— Какого черта ты шляешься так поздно? А ну пошла, пошла!

— Мам!

— Пошла, я сказала! Еще и блузку всю испортила, тварюка бесстыжая! Ты на нее горбатилась, а? Деньги зарабатывала, я тебя спрашиваю? Только и можешь, что тянуть из матери, нахребетница, — получаю болезненный тычок в спину, а потом и удар наотмашь по голове. Больно, но я стараюсь не выдавать себя с головой, иначе будет только хуже.

Мать раздражают слезы. Она их ненавидит почти так же сильно, как и меня.

А потому я только беззвучно реву навзрыд, но лица не прикрываю и от дождя не прячусь. Сегодня есть кое-что поважнее моих страданий и непогоды — я бережно заворачиваю в свою поношенную ветровку нежные и хрупкие лепестки опавших роз и несу их домой. Как память. На некоторых бутонах еще что-то осталось, что-то еще можно спасти, реанимировать.

Но только не меня.

Это был третий букет и, наверное, уже последний. На большее Его не хватит. Я это чувствую. Нет, точно знаю.

Захожу в родной подъезд и морщусь от разнообразия запахов. Их здесь чересчур много, и они колошматят по рецепторам, вызывая тошноту. Правда для меня здесь все привычно, но только потому, что я с рождения и изо дня в день вдыхаю в себя эту вонь — затушенные по углам бычки, остатки пенного в жестяных банках, собачью шерсть и кошачью мочу. А еще отчетливый запах тлена — это на прошлой неделе похоронили дядю Геру из сорок восьмой. Его жена счастлива — пьяным он ее все время бил, а пьяным он был постоянно.

Точно так же, как и моя мать, а также новый «папа», который с недавних пор поселился в нашей двухкомнатной квартирке. И теперь я заложница своего собственного родителя и ее партнера, который, увы, смотрит на меня так же горячо и с придыханием, как и на бутылку с «беленькой».

— Чтобы немедленно выстирала, — прилетает еще один болезненный тычок в спину, — и не дай бог, хоть одно пятно на блузке останется, сразу же выпорю!

Я же только согласно киваю и пулей лечу в свою комнату, где закрываюсь на хлипкий шпингалет. У матери в сумке я видела пару бутылок с горячительным, так что ночь сегодня предстоит длинная и трудная.

И как в воду глядела. Уже спустя час в наши сорок шесть квадратных метров ввалилась нездоровая толпа, которая орала, пела песни и ругалась таким трехэтажным матом, что уши сворачивались в трубочку, а потом и вовсе вяли, не приходя в сознание. И никому не было дело, что судьба наконец-то криво улыбнулась девочке Тане и подарила ей шанс вырваться из этого порочного круга.

Из этой выгребной ямы под названием «дом».

Так в слезах я и лежала на своей скрипучей, металлической койке, тиская в руках одноглазого зайца, которого мне когда-то подарила покойная бабушка и вдыхала запах нежного лепестка от белоснежной розы. Остальные я бережно поставила в стакан на подоконнике, а то, что осыпалось, переложила страницами любимой книги. Периодически впадала в дрему, а потом со стоном выныривала из сна и в панике озиралась по сторонам, услышав особенно сильный крик или громкий смех маминых собутыльников.

В половину четвертого утра снова вздрагиваю и чуть ли не падаю с койки, потому что за дверью моей комнаты слышны до боли характерные стоны и завывания. Хлипкая дверь ходит ходуном и шпингалет жалобно постанывает в унисон с теми, кто его так усиленно пытает. Приходится встать и, поднатужившись, придвинуть к двери расхлябанный комод.

Спустя еще полчаса я слышу знакомый визг шин за окном и топот ног по бетонному крылечку. Менты. Соседка Раиса Сергеевна, наверное, опять вызвала. Когда-то с матерью они были лучшими подругами, но все изменилось, когда мой биологический папа бросил нас…

Долго молотят в дверь, чуть позже слышны пьяные вопли «отца». Я пробовала как-то назвать его «дядя Валера», но тут же получила от матери по губам. Сильно. До крови. Больше не хочу, у матери рука тяжелая.

— Пошли в жопу, мрази, я у себя дома! Что хочу, то и ворочу! — орет «папка».

Дома он, видите ли. А за квартплату мать алиментами рассчитывается. Этот ни копейки в квартиру не принес. Хозяин…

Спустя минут десять все стихает и дом погружается в неестественную тишину. Друзей разогнали, соседка контролировала — я слышала ее голос из-за двери, но выйти побоялась. Мне уже приходилось несколько раз так оступиться и попасть на передержку в учреждение. Лучше здесь с непотребными родителями, поверьте мне.

Но праздник жизни длится недолго. Еще спустя четверть часа в мою дверь одержимо начинает тарабанить мать. Она зла. Она думает это я сдала ее пати участковому. Она хочет избить меня за этот, немыслимый с ее точки зрения, поступок.

На мое счастье, она слишком пьяна. И через тридцать минут безуспешных попыток добраться до меня все стихает. Я только слышу ее всхлипы и рыдания, которые пытается успокоить Валера.

— Ненавижу эту дрянь! Всю жизнь мне испортила!

— Томка, ну че ты. Ну давай еще накатим и полегчает.

— Надо было аборт сделать, а я мать послушалась, дура! Бог послал! Ни черта подобного! Отродье сатаны, вот кто моя Танька. Надо было родить и придушить падлу пуповиной — уже бы отсидела за это и на свободу вышла. Жила бы себе припеваючи и радовалась, а не терпела эту шкуру под боком. Валер, ну вот же бабы дурами бывают, да? Вот и я дура, родила на свою голову…

— Отцу может сплавить?

— Думаешь она ему нужна, Валер? Ой, наливай.

— Нет? Ага, щас из морозилки холодненькую достану.

Знакомое бульканье. Жадные глотки. Облегченный и довольный стон. И снова брань.

Бесконечная. Жестокая. Ничем не заслуженная.

— А я ведь, Валер, сразу знала, что материнство не мое. Но, то если бы родилось что путное. А то же погляди…ой!

— Мне твоя дочь тоже не нравится, Томка. Как кость в горле, честное слово.

Не нравится…

Нет. Нет. Нет.

Тихо всхлипываю и достаю старенький, потертый, кнопочный телефон из-под подушки. Выуживаю из него то самое сообщение. Открываю его и замираю от лавины сокрушительных эмоций.

«Таня, ты мне нравишься».

И тот, кто написал мне это — он не такой, как все. Он другой. Лучший!

Мой Марк… который никогда не будет моим.

Если я скажу, что мой папа был хорошим, а потом вдруг неожиданно стал плохим и бросил нас, то совру. Он всегда был мудаком. Мудаком, живущим на две семьи, и именно моя мама была любовницей, а я побочным продуктом их запретной страсти.

С Тамарой Сажиной он был знаком еще со школы, потом типа влюбился и по окончании они начали жить вместе в этой самой квартире. Помню, что в садике и в начальной школе я всем рассказывала, что мой папка крутой и работает летчиком на огромном самолете. Уходит в рейсы, посещает разные страны, привозя мне оттуда кучу подарков. Здорово, да?

На деле же он женился на обеспеченной женщине, которая была на десять лет его старше, а к маме захаживал по старой памяти. Конечно, Тамара Сажина думала, что это настоящая любовь, а в ЗАГС они с Юрой Козинским не идут, потому что у того катастрофически нет времени. Так-то он очень хочет, но, увы и ах, не может.

— Тома, любимая моя, к чему эти бесполезные штампики в паспорте, когда между людьми настоящие чувства, ну? — как сейчас помню я его слова в ответ на очередное предложение от матери узаконить уже наконец-то их отношения.

— Ну хоть девочку на себя запиши, Юр, — кивала она на меня, — пусть тоже будет Козинская.

— А тебе бабки что ли лишние, м-м? Матерям одиночкам еще и льготы от государства так-то положены, детские лагеря и бесплатное питание в школе. Коммуналка вот дешевле, в конце-то концов. Так что ты это прекращай, Том, терпеть не могу нытье без причины.

И Юрий Козинский, в очередной раз прикрыв свои тылы, «улетал» в рейс, пока однажды мы с мамой не поехали в столичный зоопарк, где к своей огромной неожиданности увидели нашего папку в компании ухоженной женщины, девочки моего возраста и еще пятилетнего мальчика, который до боли был похож на моего отца. И они весело смеялись, когда кормили морковкой верблюда, а потом без конца фотографировались на его фоне, пока мы с мамой молча смотрели на это сногсшибательное представление.

И нет, мы не подошли к отцу с разборками и не учинили допрос с пристрастием. Мы просто развернулись и отправились домой. Мать не обращала внимания, что я, так и не посмотревшая на животных, реву навзрыд. В тот день она впервые меня ударила. Мне было восемь, а ей нужно было на кого-то выплеснуть свое разочарование и боль.

И чем сильнее и громче я плакала, тем жестче становились ее удары. Не знаю, чтобы со мной тогда было, но вмешалась еще живая на тот момент бабушка, которая, на мое счастье, решила заглянуть к нам в гости.

— Томка, дура! Ты чего ребенка бьешь? Сдурела совсем?

— Это все из-за нее! Ни образования нормального не получила, ни работы! Фигуру испортила, а теперь кому я такая нужна — страшная и с прицепом, а? Никому! Вот и Юрка меня из-за этой бросил и к другой ушел! Ой, мама, как я буду без него теперь, как?

А как буду я без адекватной матери ее, увы, совершенно не интересовало.

Через неделю «вернулся из рейса» отец. Пьяная в дугу мать учинила ему разборки, хотя бабуля просила не поднимать протесты, стерпеть, понять и простить. И научиться жить с понимаем, что ее мужик теперь и еще чей-то тоже.

Но что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

Отец не оправдывался, слушал, казалось бы, бесконечный и бессвязный поток ругани и смотрел на маму совершенно равнодушными глазами. А потом встал и молча направился к входной двери. Та тут же за ним. Валялась в ногах, умоляла ее не бросать, в любви клялась безграничной, обещала, что больше никогда его и ни за что не упрекнет.

И он остался. Но теперь уже на своих условиях.

Оказалось, на две семьи отец жил очень давно, просто там он женился на деньгах, а тут по любви все. Ну типа. Но мама в это чепуху верила недолго. Хватило ее на месяца три, а потом она как-то разыскала ту женщину и все ей рассказала, надеясь, что соперница выгонит отца из дому и тот будет принадлежать только ей.

Но она не выгнала. А Юрий Козинский больше никогда не приходил в наш дом. И никогда больше с нами не общался, из года в год открещиваясь от нас денежными переводами и подарками на мое День рождения.

С тех пор мать скатилась в запой, страшный и беспробудный, а я превратилась в девочку для битья, потому что куда-то же надо было сливать свою желчь и кого-то обвинять в своих неудачах. Пока была жива бабуля было легче, но спустя год ее не стало, и моя жизнь окончательно превратилась в кромешный ад.

Трижды меня забирала опека. Один раз я даже несколько месяцев жила в приемной семье, но и там мне было не проще и не лучше. Приемного ребенка никто любить не станет — это всего лишь бизнес, ничего личного.

Так я жила в своем персональном чистилище, пока после девятого класса не выиграла олимпиаду по информатике. Именно тогда-то меня и приметил Иванчук Геннадий Степанович — богатый столичный бизнесмен, который решил вложиться в меня и проспонсировать дальнейшее обучение. И да, я его сразу не взлюбила, потому что он был наглым, беспардонным и пер к своей цели, не разбирая дороги. Согласие перевести меня в элитную школу «Золотая Лига» у моей матери он просто купил за жалкие десять тысяч рублей, которые она в этот же вечер пропила.

И именно здесь я и встретила Его. Мальчика с самыми красивыми глазами на свете. И он смотрел ими на меня так, как никто и никогда прежде.

А я смотрела в ответ, даже не догадываясь, что уже совсем скоро пожалею об этих взглядах.

Сильно…

В «Золотой Лиге» учились исключительно одни мажоры — дети богатых промышленников, бизнесменов, политиков и инвесторов. Многие из них считали, что родились с золотой ложкой не только во рту, но в заднице. И если уж в государственной школе у меня толком не было друзей, то уж тут им и подавно негде было взяться.

Я стала стопроцентным хрестоматийным изгоем. За одним исключением, но об этом чуть позже.

И ладно бы, если меня просто не замечали, как пыль под ногами дорогих замшевых туфель, но я, сама того не зная, совершила непростительный проступок — привлекла внимание того, в чью сторону даже дышать было запрещено.

А ведь я так старалась слиться с окружающей средой и спокойно доучиться два последних года. Все этому способствовало. Здесь даже выдали форму и мне не приходилось париться насчет неподобающего внешнего вида и дешевых костюмов, купленных на местном рынке у улыбчивых китайцев. Все учли — юбка, блузка, кардиган с эмблемой и даже гольфики. Все, кроме обуви, которая меня и выдавала с головой.

Именно поэтому на праздничной линейке я стояла, забившись в уголок, стыдливо скрестив ноги. Но это, конечно же, не спасало меня, и все видели уродливые лакированные туфли со сбитыми носами. Их я носила уже третий год к ряду. Я бы хотела купить новые, но матери на этот факт было глубоко насрать. Она так радовалась за меня, что уже неделю пребывала в глубоком запое. Какие, к черту, ей туфли?

— А это что такое? — оглянулась на меня какая-то девушка из толпы и окинула брезгливым взглядом, полным бесконечного превосходства.

— Новенькая, спонсирует кто-то, — ответила еще одна и откинула за спину копну густых белокурых волос. Я такие только в рекламе шампуня видела, а тут настоящие. Надо же.

— Блин, только Моли нам в классе не хватало, — скривилась девчонка и я опустила глаза, не смея вымолвить ни слова. Было обидно. Было больно. И весь мир казался какой-то черной дырой, наполненной тотальной несправедливостью и цинизмом.

И хотелось орать во всю глотку:

«Люди! Ну что с вами такое? Я же живой человек! Я же все чувствую! Я не виновата, что в моей семье нет много денег! Я не виновата, что отец оставил нас! Я не виновата в том, что моя мать запойная алкоголичка и не любит меня! Не виновата…».

Но я не произнесла ни звука. Я уже тогда понимала, что никто меня не услышит. Ни родители, ни одноклассники, ни педагоги.

— Перестань, Оль.

— Да что перестань, Арин? Все равно будут буллить.

— Забей, — шикнула на брюнетку блондинка и про мое существование просто напросто забыли.

И вроде как-то все стихло. Я действительно попала в класс, где учились эти две девочки, села за самую дальнюю парту и стойко принялась грызть свой гранитный камушек. Целых четыре урока грызла, пока не началась большая перемена и все ученики не двинули в столовую на перекус. И я туда же.

Вообще, в «Золотой Лиге» был не только обед, но еще и завтрак после первого урока и ужин перед факультативами и спортивными секциями.

Благо спонсор оплачивал и мое питание тоже, в противном случае я бы скукожилась в этих элитных стенах от голода. Ведь ценник был заоблачный и не подъемный для моей семьи. Семья? П-ф-ф, простите, оговорилась.

Так вот!

Взяла я свой поднос и встала в очередь на раздачу. Вы удивитесь, потому как я точно сделала это, когда получила добротную порцию зимнего минестроне с томатами и красной фасолью, заправленный рубленой зеленью с оливковым маслом, бланкет из говядины в молочном соусе с морковью и репой, два клаб-сэндвича с ветчиной и сыром, большой стакан наваристого чая и заварное пирожное.

Обалдели? А то!

Названия я, кстати, не придумала, я просветилась, читая это все на висящем на стене меню. Вот так. Не суп, а минестроне. Не рагу, а бланкет. Это вам не хухры-мухры! Высшее общество и ест красиво.

И вот стою я со всей этой высокой кухней и оглядываю огромную столовую, пытаясь прикинуть куда же мне приткнуться. Вижу в углу пустой стол и иду к нему, не поднимая глаз. А уже там быстро начинаю разделываться со своим обедом. Хватило меня только на минестроне и чай — очень вкусно, но… Да, не привыкла я много есть, вот и все. Дома в приоритете всегда была не еда, а выпивка. М-да…

Но только я собираюсь встать, чтобы отнести свой поднос, как тут же оседаю. В помещении у самого входа начинается какой-то лютый движ. Кто-то свистит, кто-то хлопает, кто-то радостно улюлюкает.

— Что-то случилось? — сама у себя спрашиваю я.

— Ничего особенно, в общем-то, просто местный Кен обжимается со своей Барби, — получаю я неожиданный ответ и оглядываюсь назад. Рядом со мной сидит кудрявая девушка в очках, полненькая и очень милая на первый взгляд.

— Кен? — переспрашиваю я и снова вглядываюсь в толпу, и правда замечая высокого темноволосого парня, который на потеху публики совершенно по-взрослому целует какую-то девушку, лапая ее за задницу.

— Марк Хан, — поясняют мне, — и его банный лист Кристина Батурина.

— Оу…

— Ничего примечательного, забей, — покрутила в воздухе рукой моя соседка и покосилась на мое нетронутое пирожное.

— Будешь? — предложила я тут же.

— А можно? — поднимает та на меня свои глаза и смущенно улыбается.

— Конечно! — улыбаюсь в ответ, — Я Таня, если что. Сажина. Новенькая в этой школе.

— А я, Майя, — с набитым ртом поясняет мне новая знакомая, — Мцитури. Слава Богу, старенькая, но тебе сочувствую.

— А ты в каком учишься?

— В одиннадцатом-первом. А ты?

— А я в десятом-втором.

— М-м-м. Ну давай хоть обедать вместе? Ты как?

— Я очень за, — улыбнулась, — только мне сейчас пора. Еще в учительскую надо за тетрадями зайти.

— Ну давай, — подмигнула мне девчонка и полностью погрузилась в свой телефон.

А я встала, взяла в руки поднос и пошла в сторону окна мойки, но по пути, зачем-то, стараясь высмотреть того самого Кена и его подружку. Интересно? Ну, а то!

И я его увидела. Он сидел в самом центре столовой, ухмыляясь на один бок и исподлобья смотрел на своего собеседника, одновременно с этим поглаживая плечо своей девушки. А я даже дышать перестала, потому что я никогда таких парней не видела прежде. Его взгляд, его поза, вся его аура говорили об одном — он здесь лидер мнений, царь и бог.

Засмотрелась.

А потом неожиданно пол ушел у меня из-под ног, и столовая взвыла от гомерического хохота, пока я обалдевшая лежала на полу вместе со своим подносом. Оглянулась и тут же потонула в мстительном и ревнивом взгляде той самой Барби.

Щелчок наманикюренных пальцев перед глазами и саркастический смешок.

— Какая досада! — приторно елейным голосом пропела она, — В следующий раз смотри под ноги, а не туда, куда не следует.

— Крис, осади, — вдруг увидела я перед собой идеально начищенные броги и протянутую мне ладонь. Подняла взгляд и забыла, как дышать, потонув в стали его глаз.

Красивый…

— Спасибо, — не посмела принять я помощь и поднялась на ноги, пытаясь не разреветься у всех на виду.

— Не ушиблась? — и снова вопрос от Кена.

— Нет, — покачала я головой, принимаясь собирать с пола остатки пищи.

— Да не ушиблась она, Хан! Че ты до нее докопался? — слышу издевательский голос Барби.

— Крис, — строго затыкает парень свою подружку и все вокруг как по команде стихают, пока я заканчиваю разбираться со своей оплошностью.

Тут и уборщица появилась, подтирая за мной следы от жирного бланкета.

Покидаю торопливо место своего позора, по-прежнему не поднимая глаз. И за спиной тишина. Вот только я точно знаю, что это затишье перед бурей.

И не ошиблась.

Конечно, после того случая в столовой все ученики школы в цвет смеялись за моей спиной, да и в лицо тоже, а для Кристины Батуриной я стала мишенью, за которую она меня обозначила, чтобы испепелять своим взглядом, полным ненависти и презрения.

Можно подумать никто до меня на ее парня не пялился. Она вообще его хорошо разглядела? На что она рассчитывала, глупая? А я так вообще всего один разок из чистого женского любопытства на него глянула. А кто бы нет? Учитывая, что парня нарекли местным королем красоты.

Но больше я подобной оплошности не допускала. Мышкой проскальзывала в столовую и, не поднимая головы, сметала со своего подноса еду, не разбирая ни вкуса, ни запаха. Пока однажды та самая Майя, которая ежедневно сидела рядом со мной и вместо меня съедала мое пирожное, вдруг не прошептала мне в лучших традициях конспирации:

— Кен пялится на тебя.

— Что? — подняла я на нее глаза и недоуменно приоткрыла рот.

— Да, я тоже думала, что мне показалось, но прошла уже неделя с того случая, как ты героически протерла своей формой пол, а он все зависает на тебе взглядом, когда думает, что на него никто не смотрит.

— А так бывает? — фыркнула я, имея в виду то, что Барби почти постоянно сканирует его своим хищными зенками.

— М-м, нет, не думаю.

И я все же решила проверить ее слова и подняла глаза, но тут же их опустила, задохнувшись от того, как сильно ударилось о ребра мое сердце. Стиснула под столом подол юбки и охнула, обварившись в кипятке его взгляда.

— Горячо, да? — хихикнула Майя.

— Чего это он так пялится на меня? — буквально прошептала я свой вопрос.

— Ну, я даже не знаю, — потянула девушка и задорно рассмеялась.

— Может у меня лицо грязное? Майя, у меня грязное лицо?

— Да чистое у тебя лицо. Угомонись, Сажина!

— Волосы торчат, — пригладила я макушку.

— М-м, нет.

— Тогда я не понимаю.

— П-ф-ф, не понимает она, — фыркнула девушка.

— Нет, совершенно нет, — покачала головой и снова кинула быстрый взгляд в сторону Хана.

Но он больше не смотрел, а хохотал, откинув голову, над какой-то шуткой своего друга, пока его девушка, словно блудливая кошка, потиралась об его тело. Фи, как вульгарно.

Скривилась и отвернулась, а потом приказала себе выкинуть красивого парня из головы и сосредоточиться на более важных вещах. Например, учебе и предстоящих экзаменах в художественной школе. Последнее было реальной проблемой, так как в «Золотую Лигу» дорога занимала львиную долю времени, и я теперь критически не успевала на занятия, которые очень любила. Рисование помогало мне убежать от проблем и хоть немного раскрасить свой серый и убогий мир.

В этих думах и прошли оставшиеся уроки, пока не наступил последний — физкультура. И сегодня она была сдвоенная на параллель из-за болезни другого преподавателя. Мальчики — налево, девочки — направо. Поделиться на команды и разойтись по волейбольным площадкам. И началось — никто меня в команду брать не хотел, пока королева красоты нашего класса, Арина Толмацкая, благосклонно не кивнула мне. Это было до боли унизительно, потому как до этого, целый поток успел проехаться по тому, что я в этой школе — белая ворона, которой совсем никто не рад.

Игра тоже проходила неважно, мяч мне почти не давали и все, кому не лень, смотрели на мои потрепанные кроссовки, которые от продолжительных стирок стали уже не былыми, а грязно серыми. И я молилась, чтобы все это безобразие уже поскорее закончилось, да так сильно, что совершенно утонула в этом нехитром деле, а потому не заметила очередной, особенно сильной подачи с соседней площадки и мяч прилетел точнехонько мне в голову.

Бам!

И я ошалело свалилась на пол под дикий хохот двух классов. Жестокие гиены!

— Сажина! — орет преподаватель, — Ты там жива?

— Кажется, да, — скривилась я, а дальше потонула в глазах цвета стали.

— Не ушиблась?

А я как будто и родной язык забыла. Он говорит, а я только пялюсь на его губы и не могу разобрать никакого смысла.

— Может в медпункт?

Да, надо в медпункт, чтобы мне перетрясли мозги в моей черепной коробке, а то они уж больно в кучку сбились от его близости, от его запаха, от нежного прикосновения его руки к моему запястью. И от страха, потому что я заметила, как Кристина Батурина смотрела на нас и в глазах ее плескалась концентрированная злоба.

Мне крышка? Мне точно крышка. Боже!

Выдернула свою руку из захвата Хана и нахмурилась, а затем пресекла дальнейшие вопросы, пытаясь самостоятельно встать с пола. Да куда там?

— Давай помогу, — подхватил меня парень под локоть, абсолютно игнорируя яростное шипение своей Барби.

— Марк, че за дела?

Вот и у меня такой же вопрос.

— Сажина, ну ты как тут? — а это уже и преподаватель подоспел.

— Все нормально, Лев Давидович, не переживайте, — тру я ладонью лоб в том месте, куда угодил мяч, а потом зачем-то уточняю, — бывало и больнее прилетало.

— Устроила концерт, убогая, — недовольно цедит Барби где-то за спиной физрука.

— Батурина, на канат! — орет преподаватель, — Десять раз до потолка. Живо!

И та, закатив глаза дефилирует куда сказано, неприлично наворачивая бедрами восьмерки. Пока меня все еще придерживает Хан и его ладонь с моей руки каким-то магическим образом перекочевывает на талию.

— Марк, давай ее в медпункт, — кивает головой на выход физрук.

— Я и сама могу, если так надо, — пытаюсь увернуться я, чувствуя, как мой затылок прожигает взгляд местной Барби.

— Конечно провожу, не проблема.

— Не надо, — перепугано всматриваюсь я в его лицо, но тот только криво улыбается мне и тянет на выход из спортзала.

— Надо. Ты ударилась головой и не можешь судить точно все ли с тобой нормально. Идем!

— Лев Давидович, ну можно я сама? — в последний раз пытаюсь я спасти себя.

— Ой, Сажина, идите уже! — отмахивается тот от моих слов, — Учащиеся, спектакль окончен, играем дальше.

И все. Мне приходится только обреченно шагать в сторону медпункта и молиться всем богам, чтобы все это не вышло мне боком.

— Боишься меня? — слышу его вопрос, когда мы выходим из шумного спортзала в тихий и пустынный коридор.

— Нет, — отвечаю я и все-таки высвобождаюсь из его рук.

И я не вру. Я боюсь себя. И ту, что слишком пристально смотрела нам вслед.

— Значит не боишься?

— Ну я же сказала.

— Отлично, — хмыкает парень, но я только сканирую его настороженным взглядом и хмурюсь, — Нам надо подняться наверх, там медкорпус, — указывает пальцем Хан на лестницу.

— Мне надо, — поправляю я, — не тебе.

— Я провожу, — наступает на меня, а я делаю шаг назад.

— Спасибо, — качаю головой, — но ты же уже показал дорогу, и дальше я уж как-то справлюсь с одним пролетом.

— Ты ударилась головой и тебе может понадобиться помощь. Я к твоим услугам.

— Слушай, — в раздражении выдыхаю я, — э-э-э…

— Марк.

— Вот, да! Марк, мне не нужна твоя помощь. Окей? Без обид, но не нужна. Я благодарна за помощь и все такое, но…

— Почему? — еще шаг ближе.

И меня начинает накалять вся эта ситуация, потому что я будто бы говорю с ним на китайском или фарси. Ему просто сиюминутно что-то приспичило, а мне еще учиться в этой школе два учебных года. И я не хочу проблем из-за местного Кена, на котором уже поставила свое клеймо ревнивая и неуравновешенная Барби.

— Твоей девушке это не понравится. Любой девушке это не понравилось бы, — развожу руками, а потом складываю их на груди.

— Так ты из-за Кристинки паришься или просто так меня бортуешь? — наклоняет голову на бок.

Упрямо молчу, отвожу глаза и еще больше теряю терпение.

— Если первое, то я решу эту проблему. Хочешь?

— А ты? — вздергиваю вопросительно одну бровь и зачем-то спрашиваю я.

— Хочу, — делает еще один шаг, вынуждая меня нырнуть под его руку и поспешно кинуться к лестнице.

Черт знает что творится!

— Тань? — тянет сзади за подол юбки, и, я возмущенно фыркая, бью его по рукам.

— О, ты и имя мое знаешь?

— Не только имя.

— П-ф-ф…

— Блин, да постой же ты!

Но я только стремительно влетаю в медкорпус и громко даю о себе знать.

— Здравствуйте! Мне прилетел в лоб волейбольный мяч.

И тут же надо мной начинает хлопотать школьная медсестра, проверяя мое состояние и задавая бесконечные вопросы.

— Голова кружится? Есть ли звон в ушах? Тошнит? Чувствуешь усталость?

И на все эти вопросы я уверенно отвечала нет, пока Марк Хан сидел на кушетке напротив и сверлил меня своим стальным и непреклонным взглядом. Вальяжно откинулся на стену, нога на ногу и смотрит. Так смотрит, что кажется еще немного и я точно заработаю себе сотрясение мозга или косоглазие, пытаясь не пялиться на него в ответ.

Потому как я уже почти не слышу слов медсестры, что воркует надо мной и пытается приободрить. Нет! Я всеми правдами и неправдами стараюсь не встречаться с ним глазами. Потому что коротит. Замыкает.

Искрит…

Боже! Зачем так человека смущать? За что?

— Танечка, не вижу никаких критических повреждений, но давайте сегодня все же немного передохнем. Ладно? Вот вам освобождение и ступайте домой. Покой и крепкий сон еще никому не повредил.

— Спасибо, — киваю я, принимая из рук медсестры справку, и выхожу из медбокса.

Кен, естественно, за мной. Молниеносно вырывает освобождение из рук и придирчиво его рассматривает, пока я возмущенно пялюсь на эту, в край обнаглевшую, морду.

— Отдай!

— Вот, Тань. Видела, что тебе тут написала Тамара Салмановна? Максимальный покой!

— И? — напряглась я в ожидании его ответа.

— Сейчас водителю своему позвоню и отвезем тебя домой. На метро или автобус тебе сейчас никак нельзя. Вдруг голова закружится или еще что-то. Упадешь, ударишься, а я потом себе это никогда не прощу, знаешь ли.

А я только смотрю на него и понимаю, что просто так этот банный лист от меня не отлипнет. Вообще без шансов. Поэтому я только согласно киваю и принимаю максимально непринужденный вид.

— Ладно.

— Ладно? — поднимает на меня глаз.

— Да, ладно, — бесконечно киваю, скрещивая за спиной пальцы.

— Ок. Тогда я к физруку, покажу твое освобождение и сразу едем. Норм?

— Норм, — снова как болванчик киваю я и заставляю себя улыбнуться.

— Договорились, Тань, — затем подается сильно ближе и стискивает своей горячей рукой мои холодные, дрожащие пальцы.

— Да, — подвожу я черту и начинаю спускаться с лестницы, а дальше заставляю себя размеренным шагом двигаться к раздевалке.

Еще ближе. И еще…

Скрываюсь за ней и протяжно выдыхаю жуткое напряжение. А затем на пятой космической хватаю с вешалки свои вещи, сгребаю без разбора их в рюкзак и скорее к выходу. Короткий взгляд за дверь и бежать.

Мимо охраны.

Поспешно пересекая школьный двор.

По улице и до метро.

И дальше, пока сердце рвется из груди.

А успокоится себе позволяю только тогда, когда вагон сообщением Лубянка-Выхино трогается с места, увозя меня от соблазнов «Золотой Лиги». Откидываюсь на спинку сидения и облегченно выдыхаю.

Пронесло…

Или нет?

Конечно, на следующий день в школу идти было боязно. Ну, а как? Поступок мой меня совершенно не красил и врать я ненавидела, но и другого выхода у меня просто не было. Марк Хан вынудил меня пойти на крайние меры и совершенно не оставил выбора.

Вот только эти думы меня не спасали, а потому первые четыре урока я буквально летала по школе, дабы на перемене не наткнуться где-то на параллельный класс и наглого парня. И, знаете, получалось. Только на большой перемене пришлось посмотреть правде в глаза и войти в просторное помещение столовой.

И все время, стоя у раздаточной, я чувствовала затылком чей-то пристальный взгляд.

Блин!

Пришлось терпеть, а затем взять свою еду и прошмыгнуть за столик, где меня уже ждала Майя.

— Привет.

— Привет, — кивнула я девчонке и уже привычным движением поставила на ее поднос свой десерт — сегодня это был малиновый чизкейк.

— Чего ты опять как прибитая бродишь? — не отрывая взгляда от телефона, спросила меня Мцитури.

— Да так, имела вчера неосторожность развести местного Идола.

— Ну-ка, ну-ка?

И я тут же кратко поведала ей историю вчерашнего похода в медбокс.

— Ну, подруга, тут два варианта.

— Да?

— Ага. Первый, но, уж прости, маловероятный.

— Почему маловероятный? — перебила я девушку.

— Потому что, Таня, ты его Барби видела? На ее фоне половина школы просто рой моли. Я, в том числе. Это объективно.

И я тут же тяжело вздохнула, принимая ее слова за правду. Кристина Батурина была очень эффектной девочкой, в отличие от меня. И она умело подчеркивала свою красоту косметикой, идеальным маникюром и всеми этими девчачьими ужимками, что были мне чужды. Да, все верно, мы были абсолютно в разных весовых категориях.

— Но все же, я могу допустить, что ты нашему Кену элементарно понравилась.

— Понравилась? — задохнулась и прижала ладони к вдруг вспыхнувшим щекам, — Я?

— Ну не я же, Тань? — фыркнула Майя и закинула в рот порцию зеленого горошка.

— Да ну, бред, — передернула я плечами.

— И я, и я, и я того же мнения. Но ты не страшная же как ядерная война, а вполне себе ничего, надо признаться.

— А второй? — поджала я губы.

— Спор, — развела руками девушка.

— Какой еще спор? — подавилась я глотком чая.

— Ну такой, где главный военный трофей — это новенькая Таня Сажина. Ты!

— Боже!

— Ну или просто по приколу, знаешь. Вот у нас в прошлом году тут тоже шоу было. Так же, как и ты пришла одна по спонсорству, так ее быстро взял в оборот Макс Левашов. Он уже выпустился, не покажу. Но красавчик, не поспоришь — самбист, мускулы там, все дела. Так вот. Влюбил он эту горемычную в себя стремительно и навсегда, а потом угорал, как она за ним по коридорам таскается и в великих чувствах клянется. Так и была эта дева несчастная у него целый год на побегушках. Жалкое зрелище. Не надо так, Тань.

— Оу…

Майя еще что-то болтала, а я почти полностью погрузилась в свои мысли, обдумывая то, что она мне сказала. А потом не удержалась и все-таки подняла взгляд на центральный стол, за которым все время собирались Хан и компания. Парень был явно чем-то недоволен, так как сидел, сложив руки в замок на столе, хмурился и смотрел в никуда прямо перед собой, пока рядом ему что-то выговаривала Барби.

Наверное, справедливо негодовала по поводу его вчерашнего недопустимого поведения. Оно и понятно. У него девушка есть, а он какого-то рожна за мной побежал. Хотя… вариант спора или элементарного спортивного интереса многое бы объяснял.

Но…

Я самая обычная девочка, можно сказать даже, что неприметная. И роскошной груди, как у Батуриной у меня отродясь не было. И длинных ног тоже. Краситься я не умела по причине того, что у нас на еду иногда денег в доме не было, что уж говорить про косметику. И Кристина — роскошная кукла Барби, с которой каждый мальчик хочет играть до умопомрачения. А я так — пупсик копеечный.

Обидно? Нет, отнюдь. Человек не выбирает себе внешность и родителей. Не родись красивой, а родись счастливой, слышали? И не беда, что у меня на оба фронта не задалось. Я верила, что однажды все изменится, пусть даже я до пенсии останусь серой мышкой. Главное — душа!

Молча доела свой обед, кивнула на прощание Майе и пошла на выход из столовой, усердно пряча свои глаза. А потом дальше, переваривая знания, что в галактических масштабах в нас впихивали в этой школе.

И вроде бы зря волновалась. Красавчик Кен больше не совался ко мне и даже вообще, кажется, забыл о моем существовании. Я расслабилась и расправила, сведенные судорогой, от постоянного напряжения плечи. Накинула на себя старенькую ветровку, переобулась и отправилась к метро, раздумывая о том, что пора бы уже определиться с выбором института для поступления. Информатика мне нравилась, но хочу ли я связать себя на всю жизнь с этой сферой?

И так я задумалась глубоко, что совершенно не заметила, как рядом со мной притормозил, а потом медленно поехал черный, дорогой автомобиль. Чуть дал вперед и остановился, а потом из салона на тротуар вышел парень в форме нашей школы.

И в руках его был огромный букет белоснежных роз, которые он протягивал мне.

Это был Марк Хан.

— Привет, Тань, — сделал он шаг в сторону, так как я хотела его быстренько обойти по широкой дуге и нырнуть в метро.

— Привет, — все-таки остановилась и стиснула лямку своего потрепанного рюкзака.

— Это тебе, — на вытянутой руке протянул мне букет.

— Спасибо, но не нужно, — отрицательно качнула головой.

— Нужно. Возьми, пожалуйста.

— Не буду, — и убрала руки за спину.

— Тань…

Упрямо хмурюсь и поджимаю недовольно губы.

Ну чего вот он ко мне пристал?

— Нравишься ты мне, Тань, — вдруг рубит парень и я совершенно теряюсь от этого незамысловатого признания.

— М-м…

— Давай встречаться? — подходит чуть ближе, пока я от шока будто бы вросла в асфальт.

— Встречаться? — повторяю за ним заторможено.

— Да. Хочу, чтобы ты стала моей девушкой.

— А предыдущую девушку куда денешь?

— Я с ней порвал.

И вот тут настоящий концентрированный ужас прокатился по моему позвоночнику. Если все так, как он говорит, то мне осталось жить недолго. И я была так чертовски права.

Просто новая Ванга. Очень приятно, блин!

Откуда-то из воздуха рядом с нами материализуется Кристина Батурина, которая пытается испепелить меня, парня и цветы своим яростным взглядом.

— Ты рехнулся, Хан? — цедит она сквозь стиснутые зубы.

— Кристин, ты тут лишняя. Уйди, пожалуйста.

— Ах, лишняя? Ты ничего не перепутал, милый?

— Я, пожалуй, пойду, — бормочу и пытаюсь протиснуться между ними, но меня тут же хватает за руку Марк, приказывая безапелляционно.

— В машину сядь, я отвезу тебя до дома. И вот, на, держи цветы. Я сейчас договорю и поедем.

— Ну давай, Моль, рискни здоровьем! — хмыкает Батурина.

— Крис! — рявкает Хан.

А я только вырываюсь из его жесткой хватки и бегу к метро, не желая принимать в этой войне никакого участия. Мне она не нужна.

И то был первый букет, который я не приняла из рук Марка.

Счет открылся…

То, что дома творится пьяный беспредел, я поняла еще с того момента, как только вошла в подъезд. Громко играла любимая мамина песня про синие, как небо, глаза, а на лестничной площадке второго этажа толпился народ и отчетливо пахло дешевым табаком. Идти туда было страшно до икоты, но и другого выбора у меня не было.

— Татка? — выглянула из-за двери та самая Раиса Сергеевна, что вечно вызывала ментов в нашу неблагополучную квартиру.

— Давно гуляют? — поднялась я в половину пролета и с опаской кивнула на свой этаж.

— С утра. Валерка ваш…

— Он не мой, теть Рай, — поджала я губы.

— Эх, милая… в общем, пришел он тут в часов десять и под окнами начал хвастать местным мужикам, что поднялся и теперь у него всегда будет в карманах густо. Работу нашел у серьезных людей. Веришь в такие чудеса?

— М-м… нет.

— Но ты не ходи туда, Татка. Томка уже в дугу. Не заметит, что тебя нет. Останься у меня, комната Нины свободна.

— Если вы не против, — с огромным облегчением выдохнула я и прошмыгнула в ее квартиру, где так сладко пахло домом, что на глаза тут же навернулись слезы.

Ее дочка была почти на десять лет меня старше и давно вышла замуж, но когда супруг ее уезжал в рейс, то та часто наведывалась к своей матери в гости. Это была очень милая и красивая девушка, стройная как тростиночка и с толстой косой ниже пояса. И я так завидовала ей. Тому, что у нее есть такая чудесная мама, которая ласково ее обнимала при встрече.

Меня моя не обнимала. Никогда.

— Голодная? — ласково провела мне рукой по спине теть Рая и я, нечаянно вздрогнув, боязливо вскинула в защитном жесте руку.

— Нет, — выдохнула испуганно.

— Опять мать тебя бьет? Или уже оба?

— Никто не бьет. Я просто задумалась и вздрогнула от неожиданности.

— Врать сначала научись. Ну?

— Мне нельзя в детский дом, теть Рай, — почти взмолилась я, — мне доучиться надо. Пожалуйста, прошу вас!

— Да все, все, успокойся! Я ж просто волнуюсь за тебя, глупая.

— Если так, то просто молчите. Лучше вы мне не сделаете, если меня заберут из семьи. Пусть лупит, я потерплю два года как-нибудь. В конце концов не сахарная, не растаю.

— А отец твой что?

— Ну… прошлый раз он поздравил меня с Днем рождения на месяц позже. Написал сообщение на телефон, и матери денег скинул. Все, — и мазанула себя ладонью по подбородку, потому что он предательски задрожал.

— Только не плачь, шут с ними. Бог их накажет еще, Татка, вот увидишь. А мы будем жить дальше. Сейчас дождемся одиннадцати, и я милицию вызову. Идем, покормлю тебя.

Последний раз я была с ночевкой у Раисы Сергеевны по лету, когда мать пропивала спонсорскую взятку. Она тогда и правда даже не заметила, что я домой не пришла. Но в нашу квартиру лучше было заходить до начала попойки, а не после. Это я знала, как «отче наш».

Сегодня гуляли особенно эпично. Под вечер на первом этаже подъезда даже была слышна пьяная драка. Но так как в подъезде жили в основном люди преклонного возраста, никто не осмеливался выйти и утихомирить бедлам.

Уроки я делала под закольцованную по кругу всю ту же любимую песню матери, ее врубили так громко, что было слышно, наверное, во всем доме. А ближе к десяти вечера, после того как сходила в душ и расчесала свои длинные волосы, мой старенький телефон вдруг ожил и на экране высветилось сообщение от незнакомого номера. Наивно подумала, что, может, мать ищет, но ошиблась.

«Зачем сбежала сегодня?»

И сердце от этих трех слов забилось где-то в горле, а затем рухнуло в пятки, да так и скукожилось от шока. Это он! Это Хан!

«В молчанку играть будем, будто нам по пять лет?»

О, да! Я бы не отказалась…

Поэтому сидела как мышка и только, затаив дыхание, смотрела как на экране высвечивает очередное сообщение.

«Ты Батурину испугалась или дело во мне?

Блин, да тут все в кучу! Потому я только прикусила нижнюю губу и все-таки решилась ему написать, уводя разговор чуть в сторону.

Я: «Где взял мой номер?»

Он: «У старосты».

Я: «Ясно».

Он: «Ты не ответила на вопрос, Тань».

Я: «Мне не нужны проблемы, Марк».

Он: «Будь со мной и никакая Кристина тебя пальцем не тронет».

Он: «Обещаю».

Он: «Ты будешь неприкосновенна».

Он: «Не бойся».

Он: «Дай мне шанс».

Черт! А я не знаю, что сказать. Мне сейчас вообще не до амурных дел. Да, Марк мальчик очень красивый и видный, но я не могу сказать, что мне нужны какие-то отношения с ним. Уж лучше бы он и дальше встречался со своей Барби, не обращая на меня ровным счетом никакого внимания.

Мне учиться надо, а не о мальчиках думать!

Прикрыла глаза и нахмурилась.

И тут же передо мной как приклеенный возник образ парня. Стальной, уверенный в себе взгляд. Пухлые губы. Хищный разлет бровей.

М-м-м…

Вздрогнула. Это за окном притормозил полицейский воронок. Еще через несколько минут туда нагрузили пьяных собутыльников моей матери. Спустя час она сама пьяная в хлам начала стучаться в дверь Раисы Сергеевны.

— Танька, с-сволочь! Выходи! Тварь! Выходи с-сказала! Убью падлу…

Дверь открыла со скалкой в руке теть Рая, и я услышала ее гневный голос.

— Спит твоя дочь, Тамара. Ей в школу завтра, а ты орешь, как потерпевшая. Не стыдно, а, Том? Ничего нигде не свербит?

— У нее дом есть, нечего по углам м-мыкаться!

— Дом есть, говоришь? Это тот дом, в котором у тебя вечно пьяных мужиков, как тараканов, м-м?

— Да что ты понимаешь? Завидуешь, да? Это ты уже десять лет одна, поди мхом там уже все з-заросло? Вот и бесишься! — и рассмеялась пьяным, истеричным смехом, а мне стало так стыдно за эту женщину, что в груди протяжно заныло и налилось свинцовой тяжестью.

Мама, что же с тобой стало?

Оделась, подхватила рюкзак и вышла в коридор.

— Не надо, теть Рай, подъезд веселить. И спасибо. Я пойду.

— Узнаю, что тронула ее, — пригрозила соседка и помахала скалкой в воздухе, — и я сама тебя отхожу по горбу так, что месяц ходить не сможешь.

— Ой, боюсь…

— Бойся, Томка, я не шучу!

На удивление мы молча поднялись в нашу грязную и разгромленную квартиру, в которой отчетливо разило перегаром, рвотой и куревом. Я прошла к себе. Мать на кухню.

Спустя минуту я услышала, как она громко и протяжно завывает за столом, вливая в себя остатки горячительного. Видимо, оплакивала Валеру, которого забрали за дебош. Зачем за мной ходила? Непонятно…

Закрыла дверь на всякий пожарный, придвинула к ней хлипкий комод, разделась и легла в постель, накрываясь одеялом с головой. А потом протянула руку и вытащила из рюкзака телефон.

Я так ему и не ответила. А он так и не смирился.

«Таня?»

«Не молчи».

Ну вот что мне делать? Мы с разных планет. Зачем ему я?

Но пальцы зачем-то упорно печатали ему обещание:

«Я подумаю».

Под утро проснулась от того, что домой заявился Валера. Матери слышно не было, видимо беспробудно спала на кухне, так и не добравшись до дивана. Новый папа что-то бухтел ей и трехэтажно матерился, но ситуации не изменил и в гордом одиночестве удалился досматривать свои сны.

Я же, когда в квартире все стихло, мышкой прошмыгнула в ванную. Почистила зубы, умылась и, одевшись, поспешно выбежала за дверь. А там уж до метро, но спуститься в подземку не получилось — расклеился ботинок, пришлось разворачиваться и бежать обратно, но не домой, а к ларьку у рынка, где уже за работой сидел дядя Ваге.

— Новые нужно покупать, тут уже вон дерматин весь в труху превратился, — сетовал старенький сапожник.

— Да, наверное, уже пора, — кусала я губы и стыдливо поджимала под себя ногу в носке.

— Вчера слышал твоей матери хахаль говорил, что работой обзавелся. Что бы вот не купить обновку, а?

— Ну, они отметили вчера это дело. А до обувного магазина еще дойти надо.

— Сейчас латку поставлю и снова прошью по кругу. Второй нормальный?

— Нормальный, дядя Ваге.

И мужчина перешел на родной язык, очевидно ругая мою непутевую мать и все на свете. Я же только молчаливо была с ним солидарна. А что еще тут скажешь?

— Ну вот держи, Таня. Готово. Еще пробегаешь немного, но на весну нужны новые, уже не спасу.

— Спасибо вам и вот, держите, — протянула я свои скудные накопления. Пятьсот рублей, еще с лета остались, когда я объявления расклеивала по району.

— Сдурела совсем? А ну иди отсюда. Иди! Обижаешь, э!

— Но…

— Иди! На уроки не успеешь! — пришлось ретироваться, так как сапожник был настроен уж больно решительно не брать с меня деньги. Ну, а я что сделаю?

Как итог — на первый урок я, конечно же, опоздала. А на выходе из метро увидела на телефоне пропущенный от Марка и сообщение с вопросом:

«Ты где?»

Вот так. Сказала, что подумаю, а он решил, что я уже на все согласилась. Не парень, а таран.

Отвечать ничего не стала. Некогда. Только припустила со всех ног в сторону школы, а там, краснея и бледнея, объяснила классному руководителю почему заработала прогул. Женщина даже слова в ответ мне не выдала, лишь кивнула, скривилась брезгливо и дальше пошла по своим важным делам.

Я же только выдохнула и потопала на урок. А там уж погрузилась в тонны информации, что нам выдавали преподаватели. Два урока прошли спокойно, но вот на четвертом, перед большой переменой, Марк Хан снова дал о себе знать.

Он: «Ты меня динамишь?»

Я: «Нет. Просто запара с утра».

Он: «Какая?»

Что я должна сказать? Поведать богатенькому мальчику, что в мире есть семьи, где родители топят себя в бутылке? Что есть люди, которым не в чем ходить по улице? Что я хронически не высыпаюсь от почти перманентного напряжения в ночное время суток?

Я: «Проспала».

Он: «Почему не позвонила? Я бы за тобой заехал?»

А-а-а! Это какой-то сюр!

Я: «Потому, что я не позвонила».

Он: «Логично».

Я: «Да, очень. Я пишу тебе, что подумаю, но ты все истолковал по-своему».

Он: «Ладно. Давай проясним. Я тебе не нравлюсь?»

Боже!

Я: «Мне не нравится, когда на меня давят».

Он: «А мне не нравится, когда мне отказывают».

И следом прилетает дурашливый смайлик. Да кто бы сомневался, правда?

Он: «Ладно. Увидимся на перемене».

Блин!

А у меня, как назло, маковой росинки в желудке не было со вчерашнего вечера, так что пропустить обед не вариант. Я и так скоро на скелетинку похожа буду. Как-нибудь отмажусь, что-то придумаю.

Но я была слишком самоуверенна и недооценила пыл Хана. Стоило мне только приземлиться за свой привычный столик и протянуть шоколадный маффин Майе, как неожиданно в столовой зазвенела почти оглушающая тишина, а рядом со мной присел кто-то, от кого пахло пряным деревом и сочным грейпфрутом.

Марк!

— Привет, Тань, — и костяшка его указательного пальца легонько коснулась тыльной стороны моей ладони. И как молнией прострелило.

— Привет.

— Можно пригласить тебя за мой стол? — чуть наклонил голову, пытаясь заглянуть в мои глаза.

— Мне и тут нравится.

— Тогда может я приду сюда. Ты как? Твоя соседка не против?

— Соседка не против, — потянула Майя и я бросила на нее укоризненный взгляд.

— Марк, послушай…

— Да, Тань?

Подняла на него глаза и на мгновение забыла, что хотела сказать. Потому что он так смотрел на меня, скользя взглядом по моему лицу, по волосам. Сильная рука потянулась и поправила значок класса на моей груди.

— Ну ты чего такой упертый? — прошептала я чуть слышно, но парень только подпер подбородок рукой и улыбнулся мне.

— Действительно, загадка века.

— Марк…

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

— Да, — закивала.

— Ладно, но с одним условием.

— М-м?

— После уроков пойдешь со мной есть мороженое.

— А куда?

— Решим…

Молчим, смотрим друг на друга. Я хмурюсь. Он медленно облизывается, пока продолжает пристально и со вкусом меня разглядывать. И чего интересного?

— Блин.

— Давай, Тань. Это же так просто.

— Ладно.

— Ладно, — смеется парень, а затем неожиданно стискивает меня в своих объятиях и только после отпускает, уходя за свое привычное место.

И столовая вновь начинает гудеть как улей. Все учащиеся пребывают в реальном шоке, а затылок мне жжет пристальный и злой взгляд Барби.

— Ну, Сажина, теперь поняла, почему на тебя наш Кен так пристально пялился целую неделю? — хихикает за столом Майя, а я ошарашенно перевожу на нее глаза.

— Я этого не хотела.

— А у тебя никто не спрашивает, что ты хотела. Хан за тебя уже все решил. Так что, расслабься, детка, и получай удовольствие.

— Удовольствие? — нахмурилась я.

— Ага…

Но никто из нас не знал, что удовольствие мне в этой чертовой школе даже близко не светит. Потому как уже после основных занятий, перед факультативом меня ждали неприятные последствия случая в столовой.

Их было пятеро.

Батурина и ее свита.

Меня подкараулили в переходе между корпусами и на полном ходу выдрали рюкзак с плеча, толкая и уносясь прочь с диким смехом. Я, естественно за ними, ведь в сумке был мой телефон, ключи от дома, а еще те самые пятьсот рублей — для меня целое состояние — которые не принял дядя Ваге.

На повороте в большой холл, где располагалась раздевалка, меня неожиданно тормознули, сильно дергая за косу.

— Куда торопишься, Моль?

— Отдайте рюкзак, — оглядывала я Кристину и еще трех ее подружек. Четвертая где-то потерялась.

— А где же волшебное слово?

— Пожалуйста, верните.

— Не нравится, да, Моль, когда забрали то, что принадлежит тебе?

— Нет.

— Вот и мне тоже не понравилось то, что ты вознамерилась забрать моего Марка.

— Мне он не нужен, — уверенно выдала я, но наткнулась только на издевательский смех.

— А я тебе не верю, — выплюнула она и, почти вплотную приблизившись к моему лицу, процедила, — фу, ты даже воняешь бедностью. Серая непотребность — вот ты кто есть. Плесень! А от плесени нужно избавляться радикально, — и вдруг дважды щелкнула над моим ухом пальцами.

— Эй, Моль, ты же это хотела вернуть? — я оглянулась назад и увидела, как четвертая подруга Батуриной размахивает в воздухе моим телефоном.

— Попробуй, забери, — толкнула меня в спину Барби, и я кинулась вперед, видя, что девчонка засовывает мой старенький гаджет в карман чей-то ветровки.

И я тут же вбежала в раздевалку и суматошно зашарила по одежде, пытаясь на ощупь понять, в какую именно куртку сунули мое имущество. Но никак не могла найти. Шарила снова и снова. Опять и опять, пока не услышала позади себя издевательское:

— Стоп, снято!

Что?

Повернулась и со слезами на глазах уставилась на Кристину, что крутила в руках свой навороченный смартфон.

— Как думаешь, Моль, мне поверят, если я скажу, что ты на этом видео занимаешься воровством, обыскивая карманы чужих курток?

— Но я…

— У меня пропадет крупная сумма денег, — давила она все больше.

— И у меня, — пели ей в унисон ее шестерки.

— И у меня тоже.

— Как думаешь, насколько быстро тебя выкинут из «Золотой Лиги», м-м?

— Я думаю быстро, — рассмеялась одна из подружек.

— Очень быстро.

— Пинком под твой тощий зад, — осклабилась Батурина.

— Не надо, — ужаснулась я, представляя, что случится, если она все-таки обнародует эту запись.

Мне крышка! Меня действительно отчислят, ведь воровство — это не просто стычка двух старшеклассниц. Это статья! Уголовная, на минуточку. Мать меня убьет, а отчим…

Господи!

— Пожалуйста! Я прошу вас! Я ничего не сделала! — и горячие, соленые слезы все-таки сорвались с ресниц.

— Значит так, Моль. Слушай меня предельно внимательно. Если я только узнаю, что ты хоть слово рассказала об этом Хану или начала встречаться с ним, то я тут же пойду к директору с этим видео, солью его в сеть и сделаю тебя максимально знаменитой на всю страну. Поняла?

— Да.

— Как хочешь, но, чтобы рядом с тобой я Хана больше не видела. Никогда!

— Хорошо. Я обещаю, что все сделаю!

— Все, валим. И верните ей ее манатки.

Мне в ноги кинули мой рюкзак, и они скрылись. А я аккуратно подняла его с пола и проверила все ли на месте. Все. Золотым девочкам нет дела до моих жалких грошей и старенького телефона.

Взяла с вешалки свою ветровку, оделась, глотая слезы, закинула рюкзак на плечо и прочь из школы.

На сегодня с меня хватит.

Медленно побрела к выходу, смотря на охранника и гардеробщицу, которые стыдливо отводили от меня глаза. И я их не осуждала. Им, как и мне, было что терять.

Марк начинает наяривать на телефон уже спустя сорок минут. Настойчиво. Очень.

Я не беру трубку, просто отстраненно смотрю, как загорается и тухнет мой телефон от его входящих. Отрешенно размышляю, что сейчас он начнет мне писать и не ошибаюсь.

«Значит не светит мне сладкого, да?»

Да. И мне не светит.

«Тань?»

Все. Нет ее. Абонент не абонент.

«Возьми трубку, давай поговорим. Тань?»

Снова набирает. И снова я не смею сказать ему ни слова. Как? Я буду реветь. Мне так хочется уже хоть кому-то выплакаться, скинуть хоть на кого-то часть своего груза, что приходится изо дня в день тащить на своих плечах. А мне еще накинули.

Вывезу ли?

Пока добираюсь до дома, на телефон приходит еще четыре звонка от парня и два сообщения.

«Ответь!»

«Мне!»

В квартире на мое удивление тихо и пусто. На кухонном столе остатки застолья — засохший ломоть покусанного хлеба, заветренный кусок колбасы и два сморщенных соленых огурца. Пустая бутылка из-под «беленькой» и еще две валяются под столом.

Я голодная. Ушла из школы без вечернего перекуса.

Открываю холодильник и зависаю. Там даже самоубитой мыши нет. Просто стопроцентный голяк. Только в морозилке сиротливо притаились в углу остатки супового набора.

Зашибись.

Отковыриваю их ножом, закидываю в кастрюльку и ставлю на плиту. Пока закипает вода, успеваю смотаться до рынка и купить триста грамм картошки, одну луковицу и морковку, разменяв свои заветные пятьсот рублей. Уже дома понимаю, что зажарку сделать тупо не на чем. У нас нет масла, ни подсолнечного, ни сливочного. Поэтому закидываю овощи как есть.

Спустя сорок минут хлебаю бульон, косясь на засохший хлеб. Есть его брезгую, а другого нет.

Но пофиг.

До утра в квартире пусто. А на телефоне еще один пропущенный и сообщение, от которого меня невероятно бомбит.

«Я разочарован, Тань».

Реально? Рассказать тебе о моей жизни? Поведать о прелестях существования с матерью алкоголичкой? Что ты знаешь о разочарованиях, мальчик? Что ты можешь противопоставить мне, когда все мое будущее висит на волоске и этот волосок держит в своих цепких, наманикюренных пальцах мажористая психопатка?

А потому я просто кидаю номер Марка Хана в бан и выключаю свой гаджет. Все. Это песенка спета.

И в школу на следующий день я бреду на каком-то совершенном автопилоте. Не знаю. Мне просто пусто. Потому что я никому не нужна. А кому нужна, тот под запретом. И приходится выворачивать себя наизнанку, чтобы в глазах заплескалась не надежда, а ледяное, тотальное безразличие.

Раздеваюсь. Переобуваюсь. Поправляю волосы. И иду на первый урок. Робот. Ать-два.

На повороте охаю и обвариваюсь страхом, потому что путь мне неожиданно преграждает он — Кен.

Идеальный, как всегда. Модная стрижка. В глазах жидкий металл. И пахнет так, что хочется обнюхаться им до смерти…

Стоит. Смотрит тяжело исподлобья. Руки в карманах форменных брюк. На губах чуть снисходительная улыбка. Не реагирую — скалится.

Вопросительно приподнимаю бровь. Игнорирую суматошную истерику собственного сердца.

Пофиг. Переболит.

— Привет, Тань.

— Привет.

— Ничего не смущает тебя?

— А должно? — ухмыляюсь намеренно. Не знаю, насколько я хорошая актриса, но стараюсь изо всех сил. Мне надо. Без вариантов.

— Я пригласил тебя вчера поесть мороженое. Ты согласилась.

— Сделала вид.

— Что?

— Ты был так неприятно настойчив. Как еще мне было избавиться от тебя? — небрежно пожимаю плечами.

— М-м, вот значит как? — кривится и наклоняет голову на бок.

— Как?

— Да, по всей видимости, уже никак, — делает от меня шаг назад, и я облегченно выдыхаю.

— Видимость — это хорошо. Я боялась, что ты не понимаешь намеков.

— Кристина опять тебе что-то напела? — психует и вдруг подается ко мне, хватая за руку.

— Да причем тут Кристина? — шиплю я змеей, не моргая и не отводя взгляда.

Не дай Бог просечет!

— При том! Ты даже шанса мне не оставляешь!

— Прикинь! — выдираю руку, — Это может случиться просто потому, что ты мне не нужен! И плевала я с высокой горы на тебя и твоих Кристин!

— Ладно!

— Окей!

— Угу…

— Рада, что мы прояснили, — складываю руки на груди.

— А уж я-то как рад…

— Я надеюсь только, что ты больше не побеспокоишь меня своим вниманием. Извини, но…

— Ну давай, не стесняйся!

— Оно назойливо для меня.

— Да без проблем, Тань, — усмехается и отступает чуть в сторону, освобождая мне дорогу.

— Вот спасибо!

— Выдыхай.

И я так и делаю. Но в легких будто кто стекловату утрамбовал и каждый вздох словно пытка.

Получи, Таня! Нравится? Хочешь еще?

Реву беззвучно. Я это умею. Я в этом мастер.

Сворачиваю в туалет. Закрываюсь в кабинке.

И, подтянув под себя ноги на унитазе, беззвучно оплакиваю свою слабость.

Наизнанку…

Он больше не смотрел на меня. Не замечал. Не здоровался. А если мы даже и пересекались где-то в бесконечных школьных коридорах, то просто прошивал насквозь своим стальным взглядом, будто бы я привидение или просто пустое место.

Барби довольно скалилась. Но не долго. Ведь возвращать ей статус своей девушки Кен почему-то не торопился. Хотя Кристина старалась. Очень. И даже подрезала на несколько сантиметров форменную юбку, сделав ее просто неприлично короткой.

Но местный Бог был неумолим, хотя Батурина усиленно распускала слухи по школе о том, что все между ней и Ханом нормально, просто они ненадолго поссорились. Сначала все действительно в это верили, а потом перестали слушать ее треп. Потому как уже прошла осень, зима и приближалась весна, а сладкая парочка все еще не воссоединилась.

— Завтра четырнадцатое февраля. Как думаешь Барби сделает Кену предложение или выкинет еще более идиотскую выходку? — спросила у меня на большой перемене Майя и тыкнула вилкой в сторону центрального стола, где обычно сидел весь цвет нашей элитной школы.

— Я ничего не думаю, — буркнула я, — мне плевать.

— А вообще странно, что Хан к тебе больше не подкатывал, — в, казалось бы, миллионный раз, завела свою шарманку подруга и я скривилась.

— Ничего странно, Майя. Может он в карты проиграл и ему тупо загадали пригласить меня за их стол. Ради прикола, — пожала я плечами и забила рот наваристым супом.

Мцитури была не в курсе выходки Батуриной и компромата на меня. Я не смела даже заикнуться об этом. А вдруг она не поверит мне и решит, что я действительно приворовывала по курткам. А потом докажи, что я не жираф. Я в этом мире не доверяла никому.

Даже моя родная мать однажды стала мне врагом, просто потому что больше не на кого было сливать свой яд и разочарование жизнью. Что говорить про остальных людей?

— Х-м, а он был так убедителен, — задумчиво бормотала Майя, рассматривая парня и хмуря брови.

— Прикалывался, — хлебнула я чай и поспешила перевести тему.

Потому что мне было больно говорить о Кене. И страшно, что однажды, Батурина обнародует то самое видео даже шутки ради. И муторно, потому что я не была хозяйкой своей судьбе.

— Ну, а ты? Ждешь, что тебя кто-то завтра поздравит?

— Меня?

— Тебя, — улыбнулась я и еще раз окинула девушку взглядом. Она была хорошенькая и очень милая. Кудрявая, бойкая, в красивых очках с роговой оправой и на все всегда имела свое четкое мнение.

— Да кому я тут нужна? — обвела Майя просторное помещение.

— Если сама себя не полюбишь, то никто не полюбит.

— А ты? — прищурилась девушка.

— А что я?

— Сама себя любишь, Тань?

Странный вопрос. Трудно себя любить, когда все вокруг только и тычут тебя в дерьмо. Невольно задумываешься, что, действительно, что-то с тобой не так, раз даже родная мать…

Ой, да сколько можно-то?

— Честно?

— Ну?

— Я не знаю, что такое любовь, Майя…

— Ах, мисс-драма, — смеялась подруга в ответ и закатывала глаза.

Конечно, ведь она была не в курсе всех ужасов моей жизни и наивно полагала, что все мои несчастья заканчиваются видавшими виды лакированными туфлями со сбитыми носами. О чем еще может париться девочка в мои-то годы, верно?

Тем не менее праздничная почта в честь дня Святого Валентина на следующий день не оставила нас с пустыми руками. Майе еще с самого утра кто-то прислал анонимку в виде красного сердечка, внутри которого было написано от руки:

Валентиночку откроешь,

Свое сердце успокоишь!

Там в любви я признаюсь,

И признаться не боюсь!

— А от кого это, Майя, догадываешься?

— Конечно догадываюсь, — фыркнула девушка, — от храброго анонима, который смело и отважно признался мне в своей пламенной симпатии. Я мысленно поставила ему нерукотворный памятник!

— Ты жестока, — рассмеялась я.

— Я? Отнюдь!

И если над подарком подруги мы смеялись, то мой заставил меня замереть от ужаса. Поздравительная почта застигла меня перед последним уроком, когда уже прозвенел звонок и учитель раскладывался на своем рабочем столе.

— А Таня Сажина здесь? — прозвучал от двери вопрос, заданный девчонкой с задорными антеннами на голове в виде сердечек.

— Здесь, — тыкнула в меня пальцем одноклассница Оля Рябова.

— Тогда принимай подарок, Таня, — улыбнулась мне девочка, а ее напарник водрузил на мой стол самый настоящий букет из мелких чайных роз.

Поблагодарить не смогла. За такое не благодарят. Только глядела перепугано в спину удаляющейся поздравительной почты, позабыв как дышать.

— Смотрите, Моль, выпала в астрал, — хохотала все та же Рябова.

— Она, наверное, цветы впервые в жизни видит. Конечно! — рассмеялся еще кто-то.

— Заткнитесь все, — повелительным тоном выдала королева нашего класса Арина Толмацкая и учитель благодарно ей улыбнулась.

И урок пошел своим чередом, пока я сидела и все так же заторможено продолжала смотреть на эти прекрасные, но ненужные мне цветы.

От него?

Блин, что реально от него?

Под конец урока не выдержала неизвестности и все-таки осторожно протянула пальцы, косаясь крохотной картонки в форме сердечка. Открыла открытку и тихо охнула.

«Ничего не изменилось».

Ни подписи. Ни инициалов. Ничего.

Но я знала, что это Он — местный Бог решил потыкать в меня палочкой, чтобы проверить жива ли я еще или уже нет.

Жива ли?

Нет — зомби.

Звук затвора мобильной камеры где-то слева, и я вздрагиваю, а потом понимаю, что уже через пару мгновений вся школа будет в курсе, что Моли подарили букет и валентинку. И Барби в их числе. И она сделает соответствующие выводы точно так же, как это сделала только что и я.

Звонок и все встают со своих мест. Кто-то сразу выходит из класса, но многие остаются, чтобы тупо дождаться моих действий.

Нет, ребята, я свой выбор уже давно сделала. Ни один Кен не стоит моего будущего.

Встаю, собираю свои вещи и ухожу, оставляя букет номер два одиноко лежать на парте.

Так надо. И плевать на то, что мне на самом деле хочется совсем другого. И плевать, что на крыльце я почти нос к носу сталкиваюсь с Ним.

Плевать! На все плевать! И на его недовольно поджатые губы, и на взгляд исподлобья в сторону моих пустых рук, и на то, что он почти сразу же от меня отворачивается.

Плевать!

Главное, что мимо проходит довольная мной Барби и видео в ее телефоне так до сих пор никто не увидел. Только это имеет значение. Остальное — тлен.

В одиннадцатый класс я шла с огромной надеждой, что меня наконец-то оставят в покое, но и со страхом, так как Майя Мцитури больше не будет сидеть со мной каждую большую перемену. Она училась на год старше и выпустилась. И я опять осталась одна.

И, знаете, первые несколько дней я думала, что все идет по накатанной: дом, учеба, художка. Но спустя пару дней на школьном крыльце я столкнулась с тем, с кем даже и помыслить не могла.

Со своим родным отцом.

Боже!

Я наивно решила, что он пришел ко мне, что хочет извиниться за то, что в прошлом мае забыл и не поздравил меня с Днем рождения. Что лучше поздно, чем никогда. И я, конечно же, тут же подалась к нему, улыбаясь робко, но с надеждой в сердце.

— Папа?

Он заозирался, будто бы не понимал, откуда идет шум, а потом вперил в меня свои темно-карие глаза. У меня были точно такие же.

— Таня?

— Ага, я.

— А ты что тут делаешь? — хмуро и почему-то недовольно.

— Учусь, — отчаянно стиснула я лямку рюкзака.

— Учишься? А-а…?

— Спонсор оплачивает обучение, — без лишних слов поняла я его вопрос.

— Ясно…

— А ты здесь какими судьбами? — уже догадалась я, что причина его появления не во мне.

— За дочкой приехал, — кивнул он мне и тут же протянул руки, шагая мне за спину.

Оглянулась.

И разбилась.

Это была новенькая из параллельного класса, того самого, в котором учился Марк Хан и Кристина Батурина. Высокая, с копной кудрявых рыжеватых волос до талии и веснушками. Очень интересная девочка, симпатичная и очень улыбчивая. Я видела ее всего пару раз, но не знала, ни имени, ни фамилии.

— Папуль привет! — кинулась девушка в объятия моего отца.

— Привет, Стелла. Ну как ты?

— Ой, да отлично все, — а потом перевела на меня взгляд и недовольно поджала губы, превращаясь из привлекательной особы в самую настоящую грымзу.

— Ну тогда поехали, — кивнул отец в сторону выхода, затем оглянулся на меня и жестко припечатал, — пока, Таня.

— А кто это? — спросила его рыжая.

— Потом расскажу. Едем, милая, а то на тренировку не успеем.

И ушли. А я осталась стоять на крыльце и обтекать.

Мне казалось, что я уже прошла все круги унижения, но это оказалось не так. Когда тебя обижают посторонние люди — это еще можно как-то пережить. Когда обижает родной человек — это смерти подобно. Но меня не просто обидели. Меня забыли. Меня стыдились. От меня хотели отмыться как от дерьма, так некстати прилипшего к ботинку.

И все это отец. Человек, благодаря которому я появилась на свет.

В этот день я не пошла в художественную школу. Просто не могла. Добралась до дома, заперлась в комнате и беззвучно выла. Наверное, именно в этот день я наконец-то поняла, что сама по себе в этом огромном и жестоком мире.

Ну хоть дошло.

На следующий день в школу шла как на каторгу. А первым, кого увидела, была она — моя сестра. Стелла Козинская. Ей родитель дал свою фамилию. Мне — нет.

Девушка стояла у большого зеркала и поправляла свои пышные, кудрявые волосы, манерно вытягивая губы трубочкой, а потом, очевидно, заметила меня и резко повернулась. Мы были похожи и совсем разные. Она — яркая бабочка. Я — жалкая моль.

— Привет, — рискнула тихо произнести я.

— Х-м…

И в груди снова заворочались змеи унижения. Она не собиралась отвечать любезностью на любезность — это я понимала как дважды два.

Кивнула сама себе и молча приступила к раздеванию, стараясь больше не обращать внимания на девушку, которая должна быть родной, а на деле оказалась самой чужой на свете.

— Так значит вот ты какая, — уселась Стелла на скамейку, вытянула перед собой длинные ноги, сложила руки на груди и уставилась на меня насмешливо.

— Какая?

— Никакая.

— М-м…

— Но, зато теперь все встало на свои места, — и довольно хмыкнула, — теперь мне понятно почему папа тебя бросил ради меня.

Выстрел в голову. В упор. Так, что все мозги вылетают из черепной коробки через затылок.

…бросил тебя ради меня…

— Но вот что, дорогуша. Попробуй только кому-нибудь вякнуть, что мы сестры и я тебе все волосы повыдергиваю! Мне такая шваль позорная в родственниках не нужна!

И сказав это, моя сестра просто встала и упорхнула по своим делам, оставляя меня наедине со своей болью. Ведь это так легко — обидеть человека, у которого и так ничего нет.

Но разве же я в этом виновата?

Ах, да, я забыла. Никому нет до этого никакой разницы.

И теперь весь одиннадцатый класс к язвительным тычках и обидным ругательствам Кристины Батуриной верно и преданно присоединилась Стелла Козинская. Ни одна, так другая при малейшей возможности пыталась меня ужалить как можно больнее и как можно язвительнее.

А я терпела. Потому что не хотела для себя проблем. Я хотела только доучиться.

Вот и все!

А еще у меня почти появился друг. Новенький. Одноклассник! Но даже ему я боялась рассказать всю правду о своих бедах. Потому что он бы не смолчал. Он бы поднял на уши всю школу, но…

Все равно ничего бы не добился.

Ибо он был такой же, как и я — мальчик из бедной семьи.

Стас Гордеев.

И ему точно так же, как и мне в стенах этой элитной богадельни жилось не сладко, потому что парень имел несчастье влюбиться в королеву красоты нашего класса — Арину Толмацкую. А той и дела не было. Подумаешь, еще один обожатель. П-ф-ф…

Так и проходило время. Травля, травля и еще раз травля. А потом как кипятком по обнаженной коже — взгляд местного Бога. Тяжелый. Пробирающий до костей. Недовольный.

— На тебя кент за центральным столиком пялится, — говорил мне на большой перемене Стас.

— Я знаю.

— Как будто ты ему сдачу с рубля не дала.

— Я знаю.

— Оу… А это не тот ли самый Хан случайно из-за которого тебе в волосы жвачку влепили?

— Тот.

— Давай я с ним поговорю, чтобы он свою Барби успокоил, м-м?

— Не смей! — подняла я на него глаза и испуганно схватило его за рукав.

— Тань?

— Я сказала нет, Стас!

— Но почему? — недоуменно воззрился на меня парень.

— Потому что мы в разных весовых категориях и правда всегда будет стоять на стороне золотых деток. А Хан… он просто избалованный мажор. Мальчику не дали то, что ему вдруг приспичило, вот он и дует губу.

— Тань, вот ты вроде умная девка…

— Умная, Стас. И закончим на этом.

Вот только мы не закончили, и с каждым днем взгляд Марка Хана становился все тяжелее и тяжелее. А потом резко успокоился, когда Стас неожиданно для всех стал гулять с местной язвой — Олей Рябовой.

Дело молодое. Я не осуждала.

Да и мне дышать стало легче.

Знала бы я только, что это все до поры, до времени…

Последний год в школе тянулся непростительно долго. Может, потому что меня почти каждый день где-то или как-то тыркали. А может, потому что я смертельно устала в этих стенах. Не знаю. Но и дома было не легче.

Мать превратилась в какое-то опухшее чудовище с потрескавшимися губами и водянистыми, совершенно пустыми глазами. За последний год она стала пить в разы больше, потому что любимый Валера действительно стал приносить домой деньги.

Много денег.

Мне даже купили новую обувь, хоть я и не хотела ее носить. Потому что происхождение этих денег меня крайне настораживало. Ибо откуда у простого, среднестатистического алкаша вдруг появляются десятки тысяч рублей, и даже не в месяц, а в неделю?

Вот-вот.

Поэтому, ад мне уже даже не мерещился, а был вокруг меня, и в школе, и дома. А сальные, совершенно непотребные взгляды Валеры заставляли меня искать убежища у Раисы Сергеевны все чаще и чаще. Дважды, пока мать беспробудно спала в зале пьяная в дугу, он ломился ко мне в комнату.

Первый раз предлог был благовидный. Второй — нет.

— Открой, Тань, открой. Я тебе заплачу денег. Много денег, Тань…

Наверное, не нужно рассказывать, что из-за постоянно стресса и недосыпа я начала сдавать в учебе? Да до такой степени, что по некоторым предметам приходилось саму себя подтягивать, заседая в библиотеке после основных занятий.

Так было и сегодня.

На улице май, деревья давно позеленели, птички запели и так хочется дышать полной грудью этой весной, этой жизнью, а не вот это вот все. Остается только надеяться, что однажды, когда я выползу из этой грязи все у меня наладится…

Эх!

Дуновение ветра — кто-то прошел мимо. Рецепторы судорожно вытянулись в струнку и мурашки пробежались туда-сюда по коже. Слишком знакомый запах. Слишком знакомая реакция, чтобы перепутать его с кем бы то ни было еще.

Хан.

Прошел, кинул сумку на соседний от меня стол и тут же двинул к высоким стеллажам с книгами. Хотела было тут же уйти, но передумала. Завтра последний срок подтянуть хвост, иначе труба.

А мне нужна золотая медаль. Кровь из носа нужна. И не с натяжкой, а капитальная и бесспорная.

Вот только под обстрелом стальных глаз уверенность в себе и своих силах начала трещать по швам, а потом и совсем сдала. Откинула ручку и подняла глаза, тут же окунаясь в его пристальный взгляд.

Тяжелый. Прицельный. Давящий.

— Привет, — выдает парень и уголок его губ дергается.

— Привет, — киваю я и отвожу глаза, скрещивая под столом ноги.

А внутри меня ураган. Но так было всегда — мне не привыкать. Я вдоль и поперек изучила реакции собственного тела на этого парня. Изучила и привыкла с ними жить, а еще держать лицо и не выдавать себя с головой. Пришлось вывернуть себя наизнанку, только бы золотой девочке Кристине Батуриной спалось спокойно.

— Меня зовут Марк.

— Что? — недоуменно дергаю головой.

— А тебя?

— Что ты делаешь? — хмурю брови.

— Пытаюсь начать все сначала.

— Оу…

— Так как? Получится? — закусывает нижнюю губу и подпирает рукой подбородок.

— Смысл? — ловлю жаркую судорогу за ребрами, когда вижу, как медленно расцветает улыбка на губах парня. Какие же они красивые…

— Дружить.

— Дружить? — качаю я головой.

— Да, а не смотреть друг на друга, словно мы незнакомцы.

— Это так важно?

— Важно, — припечатывает и вдруг перестает улыбаться, — достал этот цирк за два года.

— Но…

— С Гордеевым же ты дружишь? — и мы оба прищуриваемся друг на друга.

— Он хороший парень, — хмыкаю.

— А я что плохой?

«Да!», — хочется орать мне.

— Я не знаю какой ты, — пытаюсь навести тумана.

— Так узнай. Итак. Давай еще раз. Привет. Меня зовут Марк. А тебя?

— Таня меня зовут, — приподнимаю брови и откидываюсь на спинку кресла, совершенно не понимая, зачем ему понадобился весь этот спектакль.

— Очень приятно, Таня, — улыбается мне, но я не отвечаю ему, а продолжаю сидеть и сканировать его своим взглядом.

Ухмыляется, лохматит шевелюру, а затем подхватывает свой рюкзак и учебники, пересаживаясь за мой стол.

— Не возражаешь?

— Вообще-то, — оглядываюсь я по сторонам, — возражаю.

— Как же мы тогда подружимся?

— Может никак?

— Оу…

Наклоняюсь над своей тетрадью и прячу улыбку, стараясь разобрать хоть какой-то смысл в том, что там написано, но ничего не выходит. В голове стадо гусей.

Га-га-га…

Под открытой книгой возится мой телефон. Беру его в руки и тут же обвариваюсь в слишком горячем отклике своего тела. Сердце испуганно метнулось, а потом остервенело забухало в груди.

«Таня, ты мне нравишься».

— Ты же хотел начать все сначала? — поднимаю я глаза, изо всех сил пытаясь выглядеть равнодушной, хотя на самом деле сдерживаю внутри себя настоящую бурю из чувств. Они рвутся наружу так отчаянно…

— Я согласен на френдзону. Просто внес ясность. Не хочу начинать дружбу со лжи, — и снова начинает печатать что-то в телефоне.

А спустя пару секунд в мессенджере высвечивается еще одно сообщение от него:

«Очень нравишься».

— Марк, послушай!

— Не отказывай. Подумай, пожалуйста. Просто подумай, Тань. Ладно?

— Ладно, — сглатываю я и зачем-то отвечаю ему, тут же ругая себя за малодушие.

— До дома довезти?

— О, нет! Спасибо, — отрицательно кручу головой.

Его телефон неожиданно вмешивается в наш мир, и Марк тут же принимает звонок. Разговаривает, неотрывно смотря на меня, а потом выдает:

— Уже иду.

И я, глупая гусыня, тут же разочарованно выдыхаю. Вот и все.

— Мне пора, — порывисто сжимает мою кисть, — до завтра, Тань.

Подхватывает свой рюкзак, встает и уходит, а я остаюсь сидеть, совершенно не понимая на что подписалась. И самое главное — зачем???

И следующая неделя проносится мимо меня в максимально странном формате, потому что Хан действительно старается изображать друга. Здоровается, пишет какие-то ничего не значащие сообщения, на общей физкультуре даже подмигивает мне. А я не знаю как на все это реагировать, потому что взгляд Кристины Батуриной становится все более тяжелым и мрачным.

И мне бы как-то все это прекратить, но до конца учебного года остается всего несколько дней. И меня разрывают сомнения. Как быть? Что делать?

Боже… Ведь и хочется, и колется.

Но разговор, подслушанный украдкой перед уроками в ближайший понедельник, расставил все по своим местам. Это была моя сестра Стелла и еще одна девчонка из параллельного класса Стефания. И они обсуждали местного Бога.

— Даже не знаю, как быть, Стеш, если об этом узнает Крис, то у меня будут стопроцентные проблемы, — произносит Козинская, — но я не горю желанием с ней ругаться и с Ханом тоже быть хочу. Очень! Понимаешь, о чем я?

— Да что ты паришься? Они уже не вместе с прошлого года. Это Крис втемяшила себе, что еще вернет его, но там без вариантов, Стелла. Так что мой тебе совет — бери быка за рога.

— Он так смотрит на меня, что я просто не могу устоять.

— Покажи мне ту, которая сможет устоять перед Ханом.

И дружный смех разнесся по пустынным школьным коридорам.

Они шли дальше, обсуждая Марка, а у меня в груди ширилась черная дыра и она засасывала меня в свою бесконечность.

«Таня, ты мне нравишься».

Вот так. Может и не соврал, да только забыл уточнить, что не я одна.

Но соленая капля все-таки сорвалась с ресницы. Зло отерла ее и выдохнула, приказывая себе успокоиться.

Он этого не стоит!

На следующий день почти полностью игнорирую Хана. Я просто не способна, как и прежде ответить на его приветствие. Улыбка напрочь стерта с моих губ. Я всю ночь прокручивала то, что услышала от сестры и поняла, что не способна с этим всем смириться. Да, он предлагал мне только дружбу, начать все с начала, но…

Я же не конченая дура, правда?

И никогда не позволю себе быть одной из.

Этот мир и так эпически поиздевался надо мной. И если я сама себя не буду уважать, то никто никогда не будет.

Факт!

Поэтому, уже на следующее утро я молча прошла мимо Марка, который с улыбкой на устах поздоровался со мной. Лишь кивнула холодно, будто бы он никто для меня. Пустое место. Всего лишь серая, ничего не значащая масса.

А то, что внутри от этого все задрожало, я предпочла не замечать.

После первого урока мы снова пересеклись в школьных коридорах, но я сделала вид, что сосредоточена на чем-то в своем телефоне. И тут же от него прилетело:

«Тань? С тобой все нормально или что-то случилось?»

И хочется написать капслоком в ответ — а у тебя все нормально? Но я только блокирую гаджет и упорно иду к следующему кабинету. Мы просто знакомые, не более. И никто никому ничего не должен. Ни он мне, ни я ему.

Тем более, что-то там объяснять. Вожжа мне под хвост попала — у девушек этот процесс вообще-то на поток поставлен. Так-то!

Но телефон не затыкается почти весь следующий урок. Он пишет мне, что в этот четверг в кинотеатре будет премьера нового фильма и просит чисто по-дружески составить ему компанию.

А я чисто по-дружески хочу послать его в жопу!

Вместе со Стеллой Козинской, которая на большой перемене впереди меня все никак не угомонится, продолжая перетирать Хана вместе со своей подругой Стефанией.

Ах, он такой! Ах, он святой! Ах, он не такой как все!

— Что уши греешь, Моль убогая? — повернулась ко мне сестра и зло зыркнула на меня.

— Нет, — сосредоточилась я на меню.

— Оу, ты только не плачь от зависти, — рассмеялась Стелла и манерно поправила свои волосы, поглядывая в сторону центрального стола.

— Постараюсь, — кивнула я безэмоционально.

— Ну, и когда свидание-то? — продолжала атаковать сестру ее подружка.

— Думаю, что уже вот-вот. Он так очевидно подкатывает ко мне, тут просто не перепутаешь. И еще пишет тоже. Ой, сейчас покажу…

Меня чуть не вырвало слушать всю эту тупую трескотню. Просто обогнула девчонок, взяла порцию еды и села за свой одинокий столик. Стас уже вкинулся и побежал по каким-то архиважным делам.

«Так, значит ты меня игнорируешь? Я правильно разгадал твои порывы?»

И я все-таки печатаю ему в ответ. Потому что достал, честное слово.

Я: «Нет. Просто есть более важные дела».

Он: «Что насчет кино?»

Я: «Ничего. Найди другую компанию».

Он: «Я хотел с тобой».

Я: «Ну так перехоти. Делов-то?»

Он: «Ок».

Больше ничего не отвечаю, но вздрагиваю, когда слышу, как со скрипом отъезжает по кафелю его стул. А потом краем глаза вижу, что Хан встал и направляется в мою сторону.

Ну зашибись!

Внутри меня все истошно визжит, а сердце подскакивает к горлу от страха. Если он сейчас усядется за мой стол, то все. Мне звездец!

Стремительно встаю, хватаю свой поднос и по широкой дуге обхожу его, воспользовавшись параллельным проходом. Вижу, как он замирает и оглядывается на меня, и еще больше выпадаю в осадок от ужаса.

Ну только спектаклей мне сейчас не хватало для полного счастья.

Скидываю свою едва тронутую еду в окно и выбегаю из столовой, а потом несусь в самый дальний конец школы. Туда, где библиотека. Туда, где практически никогда никого не бывает. Туда, где я смогу перевести дух.

Но стоит мне только зайти в просторное помещение и оглянуться, как я слышу гулкие, уверенные шаги позади себя. Оборачиваюсь и судорожно вздыхаю. А потом кидаюсь к бесконечным стеллажам с книгами. Петляю, пытаясь скрыться, но в конце концов, тихо вскрикиваю, когда меня наконец-то резко разворачивают и прижимают к книжным полкам и совершенно обездвиживают.

— Марк, — пищу я, пытаясь выдернуть руки, которые он завел мне за голову и стиснул своей сильной ладонью.

— Ну, здравствуй, что ли, Тань, — улыбается как безумный, глаза закрыты, глубоко дышит, а я в полнейшем ступоре и совершенно не понимаю, что все это значит.

— Пусти.

— Не-а.

— Пусти, пожалуйста. Ведь мы же в общественном месте, между прочим. Марк!

— Библиотекарь тоже на обеде, никто не увидит. А даже если и так, то мне до звезды, — произносит и его губы вдруг скользят по моим губам.

Смазанное движение, но все внутри меня от него вдруг начинает звенеть, а дыхание сбивается.

— Как интересно ты все сначала начинаешь, — уворачиваюсь я от его губ, но они тут же атакуют нежную кожу моей шеи. Влажно. И совершенно бесстыдно.

— Да не получается у меня рядом с тобой по-другому, Тань, — рычит недовольно, а потом легонько кусает меня за мочку уха.

— Уф, — простреливает меня с ног до головы молнией.

— Думал, что переварил. Успокоился. Нифига.

— Очень…содержательно, — и пискнула, когда вторая его рука от моей шеи скользнула чуть ниже и еще ниже, пока не прошлась в быстрой, но острой ласке по спине, накрывая ягодицы.

Рывок вверх, и я фактически усажена на полку. Пытаюсь спрыгнуть, но он не дает мне этого сделать, придерживая правую ногу за бедро.

Гольфы сбились.

Выгляжу непотребно, но не успеваю об этом даже подумать, как вдруг та рука, что удерживала мои запястья, перемещается на мой подбородок и разворачивает лицо к нему.

К его губам.

Они набрасываются на меня так стремительно. И Марк тихо стонет. Я чуть громче, потому что его язык уже толкается в меня, накачивая меня каким-то страшным, сокрушительным жаром.

— Отвечай мне! — рычит сбито.

— Как? — растерянно выдыхаю я ему в губы.

На секунду замираем, тяжело дыша и глядя друг другу в глаза. А потом мне становится страшно, потому что взгляд Хана буквально за секунду меняется и становится жестче.

— Тань, у тебя просто теперь нет больше выбора, — его слова звучат как приговор.

И все.

Лавина под названием Марк Хан полностью сносит все мои внутренние заслоны. Все в топку!

И его руки везде — скользят по бедрам, задирают юбку, выдергивают полы блузки, ныряя под нее.

А губы. А язык…

Это так сладко, томно и жарко, что я на какое-то время выпадаю из реальности, позволяя парню делать с собой все, что ему заблагорассудится.

Превращать мои колени в желе? Да, пожалуйста.

И кровь кипит, и сердце так отчаянно бабахает в груди, и я вся словно один сплошной оголенный нерв. Но мне так хорошо быть рядом с ним.

Быть его.

Хорошей девочкой, которую в библиотеке неприлично трогает и совершенно бесстыдно целует плохой мальчик. Спущенные гольфы, задранная юбка, расстегнутая блузка и совершенно заласканная я.

Откидываю голову назад, позволяя его губам спуститься к моей груди. Вспыхиваю. Вцепляюсь пальцами в его густые темные волосы, понимая, что от лавины эмоций и запредельных чувств на глаза наворачиваются слезы.

И это за гранью добра и зла…

Чуть приоткрываю веки, веду заторможенным пьяным взглядом по полкам с книгами, а потом неожиданно и болезненно падаю с небес на землю. Вскрикиваю, суматошно отталкивая от себя Марка. А потом в ужасе зажимаю рот ладонью.

Потому что всего секунду назад на нас смотрела Стелла Козинская, а потом пулей выбежала из библиотеки. И я совершенно не понимала, что она сделает с тем, что ей довелось увидеть.

О, нет, нет, нет.

— Тань? — до неузнаваемости хриплым голосом прошептал Марк, снова прижимая меня к себе.

— Пусти, — испуганно и надломлено пискнула я.

— Больше никогда…

— Марк, — умоляюще выстанываю.

— Прости…прости…прости…

Но я уже не слышу его. Я напугана. Я дезориентирована. Я почти задыхаюсь от паники.

И стоит только в помещение войти библиотекарю, как я вырываюсь из его жесткой хватки, подхватываю рюкзак и несусь прочь от этой погибели.

Из огня, да в полымя…

Я просто сбежала.

Сегодня был последний учебный день перед репетицией последнего звонка, но я не смогла остаться в стенах «Золотой Лиги» более ни минуты. А потому опрометью бросилась в раздевалку, где подхватила свой форменный кардиган и прочь из школы.

Потому что слишком боялась, что Хан вновь примется атаковать меня своим вниманием. А я уже поняла, что совершенно не могу ему противиться. Убежать — да. Но когда он рядом, то все — тушите свет. Я просто улетаю вместе с роем бабочек, что словно по указке начинают осоловело порхать в моем животе.

Не знаю, как это случилось и когда, но, кажется, сколько бы я не бежала от этих запретных чувств, сколько бы не выворачивала их наизнанку, но они все равно упорно лезли наружу. Лезли и расцветали буйным цветом.

Вот только мне нельзя было любить Марка Хана. Любого другого, но только не его…

Он был не для меня и не про меня. Он был недостижимой звездой в небе. А еще, меня съедал жирный, отвратительный червяк сомнения, что этот прекрасный Бог не мог просто так влюбиться в бедную и ничем ни примечательную Таню Сажину. В аутсайдера, которого никто не замечает.

В девочку, которую все с брезгливой гримасой на лице называют обидным словом «Моль».

И мне всего-то нужно было закрыть на все глаза, выдохнуть и пережить последние дни в школе, а потом навсегда забыть про всех этих жестоких детей, которые мнят себя пупами земли. И мальчика с глазами цвета стали я тоже забуду. Мы с разных планет и больше никогда с ним не встретимся.

Надо это просто захотеть. А иначе, Кристина Батурина все-таки опубликует то видео. А мне не нужны проблемы в моем будущем. Ни в институте. Ни дальше по жизни. Я не позволю, чтобы кто-то называл меня воровкой.

Никогда!

До дома добираюсь на метро и без лишних эксцессов. В квартире накурено, но пусто. Выдыхаю облегченно. Переодеваюсь и поспешно собираю в сумку все нужное для художественной школы и бегу туда.

А там, раскрашиваю чистый лист яркими красками. Он — полное отражение моего внутреннего и внешнего мира. Он такой, каким и должен быть. Правильный. Нужный для каждого человека на земле. Нужный для меня.

Вот только легче не становится.

Потому что мой сотовый уже буквально ломится от входящий звонков и сообщений. Марк Хан делает это снова и снова. Вот и сейчас слишком настойчиво просит ответить ему.

Ему, видите ли, нужно поговорить.

Качаю головой, собираю свою сумку и прощаюсь с преподавателем. Она тепло улыбается мне, что непривычно на фоне учителей из «Золотой Лиги». Там на меня смотрят как на человека второго сорта, просто потому что я на иждивении спонсора.

Отмахиваюсь от всего и бреду на выход, киваю знакомым ребятам. А затем выхожу на крыльцо и замираю как вкопанная.

Потому что прямо передо мной, у капота красивой серебристой иномарки стоит Он, смотрит на меня исподлобья и держит в руках букет белоснежных роз.

Спустя минуту, очевидно видя, что я никак на него не реагирую и вообще зависла, он чуть склоняет голову на бок и криво мне улыбается, маня меня к себе ладонью.

Что-ж…

— Что ты тут делаешь? — спускаюсь и оглядываюсь по сторонам.

— Тебя жду.

— А как ты меня нашел?

— Твоя милая соседка Раиса Сергеевна рассказала, где искать.

— М-м… А как узнал, где я живу?

— В учительской. В твоем личном деле, — пожимает плечами так, как будто бы я спрашиваю сущие пустяки.

— Ясно.

— Это тебе, — протягивает мне цветы.

Не беру, прячу руки за спину. Лицо болезненно кривится — это сердце мучительно стонет в груди. Оно не хочет ставить точки над и. Оно хочет его любви, внимания и тепла.

Хоть капельку!

— Что опять не так-то, блин? — рычит и подается ближе, нависая надо мной. Он значительно выше, а я вся скукоживаюсь от его агрессии.

— Марк…

— Что я опять не так сделал, Таня? — тычет мне цветами в грудь.

— Спасибо за цветы, но…

— Бери их. Я целовал тебя и точно знаю, что тебе это понравилось. Или мне надо напомнить? Ты только скажи, Тань, я ж только за.

— Мне не нужны отношения с тобой, — вру я, смотря на него прямо и не моргая.

— А мне с тобой нужны…отношения…

— Ничем не могу помочь, — упрямо стою на своем.

— Это значит «нет»?

Киваю. А потом вижу, как он срывается с места и идет к урне. И понимаю, что мой третий букет сейчас просто возьмут и выкинут. И так мне сделалось от этого постыло, обидно и тоскливо.

— Что ты делаешь? — кинулась я к нему и дернула за пиджак.

— Выбрасываю этот веник к чертовой матери! — рычит он и выдергивает свою руку из моего хвата.

— Отдай!

— Мне подачки не нужны!

— Что? — округляю я глаза.

— Ты со мной или нет? — прищуривается сурово.

— Нет, — со стоном выдавливаю из себя, — прости.

— Тогда в топку! — пытается зашвырнуть он букет в урну, но я успеваю перехватить нежные бутоны.

Вот только и Марк очень настойчив и тянет их обратно на себя. И охапка роз рассыпается, а потом и падает к нашим ногам. Всего секунда и он наступает на нежные лепестки, пока я пытаюсь сдержать слезы отчаяния.

— Вот так ты сделала, Таня.

И пока я вновь беззвучно плачу, Хан только обходит меня, садится в свой дорогой автомобиль и жмет по газам, оставляя меня одну оплакивать наше несбыточное будущее. Внутри все скрипит и стонет, покрывается глубокими трещинами и рвется.

Но я никому не позволю увидеть себя настоящую. Нет…

И когда Марк скрывается из виду, я все-таки присаживаюсь на колени и бережно начинаю собирать лепестки опавших роз, заворачивая их в свою поношенную ветровку. С неба накрапывает дождь.

Наверное, это небеса плачут вместе со мной, исполняя реквием по мечте.

Спустя всего четверть часа мать погонит меня домой, ругая за испорченную блузку, а потом нажрется до поросячьего визга вместе со своим Валерой. Дальше, когда поздно ночью соседи вызовут ментов, моя родительница во всем обвинит меня и обзовет последними ругательствами.

Ну а после будет сетовать на кухне, браня себя за то, что когда-то не сделала аборт.

И все это уже в день моего рождения. Вот и все Таня, детство закончилось…

Весь следующий день я хожу по школе, боясь поднять глаза. Мне дико страшно гнева Батуриной и Козинской. И я молюсь, чтобы меня пронесло. Про Марка Хана я даже не думаю, я приказала себе выкинуть этого парня из головы и из сердца.

С головой справиться просто. С сердцем сложнее, но и у него нет выбора.

Я решила и расставила приоритеты. Назад просто дороги нет.

Сегодня в школе без занятий, только несколько консультаций и репетиция последнего звонка. Мне отведена далеко не главная роль, а потому я большую часть времени тихо сижу на последнем ряду в актовом зале, уткнувшись в книгу по программированию.

А потом наступает мой «звездный час», где я произношу лишь пару реплик и меня наконец-то отпускают, и я бегу скорее в класс за рюкзаком, сменкой и домой.

Точнее, к Раисе Сергеевне. Она с утра перехватила меня в подъезде, обещая, что вечером меня будет ждать угощение. Чуть не расплакалась. Вот так — чужой человек обо мне подумал, а родная мать только и делает, что жалеет о нереализованном некогда аборте.

— Сажина!

— Да? — оглядываюсь я уже перед самым выходом из школы.

— Тебя просили помочь, — указывает девочка на класс младше меня в сторону заднего двора.

— Меня? — скидываю я рюкзак.

— Да, Комарова просила помочь в хозкорпусе, она в курсе, что тебя с репетиции раньше отпустили. Говорит, что дело срочное.

— А-а, понятно, — киваю я и иду за девочкой.

Она тоже из элиты. На ноге позвякивает золотая цепочка вокруг тонкой щиколотки, да и на пальцах поблескивают украшения. А я стыдливо стискиваю лямки протертого в нескольких местах рюкзака. Завидую ли я? А смысл?

Мы добираемся до нужной двери и мне дают последние указания, прежде чем ученица скрывается с моих глаз.

— К хозкорпусу иди. Там тебя уже ждут.

Я как послушная овца иду туда, куда сказано, даже не догадываясь, что меня ждет впереди. И только завернув за неприметное серое здания в самом конце дальней аллеи школьного двора, я резко останавливаюсь, расширившимися зрачками оглядывая толпу поджидающих меня девушек.

Их было семеро.

Кристина Батурина, моя сестра, Стефания и другие закадычные подружки. И они смотрели на меня с нескрываемым триумфом и злобой. А спустя всего секунду появилась и восьмая, которая полностью отсекла мне дорогу назад, подкравшись из-за спины.

— Обидно, — усмехнулась Барби и уверенно сделала шаг ближе, — я верила тебе, Моль, а ты взяла и подвела мое доверие. Ах, как некрасиво с твоей стороны.

— Я не…

Договорить не успела. Удар тут же обжег мои губы. Сильный. Наотмашь. Так что я тут же почувствовала металлический вкус крови во рту.

— Какая же ты лживая, изворотливая тварь, Моль, — покачала головой Батурина, пока я пыталась прийти в себя от шока.

Да не смогла. Девочка, что стояла позади меня, вдруг неожиданно вцепилась мне в волосы, жестко фиксируя меня, и не давая даже возможности вырваться из ее хватки.

А Барби тем временем важно расхаживала передо мной и улыбалась как безумная Харли Квин.

— Я хочу знать только одно, что ты ему позволила, убогая?

— Ничего, — прикрыла я глаза, уговаривая себя не плакать.

— Не ври мне! — и еще один удар прилетел, но уже в ухо с кулака.

— Стелла, — все-таки заплакала я, — пожалуйста, скажи же ей! Скажи, что я ни в чем не виновата. Я убегала от него. Он мне не нужен! Не нужен…

Но сестра с концентрированной ненавистью в глазах только смотрела на меня брезгливо, а потом вынесла мне приговор.

— Она лжет, Крис. Ну что ты хочешь от нее? Дочь потаскухи и наркоманки…Я собственными глазами видела, как эта шваль вешалась на Хана в библиотеке. Буквально умоляла его быть с ней. А потом сама кинулась на него с поцелуями. Жалкое зрелище…

И после этих слов у меня окончательно опустились руки. Я знала, что будет дальше, а потому просто закрыла глаза, безмолвно принимая на себя град ударов от разъяренной Барби, которая принялась за волосы оттаскивать меня, раздирая колени по асфальту до мяса.

— Хан мой, тупая ты шавка! Мой! Мой, гнида позорная! Я убью тебя, если ты еще хоть раз прикоснешься к нему своими грязными культяпками. Гребаная безродная Моль!

И все пинала в живот и по ягодицам. Обзывала последними непотребными словами. Щелкала перед носом ножницами, грозясь обрезать под корень мои волосы и почти уже приступила к делу, но тут кто-то из девчонок крикнул:

— Смываемся, Крис!

И они растворились, как будто никого тут и не было, оставляя меня понуро сидеть в грязной луже, что образовалась после вчерашнего дождя. И рыдать навзрыд. В голос. Так, как я не делала этого уже очень-очень давно!

Не знаю сколько я так просидела, пребывая в состоянии аффекта. Вообще не двигалась. Не могла. А потом пришел он — мой лучший и единственный на свете друг.

Стас Гордеев.

И мне было так стыдно, что он видит меня такой. Жалкой. Избитой. Униженной.

О, Господи, как же мне было стыдно!

За то, что я родилась собой. За то, что никак не могу найти себе правильного места в этой жизни. За все на свете!

— Кто это сделал, Тань? — усадил меня на скамейку парень и принялся вытирать заплаканное лицо и поправлять растрепанные волосы.

— Девочки с параллели, — заикаясь произнесла я, все никак не в силах прекратить истерику.

— Идем к директору? Надо наказать…

— Не надо! — всполошилась я, — Я очень тебя прошу! Стас, пожалуйста! Лучше подай рюкзак, — и я трясущимися руками достала из бокового кармана пачку салфеток, принимаясь вытирать испачканное лицо.

Стас же отобрал у меня одну и стал помогать, все так же, по-прежнему, сидя передо мной на корточках.

— Все думают мне их Хан нужен, — всхлипывала я, — сдался он мне! Пусть им подавятся!

— Хочешь я с ним поговорю? — присел на лавку Стас и порывисто обнял меня, покачивая будто маленького ребенка и я тут же уткнулась ему в грудь, ища хоть какого-то утешения.

Такое обращение со мной было на вес золота, и я не могла от него отказаться.

— Я уже пробовала с ним разговаривать. И с его бывшей тоже. Но там меня никто не слышит и не понимает. Ведь у мажоров в лексиконе отсутствует слово «нет». Их с детства учат, что такого понятия для них просто не существует. Но завтра я уйду отсюда и больше не увижу этих людей никогда! — в сердцах выдохнула я и сама обняла парня в ответ за талию, вновь расплакавшись навзрыд.

— Тань, ну замалчивать же нельзя! — напрягся парень.

— Это уже неважно, Стас!

— Их надо наказать.

— Их жизнь накажет, — обрубила я, пресекая дальнейшие разговоры.

А потом я привела себя в порядок и встала на ноги, позволяя увести себя из этой чертовой школы и усадить в такси, которое и довезло меня до самого дома. Я хотела было попросить Стаса остаться, но вновь постеснялась. Потому что на втором этаже, там, где находилась моя квартира, уже громко играла музыка и слышался пьяный треп маминых приятелей.

Я не хотела, чтобы Стас — единственный мой друг — видел изнанку моей жизни. Оттого мне пришлось врать, останавливаясь у двери Раисы Сергеевны. А там уж я только сердечно поблагодарила парня за все. Обняла. Поцеловала в щеку. А затем нажала на дверной звонок, провожая его сильную спину, что скрылась за подъездной дверью.

— Татка! — радостно воскликнула соседка, а затем тут же сникла, — Милая, что случилось? Кто это сделал с тобой?

И я снова заревела в голос.

Это сделала со мной жизнь…

Мне так искренне жаль.

Но я не чувствую вкуса домашнего торта, что с такой любовью и заботой испекла для меня Раиса Сергеевна. Медовик. Но я не способна улыбнуться ей, а только понуро сижу за столом, пока она пытается накормить меня.

Не выдерживаем обе. И женщина настойчиво обвивает меня своими теплыми руками.

Это так прекрасно.

С ресниц беззвучно капают слезы, впитываясь в ее цветастый ситцевый фартук. Потому что я будто Алиса в зазеркалье. В этом дне столько всего, но прежде всего объятья сразу двух важных для меня людей. И мне, наверное, стоило пережить нападки Червонной Королевы, чтобы попасть на чаепитие к Мартовскому зайцу и безумному Шляпнику.

— Останешься у меня, Татка? — аккуратно замазывает заживляющей мазью Раиса Сергеевна мою губу и колени.

— А можно?

— Нужно, деточка, — кивает мне добрая женщина и начинает осторожно и бережно расплетать мою длинную косу.

— Никто кроме вас меня не поздравил, — вдруг вырывается из меня против воли, но я не останавливаю себя, а позволяю словам литься дальше, — ни мать, ни отец, ни Валера этот несчастный, ни ребята в школе. Обычно там от класса делают поздравление, дарят билеты в кино, в театр или еще куда. Ни то, чтобы я туда рвалась, но…

— Я понимаю.

— Я раньше думала, что мир — это огромный механизм, в котором каждый человек нужный винтик единого целого. А получается так, что я лишняя деталь. Помню, когда мне было лет пять, отец разобрал поломанный телевизор, починил и снова его собрал, но остались какие-то детальки и он так недоуменно смотрел на них и чесал затылок, будто бы спрашивая у них: и что же мне с вами делать? Так и я.

— Это не так, Татка.

— Нет. Так, теть Рай. В инструкции к винтику, может быть, жирными буквами написано, что он очень нужный, а на деле оказывается, что не очень. И без него все прекрасно работает.

— Ты чего это удумала? — вдруг строго спросила женщина, пристально заглядывая в мои глаза.

— Ничего, — пожала я плечами и потупила взор.

— Глупая ты еще, Татка. Не понимаешь, что где-то на свете есть человек, которому ты очень-очень нужна. Тот, для кого ты станешь смыслом всей жизни. Просто вы еще не встретились. Вот и все.

— Этот человек должен быть моей мамой, теть Рай, — и еще одна соленая капля сорвалась с ресницы.

— Она…

— Знаю. Она уже не человек.

— Иди сюда, — снова обнимают меня ласковые руки.

И такое облегчение сваливает на меня. Выдыхаю, а потом все-таки пытаюсь криво-косо рассказать о том, что, что случилось в школе. Хочется выговориться хоть кому-то, чтобы кто-то понял меня, а не просто осудил за то, что я слабая и не пошла одна против толпы.

— А этот Марк, он тебе нравится? — осторожно спрашивает Раиса Сергеевна.

— Да, — просто отвечаю я.

— Сильно?

— Сильно.

— Красивый он?

— Мечта любой девушки — красивый, высокий, спортивный, умный и с прекрасной родословной, — криво улыбаюсь я и пожимаю плечами.

— А может оно и к лучшему, Татка.

— Почему?

— Кто знает, что у этих золотых мальчиков на уме? Всякое бывает. Может это божий знак, предупреждение? Настойчивое, жестокое, но предупреждение.

— Да уж… по-другому бы не дошло, — смущенно отвожу глаза.

— Ну вот, другое дело, — хлопает меня по спине добрая женщина, — румянец на тебе смотрится гораздо лучше, чем слезы.

Но ответить ей я уже не успеваю, потому что неожиданно в дверь кто-то звонит и мы обе вздрагиваем. Глаза в глаза, и я понимающе киваю, а потом несусь в дальнюю комнату и там замираю истуканом у двери.

Но переживали мы напрасно. Это не моя мать. И даже не Валера. Это была дочь Раисы Сергеевны — Нина и ее муж Степа.

— Мам, — слышу я голос девушки, — ну что за дела? Целый день дозвониться не могу до тебя. Волнуюсь же! Что случилось?

— Ой, доня, наверное, телефон сел, а я и забыла зарядить. Прости дуру старую.

— Пахнет так вкусно, — слышу зычный голос Степы.

— Тортик это, праздник тут у нас. Татка, а ну беги сюда.

И я выбегаю, а потом застенчиво улыбаюсь гостям, чувствуя, что я теперь не к месту в этой квартире.

Винтик.

Но уйти мне не дают. Только поздравляют меня уже и вновь прибывшие.

Как дома себя чувствую, но обмануться этими ощущениями я себе не позволяю.

Совсем вечереет, а вскоре все отправляются спать. Мне стелют в зале на диване, и я почти уже засыпаю, когда телефон под подушкой оживает:

«Выйди, Тань, это срочно».

Марк!

Боже! Но я все-таки пишу ему ответ.

Я: «Ты время видел?»

Он: «Видел. Я стою под твоими окнами. Даю тебе пять минут».

Я: «Да хоть десять! Мой ответ — нет».

Он: «Что-ж, сама напросилась».

И внутренности обваривает страхом. А потому я тут же строчу ему на все согласное:

«Ладно».

«Ладно», — тут же приходит в ответ.

Крадучись, выбираюсь из кровати и наскоро одеваюсь, а потом, стараясь не шуметь, выхожу в подъезд, отмечая, что у нас в квартире уже все стихло. Запахиваю на груди кардиган и выхожу на улицу. Оглядываюсь и почти сразу же попадаю в плен стальных глаз.

— Сядь в машину, — глухо произносит он и я отрицательно трясу головой.

— Нет. Говори, зачем приехал и прощаемся.

— Я сказал — сядь в машину! — он не кричал, просто давил интонациями.

А еще я отчетливо поняла, что Марк сильно не трезв.

— Нет, — упорно стою я на своем, а потом разворачиваюсь и иду назад.

Но не успеваю сделать даже пары шагов, как меня дергают обратно, разворачивают и прижимают к металлической подъездной двери.

— А как надо сделать, чтобы ты сказала, да? — от него пахнет табаком и шоколадом, замешанном на алкоголе.

— Ты пьян, — бормочу я, а потом замираю, когда его ладонь сжимается у меня на шее.

— Сколько ты хочешь? — хмурится и еще ближе склоняется надо мной. Так, что наши дыхания смешиваются.

— Что?

— Гордеев же делал это за бесплатно. А я готов заплатить. Тебе же нужны бабки? Слушай, ну точно в этой дыре будут не лишними. Да и мне много не надо, Танюха. Одного раза за глаза, — и его лицо перекашивается от скабрезного оскала.

Это не улыбка, о нет-нет!

— Я не понимаю…О чем ты говоришь?

— Оу…будешь ломать комедию, да? Ну, ок. Я, знаешь ли, не гордый.

— Марк, — пытаюсь я отцепить его руки со своей шеи.

— Я хочу тебя получить. Сколько ты хочешь за это?

И внутри меня после этих слов все умирает и превращается в тлен.

— Чего задумалась? Прикидываешь сколько с меня слупить? Да ты не стесняйся, Тань, я не твой нищеброд Гордеев. Или…оу…ты все еще собираешься корчить из себя мисс-невинность. Поздно, дорогая моя, я уже видел кадры, где ты страстно обжималась на школьном дворе со своим Стасиком, а потом притащила его прямо сюда. Так что, давай, оставим глупости. Я хочу. Ты делаешь. Сколько?

Кадры? О чем толкует этот идиот?

— Иди к черту! — выдыхаю я и понимаю, что практически задыхаюсь от беззвучных рыданий, — Убирайся!

— Десять тысяч. Что нет? Двадцать? Давай так, я даю тебе полтос, и ты спокойно садишься в тачку, а потом по-быстрому раздвигаешь передо мной свои ноги. Идет?

— Да пошел ты!

Что есть мочи, я пинаю его по голени, а потом, замахнувшись, выписываю этому куску дерьма звонкую пощечину. Рычит, пытается впиться мне в губы, но я снова луплю его, дергаясь всем телом и намереваясь вырваться на волю.

— Цветочки тебе таскал, идиот! — зло смеется он, скручивая меня своими сильными ручищами, а я рыдаю, — Знал бы я какая ты блудливая дрянь, то сразу бы зашел с козырей.

— Пусти! Пусти, ублюдок!

— Назови цену! — его шатает из стороны в сторону.

— В задницу себе свои деньги засунь! И утрамбуй хорошенечко! Понял? — и я все-таки вырываюсь из его рук, а потом отбегаю на безопасное расстояние, оглядываясь по сторонам в поисках помощи.

Но тщетно. Вокруг никого.

Только в машине, на которой приехал Хан, за рулем сидит водитель и безучастно смотрит вдаль. Такой же бездушный, как и этот зажравшийся мажор.

— Таня, — пьяно тянет Марк и протягивает мне руку, будто ждет чего-то.

Боже, как мне это чудовище могло нравится вообще? Спасибо Барби! Спасибо, Стелла!

— Клянусь Богом, если ты приблизишься ко мне, то я так заору, что половина района сбежится сюда. Так что, прошу последний раз и по-хорошему — убирайся отсюда!

Слышу громкий, цветастый, трехэтажный мат и еще одно оскорбительное ругательство в свою сторону, которое я не забуду никогда. А потом Марк Хан все-таки сел в машину и укатил, а я кинулась в подъезд и по инерции взлетела на второй этаж, дернула дверь своей квартиры и вошла внутрь.

И оцепенела, встречаясь взглядом с водянистыми и пустыми глазами отчима.

Похабная улыбка и звон бляшки ремня на брюках. А затем я окончательно разбилась, услышав его хриплый, прокуренный голос:

— Значит вот какой ты выросла, Танюшка? Мужиков сюда водишь, пока нас с твоей матерью дома нет, да? Ага, прав был этот парень — ты настоящая шлюха.

И ринулся ко мне.

Я успела только истошно закричать, выбегая в подъезд и спустившись вниз на пару ступеней, как меня с силой дернули за волосы, а потом просто поволокли за них же обратно в квартиру. А я все кричала и кричала, пока мне не прилетело ремнем поперек туловища.

Я видела, как открылась квартира напротив нас, а потом так же поспешно закрылась.

И никто не вышел помочь мне.

Никто.

Дальше я помнила происходящее лишь какими-то отрывками, картинками, застопорившимися в сознании. Как мне выкручивали руки. Как рвалась на груди блузка. Тошнотворный запах гнилых зубов и многодневного концентрированного перегара.

Скабрезные сальные слова в мой адрес.

Попытки разорвать на мне белье.

Я пыталась сражаться. Разодрала ему лицо, вцепившись в щеку, а потом со всей силы укусила за ухо, когда эта тварь навалилась на меня, пыхтя и выговаривая о том, как мне сейчас будет хорошо.

— Томке нравится и тебя тоже вставит.

Снова удар за укус, и я чуть не потерялась сознание.

— Придушу, суку, если станешь орать дальше. Придушу, тварь! А ну, заткнись!

И я уж было перестала сопротивляться, приготавливаясь к боли и унижению, когда неожиданно тяжесть с меня испарилась чудесным образом. А потом я увидела, как Степа, муж Нины, принялся планомерно вколачивать свои тяжелые кулаки в лицо моего отчима.

— Ребенок! Она же ребенок, гнида ты позорная!

В какой-то момент в комнате появилась моя мать, она пыталась остановить самосуд, но в адреналиновом пылу Степа и ей прописал с локтя по скуле, так, что она отлетела в конец комнаты, да там и замерла, выпучив глаза и безмолвно открывая рот, как выброшенная на берег рыба.

Еще спустя минуты появилась Нина. А потом и Раиса Сергеевна с приехавшей полицией.

Я же только сидела в углу скрипучего дивана, поджав колени к подбородку и слушала, как мать материт меня, обвиняя во всех смертных грехах. Она считала, что это я сама полезла к ее драгоценному Валере в поисках любви и женского тепла.

— Если напишешь на него заявление, то я отрекусь от тебя! Не будет у меня больше дочери! Слышишь? А, гадина? Всю жизнь мне испортила, тварина! Ненавижу! Как же я ненавижу тебя, дрянь!

Отчима арестовали. А потом, уже в участке я узнала, что дома нашли запрещенные препараты. Много. И вообще, Валера был на карандаше за распространение.

Барыга.

И теперь ему грозил реальный и долгий срок в местах не столь отдаленных.

Вот только легче мне не стало. Я была закоренелым реалистом и прекрасно понимала, что на место Валеры уже очень скоро придет новый «папа» и он сто процентов не будет лучше предыдущего.

Маргиналы — они и в Африке маргиналы. Ни один нормальный мужик не станет связываться с запитой и опухшей Тамарой Сажиной.

Факт!

Но зато теперь мне было понятно, откуда в семье последнее время водились деньги. Стало тошно, но Нина и Раиса Сергеевна подбадривали меня, как могли. Когда же нас отпустили, мы вернулись домой, куда меня отказалась впустить мать. Она просто вошла в квартиру, а потом демонстративно закрыла перед моим носом дверь, матерясь из-за изнутри последними словами. Пришлось снова угрожать вызвать полицию.

Только после этого я, в присутствии Нины, Раисы Сергеевны и Степана, смогла собрать свои немногочисленные вещи и навсегда покинуть неблагополучную квартиру. Вот так, в восемнадцать лет я фактически осталась на улице. И если бы не добрые люди, то совсем бы пропала.

С этого дня я стала жить с Ниной Ковалевой, которая заменила мне мать. Я же ее воспринимала как лучшую подругу и самую настоящую сестру. И я была безмерна благодарна ей за доброту, понимание и участие.

— Наверное, лучше отменить завтра школу, Тань? — гладила меня по волосам девушка.

— Почему?

— Ты столько натерпелась.

— А, знаешь, я даже рада, что все так повернулось. Ведь не зря же говорят, что все, что ни делает — все к лучшему. Может и жизнь моя наконец-то станет спокойнее, вот только вас до института стеснять придется, так что…

— Ты чего такое говоришь? Ничего ты нас не стесняешь. Степа сейчас в рейс уедет, а мне с тобой хоть не так одиноко будет. А у мамы тебе опасно оставаться, там твоя кукушка полоумная постоянно тебя тюкать станет. Нет, решено, с нами будешь жить. И чтобы без возражений. Поняла?

— Угу.

На следующий день я еле встала с разложенного для меня дивана. Все тело нещадно ломило, а к волосам на голове вообще было страшно прикоснуться. По телу синяки, колени изодраны, но хоть лицо почти не пострадало. Рассеченная губа не в счет. Женщина, которая меня родила, была любительницей настучать мне по лицу, и по делу, и без.

Так что, в общем и целом, я вышла с достоинством из перипетий минувшего дня.

— Давай помогу, — вошла в ванную комнату Нина и отобрала из моих рук расческу, принимаясь молча и предельно аккуратно расчесывать мои волосы, а затем и заплетая их в замысловатую косу.

— Спасибо, — вымолвила и прижала ладонь к губам, чтобы не расплакаться от этой заботы.

— Ой, да пустяки. А волосы у тебя действительно красивые, вон какие густые и шелковистые. Любая бы позавидовала.

— Не надо мне завидовать, — глухо выдохнула я.

— Завидуют они тебе, вот и травят. Сучки.

— Нин…

— Да, мама мне все рассказала. И что? Мы, между прочим, волнуемся за тебя. И чтобы насчет общаги даже думать не смела! И там клевать тебя будут, за мозги твои, за красоту…

— За красоту, — фыркнула я и закатила глаза.

— Да можешь не верить мне, но только я помню, как за тобой мальчики бегали из старой школы.

— Списывать они бегали, — надулась я.

— Ой, Тань, вот тебе вроде восемнадцать лет стукнуло, а все наивняк чистой воды.

— Не наивняк, а реалист.

— Все, замолчи, — рассмеялась девушка, а, закончив, потащила меня завтракать.

Степа рано утром уехал в рейс, и мы остались одни. Пили чай с бутербродами, разговаривали о погоде, о предстоящем последнем звонке, о платье, что я сшила себе сама…и даже не догадывались, что через неделю мужа Нины не станет. Глупое стечение обстоятельств. Хулиганы, встретившиеся на пути. И провальная попытка защитить девушку. Многочисленные ножевые, реанимация и смерть.

Ему было всего двадцать девять, и он только закончил ремонт в квартире со своей молодой женой. А еще очень хотел сына. И вообще строил так много планов на жизнь…над которыми Бог посмеялся.

После завтрака я собираюсь и отправляюсь в школу. Дико страшно, но я пытаюсь игнорировать свои страхи. А еще больше не быть доверчивой дурой.

Но уже войдя в просторный вестибюль «Золотой Лиги» я понимаю, что приковываю к себе слишком много внимания. В меня откровенно тычут пальцами и смеются, а несколько парней похабно зажимают рукой пах и чешут языком изнутри свои щеки.

Господи! И вот этих тупых обезьян зовут золотой молодежью?

М-да…

Но больше всего задевает меня даже не это, а взгляд королевы нашего класса — Арины Толмацкой. Она смотрит на меня как на нечто мерзкое и отвратительное. А потом брезгливо поджимает губы, стряхивая со своего форменного пиджака невидимые пылинки.

Что происходит, черт возьми?

Кручу головой и натыкаюсь взглядом на слишком довольное лицо Батуриной, которую прилюдно зажимает Хан в дальнем конце зала. Он, в отличие от всех остальных, даже не смотрит на меня, сосредоточившись на своем увлекательном занятии.

Гад!

Истинное положение дел я узнаю только перед большой переменой, когда нечаянно заглядываю в телефон впереди сидящих одноклассников. Там, в какой-то кулуарной переписке я вижу наши со Стасом вчерашние фотографии. Где мы обнимаемся на скамейке, когда парень утешал меня после избиения. Где мы идем на выход со школьного двора. Затем садимся в такси. А потом входим в подъезд моего дома.

И в одночасье все встало на свои места.

Меня и Стаса оболгали. Просто слепили грязный фейк, что мы влюбленные. А потом сунули все это под нос Марку Хану.

И Арине Толмацкой, девочке, ради которой мой лучший друг согласился на переезд в чужой город и перевод в эту элитную богадельню.

Вот же твари.

И все поверили. Вынесли приговор без суда и следствия.

Ну и ладно. Плевать. Естественный отбор! И да, все к лучшему.

Улыбаемся и пляшем.

И пытаемся не вцепиться в волосы королеве красоты, когда она прилюдно начинает высмеивать любовные стихи Стаса Гордеева. Просто дышать, просто пережить еще один дерьмовый день.

А спустя время ответить на звонок друга и услышать его сломленный, полный боли, голос:

— Пойдешь завтра со мной на последний звонок?

Вот только я терпеть не могла показательные концерты.

— Но…

— Тань, надо мне. Понимаешь?

Я была должна ему и не посмела сказать «нет».

— Не просто пойти, да?

— Не просто.

— Хорошо, — все-таки согласилась я и отключилась.

Но если в ту самую минуту я еще как-то сомневалась в том, что пошла на поводу у друга, то спустя всего пару часов поняла, что поступила абсолютно правильно. Потому что совершенно нечаянно, подслушала разговор Кена и его друзей, что травили байки из склепа, проходя мимо кабинета, в котором я ждала свою классную руководительницу.

— Хан, а я что-то не догоняю фокуса. Ты же вроде как мутил с той телкой с параллельного. А она с Гордым оказалась. Что-то у меня несостыковки…

— Я мутил? — хохотнул Марк и сердце мое покрылось ледяной коркой.

— Ну не я же?

— Ты как маленький, честное слово. Ты бы стал реально мутить с этой Сажиной?

— Ну…нет.

— Ну так, а почему я вдруг стал бы? Просто прикалывался. Ну, может, развел бы ее на какой-нить одноразовый флешик. Не более.

— Ну ты так-то ей букеты таскал, — пожал плечами один из его друзей.

— И че? Я всем букеты таскаю, кого попробовать хочу, — фыркнул Марк, — я в этом плане парень не жадный, а телки падки на романтику и всю эту ванильную хрень.

— Значит, ничего серьезного?

— Даже близко. И проехали уже.

Это было больно. Второй раз прошелся по одним и тем же незатянувшимся ранам. Но я, как ни крути, была ему благодарна. Не доверять. Не быть наивной. Думать мозгом, а не сердцем.

И не плакать больше из-за этого мудака!

Но и на следующий день, когда отзвенел последний звонок легче не стало. Мы пришли со Стасом на школьный праздник как пара. И вроде бы мне должно было быть за себя не так обидно, но все равно было.

А жестокий Кен стоял, обнимая свою Барби, смотрел на меня и улыбался.

Оставляя мне только призрачную надежду на то, что все душевные раны заживут и затянутся, а я этого парня не увижу в своей жизни больше никогда.

Ах, как же сильно я ошибалась…

От автора: продолжение истории Марка и Тани ищите на странице автора. «Чувства наизнанку».