! Уходи отсюда, убирайся!

Она срывается на крик, рыдает и, когда Мартин уходит пешком по дороге, Ребекка крепко прижимает ее к себе, всеми силами пытаясь успокоить.

Восходит луна.

Жизнь Ребекки перевернулась с ног на голову, и прямо сейчас предложение Мартина и его отца кажется ей такой чушью, хотя, она уверена, месяц назад она уехала бы с огромным удовольствием.

Ночь постепенно подходит к концу, а они продолжают сидеть в гостиной. Говорят, говорят, говорят.

Ребекка никогда не проводила столько времени с Сэлмонами, но сегодня это кажется самым правильным решением на свете.

Она укладывается головой на колени Мэтта, он гладит ее волосы, перебирая пряди пальцами и иногда, наклоняясь к ней, шепчет, что любит ее до безумия.

Ребекка с трудом дышит.

В какой-то момент отключается электричество, и оборотням не нужен свет, чтобы хорошо видеть, а Ребекке он просто не нужен.

Прямо сейчас она чувствует, как Мэтт вырисовывает пальцами круги на ее ключицах, как он касается тоненьких лямок ее бюстгальтера, и это могло бы быть чем-то вроде начальной стадии прелюдии перед сексом, но это не оно.

Это просто прикосновение. Просто желание чувствовать кожу кожей. Мэтт любит трогать ее, потому что так его запах остается на ней, и это нечто восхитительное. Нечто настолько интимное, что только они вдвоем могут это понять.

И ей бесконечно приятно просто знать, что она – часть этого мира и этой жизни. Что она – член этой семьи.

В ее кармане вибрирует телефон. Она вынимает его и читает сообщение, параллельно слушая рассказ Джозефа о том, как они познакомились с Натали. Это рассказ для Нолана, но Ребекке тоже чрезвычайно интересно, потому что прежде у нее даже в мыслях не возникало об том спросить.

«Я у твоего дома, – пишет Мартин. – Мы можем поговорить?»

Она извиняется перед Мэттом и остальными, и все понимают, что ей нужно уйти, ведь Мартин не написал бы, не будь это столь важно.

– Вы только посмотрите на этого альфасамца, – смеется Мэтт, когда Филип в костюме и галстуке спускается на завтрак.

После переезда родителей в уютный домик в глуши Филип и Нолан возвращаются в дом, и теперь здесь официально нет ни одного старикашки. Так выразилась Эстер. Это было до того, как она поняла, что ей придется жить на одной территории с парочками. Теперь она каждый день встречает их всех со сморщенным лицом и заявляет, что не нанималась проживать в общежитии порно актеров.

– Будете издеваться? – спрашивает Филип серьезно.

Ребекка прекращает размешивать сахар в своей чашке и вскидывает руки вверх.

– Я не издеваюсь.

– Ты единственная. Нолан сказал, что я похож на сотрудника похоронного бюро.

– Справедливости ради, сотрудники похоронного бюро неплохо зарабатывают, – отбивается Мэтт.

– Иди к черту, – Филип выглядит взволнованным. – Сегодня я впервые еду на собрание альф округа, могли бы и поддержать.

– Все пройдет хорошо, – Нолан целует его в щеку. – И ты выглядишь горячо, я просто пошутил.

Они еще какое-то время ворчат друг на друга, но уже полушепотом, и это больше смахивает на флирт. Отвратительно сахарный гейский флирт, от которого у Мэтта рябит в глазах.

– Снимите номер.

– Заткнись. И сделай мне кофе.

Филип любит делать вид, что командует ими, но, очевидно, он самый лояльный альфа за всю историю оборотней вообще.

Мэтт делает ему кофе. Ровно такой, какой он любит.

А потом обнимает Ребекку со спины, пока она намазывает тост медом.

– Какие планы на сегодня? – спрашивает он.

Она ловит его губы своими, во рту у нее сладко от меда и немного горько – от кофе.

– После занятий будем тренироваться с Тимом, Дэном и Эммой, нужно отработать броски.

– Я заберу тебя после шести, идет?

У него есть сюрприз. Но он не станет ей говорить об этом.

Вообще-то это Тара помогла ему организовать свидание на крыше. Потрясающий вид, вкусная еда и кинотеатр под открытым небом. Только вместо вина – холодное пиво в запотевших бутылочках, потому что Ребекка – не фанатка девчачьих напитков.

Они встречаются. Это для всех окружающих.

Для себя же они – родственные души. И это не обсуждается.

Мэтт чувствует ее присутствие в своей душе каждую секунду. Когда они вместе едут куда-нибудь на обед. Когда навещают родителей и удивляются тому, что они решили завести себе настоящую корову и делать сыр. Когда они занимаются любовью – в душе, на кровати, на подоконнике, в машине, в лесу на сырой земле. Они занимаются любовью во время просмотра фильма, во время пробежки, во время поездки – свернув с дороги, потому что настигло желание.

Мэтт любит Ребекку жгуче, без оглядки, безумно и сильно. Он любит ее, когда они созваниваются с Оливером по скайпу и закатывают синхронно глаза, потому что у него снова какая-то девка с пятым размером груди, и снова это «безумно серьезно, наверное я скоро женюсь».

Он любит ее, когда она мокрая выходит из душа в одних трусиках и белой майке и ворчит о том, что он еще не расправил постель.

Он любит ее, когда она пытается сосредоточиться на конспектах, пока он целует ее, спускаясь с шеи к спине и ниже.

Он любит ее так, что заканчивается воздух в легких, но он рад этому, безумно рад. Потому что лучше без воздуха, чем без нее.