© Александр Пензенский, 2022

ISBN 978-5-0056-6910-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

В первую Елецкую весну, как только сошёл снег и высохла бурая уличная грязь, сложилась у Константина Павловича традиция: после утреннего кофея он, если позволяла погода, выходил из дома, спускался мимо громадины собора вниз по Миллионной к реке, кланяясь по пути знакомому названию, подолгу потом стоял на берегу, глядя на рыбацкие лодочки и ползущие через Сосну по дальнему мосту поезда, постояв, поднимался обратно к себе на Торговую, усаживался с утренней газетой на скамеечку напротив синематографа «Экспресс» и читал, вдыхая ароматы свежей выпечки. Дочитав, возвращался домой, предварительно забрав из булочной уже по обыкновению приготовленный для него свёрток, а дома уж ожидал его привычный завтрак и неизменно улыбчивая Зина.

Нынче погода позволяла – ливший всю ночь дождь перед рассветом успокоился, а утреннее майское солнце на пару с ветром умудрилось даже подсушить тротуары. Лучше и не придумаешь для последнего весеннего понедельника.

Сегодняшняя газета была по провинциальному скудной на интересные новости. Хвалили новую картину «Коробейники», показываемую в том самом «Экспрессе», перепечатывали столичную хронику, целый разворот посвятили елейностям относительно благотворителя, облагодетельствовавшего городской парк новшествами.

Наконец, перелистнув последнюю страницу, Маршал поднялся, опустил газету в урну, щёлкнул крышечкой часов дабы удостовериться, что не выбился из графика, и повернул в сторону дома. Но тут же споткнулся о пристальный взгляд. На соседней скамейке сидел хорошо одетый господин лет пятидесяти очень театральной наружности – большой, благородный нос с круглыми очками в тонкой золочёной оправе, из-под шляпы были видны остриженные в кружок молочно-белые локоны, а завершала образ окладистая седая борода – вылитый Тургенев. И этот тип, ни капли не смущаясь и даже оперев для удобства подбородок о набалдашник трости, совершенно спокойно разглядывал сквозь очки бывшего помощника главы столичного уголовного сыска. Но стоило лишь Константину Павловичу вопросительно приподнять бровь, давая понять, что он не одобряет такой бесцеремонности, как незнакомец быстро и даже несколько суетливо вскочил, шагнул к Маршалу, протянул руку и представился:

– Антон Савельевич Ильин, управляющий делами коммерции советника Заусайлова Александра Николаевича. Наверняка вам знакомо это имя? Я к вам, Константин Павлович.

Жить в Ельце полгода и не знать фамилию Заусайлова было невозможно. Табачная фабрика, винодельческое производство, меценатство, благотворительность и близкое знакомство с венценосными особами. Да и в выброшенной только что газете целая восторженная статья была посвящена ботаническому саду, устроенному купцом Заусайловым на территории городского парка – с павлинами, лебедями, миниатюрной копией Чёрного моря и оранжереей с экзотическими растениями (Константин Павлович как раз отметил для себя, что надо бы им с Зинаидой Ильиничной прогуляться там в ближайшее воскресенье). Удивительнее было то, что, судя по приветствию, и господин Маршал не был для Заусайлова персоной неизвестной, раз он подослал к Константину Павловичу этого господина со спокойным взглядом – что-то одному из отцов города требовалось от его нового обитателя. Что и не замедлило подтвердиться.

– Прошу прощения за такой способ знакомства, но мой патрон человек деловой и условностям уделяет мало внимания, говорит, что они лишь мешают коммерции. И всем своим сотрудникам данную привычку вменил в обязанность. Я бы хотел пригласить вас на завтрак. Уверяю, достойная еда – не единственная польза, которую вы можете получить, если примете это приглашение.

Константин Павлович «условностям» внимания уделял больше. Ему ужасно не нравилось свойственное многим его «прогрессивным» согражданам пренебрежение правилами этикета и чужой приватностью. С другой стороны, портить отношения с одним из самых влиятельных жителей города с самого начала собственного пребывания в этом городе тоже было бы не очень умно. Ну и имелась ещё одна причина, пожалуй, наиглавнейшая, по которой Маршал отказался от желания указать «деловому человеку» его место – очень уж скучал Константин Павлович в тихом и сонном купеческом Ельце. А здесь пахло какой-никакой, а загадкой. Потому вместо пикировки он пожал протянутую руку и сказал:

– Рад знакомству. Позвольте я только предупрежу супругу, чтобы не ждала меня к завтраку.

В булочной он написал Зине записку и попросил доставить немедля вместе с заказанной сдобой, а после вернулся к ожидавшему его Ильину. Они без разговоров дошли до переулка, где, как оказалось, ожидал чёрный автомобиль с опущенным верхом. Антон Савельевич распахнул перед Маршалом дверцу, сам уселся за баранку, запустил двигатель, и, подняв голубиную стаю, они резко приняли с места.

Но путь оказался совсем недальним – буквально через пять минут они въехали через арку во двор довольно большого городского имения. Со ступенек белой птицей слетела юная девушка, очень милая – даже красивая, если б не опухшие и покрасневшие от слёз глаза. Она бросилась было к Ильину, но, увидев постороннего, смутилась, замерла на дорожке, опустив голову. Антон Савельевич нахмурился.

– Нина? Что ты здесь?.. Где мама? Я же велел тебе не покидать комнаты! Ступай. У меня гость. После поговорим. Идёмте, господин Маршал.

И, ощутимо сжав Константину Павловичу локоть, провёл того мимо девушки.

Передав в зеркальном вестибюле дворецкому шляпы и перчатки, Ильин с Маршалом прошли в небольшую столовую – судя по размерам, она как раз для завтраков в семейном кругу и предназначалась. Хотя, как знать – может, прогрессивные граждане званных ужинов не устраивают. Из-за стола поднялся довольно высокий мужчина лет сорока – сорока пяти: безупречный пробор, чуть тронутые сединой волосы, аккуратные усы, чеховская бородка, очки без оправы – всё очень строго, лаконично, как на часто появляющихся в газетах фотопортретах. Пожалуй, лишь бриллиант на пальце чуть крупноват.

– Александр Николаевич Заусайлов, коммерсант.

– Константин Павлович Маршал.

Пока подавали завтрак, хозяин задавал обычные вопросы: как понравился город, довольна ли супруга выбором в лавках, может ли госпожа Заусайлова порекомендовать госпоже Маршал свою портниху. Ильин не проронил ни слова и, казалось, временами даже не слышал, о чём говорят за столом. Когда же принесли кофей, Александр Николаевич махнул на обслугу рукой, сам разлил напиток по чашкам и пододвинул гостю ящичек с сигарами. Пришло время для серьёзного разговора.

– Константин Павлович, мне нужна помощь человека, аналитические способности которого привыкли решать криминальные загадки. Вы любите рассказы о мистере Холмсе?

– Не очень. В настоящих преступлениях мало романтики.

– Да-да, конечно. Просто… Тут очень уж похожий случай. Чисто английское преступление. Как в классической пьесе: единство времени, места и действия. Все участники на сцене, но при этом решительно не понятно, кто злодей. Наши местные полицейские только глаза пучат и щёки раздувают. Взяли первого попавшегося, тем и рады. Просто выслушайте. Антон Савельевич.

Дождавшись от Маршала сдержанного «хорошо», Ильин откашлялся и начал:

– Вы наверняка знаете, Константин Павлович, что мы управляем довольно большой компанией. Но помимо всего прочего, что у всех на слуху, есть у Александра Николаевича круглосуточная аптека. Прямо здесь, за углом.

– У меня часто случаются мигрени, так что, можно сказать, для себя завёл, – встрял Заусайлов. – Но соседям тоже понравилась возможность среди ночи за сельтерской забежать или за порошком.

– Так вот, – продолжил Ильин, – позавчера ночью в аптеке убили провизора Евгения Бондарева, взломали конторку. Там, в верхнем ящике, я держу деньги на оперативные расходы. В аптеке кроме Бондарева был ещё ночной сторож Степан Храпко. Он утром и нашёл провизора с проломленной головой и вызвал полицию. Здесь полицейские записи осмотра аптеки, – Ильин протянул Маршалу бумажную папку с тесёмками. – Проникли злодеи через дверь, аккуратно выставив стекло. Прошли мимо спящего сторожа, умертвили бедного Бондарева и вскрыли ящик.

– Так тихо раскроили череп и взломали замок? Что говорит Храпко? – Константин Павлович достал из кармана небольшую записную книжечку, коротенький карандашик.

– Ну здесь всё дело в плане аптеки. – Антон Савельевич поправил сползшие на кончик длинного носа очки, порылся в папке, достал листок. – Вот, смотрите. Первое помещение – сам торговый зал. Справа, собственно, кабинет аптекаря. Из него проход на склад, только видите, уже налево. А уж за ним комнатка, в которой и отдыхал по ночам дежурный провизор. Храпко спал в зале, тут угол отгорожен ширмой, вот здесь. Так что услышать шум из комнаты Бондарева вряд ли мог, стены толстые. Убийцам надо было лишь тихо войти и выйти. Сторожу всего двадцать, сон молодой, крепкий.

– А квартира наверху? Там кто-то живёт? Их опросили?

– Аптекарь с семьёй. Но их уже неделю как нет – повёз дочь в Кисловодск. Она у него чахоточная, бедняжка. Я отпустил, – пояснил Александр Николаевич.

– Ясно. – Маршал кивнул, посмотрел на Заусайлова, посомневался, но всё-таки спросил. – Вы же понимаете, что это всё это означает? Преступление совершил кто-то, кто знал и расположение комнат, и то, что в ящике есть деньги. Кто-то из своих. В противном случае убили бы сторожа и унесли кассу. И, честно говоря, я пока не вижу, почему вы не верите в версию полиции. Они же Храпко арестовали? Сторож выглядит первым кандидатом в злодеи. Он знал о деньгах в конторке?

Заусайлов кивнул дважды – сначала на замечание о «своих», а после на последний вопрос:

– Знал. Но в этом-то и его оправдание. В тот вечер денег там не было. Я дома больших сумм не держу. А ночью должна была быть игра у уездного предводителя. Для узкого круга, но явиться туда с обещаниями и расписками было бы нелепо. Когда я вспомнил, что не озаботился о наличности, банки уже были закрыты. Вот я и попросил Антона Савельевича принести деньги из аптеки.

– И все видели, что вы их забираете? – повернулся Маршал к управляющему.

– Ну конечно. Аптека круглосуточная, но двери запираются в семь вечера, после вся торговля только по звонку. А я пришёл около восьми и цели визита не скрывал. Так что и Храпко, и Бондарев знали, что денег в конторке нет.

Маршал всё-таки взял сигару, обрезал кончик, закурил от перламутровой зажигалки, выпустил ароматный дым.

– Получается, корыстный мотив отпадает. В каких отношениях покойный был со сторожем?

Ильин пожал плечами:

– Да ни в каких. Храпко – деревенский парень. Тугодум, но старательный. Сын чёрной кухарки. А Бондарев – студент, он у нас стажируется во время каникул, уже второй год. Он дальний родственник моей жены. Седьмая вода на киселе, но тоже не чужой человек. Интересов у них общих не было, даже в аптеке я не замечал, чтоб они о чём-то помимо работы разговаривали.

– Что сказал врач? Когда наступила смерть.

Ильин достал из папки ещё один листок.

– Доктор говорит, что в такую жару разброс очень велик – где-то между девятью и полуночью.

– И что же, сторож уже спал? Так рано?

Антон Савельевич поправил на носу очки, развёл руками:

– Так я же говорил: двери закрывают в семь, для посетителей есть звонок. Чего ему сидеть-то пнём? Конечно, спал.

– Понятно. – Маршал немного запнулся, но кашлянул и продолжил. – Простите, господа, следующий вопрос будет неприятным, но необходимым. Где каждый из вас был в тот вечер с девяти до двенадцати часов?

Заусайлов кивнул, признавая резонность вопроса, медленно, будто вспоминая, сказал:

– Игра закончилась, дай бог памяти, часов около двух. Да, определённо – ещё часы отзвонили.

Ильин выпалил скороговоркой, лишь хозяин окончил говорить:

– Я был в театре, все видели, у Александра Николаевича там ложа, и я, стало быть, там, вот. С девяти и до самого конца, до половины двенадцатого. А оттуда до полуночи в аптеку никак не поспеть.

– Я так понимаю, что вы, Антон Савельевич, тоже здесь обитаете?

Ильин кивнул:

– Да, во флигеле. С супругой и дочерью. Вы её видели.

– Ясно. – Маршал положил недокуренную сигару в пепельницу, записал пару слов в блокнот, спрятал его в карман и поднялся. – Ещё раз извините. А теперь мне нужно поговорить с Храпко. И осмотреть место преступления.

– Разумеется, – тоже встал Заусайлов. – Антон Савельевич прямо сейчас проводит вас в аптеку. А я пока позвоню в полицию, предупрежу, что вы приедете.

В фойе Маршал вдруг резко остановился, хлопнул себя по лбу:

– Вот растяпа, оставил зажигалку на столе. Я сейчас, подождите меня на крыльце, Антон Савельевич.

Но, как только за Ильиным закрылась дверь, Константин Павлович передумал возвращаться в гостиную, а направился к другой двери. Ему показалось, что она была чуть приоткрыта, когда они с управляющим выходили, а после закрылась. Загадка была не бог весть какая, толкнув дверь, Маршал догадывался, кого он там увидит.

– Если не ошибаюсь, вас зовут Нина?

Девушка вспыхнула и опустила взгляд, но головой кивнула.

– Мне, видимо, нет нужды представляться, раз вы подслушивали. Девичье любопытство или конкретный интерес?

Нина сверкнула чёрными глазами, зашептала быстро:

– Это не он, вы понимаете? Это не он его убил!

– Успокойтесь, пожалуйста. Кто?..

Но девушка испуганно округлила глаза, ойкнула, сунула Маршалу в ладонь клочок бумаги и захлопнула дверь. Почти тут же, жалобно скрипнув, распахнулась дверь гостиной. Константин Павлович быстро спрятал записку в карман брюк, обернулся – на пороге стоял хозяин дома.

– Вот, Константин Павлович, – Заусайлов протянул Маршалу его зажигалку, – вы забыли. Красивая вещь.

– Подарок. Спасибо, жаль было бы потерять.

– Вас будут ждать в участке в полдень. Отыщите там пристава Шаталина.

До аптеки и правда было рукой подать – дальний угол соседнего дома. Маршал остановился у входа.

– Стекло уже заменили?

– Да нет, – пожал плечами Ильин. – Вставили то же самое. Его аккуратно выдавили и поставили тут же у стеночки, между дверей.

– Отпечатков, я полагаю, не снимали?

– Что, простите?

Но Константин Павлович оставил вопрос без ответа и вошёл внутрь. Торговый зал был небольшим: треть комнаты отгорожена стеклянной витриной с прилавком, левый дальний угол скрыт ширмой. Маршал заглянул за перегородку – узкий топчан с засаленной подушкой. Посреди правой стены была сплошная деревянная дверь, за ней задержались ещё меньше – кабинет аптекаря оказался ровно такого же размера, в два окна: стол с подтёками и подпалинами, стул, весы, спиртовая горелка да пара стеклянных шкафов с бутылками и пузырьками. Прошли в следующую дверь – склад, чуть не до потолка забитый ящиками.

– Что тут?

– Разное. В основном, сельтерская да спирт, обычный и нашатырный.

– И что же, всё это затаскивают сюда через две комнаты? Стена же внешняя, почему нет двери?

– Нет, конечно, есть дверца… Вот она, тут, за ящичками. Как раз для разгрузки.

– Так, – протянул Маршал, – а ключи от неё у кого? Не мог провизор впустить кого-нибудь? Подругу, например?

Антон Ильич скривил губы:

– Подруг ещё не хватало. Не мог. Ключ только у сторожа.

– Всего один ключ?

Антон Савельевич пожевал губы, будто пробуя на вкус слова, прежде чем сложить их в ответ, и запинаясь, выцедил:

– У хозяина ещё есть… Свой… Он же рассказывал про мигрени. А так ближе, чем по улице обходить. На сто двадцать пять шагов. У него вот тут и шкафчик персональный, где всегда имеется всё потребное.

Маршал подёргал ручку, изучил замок, петли, бросил через плечо:

– С улицы потом надо будет осмотреть. Идёмте дальше.

Комната, в которой убили провизора, была самой маленькой, с маленьким окошком во двор, забранным толстой решёткой, и с отдушиной у потолка, но тем не менее довольно уютной: пружинная кровать, тот самый конторский шкаф, покрытый кружевной салфеточкой, с выдвинутым верхним ящиком. В вазе томился букетик слегка увядших незабудок, со стены игриво улыбалась креолка со вставленной в рамку картинки, вырезанной из конфектной коробки «Карамель» рамонской паровой фабрики. Да неширокий платяной шкаф в углу довершал меблировку.

– Где нашли тело? На кровати?

– Никак нет, вот здесь, на полу лежал, бедняга. – Антон Савельевич топнул в темно-бордовый коврик у них под ногами.

Маршал присел, внимательно осмотрел сам половик, паркет под ним, поднялся.

– Его что же, постирали? Крови не вижу.

– Да её и не было почти.

– Где была рана?

Ильин ткнул себя набалдашником трости в левый висок:

– Вот тут вмятина с яйцо. А лежал он вот так.

Довольно проворно управляющий растянулся на коврике, раскинул картинно руки в стороны и снизу пояснил:

– Да там в папке есть карточки, всё было отснято – полдня потом магний оттирали. Может, тогда и кровь подтёрли.

Маршал пошуршал бумажками, нашёл фотографии, просмотрел – жертву Антон Савельевич изображал похоже.

– Идёмте, – Константин Павлович помог своему спутнику подняться, подал трость, – осмотрим складскую дверь со двора, и я в полицию.

Савва Андреевич Шаталин встретил Маршала вроде приветливо и даже с поклоном, и о здоровье господина Заусайлова справился, и всячески заверил в полнейшем содействии, но глазами совсем не улыбался. Оно и понятно, и не ново – кому приятно, когда посторонние в твои дела суются?

Тем не менее, распорядился Храпко в кабинет привести, а пока ждали, попробовал выяснить, что же от сторожа потребовалось Александру Николаевичу:

– Или сомневаетесь в чём? Так напрасно. Мы это породу досконально знаем, не первый год служим. Сперва от скудоумия натворят делов, а потом слёзы льют, рубахи на себе лоскутьями пускают да каются.

– И что же Храпко? Кается? Рвёт? – не принял тона Константин Павлович.

Шаталин опять насупился, почесал затылок:

– Нет. Этот не кается. Но ничего, посидит ещё денёк-другой, сознается. Он это. Больше некому.

– Ну не знаю. – Пожал плечами Маршал. – Мотива не вижу. Общих дел у Храпко с покойным не было, что денег в конторке не будет – знал. Бывают, конечно, выродки, которые себе высшую цель в оправдание придумывают. Или просто так, удовольствия ради могут убить. Но второе обычно с детства видно – слабых колотят, животных мучают. Храпко, как мне рассказывали, не из таких. А для высшей цели умом не дорос.

Шаталин кивнул:

– Так и есть. Болван, каких поискать. Ну а кто же, коли не он? Есть соображения?

– Имеются.

Савва Андреевич с готовностью вытянул шею, но тут открылась дверь, и ввели сторожа. На вид парню было около двадцати – невысокий, худощавый, с большими крестьянскими руками, которыми наминал коричневый картуз, в пиджаке явно с чужого, более широкого, плеча. За сутки на щеках выпал рыжеватый кудрявый пушок, не сочетавшийся с взлохмаченной почти чёрной шевелюрой и будто углём нарисованными бровями, почти сошедшимися над переносицей. Тёмные глаза, острые скулы, нос средний – закончил про себя словесный портрет Константин Павлович.

– Садись, Храпко! – рявкнул Шаталин и для пущего эффекта ещё и грозно прищурил левый глаз.

Эффект возымелся даже избыточный – бедный сторож не сел, а упал на стул, да ещё и ноги под себя подтянул. Маршал нахмурился на рьяного пристава и, кажется, впервые за полгода пожалел о своём статском положении.

– Савва Андреевич, я бы чаю с удовольствием выпил. И вот Степану – как вас по батюшке? – повернулся Маршал к часто моргающему Храпко.

– Игнатич, – пробормотал сторож.

– Степан Игнатьевич тоже выпил бы чаю. Покрепче и с сахаром, будьте добры. И не спешите, дайте нам четверть часа.

Шаталин сверкнул из-под бровей, но вышел, даже дверью не хлопнул.

– Степан Игнатьевич, меня зовут Константин Павлович, я здесь по просьбе господина Заусайлова. Он не верит, что вы виноваты в смерти Бондарева. И я должен доказать, что он прав. Он ведь прав?

Из глаз Храпко в два ручья хлынули слёзы, он размазывал их по заросшим щекам картузом и невнятно бормотал:

– Барин… Ей-богу, барин… Христом-богом… Да я б ни в жисть… Собаку не пнул ни разу… Спасибо, батюшка Алексан Николаич… По гроб, ей-богу…

Маршал подождал с минуту, потом решительно тряхнул сторожа за плечи:

– Соберитесь, пожалуйста. У нас всего пятнадцать минут, больше нам Савва Андреевич не даст. Перестаньте стенать!

Храпко ещё раз всхлипнул, но причитать перестал, с готовностью уставился на Константина Павловича.

– Расскажите в подробностях, что происходило в аптеке в ночь убийства. С того момента, как вы заперли в семь часов дверь. Кто приходил, кто что хотел – всё.

Степан вытер рукавом последние слёзы, затараторил:

– Так чего ж, всё ж уже рассказывал. Ну извольте, мы завсегда. В семь, значится, как положено, дверь запер. Ключ в карман, вот сюда. Аркашка к себе пошёл, он со мной особливо не разговаривает, учёный больно. Я, значится, на склад сходил, дверь проверил. Потом девка прибегала соседская, должно, в четверть восьмого, для барыни своей капель валериановых взяла. Часов в восемь, не позже – я как раз чайник на спиртовке согрел – Антон Савельевич заходили. Сказали, что за деньгами. Со мной чайку выпили. Они обходительные, не чураются, завсегда готовы словом перемолвиться. Потом ушли. Это уж половина девятого, значится. Я ещё посидел чуть, да спать лёг. Прям сморило после его ухода. А проснулся уж засветло, на ходиках уж седьмой час был. Пошёл Аркашку будить, а там… Он… Лежит… Руки раскинул…

По щекам юноши снова потекли слёзы. Маршал нахмурился, уцепился за мелькнувшую мысль:

– А после ухода господина Ильина вы Бондарева видели?

– Нужен он мне больно. Да и не любил он, чтоб я к нему ходил. Раз как-то заглянул, так он мне дверью чуть лоб не расшиб. Должно, боялся, что я его с мысли собью.

– С мысли? С какой мысли?

– Он почитай кажную ночь письма писал, по полночи свечи жёг. И получал часто. Думаю, от барышни.

– Почему?

Храпко почесал лохматый затылок, пожал плечами:

– Ды как тут объяснить. Видно же всё: читает он то письмо, а сам лыбится, как будто боженьку увидел. Ясно, что от зазнобы.

– А откуда вы знали, что он свечки жёг и письма писал?

– Дык через окошко видел. Я курить на двор выхожу, по нескольку раз за ночь. Так он чуть не до петухов сидит, перо кусает да пишет.

Маршал нахмурился, порылся в папке, нашёл опись личных вещей Бондарева. Писем в списке не было. Ни одного.

Скрипнула дверь, пятясь спиной, вошёл пристав, развернулся – в руках был поднос с двумя стаканами чая в серебряных подстаканниках и вазочка с колотым сахаром.

– Извольте, Константин Павлович.

Маршал взял стакан, протянул Храпко. Тот осторожно принял, опасливо глянул на грозного Савву Андреевича и, улучив момент, когда тот протискивался на своё место, быстро схватил из вазы кусок сахара и сунул за щеку.

– Последний вопрос, Степан Игнатьевич. Вы во сколько обычно спать ложитесь?

Храпко судорожно сглотнул, протолкнул в себя не успевший растаять сахар, хлебнул горячего чая.

– Я-то? Дык по-разному. Обычно часов десять, не раньше. А тут вон, вишь, до девяти не дотерпел, сморило.

Маршал поднялся, протянул руку приставу, задержал его лапищу в своей:

– Савва Андреевич, каяться господину Храпко не в чем. Но до завтра пусть у вас посидит. Целее будет. А мне пора, благодарю за помощь.

Шаталин выскочил из-за стола, снова грозно зыркнул на бедного сторожа, открыл перед гостем дверь, спустился с маршалом по лестнице, приговаривая:

– Кланяйтесь Александру Николаевичу. И ежели ещё какая помощь, то мы завсегда со всем расположением. Опять же, ежели вдруг что – то сразу ко мне, можете господина Заусайлова и не утруждать. Афанасий Фаддеевич, какими судьбами?

В фойе нерешительно шаркал штиблетами по ковровой дорожке и оглядывался высокий господин в визитке и канотье, но довольно потасканного вида. Его-то Шаталин и назвал Афанасием Фаддеевичем.

– Вот, господин Маршал, позвольте отрекомендовать – господин Северский, наша местная прима. Видели бы вы, как он играл Тригорина. А как господина Тургенева изображал. – Шаталин закатил глаза и даже восхищённо цокнул. – Столичная театральная сцена много потеряла, не сумев разглядеть Афанасия Фаддеевича. А это, – Шаталин повернулся к Маршалу, – Константин Павлович, в некотором роде тоже знаменитость, только сыскного толка. Из самого Петербурга. По просьбе уважаемого Александр Николаевича Заусайлова помогает нам, сирым, разобраться в убийстве молодого провизора. Слыхали?

– Да, признаться, что-то такое… В газете, кажется… Рад, очень рад, – замямлил Северский, тряся руку Маршалу.

– Ко мне? – спросил Шаталин актёра, но, не дождавшись ответа, опять обернулся к Константину Павловичу. – Не смею задерживать более, но обещайте, что ежели какая нужда, то уж непременно и безо всяких стеснений.

Коротко заверив, что «ежели», то определённо «непременно без стеснений», Маршал наконец-то вырвался на свободу. Шаталин же, только лишь за столичным гостем захлопнулась дверь участка, всю благость с лица прибрал, посмотрел сурово на Афанасия Фаддеевича:

– Ну?! Опять чего набедокурил, пьянчуга кабацкая? Сколько раз я тебя упреждал: не прекратишь вино хлестать – околеешь под забором! Ей богу, Афонька, перестану я тебе потакать, хоть ты мне и свойственник! Сестру мою в могилу свёл, и меня тако же хочешь? Где опять обмишурился?

Во время всей этой отповеди Северский, подобно черепахе, втягивал медленно голову в плечи и так в том преуспел, что к финальному вопросу почти касался ушами ворота сюртука.

– Ей-ей, Саввушка, уже два дня в рот не брал. Я… – Афанасий Фаддеевич запнулся, замялся, посмотрел на захлопнувшуюся за Маршалом дверь. – А где ж этот господин жительствует? Мне, признаться, любопытно… Думал, к тебе, а если тут вон кто, из самой столицы… Мне для роли… И тебя бы не отвлекал от службы. Может, разузнаешь мне адресочек? Я уж по-простому бы к нему, коль уж ты нас представил, а тебе бы глаза и не застил, а?

Шаталин с подозрением посмотрел на родственника, но допытываться не стал, а степенно ответил:

– И разузнавать нечего. Я в своём городе обо всех всё знаю, даже если кто ещё и подумать не успел. На Торговой он квартирует, дом генеральши Срешневой.

– Вот спасибочки, Саввушка, – снова забубнил Северский. – Не буду тебя более отвлекать. Машеньке кланяйся.

И бочком, бочком попятился, нащупал спиной дверь и выскочил на улицу.

А Константин же Павлович в продолжение своего неожиданного вояжа направился в больницу – там он быстро переговорил с врачом, проводившим вскрытие, и осмотрел вместе с ним покойного. Уже уходя, обронил:

– Верно ли, доктор, что крови было мало?

– Крови? – переспросил тот, натягивая на голову убитого Бондарева простыню. – Вы знаете, да. На удивление, почти что и не было. Даже странно для такого ранения.

– А вот тут, на щеке, не синяк ли? Прижизненный или нет?

– Сложно сказать. Может, уже и тление началось. Я, по совести говоря, на лицо-то особо и не смотрел.

Последней точкой маршрута Константина Павловича оказался особняк уездного предводителя дворянства. Но входить в приёмную он не стал, а обмолвился парой слов со скучавшим у дверей привратником. Удовлетворённо кивнув головой на его бурчание, Маршал сунул в протянутую руку рубль, взял извозчика и поехал домой, щурясь на медленно спускающееся к горизонту солнце.

Зина вытерпела до конца обеда, хотя видно было, что загадочное исчезновение мужа её заинтриговало. Но лишь подали кофе, она, дав мужу сделать глоток, выпалила:

– Рассказывай! Немедленно! Я вся как на иголках полдня!

Константин Павлович с сожалением посмотрел на дымящуюся чашку, отставил её и самым подробным образом пересказал супруге и события дня, и грустное происшествие, послужившее им причиной, благоразумно обойдя стороной некоторые анатомические подробности. Зато, повествуя о разговоре в доме Заусайлова, хлопнул себя по лбу, полез в карман, достал свёрнутую в четверо записку от Нины Антоновны Ильиной. Супруги склонились над листком. Послание было очень лаконичным: «Сегодня в десять в парке. В беседке, что у пруда с лебедями».

Городской парк, который так расхваливали в утренней газете, произвёл на Константина Павловича двойственное впечатление. С одной стороны, всё ухожено, трава аккуратно пострижена, дорожки посыпаны битым камнем, фонтаны журчали умиротворяюще, а деревья жаркими летними днями, надо полагать, дарили прогуливающимся блаженную прохладную тень. Но, с другой стороны, очень уж всё было прилизано, причёсано, приглажено. А хруст каменного песка под ногами через пять минут начал раздражать – будто по рыбным скелетам идёшь.

Искомая беседка находилась в самом дальнем от входа углу сада. Лебедей уже видно не было, солнце еле-еле пробивалось сквозь стволы деревьев, местами подкрашивая воду багрянцем. Константин Павлович сел на скамеечку, закурил, посмотрел на часы – до десяти оставалось пять минут. Достал свою записную книжечку, поймал пятно солнечного света, перечитал дневные записи. Снова посмотрел на часы – четверть одиннадцатого. Спрятал блокнот, поднялся, обошёл беседку. Дорожка вела дальше, вглубь зарослей сирени – судя по направлению, к дому Заусайлова. Прямо за благоухающими кустами оказался высокий забор с запертой калиткой, а поверх плотно подогнанных досок торчала крыша знакомого особняка – меценат и елецкий благодетель имел свой собственный вход в парк. Константин Павлович оглянулся, не видит ли кто, подпрыгнул, ухватился за край дощатой стены, подтянулся, быстро осмотрел пустой двор – и спрыгнул уже с другой стороны, присел на корточки, ещё раз осмотрелся. Бесшумно пересёк двор, прижался к стене одноэтажного домика – Ильин говорил, что квартирует с семьёй во флигеле, следовательно, и Нину Антоновну логично было искать там же. В густеющих сумерках тёмно-серый костюм практически слился со штукатуркой, лишь белые воротнички сорочки немного демаскировали бывшего полицейского. К счастью, свидетелей этого странного поведения господина Маршала не было, иначе, конечно, скандала было бы сложно избежать.

Немного подождав, Константин Павлович начал медленный обход дома. Окна ещё не заперли на ночь, поэтому особой нужды заглядывать в них не было, можно было просто слушать. Первая же комната отозвалась довольно тревожными звуками: кто-то тихонько всхлипывал и что-то бормотал. Достав из кармана маленькое зеркальце, Константин Павлович настроил себе обзор. Плакала немолодая женщина, а бормотание, судя по молитвенно сложенным рукам, было разговором со всевышним. Слов было не разобрать, потому Маршал двинулся дальше. Следующее окно молчало, лишь тюлевые занавески с лёгким шелестом касались подоконника. Зеркало тоже никакого дополнительного движения не обнаружило. Чуть помедлив, Константин Павлович аккуратно взялся за жестяной карниз, наступил одной ногой на цокольный пояс, заглянул в комнату. Это был кабинет хозяина: бухгалтерская конторка со счётами, стол, пара венских стульев да портрет императора. Сам хозяин отсутствовал. Бесшумно спрыгнув на отмостку, Маршал продолжил свою разведку. Свернул за угол, посмотрел на очередное окно. Закрыто, света нет. Снова пришлось лезть на цоколь. Шторы были задвинуты, но не очень плотно: видно было кровать с пирамидой подушек, пуфик с ситцевой обивкой и половину распахнутого шкафа, из которого выглядывало платье. В таком, а, скорее всего, именно в нём, сегодня днём была Нина Антоновна. Стало быть, дома её нет. Для верности заглянув в последнее окно (там оказалась совсем крошечная столовая), Константин Павлович собрался было совершить обратный манёвр, примеряясь к расстоянию, разделявшему его и калитку в парк, как тишину майского вечера нарушил автомобильный клаксон – кто-то требовательно гудел у ворот усадьбы. Быстро переместившись за дощатый сарай, примыкавший почти вплотную к забору парка, Маршал снова опустился на корточки и затаился.

Во двор въехал тот самый чёрный автомобиль, на котором утром Маршала возил Ильин, осветил спасительную калитку одинокой фарой. В этот раз из-за руля выскочил сам Заусайлов, крикнул подбежавшему от ворот лакею:

– Вымыть начисто. Да утра не жди, прямо сейчас чтоб! Тихон! И фару поменяй!

– Ох ты ж, – запричитал слуга. – Это чего ж такое-то приключилось, Алексан Николаич?

– Собак расплодилось, чтоб их.

Посмотрел на тёмные окна флигеля:

– Что ж, Антон Савельевич ещё не вернулся?

– Никак нет. Как Нину Антоновну увезли, так и не было ещё.

– Странно. Дарья Кирилловна что?

– Заперлись и плачут.

– Понятно. Хорошо, занимайся.

Ещё с четверть часа во дворе была суета. Хлопнул дверью Заусайлов, загорелся свет во втором этаже, замелькали тени. С ведром вокруг машины бегал Тихон, причитая над разбитой фарой. Улучив момент, когда тот скрылся в гараже, Константин Павлович быстро перемахнул через забор и спустя полчаса уже поднимался по ступеням дома генеральши Стрешневой.

Зина ещё не спала – ну да этого Маршал и не ожидал, был уверен, что жена не захочет ждать новостей до утра. Услышав, что встреча не состоялась, она разочаровано надула губки и протянула мужу записку:

– Вот. Ещё одно рандеву, которое у тебя сегодня не случилось. Заходил тот самый артист, которого ты днём в участке видел.

– Северский? Интересно. – Константин Павлович развернул листок, пробежал по строчкам, повторил. – Очень интересно. Читай.

Зина взяла записку, прочитала. «Многоуважаемый г-н Маршал. Жаль, что не застал вас дома. Имею что сообщить по интересующему вас делу о недавнем умерщвлении провизора. Буду ждать вас завтра в девять утра напротив синематографа „Экспресс“. Ваш покорный слуга, А. Ф. Северский.»

На следующее утро Константин Павлович, совершив свой привычный моцион к реке и успев даже купить газету, уселся с ней ровно за одну минуту до девяти на излюбленной скамейке, огляделся по сторонам – Северского пока не было видно. Что ж, артисты – народ не пунктуальный, подождём третьего звонка, тем более что занять себя было чем. Первую полосу с объявлениями Константин Павлович читал редко, ибо не искал портного, с цирюльником уже давно определился, да и встречаться с предъявителями банковских билетов за различными номерами для «романтических встреч с перспективой создания семьи» тоже не собирался. Потому сразу перелистнул страницу – и между лопаток пробежал холодок. Со второй полосы на Маршала из чёрной траурной рамки смотрел Афанасий Фаддеевич Северский собственной персоной. В статье, перемежавшейся фотографиями разных образов актера, сообщалась скорбная новость – господина Северского сегодня на рассвете достали из реки рыбаки чуть ниже Воронежской площади. Естественно, мёртвым. В целом статья была сдержанно-печального и уважительного тона, хотя и поминалось о сложных отношениях покойного с зелёным змием и даже высказывалось предположение, что эта пагубная привычка и послужила причиной преждевременной кончины. Дочитав, Константин Павлович ещё пару минут посидел, хмуря брови и тарабаня пальцами по колену, после резко поднялся и зашагал к дремавшим в конце улицы «ванькам». Спустя четверть часа он уже поднимался по скрипучей лестнице к кабинету доктора, с которым днём ранее осматривал покойного провизора, а ещё через пять минут они уже вдвоём спускались в подвал, в ледник.

Афанасий Фаддеевич лежал на спине под простынёй, гордо выпятив к потолку покрытый седоватой щетиной подбородок. Доктор бесцеремонно перевернул тело и указал Маршалу на огромный, почти чёрный кровоподтёк на спине:

– Синяк указывает на то, что был сильный удар. Ещё и три ребра сзади сломаны и разорвана селезёнка. Смею предположить, что господин артист упал с моста. В лёгких и желудке воды почти нет, так что умер, получается, от удара. При такой высоте что об землю с колокольни, что об воду – результат будет схожим.

Константин Павлович внимательно осмотрел спину, даже пощупал холодную кожу:

– Об воду ли? Был ли пьян?

Доктор вернул покойного в исходное положение, чуть отодвинул простыню, так, что стали видны грубые швы на груди:

– Следов алкоголя в желудке я тоже не обнаружил.

– Где его вещи?

Доктор указал на коробку на соседнем столе:

– Здесь часы, бумажник, запонки и прочая мелочь. А одежда вон там, отдельно. Пришлось разрезать сорочку и брюки, невозможно было снять.

Константин Павлович заглянул в коробку, достал бумажник, раскрыл, пересчитал банкноты – червонец и три рублевых бумажки. Небогато, но грабители и столько не стали бы оставлять. Прощупал карманы – ничего. Осмотрел пиджак, обернулся к доктору:

– А эти прорехи? Пиджак вы не резали?

Доктор поправил очки, посмотрел на надрезы в районе лопаток, покачал головой:

– Нет. Пиджак снялся легко. Как и жилет. Может, когда из воды тащили, зацепился за что?

– Может, – задумчиво почесал бороду Маршал.

Спустя два часа в малой столовой заусайловского дома собрались те же, что и вчера за завтраком – сам хозяин, его управляющий и Константин Павлович Маршал. Гость от кофе отказался, сигару с благодарностью принял и, с удовольствием выпустив первое кольцо дыма, заговорил:

– У меня для вас, Александр Николаевич, две новости. И всё как водится – одна хорошая, вторая не очень. Хорошая в том, что Степан Храпко не убивал бедного Аркадия Бондарева. Более того, бедного юношу смерть настигла отнюдь не на рабочем месте – туда его отнёс убийца, инсценировав по ходу ещё и ограбление.

Заусайлов сдёрнул с переносицы очки, потёр переносицу, снова нацепил стёклышки:

– Что за ерунда? Вы вчера удивлялись, как преступник в принципе мог пробраться мимо спящего сторожа, а теперь утверждаете, что он мимо него протащил труп? От такого шума, простите за каламбур, и мёртвый пробудился был.

Маршал поднялся, заходил по комнате. Заусайлов с Ильиным не сводили глаз с сыщика, синхронно поворачивая за ним головы.

– Смею предположить, что в эту ночь мимо бедного Степана Игнатьевича мог пройти цыганский табор с песнями и медведем, и он бы мирно посапывал на своей кушетке. Но дело в том, что никто мимо него и не ходил – убийца проник в аптеку через заднюю дверь. И уже с убитым на руках.

– Опять же ерунда! – тоже вскочил Заусайлов. – Ключ от задней двери есть только у меня! Или вы меня в убийцы рядите?

– Успокойтесь, Александр Николаевич. Будь вы убийцей, странным выглядело бы приглашение меня на роль дознавателя. Хотя, скажу честно, подозрения у меня всё-таки были, за что приношу извинения. Виной тому была некая молодая девица, которая сыграла хоть и невольную, но роковую роль в судьбе бедного юноши. Да и не только в его судьбе. Так, Антон Савельевич?

Ильин побледнел, открыл было рот, судорожно сглотнул – и ничего не сказал.

– Молчите? Ну что ж. Тогда продолжу я. Ключ от задней двери имелся у самого Евгения Бондарева. Дубликат вашего. Думаю, что помогла ему его сделать дочь Антона Савельевича, Нина Антоновна.

– Господи, – опустился на стул Заусайлов. – Я уже устал удивляться. Это какой-то фарс.

– Нина Антоновна состояла в любовной связи с покойным провизором. Встречались он, как я полагаю, в аптеке. За что студент и лишился жизни. Доказать это в её отсутствии мне будет затруднительно, если только…

Маршал подошёл к белому как мел Ильину, наклонился почти к самому лицу, глядя прямо в глаза:

– Письма, Антон Савельевич. Сожгли? Не думаю. Люди вашего склада слишком уважают написанное на бумаге. Александр Николаевич, извольте попросить кого-нибудь из слуг проверить кабинет вашего управляющего. Уверен, письма там.

– Какие письма? Господин Ильин, о чём он говорит? – бахнул по столу кулаком Заусайлов, да так, что перевернулась малахитовая пепельница и грохнулась об пол.

Ильин от звука вздрогнул, но опять промолчал. Тогда Заусайлов поднялся, подошёл к дверям, что-то шепнул стоящему снаружи дворецкому. Судя по раздражённому «да, чёрт возьми, всё верно», просьба была встречена недоумением.

– Продолжу, – Маршал снова мерно зашагал по комнате. – Как я уже говорил, в какой-то момент я вас подозревал, Александр Николаевич. Особенно после того, как Антон Савельевич сказал мне про ключ от задней двери. Вас от подозрений избавил дворецкий вашего предводителя – он подтвердил, что вы покинули дом после в половине третьего ночи. Это, кстати, тоже можно считать хорошей новостью. Да и мотива я вам придумать не сумел, слишком уж вы положительный персонаж. Ваш любимый Конан-Дойль вас бы наградил каким-нибудь пороком, честное слово. Но всё-таки, для полноты картины, скажите: во сколько вам вчера Антон Савельевич вернул автомобиль?

– Вернул? Но откуда вы?.. Где-то в половине девятого. Он отвозил дочь в деревню, к своей матери. Да что здесь происходит?!

Маршал поднял с пола пепельницу, вернул её на стол, раздавил почти докуренную сигару.

– Здесь сейчас происходит установление истины. Вы же сами меня об этом просили. Только что вы выяснили, что ваши намерения были искренними и участия в убийстве вы не принимали.

– Отлично, – кивнул удовлетворённо Заусайлов. – Благодарю за оправдание. Осталось теперь услышать, кто же убийца?

– А чего уж тут далеко ходить? Антон Савельевич, не созрели для признания с покаянием? Присяжными зачтётся в вашу пользу.

Заусайлов опять взвился будто чёртик из дурацкой табакерки, сверкнул глазами:

– Константин Павлович, вы хоть лицо и неофициальное, но всё-таки!.. Это же очень серьёзное обвинение! Антон Савельевич у меня уже лет десять служит, я за него ручаюсь!

– Двенадцать, – тихо подал голос Ильин. – Двенадцать лет. Теперь уже служил.

Заусайлов вытаращил на управляющего глаза, дёрнул рукой воротнички, да так, что пуговички горошинами застучали по паркету.

– Да ты что, Антон? Ты в своём уме? Да ты же… Да ты же на театре был? Есть же свидетели?

Ильин грустно посмотрел сперва на хозяина, после на Маршала, отвернулся к раскрытому окну, опустил голову. Константин Павлович кивнул:

– Ну что ж. Расскажу я. Это как раз та самая неприятная новость. Но вы уж поправьте, если где-то лишнего нафантазирую. Не берусь утверждать о степени серьёзности отношений Нины Антоновны с убитым провизором, но в переписке они точно состояли. Думаю, что связь была серьёзнее, за обычные, хоть бы и откровенные, письма не убивают. Отношения эти отцу девушки явно не нравились. Думается, он рассчитывал на более выгодную партию, но это тоже из разряда допущений. А вот что я могу точно доказать, так это, во-первых, что сторож был напоен вами, Антон Савельевич, чаем со снотворным, после которого спал мёртвым сном до утра, что дало вам возможность и совершить задуманное, и инсценировать ограбление. Вы же специально так топорно всё обставили, чтобы даже ваши полицейские дуболомы не поверили во взлом. Во-вторых, я докажу, что в театре вас не было. В-третьих, что Евгений Бондарев был убит во дворе аптеки, как раз у той самой задней двери. И последнее – кроме бедного юноши на вашей совести смерть актера Афанасия Северского. Мне продолжать, господин Ильин? Или всё-таки сами всё расскажете?

– Откуда про Северского узнали? – не поднимая головы, спросил управляющий.

– Он приходил ко мне вчера вечером. Ровно тогда, когда вас не было дома. Думаю, хотел рассказать про ваш трюк с театром.

– А про это как догадались?

– Видите ли, я не верю в случайности. Когда человек назначает мне встречу, на которой хочет рассказать что-то важное об убийстве, а вместо неё оказывается в некрологе, я начинаю беспокоиться. Беспокойство привело меня в покойницкую, где, благодаря вам же, у меня уже имелся знакомый врач. Увидев круглый синяк и явно прорезанный пиджак, я вспомнил, что ваш автомобиль вернулся вчера домой с разбитой фарой – не спрашивайте, как узнал, главное, что это факт. Без особой надежды я осмотрел мост, под которым нашли тело несчастного Афанасия Фаддеевича. Расчёт был на то, что ударить его автомобилем вы могли, только выехав на тротуар – в противном случае осколки фары растолкли бы в пыль телеги. Мне повезло, логика оказалась верной.

Константин Павлович достал из кармана узелок из носового платка, развязал и аккуратно выложил на стол осколки гнутого толстого стекла.

– Если Тихон не выбросил старую фару, можем сличить. Не желаете? Ну тогда после. Так вот. Беспокойство моё усилилось. Потому что, раз вы решили устранить человека, который что-то знал об убийстве, стало быть, имеете к нему отношение. Вы уже были у меня на подозрении после разговора со сторожем, а теперь вся картина сложилась. Оставалось лишь найти доказательства того, что алиби ваше – фальшивка. И я его тоже нашёл.

Из другого кармана Маршал вытащи седой длинный парик и такую же бороду.

– Это из гримёрки Афанасия Фадеевича. Ваш пристав говорил, что господин Северский был превосходен в роли Тургенева. Думаю, вас, Антон Савельевич, в театрной ложе, на изрядном удалении от свидетелей, он сыграл в тот вечер не менее блистательно.

В повисшей тишине было слышно, как во дворе садовник поливает из шланга клумбу. Заусайлов растерянно переводил взгляд с Маршала на Ильина и обратно, но те молча смотрели друг на друга. Безмолвную дуэль прервал вернувшийся дворецкий. Он бесшумной тенью скользнул к хозяину, протянул тоненькую пачку конвертов, перевязанных атласной лентой. Управляющий молча проводил его взглядом, а после закрыл лицо руками, взъерошил волосы, снова провёл ладонями по лицу, будто пытаясь что-то стереть.

– Я не думал его убивать. – тихо, ещё сквозь руки, заговорил Ильин. – Хотя… Наверное, не исключал такого варианта. Раз нанял этого пьянчугу Северского. Вы правы, я шёл за письмами. Этот паршивец… Мало ему было того, что он с ней сотворил… Он угрожал мне, что я не смогу найти Нине жениха, что он сразу после объявления помолвки передаст ему её письма… Я их не читал. Не смог. И вы не читайте, прошу. Вы правы, я не смог их сжечь. Я готов был заплатить. Честно. У меня и сумма при себе была, все десять тысяч. Можете проверить, я в тот день их забрал из банка. Я просто не верил, что он отдаст. Я же не сразу поверил про письма, не думал, что Нина могла быть такой неосторожной. Ведь было бы из-за кого!..

Антон Савельевич облизнул сухие губы, оглянулся на столик у зеркала – там стоял графин с водой. Маршал молча подал ему стакан, не торопил, пока Ильин пил. Вытерев усы тыльной стороной ладони, тот продолжил:

– Вы правы, у него был ключ. Не понимаю, как вы догадались, но это так.

Константин Павлович пожал плечами:

– Если б ключ был у вас, вы и говорили бы с ним внутри. А то, что убийство случилось в другом месте, не в комнате убитого, понятно было ещё по отсутствию крови на коврике. Потом при осмотре тела я обратил внимания на синяк на скуле. Предположил, что Бондарева ударили по лицу, тот упал и обо что-то раскроил череп. Вспомнил ограду палисадника во дворе аптеки – там как раз похожие шары на столбиках. Ещё раз наведался, чтоб удостовериться – размер подходящий, да ещё и кое-что нашёл.

В очередной раз Константин Павлович запустил руку в карман, достал оттуда спичечный коробок:

– Смотрите – кровь дождь, конечно, смыл, а вот волосы задержались в трещинах краски.

От вытащил из коробка тонкую каштановую прядь. Заусайлов брезгливо поморщился, но всё же приблизился, сощурился сквозь очки на улику.

– Признаю – цвет похож. Но если всё так, как вы говорите, то тут нет преднамеренности. Ну повздорили два человека, один другого ударил, тот упал, а дальше на всё воля божья.

– Всё так и могло бы трактоваться. Если бы Антон Савельевич не подготовил себе алиби и не опоил сторожа. И вот это уже явно свидетельствует о преднамеренности действий. Да и устранение потом своего невольного соучастника тоже не похоже на случайность. За что вы его убили? Он тоже стал вам угрожать? Как он вас связал с убийством? Ведь вы же наверняка ему изначально что-то менее криминальное рассказали, объясняя, для чего вам понадобились его услуги?

Ильин снова провёл рукой по лицу, ответил:

– Про роковую страсть придумал. Я же на встречу с ним ехал, чтоб сотню обещанную отдать – да и всё. А он пришёл заведённый, ершистый, начал кричать, что денег ему не надо, имя его честное ему дороже, и что убийцу он покрывать не станет. Какого, говорю, убийцу, что ты несёшь, проспись ступай. А он в ответ, что, мол, с вечера не разговлялся, глоток, мол, в горло не идёт от осознания всего ужаса. И опять про имя Северского, которое он не позволит в крови марать. Я даже его за лацканы потряс, чтоб хоть чуть эту словоохотливость поубавить. Ну он и спокойно так мне прямо в лицо заявляет, что видел вас в участке, когда к брату жены покойной заходил, и на него озарение снизошло. Что я, может, и не убийца, а всё ж дознанию не лишним будет знать, где я вчера ночью был и для чего он, артист, три часа с фальшивой бородой на лошадей глазел. И руки мои так аккуратно от пиджака оторвал и зашагал через мост. И я затрясся аж, в глазах потемнело. Пронеслось в голове, что из-за одного негодяя я дочь потерял и убийцей сделался, а из-за второго и меня семья потеряет, по миру пойдёт, пока я на каторге кайлом махать буду. И как в тумане всё. Помню только, как склонился над ним, а он уже и не дышит. Как через перила перевалил его помню. Всплеск это в ушах до сих пор стоит. Очнулся только у конторы уже. Александру Николаевичу про собаку сообразил сказать.

Помолчал, глядя на руки, продолжил:

– Думал, не усну. А не поверите – только голову на подушку опустил, и как умер. Матушка-покойница снилась. Как будто сидит она в саду под яблоней, молодая, красивая, в белом платье и шляпке кружевной. Столик перед ней летний, плетёный, чай на нём, самовар, мёд блестит, как янтарь. Помните, Александр Николаевич, янтарь? Мы в Риге видели в девятьсот четвёртом, когда станки встречать ездили? И сидит, значит, матушка за столиком этим в кресле, и что-то на пяльцах вышивает. Оглянулась на меня, отложила шитьё и зовёт: Антошенька, сынок. И рукой машет. А я маленький, в матроске, и с другого конца сада бегу к ней – а добежать не могу. Ноги как ватные, и будто не воздух кругом, а вода, не растолкать грудью, сил не хватает. И солнечный зайчик от самовара прямо по глазам. Так до утра и не добежал. Проснулся – солнце на подушке. Что же будет теперь?

Он смотрел не на Маршала – на хозяина. Тот растерянно вертел в пальцах незажжённую сигару, не обращая внимание на сыплющиеся на пол табачные крошки. Видно, что не часто этот сильный человек не знал, что сказать. Молчал он долго, но наконец встал, бросил на стол вконец измочаленную папиросу и заговорил короткими, будто рубленными фразами.

– Знаю, что не про себя спрашиваешь. Но сперва о тебе. Адвокат будет лучший. Кони или даже Карабчевского выпишу. От каторги спасём. Теперь про то, что тебе важно. Дарью и Нину не брошу, не бойся. Флигель их. Жалование твоё им как пенсию платить буду. Бог даст, ещё на свадьбе погуляем. Вместе. А теперь едем. Пока Шаталин обедать не ушёл.

– Ушёл, но не обедать. – Маршал удивлённо смотрел на Заусайлова. – Если честно, я не был уверен в вашей реакции, потому пригласил его сюда. Он ждёт в фойе.

Пока Савва Андреевич, извиняясь и кланяясь хозяину дома, уводил Ильина, Заусайлов молча смотрел на своего управляющего, хмурясь и будто надеясь поймать его взгляд. Но Антон Савельевич так и не поднял головы. Когда же за воротами стих цокот копыт, Александр Николаевич, глядя на закрытые двери, медленно произнёс:

– Не постигаю. Хоть режьте меня. Если б он сам не признался, я бы вам не поверил.

– Почему? – удивился Маршал.

– Антон Савельевич – математический гений. Он мог бы преподавать в Московском университете, не меньше. Если бы он задумал убить этого Бондарева, вы бы в жизни его не вычислили.

Константин Павлович развёл руками:

– Ну вы же слышали – оба убийства были не вполне запланированными. А когда человек в состоянии ажитации, всего предусмотреть невозможно, что-то да упустишь.

Заусайлов покачал головой:

– Обычный человек – да. Но не Ильин. Он – ходячий арифмометр. Он однажды на стройке три часа доказывал подрядчику, что тот привёз не тот лес. Тот на него и орал, и ногами топал, даже плюнул на ботинок. Антон Савельевич вытер плевок, аккуратно засунул испачканный платок грубияну в карман пиджака и даже не прервал реплики. Хотя, тут речь о чести семьи.

– Чужая душа всегда потёмки. А уж когда речь идёт о любви…

После обеда, рассказав финал истории Зине, Константин Павлович вышел в сад, сел под яблоней в плетёное кресло. В лучах перевалившего зенит солнца блестели маковки собора, мелькали в розовом воздухе запятые стрижей. Почему-то вспомнился сон, рассказанный Ильиным, про солнечное детское воспоминание. Странно – каждый раз, разоблачив очередного убийцу, Маршал спрашивал себя, а каким был этот человек в младенчестве? Ведь не родился же он сразу извергом и врагом человеческим? Когда происходит та метаморфоза, которая отделяет одну дорогу от другой? И сколько таких развилок приходится преодолеть, прежде чем окончательно выбрать свой путь? Думается, что у всех свое количество перекрёстков. Кому-то и одного бывает достаточно. Вот жил себе мальчик Антоша, вырос в Антона, потом в Антона Савельевича. Встретил девушку Дашу, обвенчались, родилась у них дочь. Служил – и не за жалование, а потому что любил то, что делал. И вдруг – две жизни вычеркнул за два дня.

Тёплая рука коснулась его щеки, взъерошила волосы. Он поймал Зинину ладонь, поцеловал.

– Доволен собой?

– Как всегда.

– Жалеешь его?

– Пытаюсь понять.

– А что тут понимать. Он защищал дочь. Я бы на что угодно пошла ради ребёнка.

Маршал кивнул, достал портсигар, зажигалку, но так и не донёс огонёк до папиросы. Вместо этого вскочил, хлопнул себя по лбу:

– Чёрт! Какой же я болван!

Покой чинно прогуливающейся после суетливого вторника публики был совершенно бесцеремонным образом нарушен приличного вида господином, который вёл себя совершенно невообразимым образом. Он не просто бежал – он нёсся по Торговой с непокрытой головой, задевая прохожих и даже не извиняясь.

Через двадцать минут красный от бега Маршал влетел в калитку Заусайловского дома, чуть не сбив с ног Тихона, крикнул высунувшемуся на шум дворецкому:

– Хозяин дома?

Из окна кабинета свесился Александр Николаевич:

– Константин Павлович? Что?..

Но Маршал бесцеремонно перебил:

– Куда Ильин увёз дочь?

– Нину? Но зачем вам?

– Я идиот, Александр Николаевич! А вы наполовину правы! Ильин не убивал провизора! Актёра – да, но не Бондарева! Он защищал дочь! И продолжает это делать!

Последняя весенняя суббота была по-летнему жаркой. Парило так, что воздух кисельно густел от предвкушения приближающейся грозы. К вечеру небо над заливными лугами вдоль низкого берега Сосны потемнело, за дальним пролеском уже посверкивало и погрохатывало. Антон Савельевич подвёл последнюю горизонтальную черту под дневной сводкой, аккуратно вывел итоговое число, подул на чернила и переложил лист в бумажную папочку. В ту же минуту часы в столовой отыграли гимн и отзвонили семь раз. Пора. Он вышел из кабинета, прошёл коридором к двери – ровно шесть шагов, три ступеньки, двадцать шагов до угла, от него ещё тридцать, пять ступенек, фойе, четыре шага, левая дверь. Он замер на мгновение, восстановив дыхание, постучал ровно три раза.

– Входите, Антон Савельевич.

Александр Николаевич отложил перо, хлопнул крышечкой чернильницы.

– Ну как там у нас дела? Славно поработали?

Ильин протянул хозяину папку, ответил:

– И поработали, и заработали. Мне к девяти в театр, я предупреждал, помните?

Заусайлов кивнул:

– Конечно-конечно. Только у меня к вам просьба – принесите мне из аптеки рублей четыреста-пятьсот. Сегодня игра у Карла Арнольдовича, а я забыл в банк заехать. У вас же есть там какая сумма?

– Там как раз пятьсот. Сейчас переоденусь и схожу.

Спустя пятьдесят четыре шага и семь ступенек – то есть уже, собственно, на крыльце флигеля, со счёта пришлось сбиться. Распахнулась дверь, и из дома вылетела Нина, чуть не сбив отца с ног.

– Ох, папа, прости.

– Ты к своим лебедям?

Дочь рассеянно кивнула, поправила шаль.

– Не сиди до темноты. И возьми зонт, кажется, будет гроза.

Сменив у себя серый костюм на фрак и белый жилет, он взял галстук и направился в комнату жены – за столько лет он так и не научился справляться с этими удавками, а её узлы были идеально симметричны.

В этот раз, правда, с первого раза у Дарьи Кирилловны не вышло. Антон Савельевич перехватил дрожащие пальцы, поцеловал:

– Такая жара, а ты всё мёрзнешь. Руки совсем ледяные. Завтра же поедем к доктору, с твоей мигренью нужно что-то делать. Точно не поедешь со мной? Ну хорошо. Тогда ложись, не жди меня.

Антон Савельевич поцеловал подставленную щёку, отметил про себя, что жена серьёзно потускнела за последние недели, и снова пообещал себе непременно свозить её завтра в больницу. Постоял в прихожей перед вешалкой, всё-таки перекинул через локоть плащ и взял большой зонт, постоял на крыльце, прислушиваясь к далёким раскатам и вдыхая посвежевший воздух.

До аптеки ближе было через двор – двести шестьдесят семь шагов против трёхсот девяносто двух. Потому Антон Савельевич направился к калитке, отмеряя счёт ударами трости. Взялся за скобу, потянул и нахмурился – невидимые за развешенным бельём, о чём-то спорили два голоса, мужской и женский. Последний показался очень знакомым. Антон Савельевич замер в нерешительности: возвращаться и идти через улицу, теряя время, не хотелось, идти дальше и стать свидетелем семейной сцены тоже. Промедление же делало ситуацию и вовсе неприличной – выходило, будто бы он подслушивает. Разрешиться сомнениям помогло то, что спорящие стали ругаться громче, и женский голос был опознан. Решительно отодвинув тростью первую сохнущую простынь, Антон Павлович пошёл на голос дочери.

– То, что вы подлец, я уже поняла! – Звенел, подрагивая от сдерживаемого гнева, Нинин голос. – Верните письма – и больше меня не увидите!

– Нина, послушай! Успокойся! Почему ты веришь не мне, а этой дуре? Я люблю тебя! Ну хочешь, я завтра к твоему отцу пойду и попрошу твоей руки? Он не отдаст тебя за меня, конечно, но я пойду!

– Прекрати немедленно! Я вас видела в саду!

– Нина!

Пощёчина в весенних сумерках, прозвучала оглушительно звонко, за ней последовала возня, похожая на звуки борьбы, да ещё и сопровождавшаяся сдавленными просьбами убрать руки. Антон Савельевич ускорил шаг, споткнулся, запутался в очередной то ли простыне, то ли пелёнке, оборвал верёвку, поднял невероятный шум, который прервал полный ужаса короткий девичий крик. Рванув изо всех сил пленившую его ткань, Ильин наконец освободился – и замер. У задней двери аптечного склада, раскинув руки, неподвижно лежал на спине мужчина, а перед ним, упав на колени и зажав руками рот, сидела Нина. Из-под головы лежащего растекалось чёрное пятно.

Антон Савельевич приподнял голову мужчины, автоматически зафиксировав личность – ночной провизор Евгений Бондарев. Посмотрел на рану, проверил пульс. Только после этого повернулся к дочери, взял за плечи, поднял. Та продолжала смотреть на лежащего юношу, не моргая и не отрывая ладоней ото рта.

– Нина! – Ильин решительно встряхнул девушку, заставил посмотреть на себя. – Нина, он мёртв. Тихо! Это несчастный случай. Ты слышишь?

Кивнула. Ильин осмотрелся: слева и сзади глухой забор, окна наверху не горят. Точно, аптекарь на водах. До дома около двухсот шестидесяти шагов. Две минуты туда, минуту на инструктирование жены, минуту на звонок, минуту обратно, потому что бегом. Нет, обратно надо через улицу и шагом. Три с половиной минуты. Всего семь с половиной минут.

Дарья Кирилловна охнула, увидев дочь, но выслушала молча, без вопросов, и тут же начала исполнять. Антон Савельевич этого уже не видел, так как крутил ручку телефона, но был уверен – жена уведёт Нину в комнату, отсчитает капель и будет сидеть у постели, пока дочь не уснёт. Пожалуй, что и дольше будет сидеть.

На том конце сонный голос побурчал:

– Афанасий Северский у аппарата.

– Афанасий, это Ильин. Слушай и не перебивай. Ты мне должен сто рублей. Закроешь этот долг и завтра получишь ещё столько же. Надевай фрак, гримируйся в меня. Да, как тогда на юбилее. Тебе надо опоздать на десять минут, просидеть в ложе и уйти за десять минут до конца. Да, чтоб ни с кем не встретиться. К любовнице мне надо. Да, представь. Сто, не торгуйся. Отбой.

Посмотрел на часы. Чёрт, просил же не перебивать – разговор занял на полминуты больше. Открыл ящик стола, достал «веронал1». Ровно через три с половиной минуты он дважды нажал на кнопку звонка справа от двери аптеки.

– Что сказал Ильин? – Зина протянула мужу чашку мятного чая, села рядом в плетёное кресло, накинула плед.

– Стоит на своём. Всё берёт на себя.

Зина кивнула.

– А дочь?

– Нам призналась. Рыдала по бедному Бондареву. Но после разговора с отцом молчит. Заусайлов потом рассказал, что Ильин попросил его отправить жену с дочерью куда-нибудь на время суда. Боится, что она порушит его версию. Александр Николаевич ему пообещал.

Зина снова кивнула. Константин Павлович взял жену за руку:

– Что делать мне?

– Решай сам. Я бы оставила за ними право на выбор. Но думаю, он уже сделан. Хотя как Нина сумеет жить с таким грузом, я не знаю.

Вокруг подвешенной к потолку террасы лампы кружилась пара мотыльков, затрещали цикады. Пузатая луна осторожно карабкалась по чёрному небу, отталкиваясь от ненадёжных ступенек просыпающихся звёзд. Зина уселась мужу на колени, прижалась к груди.

– Костя. Пообещай, что ты не будешь меня бранить?

Он отстранился, посмотрел на жену – в глазах плясали чёртики.

– Тебя? За что?

– Закрой глаза. И не подглядывай.

Лёгкие шаги прошелестели по молодой траве, скрипнула дверь, снова шаги.

– Открывай.

В плетёной корзинке, с голубым шёлковым бантом на шее, тихо посапывал мокрым носом чёрный щенок. Константин Павлович посмотрел на застывшую в ожидании жену.

– И как мы его назовём?

Зина захлопала в ладоши, даже подпрыгнула.

– Умный у нас в семье ты, ты и имя придумывай.

– Да уж, умный…

На столике рядом с креслом стоял забытый с субботы набор для преферанса. Константин Павлович откинул крышку, не глядя вытащил карту – трефовый валет.

– Пускай будет Треф. Тебе нравится?

Веронал – барбитурат, использующийся в те годы в качестве снотворного.