Когда на заре светлую лошадь различаешь за милю, понимаешь: ночь кончилась. Часовые могут расслабиться, состояние боевой готовности отменяется. Рассвет – лучшее время для внезапной атаки – миновал.

Иначе было в тот день. Глаз не различил бы серую лошадь на расстоянии ста шагов, не то что за милю; над землей стлался бурый пороховой дым, сливаясь с набрякшими от снега тучами. Лишь одно живое существо двигалось между британскими и французскими рядами: темная птичка деловито прыгала по снегу. Капитан Ричард Шарп кутался в шинель, смотрел на птичку и мысленно уговаривал ее взлететь. Ну же, подлюга! Улетай! Его злила собственная суеверность. Он заметил крохотную пичужку, и ему ни с того ни с сего подумалось: если в ближайшие тридцать секунд она не взлетит, сегодняшний день завершится поражением.

Он считал. Девятнадцать, двадцать… а чертова птаха все прыгает по снегу. Интересно, как она зовется. Сержант Харпер сказал бы, конечно, – здоровенный сержант-ирландец знает про птиц все, – но что толку в названии? Улетай! Двадцать четыре, двадцать пять… Шарп в отчаянии слепил снежок и бросил на склон, так что птичка испуганно упорхнула в пороховой дым за какие-то две секунды до срока. Судьбу иногда не грех и подтолкнуть.

Господи! До чего же холодно! Хорошо французам, они за толстыми стенами Сьюдад-Родриго, на городских квартирах, греются у больших очагов, а вот британские и португальские войска стоят в чистом поле. Спят у огромных костров, которые погасли ночью. Вчера на рассвете четверых португальских часовых нашли закоченевшими у реки, их шинели примерзли к земле. Трупы сбросили в воду, разбив тонкий лед на Агеде, потому что никому не хотелось рыть могилы. Солдаты устали копать: двенадцать дней они не делали ничего другого. Батарейные позиции, параллели, сапы и окопы; махать лопатой им больше не хотелось. Им хотелось драться. Взбежать с длинным штыком наперевес по гласису Сьюдад-Родриго, ворваться в брешь, перебить французов, занять их теплые дома. Им хотелось согреться.

Шарп, капитан роты легкой пехоты Южного Эссекского полка, лежал на снегу и разглядывал в подзорную трубу самую большую брешь. Видел он немного, хоть и находился на склоне холма, в пятистах ярдах от города, – заснеженный гласис скрывал все, кроме нескольких верхних футов главной крепостной стены. Британские пушки разрушили часть куртины, и Шарп догадывался, что обломки засыпали невидимый ему ров, образовав грубую дамбу шириной футов сто, по которой нападающие должны проникнуть в сердце осажденного города. Жаль, что нельзя заглянуть дальше, увидеть улицы у подножия разбитой ядрами церкви, той самой, что у стены. Французы наверняка там, строят новые укрепления, устанавливают новые пушки, и когда штурмующие ринутся в пролом, их встретит хорошо продуманный ужас: пламя и картечь, смерть в ночи.

Шарп боялся.

Это было странное чувство, ведомое ему одному, и он стыдился. Никто не говорил, что штурм произойдет сегодня, но солдаты инстинктивно, чутьем людей, понимающих, что время пришло, догадались: Веллингтон пошлет их в бой этой ночью. Никто не знал, который батальон бросят в прорыв, но который бы ни назначили, он пойдет не первым. Сначала – добровольцы, «Отчаянная надежда», чья самоубийственная задача – спровоцировать противника, чтобы он открыл огонь и пустил в ход тщательно приготовленные ловушки. Проложить кровавый путь идущим по пятам батальонам. Не многие из отряда уцелеют. Его командир, лейтенант, если останется жив, на месте получит звание капитана, а два сержанта станут прапорщиками. Начальство легко дает подобные обещания, потому что их редко приходится исполнять, однако охотники не переводятся.

«Отчаянная надежда» – для самых храбрых. Может быть, такую отвагу порождает безнадежность или безрассудство, но все равно это отвага. Тот, кто побывал в отряде и остался жив, отмечен до конца жизни: им гордятся однополчане-смельчаки, ему завидуют трусы. Только стрелковый полк дает уцелевшим добровольцам нарукавную нашивку – шеврон в виде лаврового венка.

Но Шарпа влекли не награды. Он просто хотел выдержать испытание, высшее испытание почти верной смертью, потому что он никогда не бывал в «Отчаянной надежде». Понимал, что желание глупое, но отделаться от него не мог.

И это была не единственная причина. Ричард Шарп мечтал о повышении. В шестнадцать лет он завербовался в армию и от рядового дослужился до сержанта. В битве при Ассайе он спас жизнь сэру Артуру Уэлсли и в награду получил подзорную трубу и офицерское звание. Прапорщик Шарп, выходец из низов, не собирался останавливаться на достигнутом, а потому вынужден был каждодневно доказывать, что он ничем не хуже привилегированных сынков, которым деньги давали офицерский патент, а потом облегчали восхождение по служебной лестнице. Прапорщик Шарп стал лейтенантом Шарпом; в темно-зеленом мундире 95-го стрелкового полка он сражался в Северной Испании и Португалии; за его плечами битвы при Ролисе и Вимейру, отступление из-под Коруньи и переправа через Дуэро. И Талавере, где он вместе с сержантом Харпером врубился во вражеские ряды, прикончил знаменосца, захватил французского «орла» и доставил трофей генералу Уэлсли. Тот стал виконтом Веллингтоном Талаверским, а Шарпа перед самой битвой произвели в капитаны. Он давно рвался к этому званию, давно мечтал о собственной роте; однако после приказа о назначении прошло два с половиной года, а Шарпа так и не утвердили в чине.

Это было непостижимо. В июле 1811-го вернувшись в Англию, он до конца этого года вербовал в Лондоне и графствах солдат для редеющего Южного Эссекского. В Лондоне его принимали с почетом, Патриотический фонд дал в его честь обед и наградил пятидесятигинеевой шпагой за французский штандарт. «Морнинг кроникл» назвала его «израненным героем Талаверского поля». Внезапно, по крайней мере на два дня, высокий темноволосый стрелок со шрамом, придающим его лицу неестественное насмешливое выражение, сделался необычайно популярен. В роскошных лондонских гостиных он чувствовал себя не в своей тарелке и, пряча неловкость, замыкался в настороженном молчании. Эта скрытность казалась опасной и привлекательной хозяйкам гостиных, которые отсылали дочерей на верхнюю половину, а капитана стрелков оставляли подле себя.

Однако в военном министерстве герой Талаверского поля оказался всего лишь докучным просителем. Это была ошибка, глупая ошибка, но он посетил Уайтхолл, где его провели в скудно обставленную приемную. Осенний дождь хлестал в высокое разбитое окно, покуда Шарп ждал, положив на колени длинную шпагу, а клерк с рябым от оспы лицом выяснял, что случилось с назначением. Шарп просто хотел узнать, действительно ли он капитан, утвержденный в этом звании министерством, или просто лейтенант, временно занявший чужое место.

Клерк протомил его три часа и наконец вернулся:

– Шарп? На конце «п»?

Шарп кивнул. Сидевшие рядом офицеры на половинном жалованье, больные, хромые или полуслепые, с интересом прислушались. Все они мечтали вернуться на действительную службу и надеялись, что Шарпу откажут.

Клерк сдул с документов пыль.

– Очень странно. – Он взглянул на темно-зеленый мундир Шарпа. – Вы сказали, Южный Эссекский?

– Да.

– Но если я не ошибаюсь, а ошибаюсь я редко, это мундир Девяносто пятого? – Клерк самодовольно хихикнул, словно только что одержал небольшую победу.

Шарп не ответил. Он носил мундир стрелка, потому что гордился службой в прежнем полку, а свое назначение в Южный Эссекский считал временным. Но не мог же он сказать этому хилому бюрократу, что увел крошечный отряд стрелков из павшей Коруньи в Португалию, где их произвольно причислили к Южному Эссекскому.

Клерк наморщил нос, чихнул.

– Странно, очень странно, мистер Шарп. – Измазанными в чернилах пальцами он взял верхний лист. – Вот этот документ. – Он держал бумагу так, словно боялся вновь подцепить оспу. – Вы получили назначение в тысяча восемьсот девяносто шестом?

– От лорда Веллингтона.

Это имя никого в Уайтхолле не впечатляло.

– Которому следовало бы прежде хорошенько подумать. Мистер Шарп, видит бог, лорду Веллингтону определенно не следовало этого делать. Случай совершенно из ряда вон.

– Но ведь такое бывает? – Шарп подавил желание выплеснуть на клерка раздражение. – Я полагал, что ваша работа – давать ход подобным документам.

– Или не давать! – Клерк снова хохотнул, и безработные офицеры заулыбались. – Не давать им ходу, мистер Шарп! Не давать ходу!

Дождь заливал в трубу, шипел на тлеющих в камине углях. Тощие плечи клерка тряслись от беззвучного смеха, покуда он извлекал из глубин одежды очки и надевал их на нос, словно увиденный через грязные стекла документ сулил нечто крайне забавное.

– Как правило, сэр, мы не даем им ходу. Разреши раз, и придется разрешать всегда. Понимаете, это расшатывает систему. Есть правила, порядок, инструкции!

И клерк покачал головой, видя, что Шарп ничего не смыслит в армейской жизни.

Шарп подождал, пока качание головой прекратится.

– Похоже, вам потребовалось много времени, чтобы принять решение.

– А оно и не принято! – гордо заявил клерк таким тоном, будто долгий срок рассмотрения доказывает мудрость военного министерства. Потом вроде бы смилостивился, удостоил Шарпа сочувственной усмешки. – По правде сказать, мистер Шарп, произошла ошибка. Прискорбная ошибка, и ваше посещение ее благополучно устранило. – Он сквозь очки посмотрел на высокого стрелка. – Мы искренне признательны вам за то, что вы привлекли к ней наше внимание.

– Ошибка?

– Документ был неправильно подшит. – Клерк извлек из стопки в левой руке еще лист. – К бумагам лейтенанта Роберта Шарпса, который умер от лихорадки в тысяча восемьсот десятом. Что до остального, его документы были в полном порядке.

– В отличие от моих?

– Конечно, но ведь вы еще живы. – Клерк виновато взглянул на Шарпа. – Когда офицер уходит в вечную славу, нам представляется случай привести в порядок его бумаги. – Он снял очки, протер их Шарповым сложенным назначением. – Этим займутся, мистер Шарп, и в кратчайший срок. Обещаю вам. В кратчайший срок!

– Скоро?

– Я ведь так и сказал, не правда ли? – Клерк спрятал очки. – Ну а сейчас прошу извинить – идет война, и у меня есть другие обязанности!

Потом Шарп понял, что визит в Уайтхолл был ошибкой, но сделанного не воротишь, оставалось только ждать. По десять раз на дню он убеждал себя, что ему не могут отказать в назначении. После того, как он захватил «орла»? После того, как вывез золото из взорванной Алмейды, как разгромил отборные французские войска в селе Фуэнтес-де-Оньоро?

Он мрачно смотрел с заснеженного склона на брешь в обороне Сьюдад-Родриго. Да, надо вызваться в «Отчаянную надежду». Если он поведет отряд и уцелеет, никто не посмеет его оттереть. Он покажет себя, добьется звания, и пусть волокитчики из Уайтхолла чешут в затылках хоть до второго пришествия – никакие бюрократические каверзы не лишат его капитанского чина. Чума на них на всех!

– Ричард Шарп! – раздался тихий, довольный голос за спиной.

Шарп обернулся:

– Сэр!

– То-то у меня палец разнылся[1]. Чуяло, чуяло мое сердце, что вы вернулись. – Майор Хоган спешился рядом с Шарпом. – Как здоровье?

– Отлично. – Стрелок поднялся, стряхнул с шинели снег, пожал руку в перчатке.

– Вы похожи на утонувшего бродягу, но я все равно рад вас видеть. – В звучном голосе сквозила теплота. – А как Англия?

– Холодная и мокрая.

– Ну конечно, это же протестантская страна. – Хоган словно и не замечал, как промозгло и сыро в католической Испании. – А что сержант Харпер? Понравилось ему в Англии?

– Да, особенно все пухленькое и хихикающее.

Хоган рассмеялся:

– Разумный человек. Передайте ему мои наилучшие пожелания.

– Обязательно.

Оба посмотрели на город. Британские осадные пушки, длинные чугунные двадцатичетырехфунтовки, по-прежнему стреляли; снег приглушал звуки канонады; ядра, падавшие по обе стороны от бреши, взметали снег и щебень.

Шарп взглянул на Хогана:

– Это секрет, что сегодня идем на штурм?

– Секрет. Разумеется, все, как обычно, узнали. Даже раньше генерала. По слухам, штурм назначен на семь часов.

– А говорят ли слухи о Южном Эссекском?

Хоган покачал головой; он принадлежал к штабу Веллингтона и знал, что намечается.

– Пока молчат. Но я надеюсь упросить полковника, чтобы он одолжил мне вашу роту.

– Мою? – обрадовался Шарп. – Зачем?

– Да ни за чем особенно. Не хочу, чтобы вы лезли в брешь, да и у инженеров, как всегда, не хватает рук: надо кучу всего затащить на гласис. Довольны?

– Конечно!

Шарпа подмывало сказать Хогану о своем желании возглавить «Отчаянную надежду», но он понимал, что инженер сочтет затею безумной, а потому промолчал. Вместо этого протянул Хогану подзорную трубу, а после молча ждал, пока тот осматривал брешь.

Инженер засопел:

– Годится.

– Уверены? – Шарп забрал трубу, машинально нащупал гравированную табличку «С благодарностью от А. У. 23 сентября 1803».

– Мы никогда не бываем уверены. Но не вижу, что еще можно сделать.

Инженерам вменялось в обязанность определять, когда пролом станет «проходимым», то есть когда, по их мнению, пехота сможет вскарабкаться по каменной осыпи.

Шарп взглянул на маленького немолодого майора:

– Голос у вас невеселый.

– Еще бы! Кто любит осаду?

Хоган, как прежде Шарп, пытался угадать, что за ужасные сюрпризы приготовили французы за брешью. По идее, осада – самая научная часть войны. Атакующие пробивают дыру в стене, и обе стороны знают, что через нее можно проникнуть в крепость, однако все преимущества на стороне осажденных. Им известно, где противник будет штурмовать и сколько примерно человек могут пройти в брешь. Здесь наука умолкает. Нужно большое искусство, чтобы разместить батареи и подвести сапы; но едва инженерная наука выполнит свою задачу, наступит черед пехоты: ее долг – карабкаться на укрепления и гибнуть. Осадная артиллерия будет стрелять до последней возможности, но, коль скоро в ход пошли штыки, только бешеный натиск позволит атакующим прорваться через хитро расставленные ловушки.

Шарпу снова стало страшно.

Ирландец, похоже, прочел мысли Шарпа и похлопал его по плечу:

– Насчет нынешней у меня предчувствие, Ричард: все будет хорошо. – Он сменил тему. – Есть какие-нибудь вести от вашей женщины?

– От которой?

Хоган фыркнул:

– От которой? Конечно от Терезы!

Шарп мотнул головой:

– Последние шестнадцать месяцев – нет. Не знаю, где она.

«И даже не знаю, жива ли», – добавил он про себя.

Тереза участвовала в герилье, партизанской войне против французов, и сражалась в горах недалеко от Сьюдад-Родриго. Шарп не видел девушку с расставания под Алмейдой, и сейчас, вспомнив о ней, почувствовал вдруг влечение. У нее ястребиное лицо с тонкими и суровыми чертами, темные волосы и глаза. Тереза прекрасна, как прекрасен хороший клинок – тонкостью и крепостью.

Позже, в Англии, Шарп встретил Джейн Гиббонс, сестру лейтенанта Кристиана Гиббонса, который пытался убить его в Талавере. Гиббонс мертв. Джейн Гиббонс великолепна, как мужская мечта о красоте: стройная, белокурая, женственная, как и Тереза, но на этом их сходство кончается. Тереза разберет замок штуцера за тридцать секунд, убьет человека выстрелом с двухсот шагов; она умеет ждать в засаде и знает, как продлить предсмертные мучения пленного француза, чтобы отомстить за бесчестье и смерть матери. Джейн Гиббонс играет на фортепьяно, пишет прелестные письма, ловко обращается с веером в контрдансе и с удовольствием тратит деньги у челмсфордских модисток. Эти женщины отличаются, как сталь и шелк, однако Шарпа влечет к обеим, хоть он и осознает бесплодность подобных грез.

– Она жива. – Голос Хогана смягчился.

– Кто?

– Тереза.

Несмотря на нехватку инженеров, Веллингтон взял Хогана в свой штаб. Ирландец говорил по-испански, по-португальски и по-французски, умел разгадывать вражеские шифры и проводил уйму времени в обществе партизан или лазутчиков Веллингтона, которые разъезжали поодиночке, в военной форме, по французским тылам. Хоган занимался тем, что Веллингтон называл разведывательной деятельностью. Если Тереза еще сражается, кому, как не Хогану, об этом знать.

– Что вы слышали?

– Немногое. Она долго пробыла одна на юге, но, как мне сказали, вернулась. Отряд возглавляет не она, а ее брат, но ее по-прежнему зовут Агуха.

Шарп улыбнулся. Он сам придумал это прозвище – Игла.

– Зачем она уезжала на юг?

– Не знаю. – Хоган тоже улыбнулся. – Не унывайте! Вы еще увидитесь с ней! Да и я не прочь свести знакомство!

Шарп покачал головой. За все это время Тереза ни разу не попыталась его разыскать.

– Должна быть последняя женщина, сэр, как и последняя битва.

Хоган зашелся от смеха:

– Силы небесные! Последняя женщина! Ну вы и сказали! Только не говорите, что собрались в монахи. – Он утер слезу. – Последняя женщина, скажете тоже! – Инженер еще раз обернулся к городу. – Послушайте, дружище, я должен заняться делом, чтобы не оказаться самым никчемным ирландцем в штабе Веллингтона. В этот раз обещаете себя поберечь?

Шарп с ухмылкой кивнул:

– Я выживу.

– Полезное самообольщение. Хорошо, что вы вернулись.

Хоган улыбнулся и двинулся рысцой по снегу к ставке Веллингтона. Шарп обернулся к Сьюдад-Родриго. Выжить. Плохое время для войны. Конец года, когда люди заглядывают в будущее, мечтают о далеких радостях, о домишке и доброй женушке, о дружеских застольях по вечерам. Зиму солдаты проводят на квартирах, ждут, когда сойдет весенний паводок и просохнут дороги, но Веллингтон выступил в первые дни нового года; французский гарнизон Сьюдад-Родриго проснулся холодным утром и увидел, что война и смерть в 1812-м пришли рано.

Сьюдад-Родриго – только начало. Лишь две дороги из Португалии в Испанию способны выдержать тяжелую артиллерию, бесконечную вереницу обозов, поступь батальонов и эскадронов. Сьюдад-Родриго преграждает северную, и сегодня вечером, когда церковные колокола прозвонят семь, Веллингтон прикажет взять крепость. Затем – и вся армия, вся Испания это знает – предстоит захватить южную дорогу. Чтобы надежно защитить Португалию, чтобы войти в Испанию, британцам необходимо контролировать обе дороги, а чтобы контролировать южную дорогу, надо взять Бадахос.

Бадахос. Шарп побывал там после Талаверы и до того, как испанская армия позорно сдала город французам. Сьюдад-Родриго велик, но он мал в сравнении с Бадахосом; заснеженные стены кажутся огромными, но далеко им до бастионов Бадахоса.

Мысли Ричарда Шарпа устремились к югу вместе с пороховым дымом, плывущим над Сьюдад-Родриго, – к югу, где громадная крепость отбрасывает мрачную тень на холодные воды Гвадианы. Бадахос. Дважды британцы безуспешно пытались отбить его у французов. Вскоре предстоит третья попытка.

Шарп пошел вниз по склону холма, туда, где ждала его рота. Разумеется, может случиться чудо – гарнизон Бадахоса заболеет лихорадкой, взорвется пороховой погреб или закончится война, но Шарп понимал: все это напрасные мечты на холодном ветру. Он думал о капитанском патенте, о своем назначении, и хотя верил, что полковник Лоуфорд не отнимет у него роту, тем не менее сомневался: может, все-таки надо было записаться в «Отчаянную надежду»? Он бы наверняка стал капитаном, если бы первым ворвался в обороняемую противником брешь. Он бы прошел испытание страхом; он бы преодолел этот страх.

Но он не вызвался. И если не сможет доказать свою смелость в Сьюдад-Родриго, как много раз доказывал прежде, значит придется доказывать позже.

В Бадахосе.

Приказы пришли вечером и никого не удивили, просто батальоны начали тихо готовиться. Солдаты точили и смазывали штыки, офицеры проверяли и перепроверяли ружья, а осадная артиллерия все так же палила по французским укреплениям в надежде сбить с лафетов невидимые пушки. Серый дым плыл над батареей и поднимался к низким тяжелым тучам цвета мокрого пороха.

Шарпу задачу поставил Хоган. Пехотной роте предстояло вместе с саперами направиться к самой большой бреши. Солдаты принесут мешки с сеном и сбросят их с отвесной стены рва; получится огромная подушка, на которую смогут безопасно спрыгнуть «Отчаянная надежда» и атакующие батальоны. Шарп следил за тем, как его люди спускаются в траншею, каждый со здоровенным мешком. Сержант Харпер опустил на землю свой, сел на него, примял поудобнее и улегся.

– Лучше всякой перины, сэр.

Почти каждый третий в войсках Веллингтона был выходцем из Ирландии. Харпер – неунывающий здоровяк шести футов четырех дюймов ростом – давно не находил странным, что воюет в чужой армии. Он завербовался в Донеголе, чтобы не умереть с голоду, и сохранил память о родной стране, любовь к ее вере и пламенную гордость за ее древних героев-воителей. Он сражался не за Англию и уж тем более не за Южный Эссекский полк, а за себя и за Шарпа. Шарп был его командиром, стрелком, как и он, и другом, насколько возможна дружба между сержантом и капитаном. Харпер гордился званием солдата, пусть и во вражеской армии, поскольку людям свойственно гордиться тем, что они хорошо умеют делать. Он не исключал, что когда-нибудь станет сражаться за Ирландию, хоть и не представлял себе, как такое возможно, ведь страна разгромлена и растоптана, очаги сопротивления уничтожены. Но сказать по правде, такие мысли не особенно его занимали. Сейчас он в Испании, его работа – муштровать и дисциплинировать, ободрять и умасливать роту легкой пехоты Южного Эссекского. С этим он справлялся великолепно.

Шарп кивнул на мешок:

– Там небось полно блох.

– Да, сэр, наверняка. – Харпер ухмыльнулся. – Но на мне уже нет места для новых насекомых.

Все в армии были вшивыми и блохастыми, однако настолько к этому притерпелись, что даже не замечали. Завтра в Сьюдад-Родриго можно будет раздеться, выкурить дымом паразитов из одежды, прогладить швы горячим утюгом, чтобы убить гнид. Но то завтра.

– Где лейтенант?

– Болеет, сэр.

– Пьян?

Харпер нахмурился:

– Это не мне говорить, сэр.

Что означало: лейтенант Гарольд Прайс пьян в стельку.

– Он протрезвеет?

– Как всегда.

Лейтенант Прайс был в роте новичком. Карточные долги и скандальные беременности у местных девушек убедили его отца, непьющего и набожного гэмпширского судостроителя, что юному Прайсу самое место в армии. Отец купил повесе патент прапорщика, а четырьмя годами позже заплатил четыреста пятьдесят фунтов за лейтенантский чин. Он так охотно расстался с этой суммой потому, что лейтенантская вакансия открывалась в Южном Эссекском полку, воюющем за границей, а почтенный судостроитель мечтал спровадить младшего сына подальше.

Роберт Ноулз, прежний лейтенант Шарпа, оставил полк: купил себе капитанскую должность в бригаде фузилеров, освободив вакансию, которую затем занял Прайс. Шарпу замена поначалу не понравилась. Он спросил Прайса, почему тот, сын судостроителя, не пошел на флот.

– Из-за морской болезни. Не могу устоять на ногах.

– Вы и на суше не можете.

Прайс понял не сразу, а когда понял, его круглое, добродушное, обманчиво невинное лицо расплылось в улыбке.

– Так точно, сэр. Шутите. И все же, сэр, на суше, если вы меня понимаете, под ногами всегда что-то твердое. Я хочу сказать, свалившись, ты хоть знаешь, что это хмель, а не чертова качка.

Антипатия прошла быстро. Лейтенанта Прайса невозможно было не любить. Его единственным жизненным устремлением был разгул, в котором отказывала сыну строгая богобоязненная семья, и он сохранил довольно ума, чтобы в ситуациях, которые требовали быть трезвым, хотя бы держаться на ногах. Солдаты нянчились с ним и выгораживали, считая, что он не жилец на этом свете – если не французская пуля убьет, так пьянка, или ртутные соли, которые он принимает от сифилиса, или ревнивый муж, или, как с восхищением выразился Харпер, просто чертово изнурение.

Здоровяк-сержант приподнялся над мешком и кивнул вдоль траншеи:

– Вот и он, сэр.

Прайс с трудом улыбнулся, сморгнул, когда над головой в сторону города пролетело двадцатичетырехфунтовое ядро, и вылупился на Харпера:

– На чем это вы лежите, сержант?

– На мешке с сеном, сэр.

Прайс восхищенно покачал головой:

– Черт! Надо, чтобы их выдавали каждый день. Можно одолжить?

– Пожалуйста, сэр. – Харпер встал и сделал приглашающий жест.

Прайс рухнул на мешок и аж застонал от удовольствия:

– Разбудите меня, когда позовет слава.

– Да, сэр. Чья слава?

– Боже мой! Ирландское остроумие! – Прайс закрыл глаза.

Небо потемнело, облака окрасились в зловещий багровый цвет, неизбежное близилось. Шарп выдвинул палаш на несколько дюймов из ножен, проверил заточку и засунул клинок обратно. Палаш был его фетишем наравне с бейкеровской винтовкой. Как офицер, он по традиции должен был носить саблю. Однако сердце не лежало к легкому изогнутому клинку. Вместо сабли капитан таскал прямой кавалерийский палаш, подобранный на поле боя. Зверское оружие – тридцать пять дюймов тяжеленной стали, – но Шарпу хватало силы и роста, чтобы управляться с ним играючи.

Харпер заметил, как Шарп трогал клинок.

– Думаете, придется пустить его в ход, сэр?

– Нет. Мы дальше гласиса не пойдем.

Харпер засопел:

– Всегда есть надежда.

Ирландец заряжал свою семистволку – оружие в высшей степени еретическое. Каждое дуло имело в диаметре полдюйма, и они выстреливали одновременно, сея верную смерть. Оружейник Генри Нок изготовил всего сотню таких винтовок, их закупил Королевский флот, но сильная отдача калечила стреляющему плечо, и партию тихо списали. Оружейник был бы доволен, случись ему увидеть, как верзила-ирландец, один из немногих, кому хватало силы управляться с этаким чудищем, тщательно заряжает каждый двадцатидюймовый ствол. Харпер любил семистволку, выделявшую его, как Шарпа – палаш; к тому же это был подарок, купленный Шарпом у лиссабонского лавочника.

Капитан поплотнее закутался в шинель, взглянул через бруствер на город. Смотреть было не на что. Снег, блещущий мириадами металлических искр, лежал на гласисе, продолжавшем холм, на котором стоял Сьюдад-Родриго. По черным рытвинам от ядер Шарп угадывал скрытую гласисом брешь. Гласис строится не против пехоты. Это земляной склон, на который легко вскарабкаться; он находится перед крепостной стеной и имеет целью защищать ее от обстрела. Веллингтону пришлось захватить французские форты на близлежащих холмах, чтобы установить пушки на возвышении и бить выше гласиса по стенам.

За гласисом тянулся невидимый Шарпу ров, широкий, каменный, а за ним – недавно построенные стены, в свою очередь скрывающие старые, средневековые. Артиллерия пробила обе куртины, и новую и старую, но защитники наверняка приготовили в этом месте какие-то западни.

Шарп участвовал в осадах вот уже девять лет, и он прекрасно помнил, с какой яростью солдаты карабкались по склону Гавилгура, стремясь попасть в хитросплетение стен и рвов, которое мужественно обороняли индийцы. Взять Сьюдад-Родриго будет труднее – не потому, что французы сражаются лучше, а потому, что его оборона, как и оборона Бадахоса, выстроена по последнему слову инженерной науки. Есть нечто ужасающе точное в крепостной архитектуре, в ложных стенах и равелинах, в математически выверенном расположении бастионов и пушек, и только страсть, злость, дерущее глотку отчаяние способны заставить науку дрогнуть перед штыками. Злость так легко не остынет. Шарп знал: едва солдаты ворвутся в брешь, кровь ударит им в голову и на городских улицах они станут неуправляемы. Если крепость не сдается, если защитники вынуждают атакующих проливать кровь, то старый обычай, солдатский обычай, отдает город в руки победителей. Спасение Сьюдад-Родриго только в быстром и легком штурме.

Городские колокола начали бить Ангелус[2]. Ротные католики, сплошь ирландцы, торопливо перекрестились и встали, потому что к ним шел полковник, досточтимый Уильям Лоуфорд, командир Южного Эссекского полка. Он взмахом руки разрешил солдатам сесть, улыбнулся при виде храпящего Прайса, дружелюбно кивнул Харперу и подошел к Шарпу:

– Все в порядке?

– Да, сэр.

Они были одногодки, обоим по тридцать пять, но Лоуфорд от рождения принадлежал к другому кругу. Когда он растерянным и перепуганным лейтенантом вел свой первый бой, сержант Ричард Шарп был рядом, руководил им, как сержанты нередко руководят молодыми офицерами. Потом, когда они вместе попали в застенки султана Типу, Лоуфорд научил Шарпа читать и писать. Это позволило сержанту после самоубийственного подвига получить офицерский чин.

Лоуфорд через бруствер взглянул на гласис:

– Сегодня я пойду с вами.

– Да, сэр.

Шарп понимал, что Лоуфорду незачем быть здесь, понимал и то, что командира не переубедишь. Он взглянул на полковника. Лоуфорд был одет, по обыкновению, безупречно: поверх чистой желтой окантовки алого мундира сверкал золотой позумент.

– Наденьте шинель, сэр.

Лоуфорд улыбнулся:

– Вы считаете, мне необходим маскарад?

– Нет, сэр, но вам должно быть чертовски холодно, а мы все любим пальнуть в щеголеватого полковника.

– Я надену это.

У Лоуфорда через руку был перекинут кавалерийский плащ – роскошный, с меховой опушкой.

Он застегивался на шее золотой цепью; первый же порыв ветра – и плащ раздуется, выставив напоказ мундир.

– Он не скроет мундира, сэр.

– Да, сержант. – Лоуфорд улыбнулся.

Полковник говорил мягко, и реплика означала, что отношения между ними прежние, несмотря на новые чины. Лоуфорд – хороший офицер, он превратил Южный Эссекский из перепуганной толпы в закаленное, надежное подразделение. Однако бой для Лоуфорда не главное, скорее это способ достичь своих целей, политических целей, и победа в Испании нужна ему, чтобы пробиться к власти на родине. На войне он по-прежнему полагается на Шарпа, прирожденного военного, и Шарп благодарен ему за доверие и возможность распоряжаться собой.

За рекой, на португальском берегу, ярко светились во мраке британские костры. В окопах батальоны ждали сигнала к штурму. Солдаты дрожали от холода, с благодарностью пили выданный по случаю наступления ром, совершали мелкие ритуалы, которые всегда предшествуют бою: одергивали мундиры, поудобнее поправляли ремни, нащупывали в карманах или патронных сумках заветные талисманы. Кроличья лапка, пуля, которая чуть не унесла твою жизнь, или просто окатанный камешек, попавшийся тебе на глаза, когда ты лежал под обстрелом.

Стрелка на часах перешла за половину седьмого.

Генералы нервничали, убеждая себя, что их планы почти безупречны; бригад-майоры волновались в ожидании последних приказов; на солдатских лицах появилось то усталое выражение, что бывает перед событием, которое станет историческим ценой твоей жизни. Ранцы складывали в траншеях под надзор остающимся, штыки надевали на ружейные стволы. Генерал Пиктон велел пускать в ход только холодную сталь; в бреши некогда будет перезаряжаться, можно только бежать вперед, на врага, со штыком наперевес. Солдаты ждали вечера. Перешептывались, гнали от себя страхи.

К семи стемнело. Большие церковные часы на башне, помятые пушечными ядрами, заскрежетали и начали бить. Звон явственно разносился над снегом. Скоро дадут сигнал. Осадная артиллерия умолкла, и после многосуточной пальбы тишина казалась неестественной. Солдаты кашляли, переминались с ноги на ногу, – эти обыденные звуки лишний раз напомнили Шарпу, как слаб и беззащитен человек против крепостной обороны.

– Вперед! – Бригад-майор получил приказ. – Вперед!

Лоуфорд тронул Шарпа за плечо:

– Удачи!

Стрелок заметил, что полковник так и не надел плаща, но напоминать было поздно. Солдаты в траншеях зашевелись, зашуршало сено – это вытаскивали мешки. Рядом с Шарпом оказался Харпер, за ним стоял Прайс, бледный, с широко раскрытыми глазами.

Шарп улыбнулся:

– Идемте.

Они влезли на стрелковую ступень, перемахнули через бруствер и в молчании двинулись к бреши.

Наступил 1812 год.

Хрупкий наст ломался у Шарпа под ногами. За спиной шумно продвигались по снегу солдаты, из глоток вырывался хрип, звякало снаряжение. Люди лезли на холм, к гласису.

Верх стены слегка освещали красные городские огни – в ночной мгле горели костры и факелы. Все казалось нереальным, но Шарпа и прежде нередко посещало схожее ощущение: в любую секунду может выпалить пушка и засвистеть картечь. Однако город был тих, словно защитники не видели черной людской массы на снегу перед Сьюдад-Родриго. Самое большее через два часа все будет кончено. Талаверу брали сутки, Фуэнтес-де-Оньоро – трое, но в пекле бреши больше двух часов выдержать нельзя.

Лоуфорд оказался рядом, по-прежнему с плащом через руку; золотой позумент ловил тусклые багровые отсветы горящих впереди огней. Полковник улыбнулся Шарпу, и стрелок подумал, что тот выглядит очень молодо.

– Возможно, мы застали врага врасплох, Ричард.

Опровержения ждать не пришлось. Впереди, слева, справа французские канониры поднесли фитили к запальным трубкам, пушки откатились назад, над гласисом пронеслись снаряды. Крепость словно взорвалась огромными клубами дыма, пронизываемыми адскими огнями, которые били из-за стены, перелетали через ров, врезались языками света в заснеженный холм. За грохотом выстрела – так скоро, что звуки сливались, – следовал разрыв картечной гранаты – снаряда, начиненного ружейными пулями и порохом. Склон окрасился алым.

Далеко слева послышались крики – это легкая дивизия шла на штурм меньшего пролома; она уже прыгала в ров. Шарп поскользнулся на снегу, едва не упал, крикнул своим солдатам:

– Вперед!

Дым медленно сползал с гласиса, уносился южным ветром на юг, но тут канониры дали новый залп и склон снова заволокло. Опять начали рваться гранаты, и солдаты, увлекаемые криками офицеров и сержантов, побежали ко рву, сулившему относительную безопасность. Далеко позади играл оркестр; на вершине склона Шарп поймал обрывок мелодии. Впереди чернел ров.

Шарпу хотелось остановить роту несколькими футами ниже и бросить мешки наугад, но жизнь научила его, что последние шаги, которые боишься сделать, очень важны. Он стоял на гребне, рядом с Лоуфордом, и кричал солдатам, чтобы поторапливались. Мешки глухо падали в темноту.

– Сюда! Сюда! – Капитан уводил своих людей вправо, подальше от бреши; их работа была закончена, «Отчаянная надежда» прыгала в ров. –  Ложись! Ложись! – Шарп уложил солдат на гребень гласиса.

Пушки громыхнули так близко, что роту обдало их горячим дыханием. Сзади подходили батальоны, которым предстояло последовать за «Отчаянной надеждой».

– Смотрите на стену!

Лучшее, что могла сделать теперь стрелковая рота для атакующих, – это вести прицельный огонь по врагу, едва тот покажется.

Все было черно. Изо рва доносились звуки: шарканье обуви, лязг штыков, приглушенные ругательства, потом хруст щебня, из чего Шарп заключил, что «Надежда» достигла каменной осыпи. Блеснули ружейные вспышки – первое сопротивление «Надежде». Но стреляли не часто, и Шарп слышал, что солдаты по-прежнему лезут вверх.

– Пока… – Лоуфорд не закончил фразы.

Позади раздались крики. Шарп обернулся и увидел, что атакующие достигли гребня и бесстрашно прыгают в ров. Иногда кто-то вскрикивал, промахнувшись мимо мешка или приземлившись на товарища, но передовые батальоны уже двигались, и до Шарпа доносился шум, который он помнил с Гавилгура, – зловещий рев сотен людей в тесном пространстве, подбадривающих себя, чтобы броситься в узкую брешь. Он будет звучать, пока не решится исход боя.

– Все идет хорошо! – Лицо Лоуфорда выражало тревогу.

Слишком хорошо. «Надежда», должно быть, уже преодолела долгий подъем, батальоны 45-го и 88-го полков следуют за ней по пятам, а французы по-прежнему только постреливают из ружей и пушек; снаряды разрываются далеко позади наступающих. Что-то заготовлено в бреши.

Огонь вспыхнул на склоне, побежал, как по соломенной кровле, взметнулся в небо и упал в ров. Новая вспышка, потом еще и еще. В проломе стало светло от плотных вязанок промасленной соломы, обернутых в просмоленную мешковину, – обороняющиеся поджигали их и бросали в ров, чтобы видеть цель. Французы торжествующе заорали; пули косили «Отчаянную надежду», которая была уже у самого верха каменной осыпи; вопль подхватили 45-й и 88-й. Темная масса зашевелилась в озаренном горящей соломой рву, и показалось, что штурм пройдет легко.

– Пли! – приказал Шарп.

Из тридцати солдат, что он спас от ужасов Коруньи три года назад, осталось одиннадцать стрелков, не считая Харпера и самого Шарпа. Они составляли костяк его роты, профессионалы в зеленых мундирах, чьи современные бейкеровские винтовки прицельно били на триста шагов и дальше, в то время как «Браун Бесс», обычный гладкоствольный мушкет, оказывался практически бесполезным при стрельбе на дистанции больше пятидесяти ярдов.

Шарп услышал отчетливый треск штуцеров, более громкий, чем у мушкетов, и француз, пытавшийся скатить по склону очередную вязанку, упал. Шарп пожалел, что у него мало стрелков. Он научил обращению со штуцером кое-кого из своих красномундирников, но лучше бы побольше.

Капитан лег на снег рядом с Лоуфордом. Французы перешли на картечь, они палили по англичанам, как по уткам из дробовика. Пули свистели над головой, огненные охапки катились в ров, к плотной людской массе, однако в их свете было видно, что британские солдаты в алых мундирах близки к середине подъема. «Отчаянная надежда» почти без потерь добралась до верха осыпи, оставались последние шаги. Солдаты выставили штыки, нижняя половина бреши была черна от наступающей колонны.

Лоуфорд тронул Шарпа за рукав:

– Слишком просто!

Французы стреляли по атакующим, но тех было не остановить. Солдаты во рву почуяли близкую, легкую победу, и колонна устремилась в пролом, словно выползающая из рва змея. До победы оставались считаные секунды, вой наступающих колонн перешел в крики «ура!».

Обороняющиеся позволили «Надежде» добраться до разрушенной стены – и пустили в ход заготовленные сюрпризы. Прогремели два взрыва: уши заложило, земля задрожала, в бреши полыхнул огонь. Шарп сморгнул. Рев «ура!» прорезали вопли боли и свист картечи, и Шарп увидел: французы поставили две пушки в нишах, скрытых в стене по обе стороны бреши, и теперь открыли огонь по атакующим. Это были не маленькие полевые пушки, а огромные крепостные; пламя из жерл било на всю стофутовую ширину пролома.

Голова колонны – «Отчаянная надежда» – исчезла, обратилась в ничто под шквалом пламени и картечи, который разнес верхнюю половину каменной осыпи словно играючи. Рев стал тише, сменился паническими возгласами, и колонна отступила – не из-за пушек, а из-за новой опасности.

По окутанной дымом осыпи зазмеился огонь, ветвящиеся молнии бежали по опаленным камням к начиненным порохом ямам. Взрыв разрушил основание склона, люди и камни взлетели на воздух. Первая атака была отбита. Мясорубка заработала.

Рев не утихал: солдаты Коннахтского и Ноттингемширского полков возвращались в брешь по изуродованным телам товарищей, мимо черных дымящихся воронок, оставшихся на месте подкопов. Французы выкрикивали оскорбления, обзывали британцев бабами и слабаками. Вслед за оскорблениями снова полетели горящие вязанки, бревна, камни – они катились по склону, сталкивали солдат обратно к залитому кровью началу осыпи. В стенных нишах перезарядили пушки, чтобы встретить следующие цели, и те появились: они карабкались по окровавленному склону, пока вновь не грянул гром и мириады картечин не смели атакующих.

Атака захлебнулась в крови, но наступление продолжалось. Во рву под брешью толпились два батальона, они снова лезли вверх в безумной горячке штурма.

Лоуфорд сжал Шарпу локоть, наклонился к самому уху:

– Чертовы пушки!

– Знаю!

Орудия снова выстрелили – было очевидно, что мимо них не пройти. И что британской осадной артиллерии их не достать в глубине толстой, низкой стены, разве что Веллингтон будет вести огонь еще неделю, пока не развалит всю куртину. В свете горящей соломы Шарп видел перед каждой пушкой глубокую траншею – препятствие для нападающих. Пока пушки стреляют, победы не будет.

Войска вновь карабкались, теперь уже медленней, чтобы не попасть под огонь орудий – и под гранаты, которые французы сбрасывали на склон. С каждой алой вспышкой нестройные ряды атакующих редели.

Шарп повернулся к Харперу:

– Зарядил?

Здоровенный сержант кивнул, ухмыльнулся и показал семиствольное ружье. Шарп улыбнулся в ответ:

– Может, присоединимся?

– Куда вы? – вскричал Лоуфорд.

Шарп указал на ближайшую сторону бреши:

– Хотим с пушкой разобраться. Вы не против?

Лоуфорд пожал плечами:

– Будьте осторожны!

Времени размышлять не было – только прыгать в ров и молиться, чтобы не подвернуть лодыжку. Шарп упал, неловко проехался по снегу, но большая рука ухватила его за шинель, поставила на ноги, и капитан с сержантом побежали по дну рва. Они спрыгнули с высоты двенадцать футов; впечатление было такое, будто упали на дно огромного котла, алхимического сосуда, в который сверху заливается пламя. Со склона катились зажигательные снаряды, ружья и пушки плевали огнем, он вспыхивал на живых и убитых во рву и подсвечивал низкие облака, плывущие на юг, к Бадахосу. Уцелеть можно было единственным способом – выкарабкавшись из котла наружу. Шарп и Харпер догнали движущихся солдат, но тут вновь заговорили пушки, и огненная картечь отбросила британцев назад.

Шарп засек время между выстрелами: французским канонирам требовалось на перезарядку около минуты. Он мысленно считал секунды, покуда они с Харпером проталкивались через толпу ирландцев к левой стороне бреши, к самому краю осыпи. Затем стрелков увлек поток людей, и Шарпу на мгновение показалось, что их вынесет на склон. Пушки снова выстрелили, передовые отхлынули, что-то мокрое ударило Шарпа по лицу. Теперь есть минута.

– Патрик!

Они спрыгнули в траншею возле бреши, ту самую, что защищала пушку. В ней было уже полно солдат, укрывшихся от картечи. Сейчас над их головой французы банят канал ствола и торопливо забивают в него огромные саржевые мешки с порохом, пока другие стоят наготове с черными мешками картечи. Шарп старался не думать о канонирах. Он взглянул на стену траншеи: высокая, выше человеческого роста. Затем уперся в нее спиной, сцепил ладони и кивнул сержанту. Харпер наступил тяжелым башмаком на руки Шарпа, взвел затвор и тоже кивнул. Шарп поднатужился, Харпер выпрямился – он весил не меньше бычка. Шарп скривился от натуги, и двое коннахтских рейнджеров, угадав его замысел, подскочили и взяли сержанта за ноги. Тяжесть исчезла. Харпер ухватился рукой за кромку стены, не обращая внимания на пули, которые плющились рядом с ним, перебросил ружье наверх и выстрелил навскидку.

Отдача швырнула сержанта назад, на противоположную стену траншеи, но он тут же вскочил и заорал по-гэльски: приказывал соотечественникам лезть на стену, пока орудийная прислуга не очухалась после сокрушительного залпа. Однако по отвесной стене нельзя было вскарабкаться, и Шарп помнил про уцелевших канониров, которые сейчас заряжали большую пушку.

– Патрик! Подбрось меня!

Харпер набрал в грудь воздуха, схватил командира, как мешок с овсом, и толкнул вверх. Ощущение было такое, словно Шарпа подбросило взрывом. Штуцер соскользнул с плеча, но стрелок успел подхватить его за ствол, увидел край стены и лихорадочно выбросил левую руку. Кое-как зацепился, уперся ногой в стену; французы стреляли из ружей, но Шарпу было не до них: прямо на него бежал человек с занесенным над головой прибойником. Шарп ударил первым, и вышло удачно: окованный медью приклад угодил французу по темени. Шарп перевалился через край стены, вскочил, выхватил палаш, и началась потеха.

Семь пуль, рикошетом отскочивших от каменных стен, нанесли орудийной прислуге серьезный урон. Под массивным чугунным лафетом крепостной пушки валялись тела, но несколько человек уцелели, и они бежали к Шарпу. Он взмахнул длинным клинком, отгоняя противника, рубанул – палаш задрожал, рассекая череп. Шарп устрашающе заорал, поскользнулся на свежей крови, вырвал клинок и замахнулся снова. Французы отпрянули. Их было шестеро на одного, но артиллеристы больше привыкли убивать на расстоянии, чем рубиться лицом к лицу.

Шарп обернулся и увидел руку, цеплявшуюся за край уступа. Он ухватился за запястье и втащил в орудийную нишу коннахтца. У того горели глаза.

– Помоги влезть другим! – приказал ему Шарп. – Спусти ружейный ремень!

Пуля просвистела над головой, ударилась в пушку. Капитан круто развернулся и увидел знакомые синие мундиры – французские пехотинцы бежали защитить орудие. Шарп ринулся на них в остервенелости боя, и в голове пронеслась дурацкая мысль: видел бы его сейчас худосочный ублюдок из Уайтхолла!

Может, Уайтхоллу и следовало знать, что делают его солдаты, но мысль была несвоевременная – пехотинцы уже вбегали в узкое пространство рядом с пушкой. Шарп замер, сообразив, что врагов слишком много.

Они приблизились и направили штыки. Палаш не доставал! Шарп махал им, отбивая штыки, но еще один высунулся сбоку, зацепил шинель. Шарп левой рукой схватился за ствол, дернул – француз наклонился вперед, и англичанин ударил его по голове тяжелой медной рукоятью.

Французы напирали. Шарп заметил направленный в лицо штык, увернулся так резко, что ударился о пушку. Без толку размахивая палашом, не удержал равновесия и увидел наставленные сверху штыки.

Кричали на языке, которым Шарп не владел, но голос принадлежал Харперу: ирландский великан орудовал семистволкой, как дубиной. Он перешагнул через капитана, хохоча французам в лицо, размахнулся и ринулся вперед, как его предки на дивных, покрытых утренней росой полях сражений. Сержант пел воинственную песню своего народа; с ним были коннахтцы, и ни одно войско в мире не устояло бы перед их натиском.

Шарп нырнул под пушку и увидел еще врагов – перепуганных. Он рубил, колол, фехтовал, выкрикивал оскорбления. Французы отступали к каменной лестнице позади пушки, а озверевшие солдаты в красных и зеленых мундирах напирали, переступая через убитых, прорубая себе путь. Шарп вонзил клинок в чьи-то ребра, выдернул и увидел, что сражающихся врагов больше нет, только несколько французов у лестницы кричат, что сдаются в плен. Бесполезно! Коннахтцы потеряли в проломе друзей, старых друзей; они деловито прикончили французов штыками. В нише было не продохнуть от запаха свежей крови.

– Вперед!

На стене оставались враги, оттуда могли стрелять. Шарп взлетел по лестнице, узкое лезвие палаша облилось светом горящих наверху огней. И вдруг ночной воздух стал прохладен и свеж – Шарп был на стене. Пехота бежала с укреплений, устрашенная побоищем возле пушки. Шарп стоял на вершине лестницы и смотрел французам вслед.

Подошел Харпер с несколькими красномундирниками из 88-го; из их разгоряченных глоток валил пар.

Ирландец рассмеялся:

– Им хватило!

И впрямь, французы отступали. Только один человек, офицер, пытался остановить бегство. Он кричал, размахивал шпагой, потом, видя, что его не слушают, бросился на британцев – стройный, со светлыми усиками и правильным носом. Шарп видел, что ему страшно. Француз не хотел атаковать в одиночку, но этого требовала гордость, и он надеялся, что солдаты последуют его примеру. Однако те не сдвинулись с места, закричали ему, чтобы не валял дурака, а он все шел вперед, глядя на Шарпа и выставляя шпажонку. Он что-то сказал Шарпу, тот покачал головой, но француз наступал. Шарпу пришлось отскочить и неловко парировать выпад. На холодном ветру ярость испарилась, бой закончился; стрелка раздражала настойчивость француза.

– Уходи! – Он пытался вспомнить, как это по-французски, но не сумел. – Vamos![3]

Ирландец рассмеялся:

– Перебросьте его через колено, капитан!

Француз был до смешного юн, почти мальчишка, но смелый. Он опять наступал, вертя шпагой. На этот раз Шарп прыгнул вперед, зарычал. Француз отскочил.

Шарп опустил палаш.

– Сдавайтесь!

Ответом был новый выпад, едва не задевший Шарпу грудь. Стрелок отклонился назад, отбил. Ярость помаленьку возвращалась. Шарп выругался, кивком указал французу на путь с укреплений, но глупец, задетый смехом ирландца за живое, снова атаковал, и снова британцу пришлось парировать и потеснить его.

Конец фарсу положил Харпер. Он зашел французу за спину и, когда тот глядел на Шарпа, готовясь к новому выпаду, кашлянул.

– Сэр? Мусью?

Офицер обернулся. Плечистый ирландец улыбнулся и, безоружный, очень медленно двинулся к нему.

– Мусью?

Офицер кивнул Харперу, нахмурился и что-то сказал по-французски. Могучий сержант тоже серьезно кивнул:

– Совершенно верно, сэр, совершенно верно.

Огромный кулак вынырнул откуда-то снизу и угодил французу прямиком в челюсть. Тот рухнул, коннахтцы разразились шутливыми криками «ура!», а Харпер уложил бесчувственное тело у края стены.

– Бедный дурачок! – Сержант, невероятно довольный собой, улыбнулся Шарпу и посмотрел в брешь.

Там продолжался бой, но Харпер знал, что его роль в штурме закончена. Он ткнул большим пальцем в сторону рейнджеров, глядя на Шарпа:

– Коннахтские ребята, сэр. Славные вояки.

– Верно. – Шарп улыбнулся. – Где это – Коннахт? В Уэльсе?

Харпер шутливо прошелся насчет английского невежества, но по-гэльски, и капитану пришлось выслушать добродушный смех коннахтцев. Они пребывали в отличном настроении, все, как и сержант из Донегола, радовались, что славно порубились, – будет о чем порассказать долгими зимними вечерами в невообразимом будущем.

Харпер встал на колени рядом с оглушенным французом и стал шарить в его карманах.

Шарп повернулся к бреши. На ее противоположной стороне солдаты 45-го обезвреживали вторую пушку. Они нашли брошенные неподалеку доски, перекинули через траншею, и Шарп восторженно наблюдал, как ноттингемширцы со штыками наперевес бегут по шатким мосткам к орудийной прислуге.

Яростный рев перешел в победный, черная змея поползла из рва в незащищенную брешь, мимо молчащих пушек, на городские улицы. Из дверей и окон постреливали, но редко; лавина британцев катилась с осыпи ко второй бреши, в средневековой стене. Все было кончено.

Или почти все. В старые потерны под средневековой стеной тоже были заложены бочонки с порохом. Теперь французы подожгли запал и побежали прочь. Порох взорвался. Из темноты выплеснулось пламя, полетели древние камни, заклубились дым и пыль, и сразу запахло паленым мясом – передовые ряды победителей полегли ни за грош. Секунду – ровно столько, сколько надо, чтобы перевести дыхание, – стояла потрясающая тишина; затем раздались вопли, уже не торжествующие, а бешеные, и жаждущие мести войска устремились на оставленные без защиты улицы.

Харпер смотрел, как вопящая толпа вливается в город.

– Как вы думаете, нас приглашают?

– Почему бы нет?

Сержант ухмыльнулся:

– Видит бог, мы этого заслужили.

Помахивая золотыми часами на цепочке, он двинулся к пандусу, который вел вниз, к домам. Шарп зашагал следом и вдруг остановился как вкопанный.

Внизу, там, где прогремел второй взрыв, тлел кусок бревна, и он освещал изуродованное, залитое кровью тело в алом мундире с желтыми кантами и золотым позументом. Ноги закрывал кавалерийский плащ с меховой опушкой.

– О господи!

Харпер услышал возглас и посмотрел в ту же сторону. Оба побежали с пандуса, скользя на льду и утоптанном снегу, к Лоуфорду.

Сьюдад-Родриго был взят. Но не такой же ценой, думал Шарп. Ради всего святого, не такой же ценой!

Из города доносились крики и выстрелы, солдаты вламывались в дома, и все перекрывал торжествующий рев. После победы – награда.

Харпер первый добежал до тела, отбросил плащ, склонился над окровавленной грудью.

– Он жив, сэр.

Это показалось Шарпу пародией на жизнь. Взрывом почти начисто оторвало левую руку, разворотило ребра – они торчали из клочьев мяса и кожи. По некогда безупречному мундиру бежала кровь. В гневе и горе Харпер стиснул зубы и принялся рвать плащ на полосы.

Шарп взглянул на брешь, через которую вбегали всё новые солдаты и устремлялись к домам.

– Музыканты!

Во время штурма играли оркестры. Шарп запоздало и совершенно некстати сообразил, что это за мелодия – «Крушение Парижа». Но теперь, когда музыкантам предстояла другая работа – выносить раненых, – не было видно ни одного.

– Музыканты!

Чудесным образом рядом возник Прайс, бледный, нетвердо держащийся на ногах, и с ним несколько солдат.

– Сэр?

– Носилки. Живо!

Прайс козырнул. Он позабыл, что в руке у него обнаженная сабля, и чуть не снес голову рядовому Питерсу.

– Есть, сэр.

Маленький отряд побежал назад.

Лоуфорд был без сознания. Харпер перевязывал ему грудь, мощные пальцы на удивление нежно касались развороченного мяса. Сержант взглянул на Шарпа:

– Отрежьте ему руку, сэр.

– Что?

– Лучше сейчас, чем потом. – Сержант указал на левую руку Лоуфорда – та держалась на влажно блестящей струне мускула. – Он, может, и выкарабкается, сэр, но руку не спасти.

Из раны торчала раздробленная кость. Рука, неестественно вывернувшись, указывала на город. Харпер перевязывал рану, чтобы остановить сочащуюся кровь. Шарп обогнул Лоуфорда, осторожно ступая по скользкой земле; в темноте не видно было, что там – кровь или лед. Единственный свет шел от горящего полена. Шарп подвел конец палаша к кровавому месиву, Харпер установил клинок на нужное место.

– Сохраните кожу, сэр. Она прирастет.

Это было не труднее, чем зарезать свинью или бычка, но ощущение совсем другое.

Из города доносились треск и вопли.

– Так? – Шарп чувствовал, как Харпер направляет клинок.

– Давайте, сэр. Вниз.

Шарп надавил двумя руками, словно загонял в землю кол. Человеческая плоть упруга, она поддается лишь самому резкому удару – клинок почувствовал сопротивление, и Шарпа замутило. Он приналег. Лоуфорда качнуло в жидкую грязь, помертвелые губы исказились. Наконец рука отделилась от тела, и Шарп, нагнувшись к безжизненным пальцам, снял золотое кольцо. Его надо будет отдать Форресту, а тот уже отправит с полковником в Англию или, не приведи Господь, отошлет родственникам.

Вернулся лейтенант Прайс:

– Идут, сэр.

– Кто?

– Майор, сэр.

– А носилки?

Прайс кивнул. Вид у него был жалкий.

– Он выживет, сэр?

– Какого черта вы спрашиваете об этом меня? – Нехорошо было выплескивать раздражение на Прайса. – И вообще, зачем его сюда понесло?

Прайс беспомощно пожал плечами:

– Сказал, что поищет вас, сэр.

Шарп посмотрел на изувеченного красавца-полковника и чертыхнулся. Лоуфорду незачем было соваться в брешь. Может, то же следовало сказать о Шарпе и Харпере, но высокий стрелок видел разницу. У Лоуфорда есть будущее, надежды, семья, требующая содержания, честолюбивые устремления, не исчерпывающиеся военными успехами, – и все пойдет прахом ради одного безумного мига, который должен был что-то доказать. У Шарпа и Харпера нет ни такого будущего, ни таких надежд; нет ничего, кроме сознания, что они солдаты и нужны лишь потому, что могут сражаться. Оба мы, думал Шарп, солдаты удачи, наша ставка – жизнь. Он взглянул на полковника. Какая тяжелая потеря!

Шарп прислушался к идущему из города гулу, к звукам победы и грабежа. Возможно, когда-то давно, когда мир был свободнее и меч открывал дорогу в любое будущее, у солдата удачи была надежда. Иное дело теперь. Все меняется с ошеломляющей быстротой – три года назад, когда армия разбила французов под Вимейру, она была маленькой – теплая компания, да и только; генерал мог за одно утро объехать войска, успевал познакомиться с солдатами, запомнить их. Шарп знал большинство офицеров в лицо, если не по именам, а они зазывали его к своим бивачным кострам. Иное дело теперь: есть генералы такие и сякие, дивизионные и бригадные, начальники военной полиции и старшие капелланы. Армия так выросла, что не может сделать дневной переход по одной дороге. Веллингтон поневоле сделался недоступен. В войсках появились бюрократы, защитники папок с документами, и вскоре человек будет значить меньше, чем лист бумаги, вроде того забытого рапорта в Уайтхолле.

– Шарп!

Майор Форрест, размахивая руками, бежал по каменной осыпи. С ним было несколько солдат, двое несли дверь – носилки для Лоуфорда.

– Что случилось?

Шарп указал на развороченные камни:

– Заминированный подкоп, сэр. Полковника задело взрывом.

Форрест покачал головой:

– О господи! Что же нам делать?

Вопрос никого не удивил – майор был человек добрый, но нерешительный.

Капитан Лерой, американец, сохранивший верность британской короне, наклонился, чтобы прикурить тонкую черную сигару от тлеющего бревна.

– В городе должен быть госпиталь.

Форрест кивнул:

– В город. – Он в ужасе уставился на полковника. – Боже мой! У него нет руки!

– Да, сэр.

– Он выживет?

Шарп пожал плечами:

– Бог его знает, сэр.

Внезапно стало холодно, очень холодно; ветер задул в брешь, пронизывая солдат, которые закатывали на самодельные носилки полковника, благо все еще не очнувшегося. Шарп вытер обрывком Лоуфордова плаща палаш, сунул его в ножны и поднял воротник шинели.

Не такое вступление в Сьюдад-Родриго он воображал. Одно дело – прорываться в крепость, в победном воодушевлении преодолевать последние препятствия, и совсем другое – медленным траурным шагом следовать за Лоуфордом. Торжество улетучилось. Неизбежно пришли другие мысли, как ни стыдился их Шарп.

В Южном Эссекском будет другой полковник, чужак. Батальон изменится – возможно, к лучшему, но только не для Шарпа. Лоуфорд, чье будущее по капле сочилось в грязные бинты, научился доверять Шарпу много лет назад, под Серингапатамом, Ассайе и Гавилгуром, но вряд ли новый начальник станет благоволить офицеру, поднявшемуся из низов. Преемник Лоуфорда придет со своими обязательствами, своими идеями, и старые узы дружбы, верности, даже благодарности, скреплявшие батальон, распадутся. Шарп подумал о своем назначении. Если бы пришел отказ – а мысль, что такое возможно, не шла из головы, – Лоуфорд закрыл бы на это глаза. Он бы на свой страх и риск оставил Шарпа капитаном и командиром роты. Новый начальник распорядится по-своему: судьба Шарпа становится неопределенной.

Они углублялись в город вместе с толпой солдат, намеренных вознаградить себя за ночные труды. Несколько рядовых из 88-го проникли в винную лавку, разнеся штыками дверь, и теперь бойко торговали краденым вином. Кое-кто из офицеров пытался навести порядок, но их не слушали. Из окна в верхнем этаже на узкую улочку водопадом струилась ткань, словно гротескная пародия на праздничное убранство: это солдаты уничтожали то, что не могли унести. Возле двери лежал испанец, кровь десятками ручейков бежала из его простреленной головы; в доме раздавались визг, крики и женские рыдания.

На главной площади происходило массовое умопомешательство. Солдат 45-го, пьяный в стельку, неверной походкой прошествовал мимо Шарпа и махнул бутылкой перед самым лицом капитана:

– Склад! Мы открыли склад!

Дверь во французский винный склад была снесена. Слышались вопли, грохот выкатываемых бочек и выстрелы – обезумевшие люди сражались за выпивку. Соседний дом пылал, солдат 45-го полка метался в агонии – красный с зеленым кантом мундир 45-го полка дымился на спине, и бедняга попытался залить его, плеснув через плечо из бутылки. Спирт вспыхнул, обжег руки; солдат повалился на камни, забился в судорогах и затих. На другой стороне площади горел еще один дом, из окон верхнего этажа высовывались люди, они звали на помощь. Снаружи на мостовой визжали женщины, указывая на запертых в доме мужей, а солдаты хватали женщин и уволакивали в проулки. Рядом грабили лавку. Из дверей выбрасывали хлеб и окорока, их ловили на штыки, и Шарп различил внутри здания отблеск огня.

Некоторые подразделения сохранили дисциплину, они следовали за офицерами, тщетно пытавшимися навести порядок. К толпе пьяных приблизился всадник, замахнулся ножнами, заставляя освободить проход, и выехал из толпы с молоденькой девушкой, которая, крича, цеплялась за седло. Всадник отвез девушку к группе воющих женщин, которых охраняли трезвые солдаты, и поспешил обратно в толчею. Визг, крики, смех, рыдания – звуки победы.

За всем этим с ужасом наблюдали уцелевшие солдаты французского гарнизона, согнанные на середину площади. Большинство из них еще не были разоружены, но они не сопротивлялись британским отрядам, которые в поисках поживы систематически прочесывали ряды побежденных. Некоторые женщины цеплялись за французских мужей и любовников; этих не трогали. Никто и не думал мстить французам. Перед осадой прошел слух, что всех защитников вырежут, не из мести, но в назидание гарнизону Бадахоса: чего ждать, если крепость будет сопротивляться. То был всего лишь слух. Этих лягушатников погонят через Португалию по зимней дороге к Порту, а потом повезут на кораблях в туманный Дартмур, в сырые плавучие тюрьмы или даже в новехонькие тюрьмы для военнопленных.

– Господи боже! – При виде бушующей солдатни глаза майора Форреста расширились. – Скоты! Просто скоты!

Шарп промолчал. Солдату нечего ждать от жизни. На жалованье не разбогатеешь, бои, в которых можно поживиться, нечасты; осада – самая тяжелая часть ратного труда, и победа всегда считается поводом отбросить всякую дисциплину и взять свое в покоренной крепости. А если крепость еще и город – тем лучше, больше добычи, и если жители города – ваши союзники, значит им не повезло, они оказались в неподходящем месте в неподходящее время. Жизнь всегда была такова и всегда будет, потому что таков солдатский обычай, древний обычай. По правде сказать, Сьюдад-Родриго не так уж сильно и пострадал. Шарп видел немало трезвых, дисциплинированных солдат, которые не принимали участия в грабежах; наутро они приведут в чувство пьяных, уберут трупы, и мародерство закончится похмельным изнеможением.

Шарп огляделся, пытаясь угадать, где госпиталь.

– Сэр! Сэр!

Он обернулся. Звал Роберт Ноулз, до последнего года – лейтенант в роте Шарпа, а теперь и сам уже капитан. Обращение «сэр» было просто данью привычке.

– Как вы? – Ноулз, в мундире своего нового полка, радостно улыбался.

Шарп указал на Лоуфорда, и у молодого капитана вытянулось лицо.

– Как?

– Заминированный подкоп.

– Господи! Он выживет?

– Кто знает… Мы ищем госпиталь.

– Давайте с нами. – Ноулз вел свою роту на север, через толчею, в узкую улочку. – Я видел по дороге. Монастырь. Там Кроуфорд.

– Ранен? – Шарп всегда считал Черного Боба Кроуфорда неуязвимым.

Генерал, командир дивизии легкой пехоты, был одним из самых крепких людей в армии.

Ноулз кивнул:

– Огнестрельное ранение. Очень плох. Говорят, вряд ли выживет. Вам туда.

Он указал на большое каменное строение с крестом наверху и крытой галерей, которую освещали факелы с колонн. Раненые лежали снаружи, их перевязывали товарищи; из окон верхнего этажа, где хирурги уже орудовали зубчатыми лезвиями, доносились крики.

– За мной!

Шарп растолкал столпившихся у входа и, не обращая внимания на монахиню, которая не хотела его впускать, ринулся вперед, прокладывая дорогу носилкам. На кафельном полу блестела свежая кровь, черная в свете факелов. Другая монахиня оттолкнула Шарпа и взглянула на Лоуфорда. Она увидела золотой галун на изорванном, пропитанном кровью мундире и что-то отрывисто приказала сестрам. Полковника унесли через сводчатую дверь к ужасам военно-полевой медицины.

Оставшиеся переглянулись. Никто ничего не сказал, но на всех лицах лежала печать усталости и горя. Южному Эссекскому, который многого достиг под началом Лоуфорда, предстояло измениться. Солдаты принадлежат армии, носят форму полка, но живут в батальоне, и командир батальона волен в их счастье и несчастье. Все думали об одном.

– Что теперь? – устало спросил Форрест.

– Вам надо немного поспать, сэр, – жестко ответил Лерой.

– Построение утром, сэр? – Шарп вдруг сообразил, что, пока не пришлют нового начальника, командует Форрест. – Бригад-майор отдаст распоряжения.

Форрест кивнул и махнул рукой на дверь, за которой исчез Лоуфорд:

– Я должен об этом доложить.

Ноулз взял Форреста за плечо:

– Позвольте, я провожу вас в штаб.

– Да. – Форрест заколебался.

Он заметил на рифленом кафеле отрезанную кисть и едва не подавился рвотой.

Шарп ногой затолкал руку под темный деревянный сундук.

– Идите, сэр.

Форрест, Лерой и Ноулз вышли. Шарп повернулся к лейтенанту Прайсу и сержанту Харперу:

– Отыщите роту. Проследите, чтобы всех определили на постой.

– Да, сэр. – Прайс был совершенно убит.

Шарп хлопнул его по груди:

– Оставайтесь трезвым.

Лейтенант кивнул, потом взмолился:

– Почти трезвым?

– Трезвым.

– Идемте, сэр.

Харпер увел Прайса.

Кто тут главный, сомневаться не приходилось.

Шарп смотрел на тех, кого приводили и приносили в монастырь: безглазых, безногих, окровавленных французов и британцев. Он старался не слышать криков, но это было невозможно: звук проникал повсюду, как и гарь, висевшая в ту ночь над городом.

Офицер 95-го стрелкового в слезах спустился по главной лестнице и увидел Шарпа:

– Совсем плох. – Он не знал, с кем говорит, просто видел в Шарпе еще одного стрелка.

– Кроуфорд?

– Пуля в позвоночнике. Не могут вытащить. Стоял посреди бреши, в самом пекле, и приказывал нам быстрее шевелить задницей. Вот его и подстрелили!

Офицер ушел в холодную ночь. Кроуфорд никогда не требовал от своих людей того, чего не мог сам. Разумеется, он был в гуще боя, ругался, плевался, вел своих солдат – и теперь умрет. Армия уже не будет прежней. Времена меняются.

Часы пробили десять, и Шарп понял: прошло всего три часа с тех пор, как он по снегу бежал к пролому. Всего три часа!..

Дверь, в которую унесли Лоуфорда, открылась, солдат выволок труп. Это был не полковник. Тело тащили за ноги, и оно оставляло на полу липкий кровавый след. Дверь осталась открытой; Шарп вошел, прислонился к косяку и стал смотреть в освещенное свечами жуткое помещение. Он вспомнил утреннюю и вечернюю молитву солдата: «Боже, не приведи мне попасть под нож хирурга». Лоуфорд лежал, крепко прихваченный ремнями к столу, мундир на нем был разрезан. Лицо заслоняла склоненная спина санитара. Врач в заскорузлом от крови фартуке цвета жженой охры, сопя, вонзил нож. Ноги Лоуфорда, в сапогах с тонкими шпорами, дернулись, несмотря на кожаные ремни. Врач был весь в поту. На сквозняке огоньки свечей задрожали, и он повернул забрызганное кровью лицо:

– Закройте к чертям!

Шарп закрыл дверь, оставив за ней отнятые руки и ноги и ждущих своей очереди раненых. Ему хотелось напиться. Времена меняются. Лоуфорд под ножом, Кроуфорд умирает наверху, Новый год посмеялся над их ожиданиями.

Шарп стоял в темной прихожей и вспоминал газовые фонари на лондонской Пэлл-Мэлл. Их превозносят как чудо света, но он так не считает. Газовые фонари, паровые машины и дураки с грязными очками и чистыми папками в конторах, новое поколение англичан, которые заведут по всему миру канализацию, водопроводы, бумаги и прежде всего порядок. Чистота превыше всего. Англия не желает знать про войну. Героем можно повосхищаться с недельку – разумеется, если он не оскорбляет взор своими увечьями, как нищие на столичных улицах. Люди, у которых уцелевшая половина лица покрыта кровоточащими язвами, люди с пустыми глазницами, порванными ртами, гноящимися культями умоляют подать пенни ветерану. Их гонят прочь, чтобы не омрачали безупречные шипящие огни Пэлл-Мэлл. Шарп сражался рядом с некоторыми из них, видел, как они падали на поле брани, – стране нет до этого дела. Конечно, существуют военные госпитали в Челси и Килмэнхеме, но за них платят солдаты, а не страна. Стране солдаты мешают.

Как же хочется напиться!

Госпитальные двери распахнулись. Лоуфорда несли на полотняных носилках к широкой лестнице. Капитан поспешил к санитарам:

– Как он?

– Если не схватит гангрену, сэр… – Санитар оставил фразу незаконченной. Из носа у него текло, но утереться он не мог: обе руки были заняты. Санитар шмыгнул. – Ваш друг, сэр?

– Да.

– Сегодня вы ничем ему не поможете, сэр. Приходите завтра. Мы за ним приглядим. – Он указал подбородком наверх. – Подполковники и выше на втором этаже. Чертовская роскошь. Не то что в погребе.

Шарп мог вообразить: он вдоволь повидал сырых погребов, где раненые лежат вповалку на завшивленных тюфяках, а часть «палаты» отведена под мертвецкую – там оставляют гнить безнадежных. Он пропустил санитаров и пошел прочь.

Сьюдад-Родриго пал. Великая северная крепость! Это событие войдет в историю, и грядущие поколения будут вспоминать его с гордостью. Всего за двенадцать дней Веллингтон окружил и взял штурмом город. И никто не вспомнит имена тех, кто полег при штурме, кто заставил умолкнуть огромные пушки-убийцы, спрятанные в мощной стене. Англичане будут праздновать. Они любят победы, особенно одержанные вдалеке, – победы, которые укрепляют в них чувство превосходства над французами; но англичане не желают знать крика раненых, стука падающих на пол конечностей, плеска сочащейся через потолок крови.

Шарп вышел на холодную улицу и спрятал голову в воротник от внезапно налетевшего снега. Победа не принесла ему радости, только чувство утраты, одиночества и еще чего-то, что он должен был доделать в бреши и не доделал. Ладно, это подождет.

А сейчас надо найти выпивку.

Снова пошел снег, редкие мокрые хлопья ложились на шинели валявшихся на улицах пьяных. Холодало. Шарп знал, что где-то можно отыскать сухое и теплое, почистить палаш, пока не завелась ржавчина, и уснуть. Но прежде он хотел выпить.

Город затихал. В пустых проулках еще отдавались крики; раз прозвучал выстрел и раз, совершенно неожиданно, приглушенный взрыв. Шарпу было все равно. Он хотел выпить, хотел прогнать жалость к себе, мучительную мысль, что без Лоуфорда он вновь станет лейтенантом под началом неопытного капитана десятью годами моложе себя. Все сильнее злясь, он шагал к мерцающей огнями площади, где открыли французский винный склад.

Пленные еще сидели на площади, хотя их офицеры отправились под честное слово спать или пьянствовать с победителями. Французы были безоружны и дрожали от холода. Часовые разглядывали их с любопытством, засунув руки в карманы и прислонив к замерзшему плечу заряженное ружье с примкнутым штыком. Другие часовые охраняли дома, вылавливали последних мародеров, которые шатались в подпитии возле горящих руин.

Рядом с винным складом Шарпа остановил взвинченный солдатик:

– Прохода нет, сэр.

– Это еще почему?

– Приказ генерала, сэр.

Шарп ухмыльнулся:

– Меня послал генерал. Он хочет выпить.

Часовой тоже улыбнулся, но ружье опустил, преграждая путь:

– Извините, сэр. Приказ, сэр.

– Что происходит? – Неторопливо подошел дюжий сержант. – Непорядок?

Шарп взглянул на сержанта:

– Я пришел выпить. Хотите помешать?

Сержант пожал плечами:

– Дело ваше, сэр. Но я бы не советовал. Чертовская гадость, неочищенный спирт. Двое ребят отдали концы. – Он оглядел Шарпа с головы до ног, заметил кровь на мундире. – Были в проломе, сэр?

– Да.

Сержант кивнул, снял с шеи фляжку:

– Вот, сэр. Коньяк. Отобрал у пленного. С наилучшими пожеланиями от Восемьдесят третьего.

Шарп взял фляжку, поблагодарил; сержант, провожая стрелка взглядом, протяжно выдохнул.

– Знаешь, кто это, парень?

– Нет, сержант.

– Шарп. Вот кто. Счастье, я оказался рядом.

– Счастье?

– Да, парень. Иначе ты, черт побери, мог бы пристрелить героя. – Сержант покачал головой. – Ну-ну-ну, значит, он не прочь пропустить глоток, вот как?

Шарп шел мимо горящего дома – пламя растопило снег, мостовая тускло блестела. Сломанный стол валялся на боку, Шарп уселся на него, лицом к пленным, и пожалел, что не может напиться. Едва первый глоток спиртного обжег глотку, он понял, что пренебрегает своими обязанностями. Надо отыскать роту, почистить палаш, подумать о завтрашнем дне… Но не сейчас.

Возле горящего дома было тепло, впервые за много дней, и Шарпу хотелось побыть одному. Кой черт Лоуфорд полез в брешь, куда его никто не звал?!

Зацокали копыта, на площадь выехал отряд всадников. На них были длинные темные плащи и широкополые шляпы, виднелись ружья и сабли. Партизаны. В душе Шарпа зашевелилась нехорошая, несправедливая злость. Испанцы и испанки вели герилью, «маленькую войну», делали то, чего не сумела испанская армия, – отвлекали на себя тысячи и тысячи наполеоновских солдат, с которыми иначе пришлось бы сражаться британцам; но почему-то появление всадников на площади Сьюдад-Родриго вызвало у Шарпа досаду. Они не штурмовали крепость, не падали под картечью, а вот ведь слетелись, как коршуны, на зверя, которого убили другие.

Остановившись, всадники с молчаливой угрозой взирали на пленных французов.

Шарп отвернулся. Он сделал еще глоток и стал смотреть на обрушившийся дом, в котором, как в раскаленной добела печи, пылал огонь. Стрелок думал о Бадахосе. Он далеко на юге; он неуязвим. Может, рябой клерк из Уайтхолла напишет гарнизону письмо, что его присутствие «странно, очень странно»… Шарп хохотнул. К чертям клерка!

Крик за спиной заставил его обернуться. От отряда отделился всадник и шагом двинулся вдоль переднего ряда пленных. Французы отпрянули, опасаясь мести испанца; британские часовые тщетно пытались его отогнать. Всадник пустил лошадь рысью, потом легким галопом; из-под копыт полетел снег. Тут испанец заметил Шарпа, пришпорил и устремился к озаренному пожаром одинокому стрелку.

Шарп смотрел, как приближается партизан. Если хочет выпить, пусть сам о себе позаботится. Тот натянул поводья так, что искры посыпались из-под копыт, и капитан мысленно пожелал коню оступиться, а всаднику – позорно свалиться в грязь. Да, наездник отменный, но это не дает ему права тревожить человека, который заслужил свою выпивку. Шарп отвернулся от спешивающегося испанца.

– Уже не помнишь меня?

Шарп услышал голос и позабыл про фляжку. Он повернулся, вскочил; всадница сорвала широкополую шляпу, тряхнула головой, и волосы рассыпались по обе стороны ястребиного лица – узкого, жесткого и очень-очень красивого.

– А я тебя искала.

– Тереза?

Ветер сорвал с крыши снег, закружил над горящим домом.

– Тереза?

Шарп потянулся к женщине, та приблизилась, и он обнял ее, как впервые, два года назад, под пиками французских улан.

– Тереза? Это ты?

Девушка взглянула насмешливо:

– Ты меня забыл.

– Силы небесные! Где пропадала? – Тоску как рукой сняло; он рассмеялся, тронул ее лицо, словно желая убедиться, что это и впрямь она.

Тереза тоже рассмеялась с неподдельной радостью, погладила шрам на его щеке.

– Я думала, ты меня забудешь.

– Забыть тебя? Нет. – Шарп покачал головой, внезапно лишившись дара речи, хотя так много надо было сказать.

Он хотел найти ее год назад, когда армия, шедшая от Фуэнтес-де-Оньоро, встала лагерем всего в нескольких милях от Сьюдад-Родриго. Это ее края. Шарп надеялся, что Тереза будет искать его в следующем году, но она не давала о себе знать, а потом он отправился в Англию и встретил Джейн Гиббонс. Шарп отогнал воспоминание и стал смотреть на Терезу, дивясь, как мог забыть ее лицо, ее живость, неукротимую силу ее духа.

Девушка улыбнулась и кивнула на штуцер, висевший у нее на плече:

– У меня твое ружье.

– Много врагов из него убила?

– Девятнадцать. – Она скривилась. – Мало.

Тереза ненавидела французов слепой сокрушительной ненавистью. Она повернулась в объятиях Шарпа, взглянула на пленных:

– Скольких ты убил сегодня?

Шарп вспомнил бой в орудийной нише:

– Не знаю. Двух, может, трех.

Она подняла на него взгляд, улыбнулась:

– Мало. Скучал по мне?

Он и забыл, как она умеет поддеть. Смущенно кивнул:

– Да.

– Я по тебе скучала. – Это было сказано самым будничным тоном и поэтому прозвучало особенно искренне. Она отстранилась и указала на других всадников. – Они торопятся. Ты пойдешь в Бадахос?

Шарп растерялся.

– В Бадахос? – переспросил он и кивнул. Скрывать было нечего. Солдатам ничего не сообщали, но все знали, что брать придется обе крепости. – Думаю, да.

– Ладно. Тогда я остаюсь. Скажу своим. – Девушка повернулась к лошади.

– Ты чего?

– Я тебе не нужна? – Она снова издевалась над ним. – Я объясню, Ричард, позже. Есть где остановиться?

– Нет.

– Что-нибудь придумаем. – Тереза вскочила в седло и снова кивнула в сторону партизан. – Им пора трогаться. Я скажу, пусть едут. Подождешь здесь?

Он козырнул:

– Да, мэм.

– Так-то лучше. – Она радостно улыбнулась, ослепив его своей красотой, и поскакала по грязи.

Шарп повернулся к огню, к теплу. Хорошо, что Тереза здесь. Тут он вспомнил, как она спросила про Бадахос, – в самом слове прозвучала тревога. Бадахос. Сегодня одержана победа, но она ведет лишь в одно место, куда направятся британцы, французы, испанцы, пехота и артиллерия, саперы и кавалерия.

И теперь туда же направятся любовники. В Бадахос.

Они нашли дом возле крепостной стены – раньше здесь жили французские артиллеристы. В кухне завалялась еда: черствый хлеб и вареный язык. Шарп развел огонь, а потом смотрел, как Тереза кромсает хлеб штыком. Он рассмеялся.

Она подняла глаза:

– Что смешного?

– Не вижу тебя в роли хозяйки.

Девушка направила на него штык:

– Вот что, англичанин, я могу вести хозяйство, но не для человека, который надо мной смеется. – И пожала плечами. – Что будет, когда кончится война?

Он снова рассмеялся:

– Ты вернешься на кухню, женщина.

Тереза кивнула и опечалилась. Испанки взялись за оружие, потому что многие мужчины от этого увильнули, но война завершится, мужчины вновь станут храбрыми и погонят женщин обратно к печкам. Шарп заметил смену ее настроения.

– Так о чем нам надо поговорить?

– Потом. – Тереза поставила сковородку на огонь и рассмеялась, глядя на неаппетитные куски. – Сперва поешь.

Оба ели жадно, запивая разведенным коньяком, а потом любили друг друга у очага, под попонами, согревавшими прежде спины французских коней, и Шарпу хотелось задержать эти мгновения, продлить навечно. Тишина маленького дома в захваченном городе – слышны только перекличка часовых на куртине, лай собак да потрескивание тлеющих углей. Шарп знал, что Тереза не останется с ним фронтовой женой. Она хочет сражаться с французами, мстить народу, который обесчестил и убил ее мать. Наверное, нельзя желать, чтобы счастье продолжалось вечно. Счастье быстролетно – Шарп вспомнил Лоуфорда в монастыре… Нет, об этом лучше не думать. Тереза вернется к засадам и пыткам, к стычкам в горах. Не будь он солдатом, подумал Шарп, будь он лесничим, или кучером, или кем там еще, у него была бы крыша над головой. И не такая, как сейчас.

Тереза гладила его грудь, потом ее рука скользнула к спине, пальцы легко коснулись широких, грубых шрамов.

– Ты нашел людей, которые тебя высекли?

– Еще нет.

Его высекли много лет назад, рядовым.

– Как их зовут?

– Капитан Моррис и сержант Хейксвилл, – произнес он без всякого выражения.

Имена глубоко засели в памяти.

– Ты их найдешь.

– Да.

Она улыбнулась:

– Будешь мучить?

– Зверски.

– Хорошо.

Шарп улыбнулся:

– Я слышал, христианам положено прощать своих врагов.

Девушка покачала головой, ее волосы щекотно скользнули по его груди.

– Только когда они мертвы. И вообще, – она убрала волосы, – ты не христианин.

– А ты христианка.

Тереза пожала плечами:

– Попы меня не любят. Английскому научил священник, отец Педро. Он хороший, а остальные… – Она сплюнула в огонь. – Не допускают к мессе. Потому что я дурная женщина. – Тереза что-то быстро, гортанно произнесла по-испански – что-то подкреплявшее ее мнение о священниках. Потом села, оглядела комнату. – У этих скотов должно было остаться вино.

– Я не нашел.

– Ты не искал. Ты торопился затащить меня под одеяло.

Тереза встала и принялась шарить по комнате. Шарп любовался прямизной ее стана, ее стройностью и силой. Она открывала буфеты, вытряхивала на пол содержимое.

– Вот. – Она бросила Шарпу деревянную полку. – Подкинь в очаг.

Шарп присыпал доску порохом, чтобы лучше горела, а когда обернулся, увидел, что Тереза уже нашла вино и протягивает ему.

– Видишь? У этих скотов всегда есть вино. – Девушка заметила, что он ее разглядывает, и посерьезнела. – Я изменилась?

– Нет.

– Ты уверен? – Тереза стояла перед ним голая, хмурая.

– Уверен. Ты прекрасна. – Шарп был озадачен. – А должна быть какая-то разница?

Она пожала плечами, подошла к нему, села рядом. Пробка сидела неплотно, Тереза откупорила бутылку, понюхала.

– Гадость. – Глотнула, передала бутылку Шарпу.

– В чем дело? – Он понял, что теперь она расскажет.

Несколько минут Тереза молчала, глядя в огонь, потом резко повернулась к Шарпу:

– Ты идешь в Бадахос?

– Да.

– Точно? – Казалось, необходимо знать наверняка.

Шарп пожал плечами:

– Как сложится. Армия отправится туда, но нас могут послать в Лиссабон или оставить здесь. А что?

– Хочу, чтобы ты был там.

Шарп ждал объяснения, но Тереза молчала, только смотрела в огонь. Вино оказалось кислым; Шарп выпил еще немного, потом укутал Терезу жесткой попоной. Вид у нее был грустный.

– А почему ты хочешь, чтобы я был там? – спросил он мягко.

– Потому что я там буду.

– Ты там будешь. – Шарп повторил эти слова так, будто в них не было ничего особенного, однако мысленно пытался отыскать причину, хоть какую-то причину, по которой Тереза окажется в главной из французских крепостей в Испании.

Она кивнула:

– Внутри. Я там была, Ричард, с апреля.

– В Бадахосе? Сражалась?

– Нет. Там не знают, что я Агуха. Для них я Тереза Морено, племянница Рафаэля Морено. Это брат моего отца. – Она горестно улыбнулась. – Французы даже разрешали мне брать ружье, когда я выходила из города, вообрази! Чтобы защититься от ужасных герильерос! – Тереза рассмеялась. – Мы там живем: моя тетя, дядя, я. Мы торгуем мехами и кожей. Мы хотим мира, чтобы получать прибыль. – Она состроила гримаску.

– Не понимаю.

Тереза отодвинулась от него, штыком поворошила огонь, хлебнула вина.

– Будут ли там беспорядки?

– Беспорядки?

– Как сегодня. Убийства? Грабежи? Насилия?

– Если французы станут сражаться, то да.

– Они станут сражаться. – Она взглянула на Шарпа. – Разыщешь меня в городе, понял?

Он недоумевающе кивнул:

– Понял.

Снаружи, за снегопадом, завыла собака.

– Но почему в Бадахосе?

– Ты рассердишься.

– Не рассержусь. Почему в Бадахосе?

Она снова замолчала, кусая губы и разглядывая лицо Шарпа, потом взяла его руку, положила под попоной на свой голый живот:

– Он изменился?

– Нет. – Шарп, ничего не понимая, погладил ее кожу.

Она набрала в грудь воздуха:

– Я родила ребенка.

Его рука по-прежнему лежала на ее теплом животе. Тереза передернула плечами:

– Я же сказала: рассердишься.

– Ребенка? – Мысли Шарпа завертелись, как снег над горящей крышей.

– Твоего ребенка. Нашу дочь. – Слезы навернулись ей на глаза, она уткнулась лицом ему в плечо. – Она больна, Ричард, так больна, что ее нельзя увезти. Она может умереть.

– Наша дочь? Моя? – Шарп почувствовал, как в нем пробуждается радость.

– Да.

– Как ты ее назвала?

Тереза подняла блестящие от слез глаза:

– Антония. Так звали мою мать. Если бы родился мальчик, я бы назвала его Рикардо.

– Антония, – повторил Шарп. – Мне нравится.

– Правда?

– Да.

– И ты не сердишься?

– На что?

Тереза пожала плечами:

– Солдатам не нужны дети.

Он прижал ее к себе и вспомнил их первый поцелуй, случившийся недалеко отсюда, под проливным дождем, когда французские уланы прочесывали лощину. Они так недолго были вместе! И расстались в тени от дымов Алмейды.

– Сколько ей?

– Чуть больше семи месяцев. Совсем маленькая.

Да уж конечно. Крохотная, слабая, больная и в Бадахосе, среди французов, запертая в темных стенах над водами Гвадианы. Его дочь.

Тереза покачала головой:

– Я думала, ты будешь сердиться. – Ее слова падали мягко, как снег за ставнями.

– Сердиться? Нет. Я… – Шарп замялся.

Дочь? Его дочь? И эта женщина – мать его ребенка? До него постепенно, с трудом доходило, и слова тут не годились. Не только дочь – семья! А ведь он думал, что после смерти матери, вот уже более тридцати лет, у него нет семьи… Он обнял Терезу крепче, стиснул, потому что не хотел, чтобы она видела его глаза. У него семья! Наконец-то семья!

В Бадахосе.

– Куда идем?

– В Бадахос!

Стоило кому-нибудь громко задать вопрос, как все остальные набирали в грудь воздуха и рявкали ответ, передразнивая испанское произношение: гортанное «гх» и финальное межзубное «с». Когда Южный Эссекский выкрикивал название города, получалось, будто четыре сотни людей разом блюют и отплевываются, и под эту шутку они весело отшагали многие мили.

– Куда идем?

– В Бадахос!

Было по-прежнему холодно. Снег растаял, задержавшись только на вершинах гор, на реках сошел лед, но ветер по-прежнему дул с севера и дождь каждый день молотил по шинелям. Одеяла мокли, ночевать приходилось в душной сырости. Бо́льшая часть армии осталась на севере, возле Сьюдад-Родриго, чтобы французам не вздумалось отбить крепость, охраняющую дорогу от Лиссабона.

– Куда идем?

– В Бадахос!

Лоуфорд, живой, но слабый и в лихорадке, быстро шел на поправку в монастырском госпитале, где умер Кроуфорд. Примерно через месяц, когда батальон будет стоять под Бадахосом, полковник отплывет в Англию; экипаж судна, без сомнения, доставит его из порта в фамильное поместье. Когда Шарп зашел навестить полковника, тот улыбнулся и с трудом сел.

– Это всего лишь левая рука, Ричард.

– Да, сэр.

– Я по-прежнему могу сидеть в седле, держать шпагу. Я вернусь.

– Надеюсь, что так, сэр.

Лоуфорд покачал головой:

– Чертовскую глупость я выкинул, да? И все же в одном вы ошиблись.

– В чем же?

– Я не надел плащ, а в меня никто не выстрелил.

– Жаль.

Лоуфорд улыбнулся:

– В следующий раз буду слушаться ваших советов.

Если будет следующий раз. Может, Лоуфорд и впрямь вернется, но не раньше чем через несколько месяцев и не в Южный Эссекский. Здесь будет новый полковник. Слухи носились над полком, как ружейный дым над полем битвы. Со страхом поговаривали, что в Испанию возвратится сэр Генри Симмерсон, но Шарп не верил, что старый полковник откажется от столь прибыльного занятия, как сбор недавно введенного подоходного налога. Предполагали, что Форреста повысят в звании и назначат командовать батальоном; называли и другие имена. Ко всякому подполковнику, которому случалось оказаться неподалеку от Южного Эссекского, приглядывались на случай, если он окажется новым командиром. Но пока полк двигался через Тахо на юг, командовал по-прежнему Форрест и о преемнике ничего не было слышно.

Тереза ехала с батальоном. Рота легкой пехоты, помнившая ее по сражению под Алмейдой, каким-то образом узнала о существовании ребенка; Шарп мог поклясться, что ни словом о нем не обмолвился. Харпер, без устали шагая рядом с капитаном, улыбнулся:

– Не тревожьтесь, сэр. С маленькой все будет хорошо, вот увидите. Ребята ее разыщут.

Солдатские жены, которые вместе с детьми сопровождали колонну, приносили Шарпу и Терезе скромные дары: одеяльце, рукавички, связанные из распущенного носка, резную погремушку. Шарп был удивлен, растроган и смущен тем, как обрадовала всех новость.

Солдаты шли к Бадахосу весело и уверенно, потому что Сьюдад-Родриго взяли удивительно малой кровью. В Южном Эссекском, как и в остальной армии, полагали: раз в проломах Сьюдад-Родриго полегло всего лишь шестьдесят человек, значит через укрепления Бадахоса удастся прорваться с такими же скромными потерями. Тереза слушала разговоры и качала головой: «Они не знают Бадахоса». Может быть, думал Шарп, это и к лучшему.

– Куда идем?

– В Бадахос!

– Стой! – (Грохот башмаков о мостовую.) – Стой смирно, сволочи! Смирно! – Сержант гоготнул, скрипнул немногими оставшимися зубами. – Кому сказано, смирно! Если у тебя чешется задница, Гаттеридж, так я тебе почешу штыком!.. Смирно! – Он повернулся к молоденькому офицеру, образцово козырнул. – Сэр!

Прапорщик, заметно робеющий перед высоким сержантом, вернул приветствие.

– Благодарю вас, сержант.

– Не благодарите, сэр. Это моя работа.

Сержант издал свой обычный смешок – отвратительный звук, от которого сразу делалось не по себе, – и зыркнул сперва направо, потом налево. Глаза у сержанта голубые, почти как у младенца, решил прапорщик, а вот все остальное желтое, даже желтушное, – волосы, зубы, кожа.

Младенчески голубые глаза остановились на прапорщике.

– Вы ведь идете искать капитана, сэр, верно? Чтобы доложить о нашем прибытии, сэр?

– Да, конечно.

– Передайте ему мои приветствия, сэр. Самые горячие. – Смешок перешел в надсадный кашель, голова затряслась на длинной, тощей шее, поперек которой шел чудовищный шрам.

Прапорщик вошел во двор с выведенным мелом на воротах «ЮЭ/ЛР». Он был рад отделаться от сержанта, отравившего ему долгий путь из Южно-Эссекского рекрутского пункта; радовался он и тому, что теперь сможет разделить бремя сержантского безумия с другими офицерами. Нет, не так. Сержант не безумен, просто что-то в его внешности подсказывает: под этой желтой кожей таится нечто ужасное. Сержант пугал прапорщика не меньше, чем новобранцев.

Впрочем, солдаты во дворе пугали молодого офицера почти так же сильно. Они походили на португальских ветеранов и разительно отличались от солдат, которых прапорщик видел в Англии. Алые мундиры либо полиняли до белесо-розовых, либо превратились в зловеще-багровые. Чаще других цветов встречался бурый – цвет заплат из грубой крестьянской материи на чиненых-перечиненых форменных штанах и кителях. Хотя на дворе стояла зима, лица были бурыми от загара. Но главное, что бросилось в глаза прапорщику, – это уверенный вид. Далеко не новое, но тщательно начищенное оружие не стесняло солдат, как не стеснял прапорщика новый красный мундир с ярким желтым кантом. Прапорщик – младший офицерский чин, и Уильям Мэтьюз, шестнадцати лет от роду, только делавший вид, что бреется, оробел при виде людей, которыми ему предстояло командовать.

Солдат качал насос, другой согнулся под струей, подставив ей голову и обнаженную спину. Когда он выпрямился, Мэтьюз увидел чересполосицу толстых шрамов – следы порки – и с отвращением отвернулся. Отец предупреждал, что в армию стекаются подонки общества, и Мэтьюз решил, что перед ним пример такого человеческого отребья. Другой солдат, почему-то в зеленом стрелковом мундире, увидел его выражение и ухмыльнулся. Мэтьюз понял, что его рассматривают и оценивают. Но тут появился наконец офицер, лейтенант; Мэтьюз с облегчением двинулся к нему и отдал честь:

– Прапорщик Мэтьюз, сэр. Прибыл с рекрутами.

Лейтенант с рассеянной улыбкой отвернулся и сблевал.

– О господи! – С трудом отдышался, выпрямился и снова повернулся к прапорщику. – Чертовски извиняюсь, дружище. Чертовы португальцы всюду кладут чеснок. Меня зовут Гарольд Прайс. – Прайс снял кивер, потер макушку. – Не расслышал вашего имени. Чертовски извиняюсь.

– Мэтьюз, сэр.

– Мэтьюз… Мэтьюз. – Прайс повторил фамилию, как будто она что-то означала, задержал дыхание из-за нового позыва к рвоте, перетерпел и медленно выдохнул. – Простите меня, дорогой Мэтьюз. Что-то сегодня желудок пошаливает. Не окажете любезность, не одолжите пять фунтов? На день, на два? Лучше гинеями.

Об этом отец тоже предупреждал, но Мэтьюз побоялся начать знакомство с отказа и прослыть скупцом. Он видел, что солдаты во дворе внимательно слушают, и гадал, не розыгрыш ли это, но что оставалось делать?

– Конечно, сэр.

Лейтенант Прайс удивился:

– Дружище, вы очень добры! Замечательно! Разумеется, я дам вам расписку.

– В надежде, что прапорщика убьют под Бадахосом?

Мэтьюз обернулся. Говорил высокий солдат, тот самый, с исполосованной спиной. Лицо у него тоже было со шрамом, придающим ему умное, даже насмешливое выражение, отнюдь не соответствующее голосу. Солдат улыбнулся. – Он всегда так поступает: берет в долг, надеясь, что кредитора убьют. Скоро, наверное, разбогатеет.

Мэтьюз не знал, что ответить. Солдат говорил ласковым голосом, но не добавлял «сэр», и Мэтьюз чувствовал, что ему отказывают даже в том небольшом уважении, которое положено его скромному чину. Он надеялся, что лейтенант вмешается, но Прайс с пристыженным видом надел кивер и улыбнулся человеку со шрамом:

– Это прапорщик Мэтьюз, сэр. Привел подкрепление.

Высокий человек со шрамом кивнул прапорщику:

– Рад вас видеть, Мэтьюз. Я Шарп, капитан Шарп. Как вас зовут?

– Билл, сэр. – Прапорщик вытаращился на Шарпа. Офицер, которого пороли? Он сообразил, что ответил не по форме. – Уильям Мэтьюз, сэр.

– Здравствуйте и добро пожаловать. – Шарп не любил утра, а именно это утро в особенности не сулило ничего хорошего. Сегодня Тереза уезжает из Элваша – ей предстоит проделать несколько миль через границу, к Бадахосу. Снова разлука. – Где вы оставили людей?

Мэтьюз нигде их не оставлял – всем распорядился сержант, – но указал за ворота:

– Снаружи, сэр.

– Ведите их сюда, ведите сюда. – Шарп насухо вытер волосы куском мешковины. – Сержант Харпер! Сержант Рид!

Харпер разместит рекрутов, а Рид, непьющий методист, внесет в список роты. Денек предстоит хлопотный.

Шарп торопливо оделся. Дождь на какое-то время перестал, но с севера по-прежнему дул холодный ветер и нес высокие перистые облака, которые обещали ненастный март. По крайней мере, батальон первым вошел в Элваш и первый разместился на постой, так что даже в виду Бадахоса, высившегося по ту сторону границы, солдаты жили в относительном комфорте.

Крепости стояли в каких-то одиннадцати милях друг от друга, на противоположных сторонах неширокой долины, но, несмотря на близость, отличались разительно. Бадахос – город, столица провинции, Элваш – ярмарочный городок, оказавшийся в центре обширных укреплений. Как ни велики были португальские стены, они меркли рядом с испанскими фортификационными сооружениями, преградившими дорогу на Мадрид. Шарп понимал: все это домыслы, но ему чудилось нечто зловещее в огромной крепости на востоке, а мысль, что Тереза отправляется за высокие стены и широкие рвы, пугала. Однако она возвращается к ребенку, их ребенку, а его долг – разыскать ее в нужную минуту и защитить.

Мысли о Терезе и Антонии внезапно оборвались, резко вытесненные нестерпимой, как тошнота, ненавистью. Его прошлое здесь, в Элваше, ненавистное прошлое. То же желтое лицо, то же подергивание, тот же гогочущий смех!.. Господи! Здесь, в его роте?

Глаза их встретились, и Шарп увидел наглую усмешку, которая граничила с полным безумием.

– Стой! – Сержант глянул на пополнение. – Нале-во! Смирно, ублюдки! Придержи язык, Смитерс, не то будешь вылизывать им конюшню! – Сержант молодцевато повернулся, подошел к Шарпу, щелкнул каблуками. – Сэр!

Прапорщик Мэтьюз перевел взгляд с одного высокого мужчины на другого.

– Сэр? Это сержант…

– Я знаю сержанта Хейксвилла.

Сержант гоготнул, показав редкие желтые зубы. По заросшему щетиной подбородку текла слюна. Шарп пытался сообразить, сколько сержанту лет. Не меньше сорока, может быть, сорок пять, но глаза по-прежнему как у хитрого ребенка. Они, не мигая, смотрели на офицера презрительно и самодовольно. Шарп понял, что Хейксвилл испытывает его нервы, поэтому отвернулся и увидел, что во двор, застегивая ремень, вышел Харпер.

Капитан кивнул ирландцу:

– Велите им стать вольно, сержант. Людей надо покормить и найти им место для сна.

– Есть, сэр.

Шарп снова повернулся к Хейксвиллу:

– Вы поступаете в эту роту?

– Так точно, сэр! – отчеканил Хейксвилл, и Шарп вспомнил, как пунктуален тот во всем, что касается воинского этикета.

Каждое движение, каждый ответ был доведен до совершенства, однако во всем угадывался презрительный вызов. Его невозможно вычленить, но он как-то связан с выражением этих детских глаз, словно под обличьем безупречного служаки таится мерзкий уродец, который выжидает и посмеивается оттого, что так ловко провел армию.

Лицо Хейксвилла скривилось в судорожной усмешке.

– Удивлены, сэр?

Шарпу хотелось убить его на месте, лишь бы не видеть этих наглых глаз, этого подергивания, этой ухмылки, не слышать скрипа зубов и гогочущего смешка. Многие пытались убить Хейксвилла. Шрам, эти страшные розовые складки на шее, появился, когда сержанту было двенадцать лет. Его приговорили к повешению за кражу барашка. Барашка Хейксвилл не крал. На самом деле он заставил дочку викария раздеться, держа возле ее шеи шевелящую языком гадюку. Девочка кое-как разделась, и когда Хейксвилл на нее набросился, завизжала. Викарий успел спасти дочь и решил, что проще и надежнее обвинить насильника в краже. Суд вынес приговор. Никто не пожалел Обадайю Хейксвилла, за исключением разве что мамаши, которую викарий, будь это в его власти, охотно удавил бы вместе с сынком.

Однако тот не подох. Его повесили, а он остался жить с растянутой тощей шеей и красным шрамом – отметиной от петли. Завербовался в армию и нашел здесь жизнь по своему вкусу.

Сержант потер шрам под левым ухом:

– Теперь порядок, раз я прибыл.

О Хейксвилле, которого и виселица не взяла, говорили, будто его невозможно убить, и со временем слава эта только укреплялась. Шарп сам видел, как две шеренги солдат выкосила картечь, а Хейксвилл, стоявший в первом ряду, остался целехонек.

Лицо сержанта дернулось, пряча смех, вызванный невысказанной враждебностью Шарпа. Потом судорога прошла.

– Рад оказаться здесь, сэр. Горжусь вами, горжусь. Вы мой лучший рекрут. – Он произнес это громко, чтобы весь двор слышал об их общем прошлом; в словах был и вызов, такой же невысказанный, как их взаимная ненависть, и вызов этот означал: «Я не покорюсь так просто человеку, которого некогда муштровал и тиранил».

– Как поживает капитан Моррис, Хейксвилл?

Сержант ухмыльнулся и гоготнул в лицо Шарпу, обдав его зловонным дыханием:

– Так вы его помните, сэр? Слышал, сэр, он теперь майор. В Дублине. Учтите, сэр, вы были дерзким мальчишкой, уж простите старого солдата за такие слова.

Двор замолк. Все слушали разговор, угадывая скрытую в нем враждебность.

Шарп заговорил тише, чтобы слышал один Хейксвилл:

– Если тронете хоть кого-нибудь в этой роте, сержант, пришибу на месте.

Хейксвилл улыбнулся, открыл рот, чтобы ответить, но Шарп не дал ему времени.

– Смир-но!

Хейксвилл вытянулся во фрунт, лицо его побагровело от ярости.

– Кру-гом!

Хейксвилл повернулся лицом к стене, а Шарп пошел прочь. Тысяча чертей! Это из-за Хейксвилла и капитана Морриса у него исполосована спина; и в те далекие времена Шарп поклялся, что им это отольется полной мерой. Хейксвилл избил одного рядового в кровь, до потери сознания; в сознание бедняга со временем вернулся, в рассудок – нет, и Шарп был тому свидетелем. Он пытался остановить расправу; в отместку Хейксвилл с Моррисом свалили вину на него. Шарпа привязали к треноге и выпороли.

Теперь, после стольких лет оказавшись лицом к лицу с врагом, он внезапно почувствовал себя беспомощным. У Хейксвилла был вид человека, которому плевать на все, потому что убить его невозможно. Сержант нес в себе гнойник ненависти к остальному человечеству и под маской образцового вояки сеял страх и злобу везде, где служил. Он не изменился, разве что чуть постарел. Тот же огромный живот, несколько новых морщин на лице, еще зуба-другого недостает, но кожа – такая же желтая, взгляд – такой же безумный, и Шарп с отвращением вспомнил, как Хейксвилл когда-то сказал, что они схожи. Оба беглецы, без семьи, и для обоих, сказал сержант, единственный способ уцелеть – бить сильно и бить первым.

Шарп взглянул на рекрутов. Они, разумеется, устали и робеют в новом окружении, им и невдомек, что капитан разделяет их растерянность. Хейксвилл, именно Хейксвилл – в его роте? Потом он вспомнил, что и роту могут отобрать, и мысли Шарпа приобрели такое бесполезное и мрачное направление, что он поспешил отогнать их прочь.

– Сержант Харпер!

– Сэр!

– Что у нас сегодня?

– Футбол, сэр. Гренадерская рота играет с португальцами. Ожидаются тяжелые потери.

Шарп понял, что Харпер хочет ободрить новобранцев, и через силу улыбнулся:

– Значит, сегодняшний день, ваш первый, будет легким. Отдыхайте. Завтра начнется работа.

Завтра с ним не будет Терезы, завтра они еще на день приблизятся к Бадахосу, и завтра он, возможно, станет лейтенантом.

Шарп понял, что рекруты, часть которых он сам и набирал, ждут продолжения. Выдавил еще одну улыбку:

– Добро пожаловать в Южный Эссекский полк. Рад вас видеть. Это хорошая рота, и я уверен, такой останется.

Слова, даже на его слух, прозвучали на редкость убого, словно Шарп сам знал, что говорит неправду. Он кивнул Харперу:

– Продолжайте, сержант.

Ирландец искоса глянул на Хейксвилла, который по-прежнему стоял лицом к стене, но Шарп сделал вид, будто не замечает этого взгляда. Пусть еще постоит, гад! Потом пожалел о своей суровости.

– Сержант Хейксвилл!

– Сэр!

– Вольно!

Шарп вышел на улицу. Ему хотелось побыть одному, но у ворот, прислонясь к ним, стоял Лерой. Американец шутливо заломил бровь:

– И что, вот так герой Талаверы приветствует новобранцев? Никаких призывов к славе? Никаких труб?

– Пусть радуются, что хоть это услышали.

Лерой затянулся сигарой и подошел чуть ближе.

– Полагаю, ваше плохое настроение вызвано предстоящим отъездом дамы?

Шарп пожал плечами:

– Наверное.

– Тогда сообщить ли другую новость? – Лерой замолк.

– Умер Наполеон?

– Увы, нет. Сегодня прибывает наш полковник. Вы не удивлены?

Шарп подождал, пока священник на тощем муле проедет мимо.

– А чему тут удивляться?

– Да ничему, – улыбнулся Лерой. – Просто обычно спрашивают «кто, зачем, что за человек, откуда вы знаете?». Тогда я вам отвечу, и это называется беседой.

Лерой разогнал тоску Шарпа.

– Так скажите мне.

Стройный немногословный американец удивился:

– Я думал, вы не спросите. Его зовут Брайан Уиндем. Мне никогда не нравилось имя Брайан, оно из тех, которые женщина дает сыну в надежде, что он вырастет честным. – Американец стряхнул пепел на дорогу. – Зачем? Думаю, здесь ответ ясен. Что за человек? Великий охотник на лис. Вы охотитесь, Шарп?

– Отлично знаете, что нет.

– Значит, ваше будущее, как и мое, безрадостно. А откуда я знаю?

Он замолчал.

– Откуда вы знаете?

– Наш добрый полковник, честный Брайан Уиндем, послал перед собой провозвестника, Иоанна Предтечу, или уж по меньшей мере Пола Ревира.

– Кого?

Лерой вздохнул; он, против обыкновения, разговорился.

– Никогда не слышали о Поле Ревире?

– Нет.

– Счастливец вы, Шарп. Он назвал моего отца предателем, а наша семья назвала предателем Ривера, и, похоже, мы проиграли спор. Суть в том, дорогой Шарп, что он был провозвестником, гонцом, а наш добрый полковник прислал такого гонца в лице нового майора.

Шарп взглянул на Лероя; выражение американца не изменилось.

– Мне очень жаль, Лерой. Очень.

Лерой пожал плечами. Как старший капитан в батальоне, он сам метил на место майора.

– В этой армии ни на что нельзя рассчитывать. Его зовут Коллет, Джек Коллет, еще одно честное имя и еще один охотник на лис.

– Очень жаль.

Лерой снова заходил:

– Это не все.

– Что еще?

Лерой указал сигарой на двор дома, где размещались офицеры.

Шарп заглянул в арку и второй раз за это утро испытал неприятное потрясение. Рядом с грудой багажа, которую разбирал слуга, стоял человек лет двадцати пяти. Шарп видел его впервые, но сразу узнал мундир Южного Эссекского полка, со всеми знаками отличия, вплоть до серебряной нашивки за захваченного Шарпом «орла». Но это был мундир, который мог носить лишь один человек. При нем были подвешенная на цепочках кривая сабля и серебряный свисток в кожаном футляре на перевязи, вместо капитанских эполет на плечах – крылышки. Шарп смотрел на офицера, одетого капитаном роты легкой пехоты Южного Эссекского полка.

Лерой рассмеялся:

– Присоединяйтесь к обойденным в звании.

Ни у кого, кроме Лероя, не хватило духу сказать! Эти ублюдки прислали через голову Шарпа нового человека, а ему и словом не обмолвились! Шарпа душила тоска, ярость и беспомощность перед лицом неповоротливой военной машины. Просто в голове не укладывается! Хейксвилл, Тереза уезжает, а теперь еще и это!

В арке появился майор Форрест, увидел Шарпа, подошел.

– Шарп?

– Сэр.

– Не торопитесь с выводами. – Голос у майора был расстроенный.

– С выводами, сэр?

– Касательно капитана Раймера. – Форрест кивнул на нового капитана, который в этот самый момент обернулся и заметил Шарпа.

Молодой офицер отвесил легкий вежливый поклон, Шарп вынужден был ответить тем же. Он снова взглянул на Форреста:

– Что случилось?

Форрест пожал плечами:

– Он купил патент Леннокса.

Леннокса? Предшественник Шарпа умер два с половиной года назад.

– Но это было…

– Знаю, Шарп. Его завещание рассматривалось в суде. Патент поступил на торги совсем недавно.

– Я даже не знал, что он продается!

Впрочем, какая разница, ему все равно не заплатить полторы тысячи фунтов.

Лерой прикурил новую сигару от окурка.

– Сомневаюсь, чтобы хоть кто-нибудь знал. Верно, майор?

Форрест с несчастным видом кивнул. На открытых торгах за патент пришлось бы заплатить настоящую цену. Гораздо вероятнее, что у капитана Раймера отыскался дружок-стряпчий, который за солидную мзду продал ему патент по дешевке. Майор развел руками:

– Мне очень жаль, Шарп.

– И что теперь? – сурово осведомился Шарп.

– Ничего. – Форрест старался говорить бодро. – Майор Коллет, которого вы, Шарп, еще не видели, со мной согласен. Это недоразумение. Так что до прибытия полковника Уиндема ротой командуете вы.

– А он прибывает сегодня.

Форрест кивнул:

– Все устроится, Шарп. Вот увидите.

Во двор с седлом в руках вышла Тереза, но Шарпа не заметила. Он отвернулся и стал смотреть на розовые в свете зари крыши Элваша. Северный ветер нагнал облаков, поперек равнины пролегла тень и накрыла Испанию, накрыла далекую черную крепость Бадахос.

Шарп выругался грязно и длинно, словно скверное слово может отразить удары судьбы. Он понимал: это домысел, и к тому же глупый, но ему чудилось, будто крепость, преградившая восточную дорогу, ее высящиеся над Гвадианой стены – средоточие всякого зла, и любой, кто к ней приблизится, обречен пагубному року. Хейксвилл, Раймер, Тереза уезжает, все меняется – интересно, что еще пойдет наперекосяк, прежде чем они поразят зло в Бадахосе?

В Обадайе Хейксвилле все было безобразно и омерзительно до такой степени, что аж дух захватывало. Тело огромное, однако всякий, кто ошибочно считал большой живот признаком слабости, изумлялся мощным рукам и ногам. Сержант был нескладен, за исключением тех случаев, когда выполнял уставные движения, но даже в его походке читался намек: в любую минуту этот человек может обернуться огрызающимся зверем, полудиким-полубезумным. Желтая кожа досталась ему в память о лихорадке на Андаманских островах. Волосы на покрытой шрамами голове росли редко; когда-то желтые, они уже начали седеть и жидкими тусклыми прядями падали на вытянутую, искривленную, чудовищно изуродованную шею.

Давным-давно, еще до повешения, Обадайя понял, что никогда не будет внушать приязнь, и решил сделать так, чтобы его боялись. У Хейксвилла было одно преимущество: он ничего не страшился. Когда другие жаловались на голод или холод, усталость или болезнь, сержант только гоготал – он знал, что это преходяще. Ему было плевать, ранят ли его в бою: раны затянутся, ушибы пройдут, он не умрет. Он знал это с той минуты, как повис в петле: он не умрет, так наколдовала его мать, и потому гордился чудовищным шрамом, символом своей неуязвимости, и знал, что шрам этот пугает других.

Офицеры не ссорились с Обадайей Хейксвиллом. Они боялись злить его и поэтому заискивали перед ним, зная, что в ответ он будет исполнять каждую закорючку устава и поддерживать их власть над солдатами. В этих рамках сержант был волен мстить миру, который сделал его уродливым, нищим, никому не нужным, – миру, который чуть его не убил, а теперь нешуточно боится.

Хейксвилл ненавидел Шарпа. Для сержанта офицеры были людьми, рожденными, как Моррис, занимать высокие посты, раздавать награды и привилегии. Но Шарп – выскочка, он вылез из той же грязи, что и сам Хейксвилл; сержант однажды пытался его сломить и не сумел. Второй раз Шарпу не уйти. Теперь, сидя в конюшне позади офицерского дома, ногтями отрывая от кости копченое мясо и отправляя в жадный рот, Хейксвилл тешился воспоминанием о недавней встрече. Он заметил растерянность офицера и счел ее маленькой победой, которую надо в будущем закрепить и приумножить. Есть здесь и сержант-ирландец, которым стоит заняться.

Хейксвилл набивал рот мясом, расчесывал блошиные укусы под мышкой и гоготал. Страх полезен, согласие – нет. Хейксвилл облегчал себе жизнь, деля роты на враждующие лагеря, на своих сторонников и противников. Неугодных он заставлял откупаться деньгами или услугами, которые делали сержантскую жизнь сносной. Хейксвилл сразу смекнул, что Патрик Харпер так просто этого не допустит. Ха-ха! Не для того Обадайя вернулся в действующую армию, в роту, где можно поживиться богатой военной добычей, чтобы эти двое ему помешали.

Хейксвилл порылся в патронной сумке и вытащил горсть монет. Немного, всего несколько шиллингов, но их он ухитрился стащить в неразберихе прибытия в Элваш. В конюшню он зашел пересчитать добытое и спрятать поглубже в ранец. Услуги предпочтительнее денег. Скоро он узнает, кто из солдат женат и у кого жены миловиднее. За этих-то счастливчиков он и примется, так что им небо с овчинку покажется и они рады будут откупиться чем угодно. Обычная плата – жена. Хейксвилл знал по опыту, что двое или трое сломаются, приведут зареванных баб в какое-нибудь устланное соломой стойло вроде этого, а с теми уж он сладит. Иные женщины приходят пьяные, это ему не помеха. Одна пыталась заколоть его штыком, Хейксвилл убил ее, а убийство свалил на мужа – он рассмеялся, вспомнив, как вешали того солдата. Потребуется время, чтобы освоиться в новом батальоне, окопаться в нем, как зверь в норе, но он это сделает. А пока, в точности как зверь, устраивающийся на зимовку, он выковыряет камни, чтобы не кололи его желтый бок, – камни вроде Шарпа и Харпера.

В конюшне никого не было. За спиной в деннике переступала копытами лошадь, свет проникал между толстыми гнутыми черепицами, и сержант радовался, что выдалось время побыть одному и пораскинуть мозгами. Начать стоит с воровства. Выбрать жертву, украсть что-нибудь из обмундирования, доложить о пропаже и надеяться, что новый полковник – сторонник телесных наказаний. Поразительно, на что только не пойдет мужчина, чтобы избежать порки, и чего только не отдаст женщина, чтобы спасти мужа от плетей! Все так просто! Хейксвилл снова гоготнул. Две-три экзекуции, и рота будет ходить перед ним на цыпочках! По батальону уже пронесся слух, что Шарп лишился роты. Отлично; это устраняет препятствие, и Хейксвилл рассудил, что Прайс ему не помеха. Новый прапорщик, Мэтьюз, еще сопляк, единственная загвоздка – в Патрике Харпере. Все так просто!

Дверь в конюшню открылась, Хейксвилл замер. Он предпочитал оставаться невидимым, подглядывать из укрытия. Вошел, судя по шагам, один человек и двинулся к ряду денников за спиной у Хейксвилла. Массивная деревянная дверь захлопнулась. Вошедший не видел Хейксвилла, и сержант двинулся, медленно-медленно, рассчитывая движения так, чтобы шорох соломы можно было отнести на счет сквозняка. Тут, на его удачу, лошадь шумно пустила струю, и за плеском не было слышно, как он опустился на колени возле перегородки. Хейксвилл заглянул в щель между досками.

Он едва не крякнул от удовольствия. Девушка, да такая красавица, о которой можно только мечтать, зная, что она не про тебя. К тому же, судя по платью, смуглой коже и темным волосам, местная уроженка, а местные девушки – всегда легкая добыча. Хейксвилл подобрался. Он хотел эту девушку. Он позабыл все: Шарпа, Харпера, свои планы; он трясся от вожделения и медленно вытаскивал из чехла штык.

Тереза взгромоздила на свою лошадь седло, поправила потник и стала затягивать подпругу. Она ласково говорила с лошадью по-испански и не слышала никаких посторонних звуков. Ей не хотелось расставаться с Шарпом, ехать к профранцузски настроенным горожанам, но там Антония, она больна, и нужно вернуться, чтобы защитить дочь во время осады. Затем, Бог даст, девочка поправится и ее можно будет увезти.

А свадьба? Тереза вздохнула и поглядела на потолок. Нехорошо, что Антония – незаконнорожденный ребенок, однако Тереза не могла представить себе, что тащится в обозе, словно собака, и знала, что Ричард Шарп не останется жить в Касатехаде. Просто выйти замуж? По крайней мере, у ребенка будет фамилия, хорошая фамилия, и нет ничего зазорного в том, чтобы носить имя далекого, безвестного отца.

Тереза снова вздохнула. Ладно, это подождет до конца осады или до того, как ребенок поправится.

И вдруг, словно черная туча, промелькнула мысль: что, если Шарп погибнет во время осады? Тереза пожала плечами. Она скажет всем, что они поженились перед самой осадой, и никто не сможет этого опровергнуть.

Хейксвилл дождался, когда обе ее руки окажутся заняты подпругой, и перескочил через загородку. Блеснул штык, сержант схватил девушку за волосы, со всей силы потянул вниз. Она дернулась, упала навзничь, он приставил острие штыка к ее горлу, придавил волосы коленом.

– Привет, крошка.

Тереза молчала. Она лежала на спине, рядом с лошадью; над ней нависло перевернутое мужское лицо. Хейксвилл облизнулся:

– Португалка, да?

Сержант хохотнул. Это подарок богов к его первому дню в новой роте. Он держал штык у горла жертвы и не торопясь рассматривал ее. Лошадь зашевелилась, но лошадей Хейксвилл не боялся. Теперь он стоял на коленях сбоку от девушки и громко хихикал. Красавица, гораздо красивее, чем казалось в щель.

– Говоришь по-английски?

Девушка молчала. Он надавил штыком, чуть-чуть, даже кожу не поранил.

– Говоришь по-английски, крошка?

Похоже, что нет, да это и не важно, она уже ничего не расскажет, ни на английском, ни на португальском. За изнасилование вешают, значит придется ее убить, разве что он ей приглянется, но это вряд ли. Хотя и не исключено. Была одна сучка на Андаманских островах, слепая… Нет, непохоже, что этакая красавица откликнется на его ласку.

Девушка совсем не выглядела напуганной, это смущало и сбивало с толку. Странно, но она не визжала, как другие, просто спокойно смотрела большими черными глазами из-под длиннющих ресниц. Может, еще завизжит, но к этому Хейксвилл был готов. В ту же секунду он схватит ее за горло и вставит в рот штык. Дальше остается вдвигать штык, пока она не начнет задыхаться. Семнадцать дюймов заостренного металла, торчащего изо рта, заставят ее вцепиться сержанту в руку, и в таком положении, Хейксвилл знал, они не кричат и не дергаются, и так легче всего убить одним коротким, резким движением. Тело можно будет спрятать под соломой в дальнем углу конюшни; даже если его найдут, на сержанта никто не подумает. Он гоготнул:

– Обадайя Хейксвилл, крошка, к твоим услугам.

Девушка неожиданно обезоруживающе улыбнулась:

– А-бал-дя?

Он замер и едва не убрал штык. Засомневался, но кивнул:

– Сержант Обадайя Хейксвилл, крошка, и, если ты не против, я спешу.

– Сар-жан? Si? – Она снова улыбнулась. – Сар-жан А-бал-дя Хек-свин? Si? – Она с нежностью растягивала слова.

Хейксвилл растерялся. В конюшне, конечно, темно, но не так же, чтобы не видеть его лица. Однако, похоже, он ей понравился. В этом нет ничего невозможного, и все равно не стоит тянуть. Наоборот, стоит поторапливаться.

– Верно, красавица, сержант. Муча импортанте[5].

Ему не хватало места, чертова лошадь стояла слишком близко, но девчонка снова улыбнулась и похлопала по соломе рядом с собой.

– Importante?

Он улыбнулся, довольный, что произвел такое впечатление, чуть отвел штык:

– Ладно, давай двигайся.

Она кивнула, снова улыбнулась, завела руки за голову и облизнула губы. Хейксвилл поневоле перевел глаза на ее обтянутые штанами длинные, стройные ноги и не заметил, как она выхватила из ножен на спине кинжал. Он возился с пуговицами, когда лезвие полоснуло его по лицу. Брызнула кровь. В ту же секунду девушка подобрала колени и с размаху толкнула сержанта под задние ноги лошади. Хейксвилл взвыл, размахнулся штыком, но девушка оказалась проворнее: нож резанул по запястью, штык выпал, девушка отпихнула его ногой и, как заяц, юркнула под брюхо лошади.

– Сучка!

Хейксвилл ринулся за ней, но она уже схватила штык, так что пришлось отскочить, и тогда она выругалась на быстром, бойком английском. Сержант утер с лица кровь и плюнул в нее.

Она рассмеялась, сидя на корточках под лошадью, повела штыком:

– Иди сюда, Обадайя, отними.

Сержант встал и попятился к проходу между стойлами. Он по-прежнему преграждал ей дорогу к выходу и не терял надежды. Утер лицо. Рана пустяковая, запястье сгибается. Ухмыльнулся:

– Я тебя поимею, крошка, а потом изрежу на мелкие кусочки! – Гоготнул, дернул головой. – Чертова португальская шлюшка!

Она по-прежнему держалась между лошадью и деревянной перегородкой. Едва он шагнул вперед, она выпрямилась, все так же сжимая его штык и улыбаясь.

При виде штыка Хейксвилл замер. Девушка держала его низко, готовая пырнуть, и, похоже, ничуть не боялась. Он подумал было броситься на нее, но девка была, похоже, и впрямь отчаянная, и он отступил, оставаясь между ней и дверью и высматривая вилы, которые должны быть где-то в конюшне. Он хотел эту девушку; она была красивая; он ее хотел и собирался получить свое; его лицо дергалось; в голове стучали слова. Он ее поимеет, поимеет, поимеет. И тут он увидел вилы. Отпрыгнул назад, повернулся, схватил черенок.

Девушка была уже рядом. Смелая для португальской шлюшки! Хейксвилл еле увернулся от штыка. Вот чертовка! Она проскочила к двери, но открывать не стала, остановилась, развернулась лицом к сержанту, выставила штык. Она ругалась по-испански, на языке, богатом оскорблениями, и смеялась своим словам.

Хейксвилл подумал, что это португальский, язык, которого он, как, впрочем, и испанского, не знал, но одно было ясно: его отнюдь не превозносят. Он взял вилы наперевес и двинулся на девушку. Ей не отразить нападения. Сержант ухмыльнулся:

– Не осложняй себе жизнь, крошка! Брось штык! Ну же, бросай!

Тереза хотела убить его сама, не оставлять это Шарпу, и она перешла на английский, чтобы спровоцировать яростную, непродуманную атаку. Она тщательно составила фразу, повторила ее про себя и рассмеялась Хейксвиллу в лицо:

– Твоя мать была свинья, ее продали жабе.

Он закричал, гнев полыхнул как порох. «Моя мать!» Ринулся вперед, размахивая вилами, и Тереза вонзила бы штык с меткостью епископа, пригвождающего смертный грех, если бы дверь не открылась, задев вилы, и безобразный сержант не потерял бы равновесия и не упал. Но поскольку произошло именно это, штык вошел в пустой воздух.

Хейксвилл развернулся в падении; хлынувший в дверь солнечный свет ослепил его; он успел заметить лишь исполинскую тень и башмак. Его пнули, как не пинали никогда в жизни, подняли, швырнули о стену, но он крепко держал вилы и скалился в лицо обидчику.

Чертов сержант-ирландец! Хейксвилл выпрямился и пошел на Харпера с вилами, но тот просто ухватился за острия и развел их в стороны. Хейксвилл давил что есть мочи, но Харпер стоял как скала, и вилы не двигались, только разгибались, словно мокрые ивовые прутья.

– Что за черт? – В открытой двери, придерживая ее, стоял Шарп.

Тереза улыбнулась поверх штыка:

– Сержант Обадайя Хейксвилл решил меня поиметь, а потом разрезать на мелкие кусочки.

Харпер вырвал у Хейксвилла вилы, бросил на землю.

– Позволите его убить, сэр?

– Нет. – Шарп выступил вперед, отпустил дверь, она захлопнулась. – Задвинь щеколду.

Хейксвилл смотрел, как Харпер запирает дверь. Так это Шарпова девка? Похоже, судя по тому, как она ему улыбается, как трогает его руку. И Хейксвилл решил, что при первом же удобном случае загонит сучке в глотку штык. Господи, какая же красавица! Он по-прежнему ее хочет, и он ее поимеет! Черт возьми, поимеет!

Тут Хейксвилл перевел взгляд на яростное лицо Шарпа и пожал плечами. Значит, капитан собирается отлупить его до полусмерти? Хейксвилла и прежде лупили, побои – это не суд за изнасилование, тем более что девушка – единственная свидетельница и явно не пострадала. Его лицо сильно дергалось, он не мог остановить тик. И тут вспомнил, как девушка взбесила его, заставила броситься в атаку, и решил, что этот номер пройдет и с Шарпом.

– Так это офицерская шлюшка, капитан? Сколько? Я могу заплатить за эту грязнуху.

Харпер зарычал, Тереза рванулась вперед, но Шарп удержал обоих. Глядя только на Хейксвилла, он сделал два шага к нему, словно не слышал оскорбительных слов. Прочистил горло, произнес спокойно:

– Сержант Хейксвилл, вы и я, хоть и не по моему выбору, оказались в одной роте. Это так?

Хейксвилл кивнул. Значит, ублюдочный выскочка решил разыграть из себя офицера!

Шарп продолжил ровным голосом:

– В нашей роте три правила. Вы слушаете, сержант?

– Так точно, сэр! – Хейксвилл хотел девку.

Она будет его, со временем.

– Три правила, сержант. – Шарп говорил ласково и рассудительно, как капитан с уважаемым унтер-офицером, хотя и не знал, может ли по-прежнему считаться капитаном. – Первое: хорошо драться, драться за победу. Мне известно, что это вы можете, сержант. Я вас видел.

– Так точно, сэр! – рявкнул Хейксвилл.

– Второе. Никто не напивается без моего разрешения. – Возможно, через несколько часов его разрешение будет стоить меньше отстрелянной ружейной пули, но тогда пусть Раймер и приглядывает за лейтенантом Прайсом. – Ясно?

– Так точно, сэр!

– Хорошо. И третье, сержант. – Шарп был теперь в двух шагах от Хейксвилла и не обращал внимания на приглушенную испанскую брань Терезы. – Третье, сержант: у нас не воруют. Только у врага, и только если умираешь с голоду. Ясно?

– Сэр! – Хейксвилл смеялся в душе.

Шарп таки оказался размазней!

– Рад, что вы поняли, сержант. Смир-но!

Хейксвилл вытянулся, и Шарп ударил его ногой в пах. Хейксвилл согнулся, офицер двинул его кулаком в рожу, высоковато, но с достаточной силой, так что сержант откачнулся назад.

– Смир-но! Я скажу, когда можно шевелиться, скот!

Как и рассчитывал Шарп, сержант по привычке застыл. Хейксвилл выжил в армии, потому что досконально повиновался приказам. Все остальное дозволено, однако ослушаться приказа значит лишиться нашивок, привилегий, возможности мучить других. Хейксвилл внутренне корчился от боли, но стоял навытяжку. Может, капитан не такой и размазня, и все равно еще никому не удалось взять верх над Обадайей Хейксвиллом и остаться в живых, чтобы этим похвастаться.

– Рад, что вы поняли, сержант, потому что это поможет вам избежать неприятностей. Верно?

– Сэр! – Это прозвучало как стон боли.

– Хорошо. Что вы делали с моей женщиной?

– Сэр?

– Вы слышали, сержант.

– Знакомился, сэр.

Шарп снова ударил его, прямо в огромное брюхо, и снова Хейксвилл сложился пополам, и снова Шарп двинул его в физиономию, на этот раз в нос, так что потекла кровь.

– Смирно!

Хейксвилл трясся от гнева, вбитая годами муштры привычка к повиновению боролась с желанием дать сдачи, однако сержант взял себя в руки, вытянулся, но тут голова его непроизвольно дернулась, и Шарп крикнул:

– Смирно! Я двигаться не разрешал!

Офицер подошел ближе, словно напрашиваясь на удар.

– Что дальше, Хейксвилл? Полагаю, в роте начнут пропадать вещи. Запасные башмаки, котелки, трубки, щетки, ремни, а честный сержант Хейксвилл будет докладывать о пропажах, я прав?

Хейксвилл не шелохнулся.

– Потом начнутся неполадки с оружием. Нитки в кремневых замках, выпавшие крючки, грязь в стволах. Я ваши фокусы знаю. Сколько экзекуций вам надо, чтобы начать собирать дань? Три, четыре?

В конюшне наступило молчание. Снаружи возбужденно лаяли собаки, но Шарп не обращал внимания.

Тереза сделала шаг вперед:

– Почему ты его не убиваешь? Дай я.

– Не знаю. – Шарп смотрел в разъяренное, мстительное лицо сержанта. –  Может быть, потому, что он утверждает, будто его нельзя убить, а я хочу убить его прилюдно. Пусть жертвы знают, что он подох, что за них отомстили, а если мы сделаем это сейчас, придется прятать концы в воду. Так я не хочу. Пусть тысячи глаз видят, как я его убиваю. – Он повернулся спиной к сержанту, взглянул на Харпера. – Открой дверь.

Шарп шагнул вбок, вновь обернулся к Хейксвиллу:

– Убирайся прочь и не останавливайся. Просто иди. Одиннадцать миль отсюда – и ты сам себе хозяин. Сделай что-нибудь для своей страны, Хейксвилл. Дезертируй.

Голубые глаза устремились на Шарпа.

– Разрешите идти, сэр? – Ему было по-прежнему больно.

– Идите.

Харпер держал дверь распахнутой. Он был разочарован. Ему хотелось уничтожить Хейксвилла, стереть его в порошок, и, когда сержант проходил мимо, Харпер плюнул ему в физиономию.

Хейксвилл очень тихо принялся напевать:

– Папаша его – ирландец, мамаша его – свинья…

Харпер выбросил кулак. Хейксвилл загородился и обернулся к верзиле-ирландцу. Они были одного роста, но Хейксвилл еще не оправился от болезненных побоев. Он замахнулся ногой, не попал, на его голову и плечи посыпались удары. Господи! Ну и сильная скотина этот ирландец!

– Прекратить! – заорал Шарп.

Их было уже не разнять. Харпер бил и бил, молотил головой, когда рука схватила его за плечо и оттащила прочь.

– Я сказал, прекратить!

Хейксвилл уже ничего не видел. Он размахнулся, метя в зеленый мундир. Шарп отступил и с размаху ударил сержанта ногой в живот. Тот опрокинулся навзничь, в тень, плюхнулся в желтую лужу конской мочи. Шарп взглянул на Харпера. Ирландец был невредим, но смотрел во двор, поверх упавшего Хейксвилла, и его лицо застыло от изумления.

Шарп взглянул на залитый солнцем двор. Там бегали собаки, английские гончие; возбужденно подрагивая хвостами, они принялись нюхать человека, который лежал в восхитительно пахнущей луже. Посреди своры стоял конь – большой, вороной, холеный, а на коне восседал полковник, и лицо под шляпой с загнутыми полями выражало крайнюю степень отвращения.

Полковник взглянул на сержанта, у которого кровоточили запястье, нос и щека; потом взгляд серых, как кремень, глаз устремился на Шарпа. В руке всадник сжимал хлыст, его сапоги украшала роскошная бахрома, а лицо над высокими эполетами было такое, какое Шарп ожидал бы увидеть у судьи графства. Мудрое, опытное лицо человека, который с одинаковой легкостью может починить плуг и усмирить мятеж.

– Мистер Шарп, я полагаю?

– Да, сэр.

– Доложитесь мне в половине первого, Шарп.

Говорящий перевел взгляд с Шарпа на сержанта-ирландца, потом на девушку со штыком. Полковник тронул лошадь хлыстом; та послушно двинулась вперед; собаки оставили Хейксвилла и затрусили следом. Всадник не представился, да в этом и не было нужды. Через лужу конской мочи, в разгар потасовки из-за женщины Шарп только что познакомился со своим новым командиром.

– До скорого, Ричард?

– До скорого.

– Ты знаешь, где меня найти?

Он кивнул:

– В доме Морено, на узкой улочке за собором.

Тереза улыбнулась, похлопала лошадь по шее.

– А во дворе перед этим домом растут два апельсиновых дерева. Легко найти.

– С тобой все будет хорошо?

– Конечно. – Она взглянула на часовых-португальцев, которые открывали большие ворота. – Мне пора ехать, Ричард. Будь счастлив.

– Ладно. И ты будь счастлива. – Шарп с трудом улыбнулся и неловко добавил: – Поцелуй от меня маленькую.

Тереза улыбнулась:

– Обязательно. Ты скоро ее увидишь.

– Знаю.

И она уехала. Цокот копыт отдавался в низкой, глубокой воротной арке. Шарп смотрел, как португальцы-часовые опускают решетку и закрывают внутренние ворота. Он остался один… Нет, не совсем: на улице ждал Харпер, но Шарпу сделалось одиноко. По крайней мере, можно надеяться, что Тереза в безопасности. Бадахосские купцы по-прежнему торгуют, их караваны отправляются на север, восток и юг. Тереза объедет город, отыщет такой караван и благополучно доберется до дому с двумя апельсиновыми деревьями перед входом. До него всего одиннадцать миль, без труда можно дойти пешком, но Шарпу казалось, что это на другом краю света.

Его догнал Харпер, лицо у сержанта было унылое.

– Очень жаль, сэр, что так получилось.

– Теперь это не важно.

Ирландец вздохнул:

– Я знаю, вы хотели произвести хорошее впечатление на нового командира полка. Извините.

– Ты ни в чем не виноват. Мне надо было прикончить ублюдка.

Харпер ухмыльнулся:

– Надо было. Может, я?

– Нет. Это сделаю я сам и при всех.

Они шли мимо запряженных волами повозок с лопатами, турами и большими деревянными брусьями, из которых построят орудийные платформы. Элваш был полон осадными материалами: не хватало только пушек – сейчас их тащили по дорогам от реки Тахо. Эти пушки пробьют еще одну брешь, куда устремится еще одна «Отчаянная надежда».

– Сэр? – смущенно обратился Харпер.

– Да?

– Это правда, сэр?

– Что – правда?

– Что у вас отняли роту? Я слышал, у нас новый капитан, какой-то молодчик из Пятьдесят первого?

– Не знаю.

– Ребятам это не понравится, сэр.

– Ребятам придется это проглотить.

– Боже, храни Ирландию. – (Несколько шагов они прошли в молчании, направляясь к центру города.) – Так это правда?

– Вероятно.

Харпер с силой, медленно покачал головой:

– Боже, храни Ирландию. Никогда бы не поверил. Вы поговорите с генералом?

У Шарпа была такая мысль, но он ее отмел. Когда-то он спас Веллингтону жизнь; долг давным-давно оплачен, и генерал уже произвел его в капитаны. Не вина Веллингтона, что в назначении отказано или что клерк незаконно продал патент. Такое случается постоянно.

– Я не могу бегать к нему с каждой неприятностью. – Шарп пожал плечами. – Что-нибудь подвернется, Патрик.

Харпер, неубежденный, стукнул кулаком по стене, разбудив собаку:

– Я не верю! Они не могут так поступить!

– Могут.

– Значит, они дураки. – Харпер на секунду задумался. – Вы не хотите перебраться отсюда?

– Куда?

– Назад к стрелкам.

– Не знаю. Пока ничего определенного. К тому же у стрелков хватает своих офицеров, даже с избытком.

– Так, значит, думали. – Харпер кивнул. – Пообещаете мне кое-что?

Шарп улыбнулся:

– Знаю что и отвечаю: да.

– Клянусь Богом, я здесь без вас не останусь. Тоже вернусь к стрелкам. Нужно, чтобы за вами приглядывал кто-нибудь рассудительный.

Они расстались перед офицерским домом; как раз небо над Элвашем затянули облака, суля дождь. В дверях Шарп остановился:

– Увидимся в четыре.

– Есть, сэр. Надеюсь, вы будете с нами.

В четыре предстояло построение, на котором полковник Уиндем будет инспектировать батальон.

Шарп кивнул:

– Я тоже. Не ударьте в грязь лицом.

Он не знал, где искать Уиндема, поэтому задержался в прихожей и увидел на столе ряд чистых новых киверов. Идти в офицерскую гостиную не хотелось, не хотелось натыкаться на сочувственные взгляды товарищей и ссориться с Раймером, поэтому Шарп остался в холле, перед огромным мрачным полотном, на котором жгли священника в белом облачении. У солдат, которые ворошили хворост – надо полагать, англичан, – были злобные уродливые лица, священник же был запечатлен с просветленным всепрощающим взором мученика. Шарп мысленно пожелал ему побольше мучений.

– Капитан Шарп?

Он обернулся. В дверях стоял невысокий майор с подстриженными усами.

– Сэр?

– Коллет. Майор Коллет. Рад познакомиться с вами, Шарп. Разумеется, слышал о вас. Сюда.

Шарп устыдился своей враждебности к давно сожженному попу – как бы дурное пожелание не принесло неудачи ему самому, – снова взглянул на картину и подмигнул страдальцу:

– Извини.

– Что такое, Шарп?

– Ничего, сэр, ничего.

Он вслед за Коллетом прошел вглубь дома, в большую комнату с еще более мрачными картинами на религиозные темы и тяжелыми коричневыми портьерами на окнах, из-за которых казалось, что уже наступил вечер. Полковник Уиндем сидел за низким столом, кормил кусками мяса собак; он не поднял головы, когда Коллет ввел Шарпа.

– Сэр! Это Шарп, сэр!

Коллет мог бы быть близнецом Уиндема: те же кривые ноги наездника, обветренная кожа и коротко подстриженные седые волосы. Но когда полковник поднял голову, Шарп увидел на его лице морщины, которых не было у майора. Полковник дружелюбно кивнул:

– Любите собак, Шарп?

– Да.

– Кормите регулярно, часто наказывайте, и они сделают для вас все. В точности как солдаты, верно?

– Да, сэр.

Шарп неловко стоял с кивером в руке, и полковник махнул на стул.

– Привез их с собой. Слышал, тут неплохая охота. Вы охотитесь, Шарп?

– Нет, сэр.

– Отличное занятие! Отличное! – Полковник держал мясо высоко от пола, заставляя собаку прыгать все выше и выше, потом наконец бросил.

Пес поймал кусок и, рыча, убрался под стол.

– Разумеется, баловать нельзя, они от этого портятся. Это Джессика, моя жена. – Уиндем указал на стол.

– Ваша… кто, сэр?

– Жена, Шарп, жена. Супруга по имени Джессика. Полковница и все такое. Миссис Уиндем.

Он быстрым голосом перечислил различные именования своей жены, и Шарп сообразил, что речь идет не о собаке под столом, а об овальном портрете, дюймов шесть высотой, который стоит над собакой. Портрет был оправлен в изящную серебряную рамочку филигранной работы и изображал женщину с темными жесткими волосами, скошенным подбородком и брезгливо поджатыми губами. Шарп твердо решил, что урчащий пес был бы куда более приятным спутником жизни, но лицо полковника при взгляде на портрет потеплело.

– Замечательная женщина, Шарп, замечательная. Такие исправляют общество к лучшему.

– Да, сэр. – Шарп слегка растерялся.

Он ждал разговора о роте, о Раймере; ждал даже выговора за драку на конюшне, а вместо это полковник расписывает ему добродетели своей замечательной супруги.

– Она во все вникает, Шарп, во все. Слышала о вас. Когда я сообщил, что получу батальон, написала мне и прислала вырезку из газеты. Она о вас высокого мнения, Шарп.

– Да, сэр.

– Она стремится к тому, чтобы люди менялись к лучшему. Верно, Джек?

– Конечно, сэр. – Коллет ответил с такой готовностью, словно его главная роль в жизни – соглашаться со всем, что говорит полковник.

Уиндем вернул портрет на стол и бережно придержал его в ладонях.

– Что произошло сегодня утром, Шарп?

– Личные разногласия, сэр. Они улажены. – Шарп с удовольствием вспомнил, как отдубасил Хейксвилла.

Уиндем не удовлетворился ответом:

– Что за разногласия?

– Оскорбили девушку, сэр.

– Ясно. – Лицо полковника выразило глубокое неодобрение. – Девушка местная?

– Испанка, сэр.

– Понятно, пришла с армией. Я намерен убрать женщин, Шарп. Разумеется, законные жены могут остаться, но здесь слишком много потаскух. Непорядок. Уберите их!

– Извините, сэр?

– Потаскух, Шарп. Вы должны прогнать их вон. – Уиндем кивнул, как будто, если приказ отдан, он уже почти что исполнен.

Шарп заметил, как полковник бросил взгляд на портрет суровой Джессики. И заподозрил, что миссис Уиндем, вникая в жизнь батальона, интересуется, помимо прочего, и моральным обликом солдат.

– Куда мне их гнать, сэр?

– О чем вы?

– В другой батальон, сэр?

Коллет застыл, но Уиндем не обиделся.

– Понимаю вас, Шарп. Но я хочу, чтоб их здесь не было. Ясно? За драки из-за женщин буду сурово наказывать.

– Да, сэр.

Полковник явно не собирался сидеть без дела.

– Во-вторых, Шарп. Каждое воскресенье – построение батальонных жен. В десять утра. Вы их строите, я провожу смотр.

– Смотр жен, сэр. Да, сэр. – Свои соображения Шарп оставил при себе.

Такие инспекции нередко проводились в Англии, но почти никогда – в Испании. Официально армейская дисциплина распространялась и на жен, однако мало кто из них это признавал, и грядущее воскресенье обещало немало забавных сцен, если не чего похуже. Но почему он? Почему не кто-нибудь из майоров?

– В десять часов, Шарп. И чтобы на построении не было ни одной незамужней женщины. Сообщите им это. Я потребую документы. Чтобы я не видел таких, как эта девушка, сегодня утром.

– Это моя жена, сэр.

Шарп не знал, зачем он так ответил, разве что хотел поколебать самоуверенность Уиндема. Надо сказать, это ему удалось. У полковника отвалилась челюсть; он взглянул на Коллета, словно ожидая помощи, но, поскольку Коллет молчал, вновь уставился на Шарпа:

– Что?

– Моя жена, сэр. Миссис Шарп.

– Господи боже! – Полковник полистал бумаги рядом с портретом жены. – Тут не сказано, что вы женаты.

– Мы не объявляли о своем браке.

– Когда? И кто выдал разрешение?

– Шестнадцать месяцев назад. – Шарп улыбнулся полковнику. – У нас дочь, ей уже почти восемь месяцев.

Он видел, что полковник мысленно сложил цифры, получил неверный результат и расхождение положило конец вопросам. Уиндем был смущен.

– Должен извиниться перед вами, Шарп. Надеюсь, вы не обиделись.

– Ничуть, сэр. – Шарп ангельски улыбнулся.

– Она живет при батальоне? Миссис Шарп?

– Нет, сэр. В Испании. У нее там дело.

– Дело! – Уиндем взглянул с подозрением. – Что она делает?

– Убивает французов, сэр. Она партизанка по прозвищу Агуха. Игла.

– Боже праведный! – Уиндем сдался.

Он слышал о Шарпе от Лоуфорда и десятка других людей и воспринял полученные сведения как своего рода предупреждение. Шарп, говорили ему, человек независимый, решительный в бою, но склонный добиваться победы необычными способами. Выслужился из солдат, и это сказывается. Уиндем не знал случая, чтобы выходец из нижних чинов стал хорошим офицером. Либо они шалеют от власти, либо спиваются, и солдаты ни во что их не ставят. Единственное их достоинство – они хорошие службисты, изучили систему изнутри лучше других офицеров, и в муштре им нет равных.

Правда, Лоуфорд говорил, что Шарп – исключение, но Уиндем был пятнадцатью годами старше Лоуфорда и считал, что знает армию лучше. Верно, у Шарпа прекрасный послужной список, однако верно и другое: этому человеку предоставили необыкновенную свободу, а свобода – штука чертовски опасная. Вот Шарп и вообразил о себе невесть что. Впрочем, Уиндем никак не мог собраться с решимостью и поставить зарвавшегося офицера на место, хотя и понимал, что это его долг. Уиндем всегда предпочитал прыгать прямиком через изгородь, а тут жмется, словно старая леди на хилой кляче, ищет просвета между кустами.

– Мне повезло, Шарп.

– Повезло, сэр?

– С батальоном.

– Да, сэр. – Шарп чувствовал себя осужденным, который знал о готовящемся расстреле и до последней секунды не верил, а теперь видит, как взвод берет ружья на изготовку.

– Одиннадцать капитанов – это слишком много.

– Да.

Уиндем взглянул на Коллета, но майор потупился и не думал помогать. К чертям их всех! Прямиком через изгородь!

– Раймер должен получить роту, Шарп. Он заплатил за нее собственные деньги. Я уверен, вы не будете оспаривать его права.

Шарп молчал, не меняясь в лице. Он ждал этих слов, однако горечи это не убавляло. Значит, Раймер получит награду, потому что у него есть деньги? То, что Шарп захватил «орла» и что Веллингтон назвал его лучшим офицером, – побоку, система покупки патентов отметает подобные пустяки. Поступи Наполеон Бонапарт в британскую армию вместо французской, он был бы сейчас в лучшем случае капитаном, а не императором половины мира!

Шарпа подмывало уйти, сбросить всю эту несправедливую систему. В окно громко, резко забарабанил дождь. Уиндем встрепенулся, в точности как гончая у его ног.

– Дождь! – Полковник повернулся к Коллету. – Там одеяла сушатся, Джек. Можно побеспокоить вас просьбой разбудить моего слугу?

Коллет послушно вышел; Уиндем откинулся на спинку стула:

– Мне очень жаль, Шарп.

– Да, сэр. А что с моим назначением?

– Вам отказано.

Вот и все. Расстрельный взвод нажал на спусковые крючки, и лейтенант Ричард Шарп рассмеялся горьким, циничным смехом, от которого Уиндем нахмурился. Снова лейтенант!

– И что мне делать, сэр? – В голосе Шарпа сквозила горечь. – Прибыть в распоряжение капитана Раймера?

– Нет, Шарп, нет. Капитана Раймера будет стеснять ваше присутствие. Надеюсь, вы это понимаете. Ему надо дать время освоиться. Я найду вам занятие.

– Ах да, забыл, сэр. Я же главный по женщинам.

– Не дерзите, Шарп! – рявкнул Уиндем, напугав собак. – Не понимаете, что ли? Есть правила, порядки, установления, которым подчиняется наша жизнь. Если мы отбросим эти правила, пусть иногда утомительные, мы откроем дорогу анархии и тирании, тому самому, против чего сражаемся. Вам ясно?

– Да, сэр. – Шарп понимал: бесполезно говорить, что правила, порядки, установления созданы власть имущими, чтобы защитить свою власть.

Так всегда было и всегда будет. Единственное, что остается, – дослушать, не уронив своего достоинства, а потом пойти и нажраться в стельку. Показать лейтенанту Прайсу, как напиваются истинные знатоки своего дела.

Уиндем откинулся на стуле:

– Мы отправляемся в Бадахос.

– Да, сэр.

– Вы – старший лейтенант.

– Да, сэр. – Шарп отвечал с полным равнодушием.

– Послушайте, ведь будут вакансии! Мы пойдем на штурм!

Это была правда, и Шарп кивнул:

– Да, сэр.

– Вы могли бы обменяться. – Уиндем с надеждой взглянул на Шарпа.

– Нет, сэр.

Многие офицеры, чей полк отправляли в гиблые места вроде Андаманских островов, предпочитали поменяться в часть, остающуюся поближе к игорным столам и подальше от заразы. Обычно они готовы были приплатить наличными, но Шарп не решился бы оставить Испанию, пока Тереза и Антония в Бадахосе. Он слушал шум дождя и думал о Терезе, как она скачет на лошади.

– Я останусь, сэр.

– Хорошо! – В голосе Уиндема не слышалось особой радости. – Работы много. Надо заняться обозными мулами, и, как пить дать, нас завалят кирками, ломами и лопатами. Их надо считать.

– Главный по мулам, ломам и женщинам, сэр?

Уиндем спокойно выдержал его взгляд:

– Да, мистер Шарп, если вы не против.

– Подходящая работа, сэр, для пожилого лейтенанта.

– Очень может быть. Лейтенант, запаситесь смирением.

– Да, сэр.

Важное качество для солдата – смирение, и Шарп вновь цинично хохотнул. Не смирение обезвреживало пушку в Сьюдад-Родриго, дралось в тесных улочках Фуэнтес-де-Оньоро, выносило из Испании золото, захватывало вражеского «орла», спасало генерала, выводило из окружения отряд умирающих от голода стрелков, убивало султана Типу… Циничный смех Шарпа перешел в самый что ни на есть искренний. Он действительно дерзок, и, возможно, Уиндем прав. Надо смириться. Он будет строить жен и считать лопаты – ни то ни другое не требует инициативы или умения вести людей за собой, а мулы исключительно скупы на быстрые, неожиданные решения, так что самое лучшее – смириться. Он запасется смирением.

– Сэр?

– Да?

– Просьба.

– Выкладывайте.

– Я хочу повести «Отчаянную надежду» на Бадахос, сэр. Знаю, что говорить об этом рано, но вы бы очень меня обязали.

Уиндем вытаращил глаза:

– Вы крайне порывисты.

Шарп мотнул головой. Он не собирался объяснять, что намерен получить чин, который никто не вправе у него отнять, и вдобавок хочет испытать себя в бреши, потому что никогда этого не делал. А если он погибнет, что почти наверняка, и никогда не увидит дочь? Что ж, она узнает, что отец пал смертью храбрых, возглавляя штурм и пытаясь пробиться к ней, и будет гордиться.

– Я так хочу, сэр.

– В этом нет нужды, Шарп. После Бадахоса будет полно вакансий.

– Вы передадите мою просьбу, сэр?

Уиндем встал:

– Подумайте, Шарп, подумайте. Утром доложитесь майору Коллету. – Разговор получился куда неприятнее, чем опасался полковник. Он покачал головой. – В этом нет нужды, Шарп, никакой нужды. Всего хорошего.

– Сержант Хейксвилл, сэр! Прибыл в распоряжение лейтенанта Шарпа согласно приказу, сэр! – Щелкнули каблуки, рука застыла в уставном приветствии, лицо дернулось, но оно выражало довольство.

Шарп козырнул в ответ. Шла уже четвертая неделя, как его понизили в звании, но боль не утихала. Батальон смущался, к нему обращались «сэр» или «мистер Шарп», и только Хейксвилл поворачивал нож в ране.

Шарп указал на груду лопат:

– Разберите.

– Есть, сэр! – Хейксвилл повернулся к солдатам, отряженным для работ. – Слышали, что сказал лейтенант! Разбирайте и живее назад! Капитан ждет.

Хэгмен, лучший в роте стрелок, прослуживший с Шарпом семь лет, грустно улыбнулся прежнему капитану:

– Мерзкий денек, сэр.

Шарп кивнул. Дождь унялся, но, похоже, ненадолго.

– Как дела, Дэн?

Стрелок ухмыльнулся, пожал плечами и обернулся посмотреть, не слышит ли Хейксвилл.

– Хреново, сэр.

– Хэгмен! – рявкнул Хейксвилл. – Думаешь, если ты старая развалина, так можно и не работать? Давай сюда, пошевеливайся! – Сержант с ухмылкой обернулся к Шарпу. – Извините, лейтенант, сэр. Некогда лясы точить, так ведь? Работа не ждет. – Зубы скрипнули, голубые глаза часто заморгали. – Как ваша супруга, сэр? Здорова? Надеюсь возобновить знакомство. Она ведь в Бадди-хосе?

Сержант гоготнул и повернулся к солдатам – те собирали лопаты, упавшие с фургона, у которого сломалась ось.

Шарп не обращал внимания на подколки – ответить значило бы показать Хейксвиллу, что тот достиг цели, смутил его. Шарп просто перевел взгляд с лопат на серую вздувшуюся реку. Бадахос. Он всего в четырех милях, город, построенный на впадении Ривильяса в Гвадиану. Над ним возвышалась цитадель, стоящая на горе над самым слиянием рек. Этим утром армия вышла из Элваша, а теперь ждала, когда саперы закончат понтонный мост, по которому британцам предстоит перейти на южную сторону. Эти громоздкие плоты, каждый в две тонны весом, притащили волами, и сейчас они покачиваются на воде поперек Гвадианы, заякоренные, чтобы не унесла вздувшаяся от дождей река. Поверху понтоны соединены толстенными тринадцатидюймовыми канатами. Грязная пена плещется между жестяными плотами, покуда поверх канатов укладывают доски с проворством, говорящим о том, что саперам не впервой форсировать испанскую реку. Едва настелили последние доски, тронулись первые фургоны, и солдаты принялись лопатами кидать с них грязь и песок – так создается дорога.

Начали переправу первые подразделения— недавно прибывшие тяжелые кавалеристы, спешившись, вели лошадей в поводу. Лошади нервничали, ступая по шаткому мосту, но шли. Окружение Бадахоса должно вот-вот начаться.

На противоположном берегу кавалеристы садились в седла, строились поэскадронно, и когда первые пехотинцы вступили на мост, всадники уже пришпорили скакунов и рысью двинулись к городу. Кавалерия – не угроза для могучих стен; скорее, это демонстрация, вызов осажденным и одновременно предостережение немногочисленной французской кавалерии внутри Бадахоса, чтобы та не вздумала атаковать переправу.

Пошел дождь, застучал по быстрой бурой воде, облил и без того мокрых людей, которые шли по мосту и затем налево к городу. Раз пехотинцы грянули «ура!» в ответ на донесшийся из Бадахоса звук пушечного выстрела. Эскадрон подъехал слишком близко к стене, французы выпалили из пушки, и британцам пришлось бесславно скакать прочь. «Ура» звучало иронично: пехотинцам вскорости предстояло гибнуть под этими самыми пушками, но все равно им было приятно, что щеголи-кавалеристы получили урок. Никому из кавалеристов не придется скакать в брешь.

Солдаты Южного Эссекского превратились во вьючных мулов. Саперам надо было доставить через реку больше сотни фургонов, и у двух поломались оси. Полку предстояло перетаскивать груз.

Уиндем остановил лошадь рядом с Шарпом:

– Все готово, мистер Шарп?

– Да, сэр.

– Во время переправы не спускайте глаз с багажа!

– Да, сэр. – Нет, сэр, кукиш вам с маслом, сэр. – Сэр?

– Слушаю, мистер Шарп. – Уиндем торопился.

– Вы передали мою просьбу, сэр?

– Нет, мистер Шарп, еще рано. Счастливо оставаться.

Полковник коснулся треуголки и поскакал дальше.

Стрелок поправил бесполезный при пересчете лопат и заступов палаш и по грязи зашагал к батальонному багажу. У каждой роты был мул, на которого навьючивали книги и бесконечные ротные бумажки, всякие мелочи и, совершенно незаконно, кое-что из офицерского имущества. Другие мулы тащили хозяйство батальона: ящики с запасным оружием, мундиры, еще бумажки и зловещее снаряжение хирурга. Здесь же толкались офицерские слуги с запасными и вьючными лошадьми, играли дети. Они с визгом носились чуть ли не под копытами мулов и коней, а матери, укрывшись чем попало от дождя, приглядывали за ними и ждали приказа трогаться. Устав разрешал батальону шестьдесят жен, но за три года войны неизбежно набиралось больше. Сейчас батальон сопровождали триста женщин и столько же детей смешанного английского, ирландского, шотландского, валлийского, испанского и португальского происхождения; была даже одна француженка – брошенная соотечественниками в Фуэнтес-де-Оньоро, она предпочла остаться с победителями и вышла замуж за сержанта из роты Стеррита. Были и грошовые солдатские шлюшки, и законные жены, которые могли представить соответствующие бумаги, и те, кто называл себя женами без всякой формальной процедуры. Многие выходили замуж по второму, по третьему разу – те, чьи прежние мужья погибли от французской пули или испанской лихорадки.

Вчера утром Уиндем отменил построение жен. В казармах такие смотры имеют смысл: полковник видит, что творится в семьях, и хороший офицер узнаёт о побоях и другой жестокости. Однако женщины Южного Эссекского не привыкли к инспекциям, они не скрывали досады. В первый раз, когда Шарп выстроил их перед Уиндемом, жена рядового Клейтона, красивая молодка, кормила младенца. Полковник остановился, потупился, нахмурил брови:

– Сейчас не время для этого, женщина.

Она с ухмылкой выставила полную грудь.

– Когда он хочет жрать, сэр, он жрет, в точности как его отец, сэр.

Жены засмеялись, мужчины заулюлюкали, и Уиндем зашагал дальше. Джессика бы знала, как поступить, он – нет.

Когда Шарп подошел к мокрому обозу, женщины заулыбались из-под накинутых на голову одеял. Невеличка Лили Гримс, с неиссякаемым запасом веселья и голосом тонким, словно остро наточенный штык, шутливо козырнула:

– С построениями покончено, капитан?

Женщины продолжали называть его капитаном.

– Ты права, Лили.

Она фыркнула:

– Он рехнулся.

– Кто?

– Чертов полковник. Для чего ему нас строить?

Шарп ухмыльнулся:

– О тебе заботится, Лили. Считает, что за тобой нужно приглядывать.

Лили мотнула головой:

– Скорее, хочет еще разок взглянуть на сиськи Салли Клейтон. – Она рассмеялась и в упор взглянула на Шарпа. – А вы тоже глаз не сводили, капитан. Я на вас смотрела.

– Я просто жалел, что это не ты.

Она зашлась от хохота:

– В любую минуту, капитан, только попросите.

Шарп рассмеялся и пошел прочь. Он восхищался женами, любил их. Они сносили все тяготы воинской жизни: ночи под проливным дождем, скудные пайки, долгие переходы – и никогда не отчаивались. Они провожали своих мужчин в бой, а после искали на поле битвы раненого мужа или его труп, и все это время они растили детей и заботились о супругах. Шарп сам видел, как Лили несла по трудной дороге двоих детей, мужнино ружье и весь скромный семейный скарб. Это были крепкие женщины.

Не леди, конечно, и уж тем более после трех лет жизни на полуострове. На одних старые мундиры, на большинстве – пышные грязные юбки, драные шали и головные платки. Лица загорели до черноты, руки и ноги покрылись мозолями, и почти каждая способна за десять секунд обобрать до нитки убитого. Они сквернословили, орали и совершенно не ведали стыда. Живя при батальоне, женщины и не могли быть иными. Часто они спали с мужьями в чистом поле, где разве что дерево или изгородь создавали видимость укрытия. Мылись, испражнялись, любили, рожали – все на виду у тысячи глаз. Утонченный наблюдатель ужаснулся бы, а вот Шарп их любил. Они были крепкие, верные, добрые и непривередливые.

Майор Коллет приказал батальону готовиться, и Шарп обернулся к порученному ему обозу. Там творился содом. Двое детей ухитрились срезать с маркитантского мула корзину, и маркитант, кочующий с батальоном испанец, орал на детей, но не решался выпустить веревку, которой были стреножены остальные мулы.

Шарп приказал обозу готовиться. Никто не слушал. Помощники маркитанта поймали воришек и отняли бутылки, но тут мамаши почуяли добычу и бросились на помощников, крича, что те обижают детей. Получилось столпотворение.

– Ричард!

Шарп резко обернулся и увидел майора Хогана.

– Да, сэр?

Хоган, сидя на лошади, ухмыльнулся:

– Мы сегодня очень официальны.

– Мы сегодня очень ответственны. Смотрите. – Шарп махнул рукой на багажные фургоны. – Моя новая рота.

– Слышал.

Хоган соскочил с лошади, потянулся и тут же резко обернулся на раздавшиеся с моста крики. Офицерский конь испугался стремительной бурой воды и нервно попятился на идущую сзади пехотную роту. Капитан в панике хлестнул лошадь, она окончательно обезумела и встала на дыбы.

– Слезай! – заорал Хоган неожиданно громким голосом. – Дурак! Слезай! Спешься!

Офицер, натянув поводья, приник к лошади, а та попыталась скинуть всадника. И это ей удалось. Лошадь вскинулась, заржала; всадник вывалился из седла, ударился о край дороги и исчез в реке ниже понтона.

– Тупой ублюдок! – ярился Хоган.

Сержант бросил в реку доску, но не докинул. Шарп видел, как капитан барахтается в реке, – ледяное течение несло его прочь от моста.

– Сам виноват.

Никто не бросился спасать офицера. Пока солдат снял бы ранец, скатку, патронную сумку, перевязь и башмаки, прыгать было бы уже поздно. Лошадь, избавившись от седока, стояла на мосту и дрожала; рядовой успокоил ее, затем тихо перевел на другой берег. Капитан скрылся под водой.

– Вот и вакансия, – рассмеялся Шарп.

– Досадуете?

– Досадую, сэр? Нет, сэр. Быть лейтенантом очень приятно.

Хоган невесело улыбнулся:

– Слышал, вы пьете.

– Нет. – С того дня, когда уехала Тереза, а Шарпа лишили роты, он напивался трижды. – Знаете, что отказ пришел в январе? Никто не решился мне сообщить. Потом приезжает новый человек, и приходится говорить. Теперь я присматриваю за багажом, а какой-то сопляк портит мою роту.

– Он действительно никуда не годится?

– Не знаю. Прошу прощения. – Шарп сам не ожидал от себя такой ярости.

– Хотите, я поговорю с генералом?

– Нет. – Гордость не позволила бы Шарпу просить о помощи. Он вскинул голову. – Да, поговорите с генералом. Скажите, что я поведу «Отчаянную надежду» на Бадахос.

Хоган замер, не донеся до носа понюшку. Аккуратно вернул ее в табакерку, щелкнул крышкой.

– Вы серьезно?

– Серьезно.

Хоган покачал головой:

– Вам это не нужно, Ричард. Господи! Да после Бадахоса у нас будет полно вакансий, хоронить замучаемся. Разве не понятно? Через месяц вы станете капитаном.

Шарп набычился. Он понимал, но гордость была уязвлена.

– Я хочу повести «Надежду», сэр. Попросите за меня.

Хоган взял Шарпа за локоть и развернул лицом к городу:

– Вы знаете, что это такое, Ричард? Это, черт возьми, западня! – Он указал на огромный каменный мост, который вел в город. – Здесь мы не пройдем. Всякого, кто вступит на мост, разнесут в клочья. Значит, попытаемся с восточной стены. Они запрудили речку, там теперь чертовски здоровенное озеро. Чтобы его форсировать, нужен флот. Флота нет – значит необходимо взорвать дамбу, а чтобы мы этого не сделали, там построен форт. Разумеется, есть цитадель. – Хоган говорил с чувством, даже с горечью. – Если вам охота лезть на гору, к сорокафутовой стене, под шквалом картечи, тогда скатертью дорожка. – Он снова указал на город. – Вот западная стена. Выглядит легко, правда?

Легко это не выглядело. Даже с расстояния в четыре мили Шарп видел огромные бастионы, выступающие из стены, словно миниатюрные крепости.

Акцент у Хогана стал заметнее, как всегда, когда он горячился.

– Выглядит слишком легко! Французы хотят, чтобы мы штурмовали здесь! Почему? Я полагаю, что они заложили туда порох. Под этим чертовым гласисом больше пороха, чем могло привидеться Гаю Фоксу. Если мы будем атаковать здесь, святому Петру придется попотеть, как он не потел с Азенкура! – Хоган по-настоящему разозлился – он видел задачу глазами военного инженера, и в ответе получалась кровь. – Остается южная стена. Нам придется взять по меньшей мере один отстоящий от стены форт, может быть, два, а потом штурмовать стену. Знаете, какой она толщины? Сколько было от края рва до противоположного конца бреши в Сьюдад-Родриго?

Шарп прикинул на память:

– Тридцать ярдов? Может, пятьдесят.

– Да. – Хоган вновь указал на Бадахос. – Сто ярдов, а кое-где и поболе. Ров сволочной, правду говорю, Ричард, сволочной. Чтобы пересечь его, нужна минута, по меньшей мере минута, и любая точка простреливается фланкирующим огнем. Стена, Ричард, высоченная. Поставите в этот ров стену Сьюдад-Родриго, так вы ее просто не увидите. Понимаете? Это смерть. – Хоган говорил с расстановкой, пытаясь убедить Шарпа. Вздохнул. – Господи! Мы можем взять их измором. Можем надеяться, что они помрут со смеху или что их убьет чума, но скажу вам, Ричард, я не представляю, как нам удастся пробиться через стену.

Шарп смотрел на серую крепость под шумным косым дождем.

– Пробьемся.

– А знаете как? Мы погоним в бой столько бедолаг, что французы просто не смогут перебить всех. Это единственный способ, и он мне не нравится.

Шарп отвернулся:

– Бедолагам все равно понадобится «Отчаянная надежда».

– И значит, должен быть чертов болван, который ее поведет, и вы хотите выставить себя этим болваном! Бога ради, Ричард, зачем вам «Надежда»?

Шарп взорвался:

– Затем, что это лучше теперешнего унижения! Я солдат, а не писарь! Я добываю чертов фураж, считаю чертовы лопаты и провожу штрафные учения. Да, сэр, нет, сэр, дозвольте выкопать вам нужник, сэр. Это, черт возьми, не война!..

Хоган нахмурился:

– Это, черт возьми, война. А что, по-вашему, война? – (Они стояли в грязи и злобно смотрели друг на друга.) – Думаете, можно выиграть войну без фуража? Или без лопат? Или, упаси боже, без нужников? Это война! Если все эти годы вам разрешали геройствовать, словно какому-нибудь паршивому корсару, это не значит, что настоящая работа вас не касается.

– Послушайте, сэр. – Шарп еле сдерживался, чтобы не заорать. – Когда нам придется лезть на чертову стену, вы порадуетесь, что во рву паршивые корсары, а не только паршивые писари!

– А что вы будете делать, когда кончится война?

– Начну новую. – Шарп засмеялся. – Сэр.

– Если уцелеете в этой. – Хоган покачал головой; его гнев утих так же быстро, как вспыхнул. – Господи, Ричард! Там ваша женщина. И ребенок.

– Знаю. – Шарп пожал плечами. – И все равно хочу «Надежду».

– Вы погибнете.

– Попросите за меня Веллингтона.

Ирландец нахмурился:

– Вы просто растравляете свою гордость, и все. Через два месяца обида забудется, как дурной сон. Обещаю.

– Может быть. Я по-прежнему хочу «Надежду».

– Вы упрямый, паршивый болван.

Шарп рассмеялся:

– Знаю. Полковник Уиндем сказал, что я должен научиться смирению.

– Он прав. Непонятно, за что мы все вас любим? – Хоган пожал плечами. – Я поговорю с генералом от вашего имени, хотя ничего не обещаю. – Он взялся за поводья. – Подсадите? Это не унизит вашего достоинства.

Шарп ухмыльнулся и подсадил майора.

– Попросите за меня?

– Я ведь сказал, что поговорю с ним, разве нет? Решает не он, вы это знаете. Решение примет командир дивизии, которая пойдет на штурм.

– Но Веллингтона он послушает.

– Верно. – Хоган тронул поводья, потом остановился. – Вы знаете, какой завтра день?

– Нет.

– Вторник, семнадцатое марта.

– И что? – Шарп пожал плечами.

Хоган рассмеялся:

– Вы язычник; нераскаянный, обреченный язычник, вот вы кто. День святого Патрика. День Ирландии. Поставьте сержанту Харперу бутылку рома за то, что он добрый католик.

Шарп ухмыльнулся:

– Обязательно.

Хоган смотрел, как Южный Эссекский сбивает шаг, вступая на мост вслед за Шарпом и его пестрой командой: женщинами, детьми, слугами и мулами. Майор был опечален. Он считал высокого стрелка своим другом. Может быть, Шарп и дерзок, но Хоган, помимо инженерной науки, хранил в памяти и немалую толику Шекспира. «В дни мира украшают человека смирение и тихий, скромный нрав». Но то в дни мира, а сейчас война, страшная война, и завтра, в День святого Патрика, армия начнет копать траншеи к Бадахосу. Хоган знал: смирение и тихий, скромный нрав не берут крепостей. Может быть, время – но Веллингтон не даст своим войскам времени. Генерал опасается, что на выручку гарнизону подойдут большие французские армии, больше британской. Бадахос надо взять быстро, не считаясь с потерями, и осада начнется скоро, очень скоро, может быть, даже до конца Великого поста. Хогана эта перспектива не увлекала. Брешь в стене будет заложена телами англичан.

Он пообещал поговорить с Веллингтоном, и поговорит, но не так, как думает Шарп. Хоган исполнит долг дружбы. Он попросит генерала, если возможно, отказать Шарпу. Спасет Шарпу жизнь. Это, в конце концов, то самое малое, что можно сделать для друга.

Если бы кому-то удалось раздобыть недавно изобретенный воздушный шар и взмыть над Бадахосом, то его взору предстал бы город, выстроенный в виде четвертинки зубчатого колеса. Древняя каменная цитадель на горе – исполинская втулка. Северная и восточная стены – спицы, под прямым углом отходящие от втулки, а южная и западная образуют длинную неровную дугу с семью огромными зубцами.

Атаковать с севера было невозможно. Город выстроили на берегу Гвадианы, которая в Бадахосе шире, чем Темза в Вестминстере, и единственный путь проходил по длинному древнему каменному мосту. Каждый ярд моста простреливался из пушек, установленных на северной стене, а вход на мост охраняли три отдельно стоящих форта. Самый большой – Сан-Кристобаль – вмещал более двух полков. Атаки с севера французы не боялись.

Другая стена, восточная, была более уязвима. Ее северный конец упирался в цитадель – огромную крепость, многие столетия возвышавшуюся над местностью. А вот южная стена, городская, стояла в низине и глядела на холм. Французы понимали опасность, они перегородили Ривильяс плотиной под самым склоном холма. Теперь уязвимую восточную стену защищало обширное водное пространство, такое же широкое, как река на севере, и тянущееся до южного края города. Как сказал Шарпу Хоган, только флот мог бы преодолеть это озеро, если не взорвать плотину и не спустить воду.

Оставалась длинная дуга, состоящая из южной и западной стен, протяженностью почти в милю, не защищенная ни рекой, ни ручьем. Вместо них по ободу колеса шли зубцы – семь фортов, выступающих из городской стены, каждый размером с небольшую крепость. Самый северный, Сан-Висенте, стоял у реки, там, где сходились северная и западная стены; от него бастионы шли на юго-запад до разлившегося Ривильяса. Сан-Хосе, Сантьяго, Сан-Хуан, Сан-Роке, Санта-Мария и Тринидад. Святые, Богоматерь и Троица, ощетинившиеся более чем двадцатью пушками каждый, защищали город.

И не только бастионы обороняли длинную крепостную дугу. Сперва шел гласис – земляной скат, от которого ядра отскакивали и пролетали высоко над стенами, затем широкий ров. Уступ рва со стороны гласиса нигде не опускался ниже двадцати футов, а во рву начинались настоящие сложности. Из бастионов можно было поливать атакующих навесным огнем, а на сухом дне рва были построены равелины – огромные треугольные ограды, которые в темноте легко принять за настоящие крепостные стены. Всякого, кто взобрался бы на равелин, смело бы прицельным огнем. Начиная от рва стены вздымались на пятьдесят футов; на широких боевых ходах через каждые пять ярдов стояли пушки.

Бадахос не был средневековой крепостью, наскоро приспособленной к условиям современной войны. Некогда гордость Испании, мощный смертельный капкан, вершина инженерного искусства, он защищался теперь отборными французскими войсками, лучшими на полуострове. Британцы дважды безуспешно штурмовали город, и не было никаких причин полагать, что теперь, год спустя, третья попытка увенчается успехом.

Все же у крепости имелась ахиллесова пята. На юго-востоке, напротив бастиона Тринидад и за запруженным ручьем, находился пологий холм Сан-Мигель. С его низкой, плоской вершины осаждающие могли стрелять по юго-восточному углу города, единственному слабому месту. Французы знали это и приняли меры. Были выстроены два форта – на юге и на востоке. Один – Пикурина – за новым озером, на склоне холма Сан-Мигель. Второй – мощный Пардалерас – на юге; он защищал подходы к бреши, которую могли бы пробить установленные на холме пушки. Так что слабое место было не таким уж и слабым, но к другим британцы и вовсе не могли подступиться, а потому в День святого Патрика они двинулись к дальней от города стороне холма Сан-Мигель. Англичане знали, и знали французы, что штурмовать будут юго-восточный угол города, между бастионами Санта-Мария и Тринидад, и тот факт, что подобный план проваливался дважды, Веллингтона не остановит. С вершины холма, откуда любопытствующие собрались поглядеть на город, была ясно видна брешь между бастионами, пробитая в ходе предыдущей осады. Ее заделали чуть более светлым камнем, и свежая заплата словно насмехалась над бесполезными потугами британцев.

Шарп подошел к сержанту Харперу и стал смотреть на стену.

– Высокая, черт!

Сержант промолчал. Шарп вытащил из-за пазухи бутыль:

– Вот. Подарок ко Дню святого Патрика.

Широкое лицо Харпера осветилось улыбкой.

– Для англичанина вы, сэр, великий человек. Велите оставить вам половину на День святого Георгия?

Шарп переступил с ноги на ногу, согреваясь:

– Полагаю, что выпью свою половину прямо сейчас.

– И то верно.

Харпер был рад встретить Шарпа, с которым за последний месяц почти не виделся, но вместе с тем чувствовал неловкость. Ирландец знал: Шарпу хочется услышать, что роте его не хватает, и считал глупостью со стороны бывшего капитана, что тот нуждается в словах. Конечно, его недостает. Рота не отличается от остальной армии. Это почти сплошь неудачники. Среди них много воров, должников и убийц, которых Англия предпочла сбыть с рук. Легче сплавить арестантов вербовщикам, чем возиться с судом, приговором и наказанием.

Но не все преступники. Иных соблазнили вербовщики, пообещав избавление от сельской скуки и безысходности. Иные потерпели неудачу в любви и пошли в армию с отчаяния, решив, что лучше умереть в бою, чем видеть милую замужем за другим. Много пьяниц, которые побоялись замерзнуть зимой в канаве и вступили в армию, обещавшую одежду, обувь и треть пинты рома ежедневно. Немногие, очень немногие, пошли воевать из патриотизма. Другие, как Харпер, завербовались потому, что на родине нечего было есть; служба же предлагала кормежку. В общем, все они отбросы общества, и для всех армия стала одной большой «Отчаянной надеждой».

И тем не менее они лучшая пехота в мире. Это получилось не вдруг и при плохом начальстве может закончиться. Харпер интуитивно чувствовал, что армия, стоящая под Бадахосом, – превосходный инструмент, которого у великого Наполеона никогда не будет, и понятно почему. Потому что есть офицеры, которые, как Шарп, верят в неудачников. Это идет от самого верха, от Веллингтона, и доходит до младших офицеров и сержантов. Фокус прост: взять человека, потерпевшего неудачу во всем, дать ему последний шанс, один раз привести к успеху, и у него появится уверенность, которая поведет его к следующим победам. Вскоре люди поверят, что непобедимы, и станут непобедимыми, но фокус в том, что нужны офицеры вроде Шарпа. Разумеется, роте его не хватает! Он ждал от солдат великих свершений и верил, что они победят. Может быть, новый капитан со временем этому научится, но до той поры, если она когда-нибудь наступит, солдатам будет не хватать Шарпа. Черт, они его даже любят, а он, дурак, не понимает.

Харпер покачал головой и протянул Шарпу бутылку:

– За Ирландию, сэр, и за погибель Хейксвилла.

– С удовольствием. Что этот скот?

– Я его когда-нибудь убью.

Шарп невесело хохотнул:

– Нет. Это я его убью.

– И как, черт возьми, он еще жив?

Шарп пожал плечами:

– Говорит, его нельзя убить. – На холме было холодно; Шарп поежился. – И он никогда не подставляет спину. Смотри и ты к нему спиной не поворачивайся.

– Когда этот гад рядом, у меня глаза вырастают на заднице.

– Что думает о нем капитан Раймер?

Харпер молча забрал у Шарпа бутылку, отпил, вернул.

– Бог его знает. По-моему, боится, так ведь не он один. – Пожал плечами. – Капитан неплохой парень, только малость неуверенный. – Сержант чувствовал себя неловко, ему не хотелось осуждать офицера в присутствии другого. – Молодой еще.

– Мы все не старики. Как новый прапорщик?

– Мэтьюз? Отлично, сэр. Ходит за лейтенантом Прайсом, как младший братишка.

– А мистер Прайс?

Харпер хохотнул:

– С ним не соскучишься, сэр. Пьет как сапожник, но ему все нипочем.

Пошел дождь, мелкие, колючие капли били по лицу. Позади, на Севильской дороге, трубы сзывали батальоны на вечернее построение. Шарп поднял воротник – пора возвращаться. Взглянул на крохотные фигурки в синих мундирах на городской стене, в трех четвертях мили от холма. Эти парни будут спать в тепле. Он вдруг вспомнил о Терезе и Антонии и взглянул на массивную, приземистую зубчатую башню собора. Странно было думать, что до нее так близко.

Дождь усилился, и Шарп зашагал назад, к поставленному на скорую руку британскому лагерю.

– Сэр?

– Да.

Сержант явно смущался:

– Третьего дня заезжал майор Хоган.

– И?..

– Он сказал нам насчет мисс Терезы, сэр.

Шарп нахмурился:

– Что с ней?

– Ничего, сэр, просто она просит вас ее разыскать. В городе. На случай, если ребята немного разойдутся.

– И?..

– Так вот, ребята готовы помочь.

– Ты хочешь сказать, они думают, я не справлюсь?

Харпера подмывало сказать Шарпу, чтобы тот не дурил, однако сержант посчитал, что это граничило бы с панибратством. Вздохнул:

– Нет, сэр. Просто они хотят помочь. Они любят ее, сэр, правда.

«И вас», – мог бы добавить он.

Шарп покачал головой. Тереза и Антония – его забота, и нечего толпе ухмыляющихся солдат глазеть на его переживания при первой встрече с дочерью.

– Скажи им, чтоб даже не думали.

Харпер пожал плечами:

– Они могут помочь и без спросу.

– Непросто будет найти ее в городе.

Сержант ухмыльнулся:

– В два счета! Мы будем искать дом с двумя апельсиновыми деревьями перед входом, сразу за собором.

– Иди к черту, сержант.

– За вами хоть куда, сэр.

Капитану Раймеру, часто с решимостью и трепетом предвкушавшему, как впервые поведет роту в бой, не повезло. Ему виделись широкий склон, ослепительное небо, реющие знамена; вот он, размахивая обнаженной саблей, увлекает солдат в гущу сражения. Может быть, его ранят – не так чтобы отняли руку или ногу, нет, но достаточно серьезно, чтобы предстать на родине героем; он заранее воображал, как скромно рассказывает о своих подвигах восхищенным дамам, а не нюхавшие пороха мужчины только молча слушают и завидуют.

Вместо этого он оказался в грязной траншее, мокрый до нитки, с ротой, вооруженной одними лопатами, и на него бежала тысяча французов. Капитан обмер. Рота смотрела на него и мимо него на Шарпа. Стрелок секунду колебался, потом, видя нерешительность Раймера, махнул рукой:

– Назад!

Отбиваться было бессмысленно, следовало дождаться, когда вооруженные роты выстроятся для правильной контратаки. Солдаты выбирались из траншеи, отбегали по мокрой траве и останавливались посмотреть, как неприятель прыгает в брошенную выемку. Французы не обращали внимания на британцев: их интересовали только две вещи. Они хотели разрушить параллель и, что важнее, захватить как можно больше лопат и кирок. За каждый такой прозаический трофей было обещано по талеру.

Шарп пошел к вершине холма, параллельно траншее, из которой французы кидали захваченный инвентарь товарищам через бруствер. Другие британские солдаты, как кролики, выпрыгивали из траншеи и бежали в безопасное место. Никто не пострадал. Ни один француз не пытался выстрелить из ружья или вонзить штык. Все напоминало фарс.

Творилась полная неразбериха. Британцы, по большей части безоружные, бежали толпой, а неприятель в нескольких ярдах от них методично прочесывал параллель. Кое-кто из французов пытался обрушить бруствер, но земля совсем раскисла от дождя, люди только увязали в грязи. Британцы радовались передышке в утомительной работе и улюлюкали, видя тщетные усилия врага. Один или два француза навели на них ружья, но до британцев было пятьдесят ярдов, к тому же шел дождь, и французы поленились расчехлять замки.

– Черт знает что за содом, сэр. – Сержант Харпер догнал Шарпа, зашагал рядом.

В руке он держал лопату и весело улыбался.

Мимо пробежал Хейксвилл в заляпанном грязью мундире, злобно сверкнул глазами и потрусил дальше за холм. Шарп подумал было, куда направляется сержант, и тут же забыл о нем, потому что приблизился капитан Раймер.

– Мы не должны что-нибудь сделать?

Шарп пожал плечами:

– Проверьте, все ли здесь.

Больше ничего нельзя было предпринять, пока те, кому приказано с оружием в руках охранять параллель, не соберутся для атаки на деловито суетящихся французов.

К траншее бежал офицер в синем мундире и треуголке с золотым галуном. Он кричал:

– Лопаты! Лопаты не бросайте!

Потребовались десятки воловьих упряжек, чтобы привезти бесценный шанцевый инструмент из Лиссабона, а теперь его так запросто отдали французам. Шарп узнал полковника Флетчера, начальника инженерной службы.

Несколько солдат решились подобрать брошенные лопаты. Передовые французы сорвали с замков ветошь, прицелились, выстрелили. Как ни странно, в трех ружьях порох оказался сухим, они окутались дымом, и полковник Флетчер рухнул ничком, схватившись за бедро. Инженера унесли, французы разразились торжествующими криками.

Мимо Шарпа пробежала гренадерская рота Южного Эссекского с ружьями в руках, ее вел капитан Лерой. Изо рта у него торчала неизменная сигара, незажженная и мокрая; американец на бегу поднял бровь: «Вот ведь какая каша заварилась!» Впереди бежала другая рота, и Лерой пристраивался к ней.

Он оглянулся на Шарпа:

– Хотите с нами?

Французы захватили половину параллели, триста ярдов, и продвигались дальше. Две роты британских пехотинцев, проигрывающие им численно в десять раз, расчехлили и примкнули штыки. Лерой взглянул на своих солдат:

– Не трудитесь нажимать на спуск. Просто колите.

Он вытащил шпагу, со свистом рассек дождевые струи. Запыхавшаяся третья рота на бегу пристраивалась к жидкой людской цепочке.

Другие роты выстраивались на позициях, но главная опасность для неприятеля исходила от тех трех, что приближались с фланга. Французы выстроились вдоль траншеи, расчехлили замки. Шарп сомневался, что выстрелит хотя бы одно ружье из десяти. Он тоже вытащил клинок и с радостью впервые после недель скуки ощутил в руке тяжесть холодного оружия. Британцы побежали к траншее, стремясь достигнуть ее раньше, чем французы откроют огонь.

Французский офицер взмахнул шпагой. «Tirez!»[6] Шарп видел, как дернулись лица солдат, однако дождь работал на британцев. Прогремело несколько выстрелов, но в большинстве замков искра попала на превратившийся в густую замазку порох, и французы, ругаясь, приготовились орудовать штыками.

Британцы закричали «ура!». Отчаяние, накопившееся за дни и ночи мучительного рытья под дождем, выплеснулось на врага; солдаты с одними лопатами или даже вовсе безоружные собирались позади вооруженных рот и задирали французов обидными выкриками.

Шарп взмахнул палашом, поскользнулся и не то упал, не то спрыгнул в траншею. Отбил направленный на него штык, пинком сбил француза с ног. Другие французы лезли из траншеи, товарищи сверху подавали им руки. Убегающих настигали британские штыки. Убитые в синих мундирах валились в грязь.

– Справа! – крикнул кто-то.

По траншее на выручку к своим пробирался еще отряд, но ему самому пришлось обороняться. Солдаты из разных рот, в основном с лопатами, наседали на французов, и Шарп увидел, как Харпер спрыгнул в траншею, оттолкнул движущийся на него штык и всадил заступ в солнечное сплетение противнику. Он выкрикивал гэльские ругательства и могучими ударами наотмашь расчищал траншею; французам было не устоять.

Но враг все еще владел бруствером. Британцев в траншее били прикладами, кололи штыками; время от времени кому-нибудь из французов удавалось выстрелить. Шарп понимал: врагов надо оттеснить. Он рубанул ближайшего француза по ногам, ухватился за бортик, и тут же его спихнули обратно башмаком.

Французы уже очухались, они стягивали силы воедино; для британцев запахло жареным. Слышалась отрывочная стрельба – враг расчехлил замки. Красномундирники падали в ручеек, бегущий по дну параллели.

Шарп снова рубанул противника по ногам, увернулся от штыка и счел за лучшее отступить. Когда он бежал по хлюпающей скользкой глине, его остановила мощная рука. Сержант Харпер ухмыльнулся:

– Получше, чем копать, сэр.

Он держал в руке вражеский мушкет, погнутый штык был в крови.

Шарп обернулся. Средняя часть параллели оставалась у французов, но британцы атаковали с холма. Только на севере, где замерли в окровавленной траншее Харпер и Шарп, французов еще не теснили. Те не собирались задерживаться. Офицеры уже отослали назад половину рот с трофейными лопатами. Увидев это, Шарп вскарабкался на французскую сторону траншеи. Часть его прежней роты была с Харпером – кто вооружился отнятым мушкетом, кто просто лопатой. Шарп ухмыльнулся, радуясь, что его люди снова с ним:

– За мной, ребята! Наверх!

Эти французы держали оборону лицом к северу, и офицер встревоженно поглядывал, как на него движется нестройный ряд солдат в заляпанных грязью мундирах. Он не ждал атаки. Британцы были малочисленны и плохо вооружены, но внезапно сверкнул палаш, и они ринулись с лопатами на штыки. Двое верзил принялись кромсать его людей.

Никто не любит рукопашной, тем не менее Шарп и Харпер устремились вперед, рота – за ними. Британцы скалились, рубили лопатами, Харпер орудовал трофейным ружьем, как дубиной. Французы попятились, оступаясь на скользкой глине; дождь слепил им глаза, а безумцы все напирали. Шарп разил палашом, метя в лицо или горло. Французский сержант кинулся на него со штыком. Шарп отбил штык, сержант поскользнулся и упал; занесенный палаш падал ему на голову, как топор. Шарп попытался остановить удар, ведь сержант был беззащитен; палаш ушел в сторону и вонзился в мокрую землю бруствера.

Французы побежали к своему основному отряду, а британцы остались с десятком пленных. Французский сержант – его единственная нашивка была в крови – посмотрел на убитых товарищей, потом на палаш, едва не лишивший его жизни. Он видел, как высокий офицер отвел смертоносный удар. Сержант кивнул:

– Мерси, месье.

Харпер взглянул на пленных:

– Что с ними делать, сэр?

– Отпустить.

Брать пленных было не с руки. Британцы отняли у них оружие, обыскали на предмет вина или коньяка.

Впереди по-прежнему кипело сражение. Главный отряд французов пробился на позицию первой батареи; им оставалось пробежать по ней каких-то пятьдесят ярдов, но эти ярды обороняли британцы. Кучки солдат, частью вооруженные, частью просто с досками в руках, ринулись на французов, и в грязи завязался ожесточенный бой. Верховые офицеры скакали вдоль бруствера, пытаясь упорядочить сражение, но британским солдатам порядок был ни к чему. Они хотели отвлечься от скучной работы и нескончаемого ливня, подраться всласть. Больше всего это походило на уличную потасовку. Дыма не было, потому что ружья не желали стрелять; слышались звон металла о металл, стук дерева о металл, крики раненых и всхлипы умирающих. С того места, где Шарп и половина его роты пили коньяк вкруговую с пленными, казалось, будто борются сотни неповоротливых болотных чудищ.

Шарп указал французскому сержанту на город:

– Дуйте отсюда.

Француз ухмыльнулся, дружески козырнул и повел свой маленький отряд прочь. В двадцати ярдах от траншеи они остановились и подобрали шесть лопат. Харпер заорал:

– Несите назад!

Французский сержант показал ему кукиш и побежал к Бадахосу.

– Пусть их. – Шарп повернулся туда, где продолжался бой.

Стрелки рысцой двинулись вдоль бруствера; дождь хлестал по ним и по убитым в траншее. Склон был усыпан сломанными лопатами и ружьями. Французский офицер собрал нескольких человек с лопатами, и они пытались засыпать параллель. Шарп побежал быстрее; земля под ногами плыла. Его полроты растянулись, но Харпер был рядом, и их заметили. Теперь настал черед французов пустить в ход лопаты. Здоровенный солдат, тесня англичан, с размаху отбил удар Харпера, но Шарп палашом рассек черенок лопаты. Харпер задел француза штыком, но тот все напирал, и Шарп рубанул его по затылку. Верзила рухнул в грязь.

– Вперед!

Спину обожгло, и Шарп мгновенно обернулся – французский офицер только что сделал выпад.

– Ублюдок!

Шарп ринулся вперед, выставив палаш, француз – на него. Зазвенела сталь. Шарп повернул запястье, так что тяжелый палаш метнулся под правую руку французу, выставил правую ногу вперед, не обращая внимания на вражеский выпад, и нанес удар. Противник попытался отскочить, поскользнулся на залитой кровью глине, и Шарп почувствовал, как лезвие входит между ребер. Его солдаты бежали мимо, выставив трофейные штыки, теснили врага.

Вражеские трубы заиграли отступление. Через секунду французы уже бежали, унося раненых и захваченные лопаты. Они неслись прямиком к городу, словно спасаясь от кавалерийской атаки, и, чтобы не обходить по дамбе, забегали в озеро. Первые десять-двадцать ярдов они продвигались нормально, вода была чуть за колено, но вдруг дно начало уходить из-под ног. Офицеры кричали, приказывали выйти из воды, гнали солдат к дамбе. Вылазка закончилась.

Французская артиллерия открыла огонь, ядра зарывались в окрашенную кровью глину, британцы прыгали в порушенную параллель.

Харпер взглянул на окровавленный палаш:

– Как в старое времечко, сэр.

Шарп осмотрел свой небольшой отряд. Все его стрелки были здесь и весело ухмылялись, а также добрая часть роты. Он тоже ухмыльнулся, затем подобрал кусок мешковины и вытер лезвие.

– Вам стоит вернуться.

– Нам и здесь неплохо, сэр.

Шарп не понял, кто это сказал. Взглянул на Харпера:

– Отведите их, сержант.

– Есть, сэр. – Харпер широко улыбнулся. – И спасибо, сэр.

– Не за что.

Шарп остался один. По полю боя бродили группки солдат, подбирали раненых, сваливали в кучу убитых. Шарп прикинул: трупов побольше, чем в бреши Сьюдад-Родриго. Лопата, когда обрушиваешь ее на вражескую голову, – страшное оружие, а британцы истомились в траншеях и рвались в бой, в яростную свалку в грязи.

У ног Шарпа лежал убитый француз. Стрелок нагнулся, обшарил его карманы и патронную сумку. Ничего стоящего не обнаружилось. Сложенное вчетверо письмо, медная монетка, ружейная пуля – талисман, наверное. На шее, в запекшейся крови, – дешевый металлический крест. Француз начинал отращивать усы, чтобы выглядеть бывалым воякой, но волосики росли редко и просвечивали. Почти мальчишка. Оторвавшаяся подметка висела на нитке и судорожно дергалась на ветру. Это ли его подвело? Может быть, подметка оторвалась в бою, и, когда товарищи побежали, он захромал, и британский штык вонзился ему в шею? Чернила смывались с бумаги, стекали в грязь, однако Шарп разобрал последнее слово, написанное крупнее других: «Maman».

Он взглянул на город, который вновь ощетинился языками пламени, – пушки завели погребальную песнь, которая не смолкнет до конца осады. Там Тереза. Шарп смотрел на колокольню собора, приземистую, со сводчатыми проемами, и думал, как близко от его жены звонит колокол. Похоже, на соборе только один колокол, с резким голосом, чей звук замирает почти сразу, как пробьют час или четверть. Шарп вдруг задумался: поет ли Тереза ребенку? И как по-испански «мама»? Maman? Как во французском?

– Сэр! Сэр! – Это был прапорщик Мэтьюз, он моргал от дождя. – Сэр? Это вы, сэр? Капитан Шарп?

– Я. – Шарп не стал поправлять «капитан» на «лейтенант».

– Вам надо поспешить, сэр.

– Что случилось?

– Офицерский багаж, сэр. Его обчистили.

– Обчистили? – Шарп выбрался из траншеи.

– У полковника пропало серебро, сэр. У каждого что-нибудь да пропало, сэр.

Шарп выругался. Ему следовало стеречь багаж, а не кувыркаться в грязи. Он снова ругнулся и побежал.

– Тысяча чертей! – Полковник Уиндем расхаживал взад-вперед по овечьему загончику и в ярости стегал хлыстом сваленные грудой тюки. Когда он наклонился взглянуть на развороченный багаж, из загнутых полей шляпы водопадом хлынула вода. – Тысяча чертей!

– Когда это случилось? – спросил Шарп майора Форреста.

– Мы не знаем. – Форрест смущенно улыбнулся стрелку.

Уиндем вспылил:

– Случилось? Когда? Сегодня, черт возьми, Шарп, когда вы, черт возьми, должны были стеречь!

В овчарне толпились еще с десяток офицеров, все негодующе смотрели на Шарпа. Они видели, что полковник взбешен.

– А точно сегодня? – настаивал Шарп.

Уиндем взглянул так, будто сейчас ударит Шарпа хлыстом. Вместо этого он снова выругался и резко повернулся. Украли не бытовой офицерский скарб – из кожаных вьючных мешков исчезли ценные вещи. Насколько было известно Шарпу, за последние три дня к ним никто не прикасался. Здесь хранилось то, что достают, лишь располагаясь на длительный постой в приличном месте: серебро, хрусталь, дорогие украшения, которые напоминают о домашнем уюте.

Уиндем повернулся к майору Коллету и рявкнул:

– Что украдено?

Список был недлинный. У Форреста пропал денежный чек, но его вскоре нашли смятым и брошенным в грязь. Тот, кто вспорол мешки, не знал, что делать с бумажками. Исчезли пара табакерок, золотая цепь (Шарп подозревал, что она добыта в Сьюдад-Родриго; во всяком случае, офицер, заявивший о пропаже, до штурма постоянно сетовал на бедность, а потом вдруг замолк). Золотые украшения с ножен, слишком дорогие, чтобы носить их в бою, пара серебряных шпор и пара сережек – лейтенант, смутившись, заявил, что вез их в подарок матери. У майора Коллета украли бритвенное зеркальце с серебряной крышкой и часы, которые, по его словам, стоили небольшое состояние. Больше других пострадал полковник – у него похитили оправленный в серебро портрет лишенной подбородка суровой Джессики. Молва утверждала, что полковник очень привязан к жене, которая принесла ему в приданое небольшое состояние и охотничьи права в половине Лестершира. Шарп вспомнил, что в Элваше портрет стоял у него на столе.

Уиндем указал хлыстом на Шарпа:

– У вас что-нибудь пропало?

Шарп покачал головой:

– У меня ничего нет, сэр.

Все свое он носил с собой, кроме шпаги, подаренной Патриотическим фондом, и вынесенного из Алмейды золота – это хранилось у лондонского поверенного.

– Где ваш ранец?

– Вместе с остальными, сэр.

– Он помечен?

– Нет, сэр.

– Достаньте его, Шарп.

Это казалось бессмысленным. Может быть, полковник подозревает в воровстве Шарпа? Если так, зачем посылать его самого за ранцем, давая возможность припрятать украденное?

Стрелок отыскал ранец, принес в овчарню.

– Хотите обыскать его, сэр?

– Не говорите глупостей, Шарп. Вы офицер. – А следовательно, не сказал полковник, вопреки очевидности – джентльмен. – Я просто хочу знать, как далеко это зашло. Проверьте, все ли на месте!

Шарп расстегнул пряжки. Французский ранец был набит грязной сменной одеждой, здесь же лежали два запасных замка к штуцеру и початая бутылка рома. В ранце хранилась лишь одна ценная вещь, и Шарпу даже не пришлось проверять, он сразу понял. И поднял глаза на Уиндема:

– Пропала подзорная труба.

– Подзорная труба? Она чем-нибудь заметна?

Еще бы! Медной табличкой с надписью «С благодарностью от А. У. 23 сентября 1803». Она исчезла. Шарп судорожно шарил в одежде, но трубы не было. Чертов вор! Это же подарок Веллингтона, подарок, которым Шарп дорожил, и стрелок ругал себя, что оставил ранец с остальными. Однако они охранялись. Как, впрочем, и офицерские вещи в овчарне.

Уиндем выслушал описание и удовлетворенно кивнул:

– Это доказывает одно.

– Доказывает? Что, сэр?

Уиндем улыбнулся:

– Я думаю, теперь известно, откуда взялся вор. Только одна рота знает этот ранец! – Он указал на мокнущую одежду Шарпа во французском ранце из свиной кожи. Повернулся к майору Коллету. – Постройте роту легкой пехоты, Джек. Обыщите каждого.

Шарп попытался протестовать:

– Сэр!

Уиндем рассек хлыстом воздух, обвиняюще наставил хлыст на Шарпа:

– Если бы вы стерегли багаж, Шарп, а не околачивались на холме, этого бы не произошло. Так что не вмешивайтесь!

Хейксвилл! Кража – дело рук Хейксвилла! Шарп был уверен в этом, как и в том, что обвинение невозможно доказать. Подзорная труба украдена во второй половине дня, потому что в полдень Шарп видел ее в ранце. Почти вся рота вместе с Шарпом участвовала в стычке, однако он вдруг вспомнил, как нескладный желтолицый сержант пробежал мимо него в сторону овчарни. Украденное давно спрятано. А солдаты, которых Шарп оставил стеречь багаж, разумеется, ушли на холм посмотреть сражение.

Шарп застегнул пряжки на ранце. Майор Форрест подождал, пока другие офицеры выйдут за ворота.

– Мне очень жаль, Шарп.

– Вряд ли это моя бывшая рота, сэр.

– Я про подзорную трубу.

Шарп засопел. Достойный майор всегда желал, чтобы всем было хорошо. Стрелок пожал плечами:

– Она пропала, сэр. Ее не вернешь.

Хейксвилл не дурак, он на краже не попадется.

Форрест огорченно покачал головой:

– Просто не верится. У нас был такой счастливый батальон!.. – Внезапно лицо его изменилось, выразило любопытство. – Шарп?

– Сэр?

– Полковник Уиндем сказал, что вы женаты. Мне не хотелось ему возражать.

– Но вы возразили, сэр?

– Господи, конечно нет! Вы действительно женаты?

Шарп покачал головой:

– Нет, сэр.

– Но он сказал, будто слышал это от вас.

Шарп присел на корточки, улыбнулся:

– От меня.

– Зачем же вы так сказали?

– Не знаю, сэр. Само вырвалось.

– Но, Шарп, есть же ваши документы, есть… – Форрест сдался.

– А по-моему, так лучше.

Майор рассмеялся:

– Ну вы даете! Я удивился, когда он об этом упомянул, но подумал, может, правда. Вы, Шарп, человек скрытный, нерядовой…

– Если так пойдет и дальше, скоро буду рядовым.

– Не говорите глупостей. – Форрест нахмурился. – Скоро откроются вакансии. Бедняга Стеррит сегодня поскользнулся и получил удар штыком.

Шарп промолчал. Он бесстыдно пересчитал уцелевших, проверяя, все ли капитаны на месте, но похоже, они были заговорены от пуль и болезней. Стрелок встал, закинул ранец на плечо. Из-за холма доносился грохот французских пушек, настолько привычный, что уже почти не замечался. Столь же привычный, как несмолкающий шум дождя.

Форрест взглянул через плечо на роту легкой пехоты, которая собиралась за овчарней:

– Очень грустно, Шарп. Очень.

Уиндем выстроил людей, и старший сержант принялся выкликать имена. Солдаты выходили по одному и выкладывали содержимое карманов, патронных сумок и ранцев на плащ-палатку. Сержант проверял вещи. Шарп отвернулся. Он считал, что это очень унизительно и бессмысленно. Он бы выстроил роту и отмерил десять минут на то, чтобы выдать вора, если бы действительно верил, что украл кто-то из солдат.

Форрест покачал головой:

– Он проверяет очень тщательно.

– Не сказал бы, сэр.

– То есть?

Шарп устало улыбнулся:

– Когда я служил солдатом, сэр, у нас были ранцы с двойным дном. И он не заглядывает в кивера. К тому же у настоящего вора уже ничего нет.

– Ему некогда было спрятать.

– Сэр, вещи у его женщины, или он продал их маркитанту за несколько шиллингов и бутылку-другую. Спрятать можно. Ничего не найдут. Мы только теряем время.

Всадник натянул поводья у ворот овчарни, отдал Форресту честь:

– Сэр?

Майор Форрест высунул голову под дождь:

– Господи боже! Юный Ноулз! У вас новая лошадь!

– Да, сэр. – Роберт Ноулз спрыгнул с седла, улыбнулся Шарпу. – Теперь, когда я не в вашей роте, мне дозволено ездить на лошади. Как она вам?

Шарп холодно взглянул на лошадь:

– Замечательная, сэр.

При слове «сэр» Ноулз замер. Перевел взгляд с Шарпа на Форреста. Улыбка исчезла.

– А ваше назначение? – промямлил он.

– Мне отказано, сэр.

– Бросьте это. – Ноулзу было не по себе. Он учился у Шарпа, старался подражать своему капитану и теперь, получив роту, постоянно думал, как бы действовал на его месте Шарп. – Смешно!

Форрест кивнул:

– Мир помешался.

Ноулз нахмурился, покачал головой:

– Я не верю!

Шарп пожал плечами:

– Это правда. – Он жалел, что смутил Ноулза. – Как ваша рота?

– Мокнет. Рвется в бой. – Офицер снова покачал головой. – Кто получил ваших людей?

Форрест вздохнул:

– Некто Раймер.

Ноулз пожал плечами:

– Это просто безумие. – Он взглянул на Шарпа. – Вы – под началом какого-то капитана?!

– О нет, – возразил Форрест. – У мистера Шарпа особые обязанности.

Шарп улыбнулся:

– Командую женщинами, заступами, мулами и обозом.

Ноулз рассмеялся:

– Черт возьми, не верю! – Он вдруг заметил странный парад позади круглого овечьего загона. – Что происходит?

– Вор, – грустно ответил Форрест. – Полковник думает, это кто-то из роты легкой пехоты.

– Он рехнулся! – Ноулз хранил горячую верность прежней роте. – Черта с два что-нибудь найдут!

– Знаю.

Шарп смотрел, как идет обыск. У солдат ничего не нашли; вперед выступили сержанты. Хейксвилл стоял прямой как шомпол, дергая лицом, пока выворачивали его ранец. Разумеется, безрезультатно. Хейксвилл рывком отдал Уиндему честь.

Харпер вышел вперед, широко улыбаясь при мысли, что его могли заподозрить в краже. Хейксвилл, затем Харпер…

Шарп побежал вверх по склону. Конечно, Хейксвиллу надо устранить Харпера!

Патрик Харпер увидел приближающегося Шарпа и поднял брови; он воспринимал оскорбительный обыск с той же невозмутимостью, что и прочие обиды. Внезапно он изменился в лице.

– Сэр? – Старшина выпрямился.

Шарп понял, что произошло, однако было уже поздно. Надо было найти Харпера раньше. До построения.

– Дежурный офицер! – проскрежетал Уиндем. – Арестуйте сержанта.

Нашли только одну вещь, но ее было более чем достаточно. В ранце, на самом верху, ничем не прикрытая, лежала серебряная рамка от портрета жены Уиндема. Стекло разбили, портрет вырезали бритвой, сама рамка была погнута. Уиндем держал рамку и трясся от злости. Он взглянул на высокого сержанта:

– Где портрет?

– Ничего не знаю, сэр. Ничего. Честное слово, сэр, я его не брал.

– Я тебя выпорю! Черт возьми! Выпорю! – Полковник круто повернулся.

Рота стояла остолбенев, дождевые струи сбегали с киверов на мундиры. Все были поражены. Остальной батальон, укрывшись чем попало от дождя, смотрел, как дежурный офицер уводит Харпера. Шарп не двигался с места.

Роте скомандовали разойтись. Люди под навесами развели костры, тщетно надеясь просушиться. Забили бычков для вечерней кормежки, над встревоженным стадом вился ружейный дым. Шарп мерз под дождем и бесился от своего бессилия.

Ноулз попытался его увести:

– Пойдемте к нам, сэр. Я вас приглашаю. Пожалуйста.

Шарп покачал головой:

– Нет. Мне надо быть на полевом суде.

Ноулз взглянул обеспокоенно:

– Что случилось с батальоном, сэр?

– С батальоном, Роберт? Ничего.

Когда-нибудь Шарп убьет мерзавца, но сейчас нужны улики, иначе Харперу не оправдаться. Шарп не знал, как доказать правду. Хейксвилл хитер, и силой признание из него не выбьешь. Он будет только смеяться. Однажды Шарп вонзит палаш в жирное брюхо и выпустит из него зловонное дерьмо.

Трубы заиграли вечернюю зорю, конец уставного дня, четвертого дня под Бадахосом.

Дождь шел всю ночь. Шарп почти не спал: слушал неумолкающий шум воды и ветра, редкую пальбу – французы стреляли по солдатам, рывшим окопы и траншеи на холме. Британцы не отвечали; осадные пушки, обернутые соломой и мешковиной, ждали хорошей погоды, когда телеги можно будет втащить на холм, а орудия – установить на подготовленные позиции.

Шарп сидел с Харпером на вершине холма и смотрел на тусклые городские огни. За дождем они казались совсем далекими. Шарп пытался различить собор и думал о больном ребенке.

Харперу следовало находиться совсем в другом месте, под арестом, но Шарп просто велел часовым отвернуться и повел Харпера на холм.

Шарп взглянул на ирландца:

– Извини.

– Чего тут извиняться, сэр. Вы сделали что могли.

Что, впрочем, не возымело эффекта. Шарп упрашивал, почти молил, но полковой суд счел филигранную серебряную рамку достаточной уликой. Шарп подтвердил, что Харпер был с ним всю вторую половину дня, сражался с французами и что подзорная труба пропала в то время, когда сержанта никак не могло быть рядом с ранцами. Уиндем был неумолим. Подзорную трубу, сказал он, украл кто-то другой. Харпера признали виновным, разжаловали в солдаты и приговорили к порке.

Харпер думал о предстоящей экзекуции. Голос донегольца прозвучал мягко:

– Сотня плетей, а? Могло быть хуже.

Максимальное наказание – тысяча двести.

Шарп передал ему бутылку. Они сидели под куском просмоленной холстины, по которой барабанил дождь.

– Я получил двести.

– Армия становится жалостливее, вот что, – рассмеялся Харпер. – И опять в рядовые, черт возьми! В этом чертовом полку меня даже не зовут стрелком. Рядовой Харпер, черт побери. – Он отпил. – И когда, по их мнению, я украл эти чертовы вещи?

– Во вторник.

– Боже, храни Ирландию! В День святого Патрика?

– Тебя не было в строю.

– Господи! Я ж был с вами. Пил.

– Знаю. Я им сказал.

Друзья замолчали, обоим было тоскливо. Снизу доносился звон кирок – батарея зарывалась в землю. Хорошо хоть выпивки хватает. Рота собрала все, что могла, да еще выпросила и выкрала, так что под холщовым укрытием стояло не меньше дюжины бутылок рома и вина.

– Извини, Патрик.

– Да ладно вам. Это не больно. – Харпер знал, что лжет. – Я убью мерзавца.

– После меня.

Они сидели и с удовольствием думали, как будут убивать Хейксвилла. Сержант принял меры предосторожности. Он устроил ночевку в нескольких ярдах от офицерских палаток, и Шарп понимал, что этой ночью им никак не заманить врага в укромное место.

Ирландец тихо хохотнул. Шарп поднял глаза:

– Чего?

– Я подумал о полковнике. Чей был этот чертов портрет?

– Его жены.

– Небось редкая красавица.

– Нет. – Шарп откупорил другую. – С виду нудная стерва, но по картине хрен скажешь. В любом случае наш полковник одобряет браки. Он считает, женатые надежнее.

– Может, оно и правда, – неуверенно отозвался Харпер. – Тут болтают, будто вы и мисс Тереза поженились. Кто пустил эту байку?

– Я сказал полковнику.

– Вы! – Харпер рассмеялся. – Ну вот, теперь вам придется на ней жениться. Как порядочному человеку.

– А как насчет Джейн Гиббонс?

Харпер ухмыльнулся. Он встречал белокурую девушку, сестру человека, которого убил.

– Она за вас не пойдет, – покачал головой сержант. – Чтобы на ней жениться, надо родиться в большом доме, с кучей денег и все такое прочее. А вы просто пехотинец вроде нас. Такая модная штучка к вам в постель не полезет. Во всяком случае, под венец с вами не пойдет.

Шарп усмехнулся:

– Так ты считаешь, мне надо жениться на Терезе?

– А чего бы нет? Тощая она, конечно, но, может, за вами раздобреет. – Харпер решительно не одобрял вкуса Шарпа к стройным женщинам.

Они снова помолчали, слушая, как дождь стучит по холстине, – двое друзей, которые никогда не говорили о своей дружбе. Между теми, кто мало знал Шарпа, он слыл человеком немногословным – и впрямь редко говорил, разве что с несколькими ближайшими друзьями. Харпер, Хоган, Лассау – немец-кавалерист, вот, пожалуй, и все. Бродяги, оторванные от родины, солдаты чужой армии. Шарп тоже был бродяга, чужак в офицерской гостиной.

– Знаешь, что говорит генерал?

Харпер покачал головой:

– Ну и что говорит генерал?

– Он говорит, ни один из тех, кто выслужился из низов, добром не кончает.

– Он и сейчас так думает?

– Спиваются, мол.

– А кто в этой армии не сопьется? – Харпер сунул Шарпу бутылку. – Вот, напейтесь.

Какой-то дурак в параллели открыл створку фонаря, и недремлющие французские артиллеристы увидели свет. Стены Бадахоса озарились вспышками. В траншее заорали, свет погас, но поздно – послышался тошнотворный звук бьющих в цель ядер, крики.

Харпер сплюнул.

– Нам никогда не взять этот чертов город.

– Мы не можем остаться тут навсегда.

– Вы то же самое говорили, когда впервые вошли в Ирландию.

Шарп улыбнулся:

– Уж так вы нас приветили, что не захотелось уходить. И вообще, нам понравилась погода.

– Можете оставить ее себе. – Харпер сощурился во тьму. – Господи! Хоть бы этот дождь перестал!

– Я думал, ирландцы любят дождь.

– Любят, но это не дождь.

– А что же?

– Потоп, наводнение, конец всего этого паршивого мира.

Шарп откинулся на забытый солдатами плетеный тур, посмотрел вверх:

– Неделю не видел звезд. Больше.

– Верно.

– Люблю звезды.

– Они вне себя от счастья. – Харпер был доволен: не так часто выпивка развязывала Шарпу язык.

– Нет, правда. Ты любишь птиц, я – звезды.

– Птицы, они что-то делают. Летают, гнезда вьют. За ними можно наблюдать.

Шарп промолчал. Он вспоминал ночи под открытым небом: под головой ранец, сам в одеяле, ноги в рукавах застегнутого мундира. Так спят солдаты. Но в иные ночи он просто лежал и смотрел на звездное небо, словно усеянное бивачными кострами невообразимо огромной армии. Легионы за легионами расположились в небе, и он знал: с каждой ночью они приближаются. Картина мешалась в его голове со словами пьяных проповедников, забредавших в сиротский приют, когда он был ребенком. Звезды путались с четырьмя апокалиптическими всадниками, вторым пришествием, воскрешением мертвых, и огни в ночи были воинством конца света.

– Мир кончится не потопом, а штыками и батальонами. Большим-пребольшим сражением.

– Пока мы на передовой, я не против, сэр. – Харпер хлебнул рома. – Надо приберечь немного на утро.

Шарп сел:

– Хэгмен подкупит барабанщиков.

– Без толку.

Харпер был прав. Экзекуцию проводили барабанщики и охотно брали взятки у друзей провинившегося, но на глазах у офицеров им приходилось бить в полную силу.

Шарп взглянул на черную громаду Бадахоса. Лишь кое-где поблескивали тусклые огни. В одном из дворов цитадели горел костер. Глухой колокол на колокольне собора отбил полчаса.

– Не будь она там…

– Что?

– Не знаю.

– Не будь она там, – Харпер говорил медленно, словно осторожно прощупывал путь, – вам бы хотелось податься отсюда. Верно? В горы? К партизанам?

– Не знаю.

– Знаете. Один вы, что ли, об этом думаете? – Харпер имел в виду себя. – Таких обидчивых много.

– В ближайшее время от нас побегут.

– Ага, если Хейксвилла скоро не похоронят.

Вот уже несколько месяцев из батальона не дезертировали. Другие батальоны теряли по нескольку человек в день – те перебегали в Бадахос. Случались перебежчики и с другой стороны, включая, как рассказал Шарпу Хоган, сержанта французских инженерных войск, который вынес из крепости планы обороны. Они не содержали почти ничего неожиданного, кроме подтверждения, что восточный гласис действительно начинен порохом.

Шарп переменил тему:

– Знаешь, сколько погибло сегодня?

– Неужели сегодня? – удивился Харпер. – Кажется, неделя прошла.

– Сто наших. Французов насчитали почти три сотни. Да еще сколько-то утонули. Бедолаги.

– Французов всегда считают вдвое, – фыркнул Харпер. – А те небось хвастаются, что прикончили тысячу наших.

– Они не много напортили.

– Да.

Если бы французам удалось разрушить параллель и британцам пришлось рыть заново, осада затянулась бы по меньшей мере на неделю. Выигрыш в неделю означал бы, что у идущих на подмогу французских войск будет больше шансов успеть.

Харпер откупорил новую бутылку.

– Штурм будет не из легких.

– Да.

Дождь громко хлестал по размокшей земле, мерно барабанил по холстине. Холод пробирал до костей. Харпер протянул бутылку Шарпу:

– У меня мысль.

– Выкладывай. – Шарп зевнул.

– Я вас задерживаю?

– Что за мысль?

– Я вызовусь в «Отчаянную надежду».

Шарп фыркнул:

– Не будь дураком. Жить, что ли, надоело?

– Я не дурак и хочу снова стать сержантом. Попро́сите за меня?

Шарп пожал плечами:

– Меня никто больше не слушает.

– Я спрашиваю, вы попросите? – упрямо повторил Харпер.

Шарп не мог представить, что Харпера убьют. Покачал головой:

– Нет.

– Для себя приберегаете? – резко спросил Харпер.

Шарп повернулся и взглянул на рослого друга. Отнекиваться было бесполезно.

– Как ты узнал?

Харпер рассмеялся:

– Сколько мы вместе? Мария, Матерь Божья, вы что, за дурака меня держите? Вас понизили в чине, и как вы поступите? Броситесь очертя голову в какую-нибудь паршивую брешь, потому что лучше сдохнете, чем поступитесь вашей паршивой гордостью.

Шарп понимал, что это правда.

– А тебе зачем?

– Хочу вернуть нашивки.

– Гордость?

– Почему бы и нет? Говорят, ирландцы – олухи, но я заметил, что надо мной смеются не часто.

– Это из-за роста, не из-за нашивок.

– Может быть, но я не хочу, чтобы меня считали неудачником. Так вы вызвались?

Шарп кивнул:

– Да. Пока никого не выбрали, до штурма еще далеко.

– А если выберут вас, возьмете меня с собой?

– Ладно, – неохотно ответил Шарп.

Ирландец кивнул:

– Будем надеяться, что выберут вас.

– Молись о чуде.

Харпер засмеялся:

– Ну их, чудеса. Вечно они боком выходят. – Он глотнул рома. – Святой Патрик выгнал из Ирландии змей, и что? Мы так соскучились, что пустили вместо них англичан. Бедняга небось извертелся в гробу. Лучше бы змеи оставались.

Шарп покачал головой:

– Будь Ирландия в пять раз больше, Англия – в пять раз меньше, вы бы с нами поступили так же.

Харпер снова рассмеялся:

– Вот это – чудо, о котором стоит помолиться.

Слева, за рекой, загремели пушки – форт Сан-Кристобаль стрелял через Гвадиану по параллели. Длинный плевок пламени отразился в темной воде. Канониры на городской стене, не желая отставать, тоже выстрелили. Ночь наполнилась грохотом.

Харпер поежился от холода:

– Я молюсь еще об одном чуде.

– О каком?

– О том, чтоб встретить Хейксвилла. – Он кивнул на город. – В одном из тамошних закоулков. Я оторву ему чертову башку.

– А с чего ты взял, что мы туда доберемся?

Харпер невесело улыбнулся:

– Вы ведь не думаете, что мы взаправду не возьмем крепость?

– Не думаю. – Но Шарп не верил, что взаправду лишится чина и роты, и даже в страшном сне не мог увидеть, что присутствует при порке Патрика Харпера.

Холодная ночь мокла под дождем, и дурные сны все явственней обретали плоть.

Дождь, и опять дождь, еще пуще прежнего. К рассвету река разлилась, запенилась высоко под арками древнего моста и, что гораздо хуже, снесла понтонный мост.

– Ро-та-а! – Последний слог прозвучал протяжно, мешаясь с выкриками других сержантов. – Стройсь! Смирно! Равнение на середину!

Зазвенели уздечки, и на открытое пространство между ротами выехали старшие офицеры батальона. Вдоль двух коротких сторон прямоугольника стояли по три роты, вдоль одной длинной – четыре, лицом к одинокому деревянному треугольнику.

– К ноге!

Ладони хлопали по мокрому дереву, окованные медью приклады упирались в жидкую грязь. Дождь хлестал по шеренгам.

Сержанты как деревянные прошагали по мокрой глине, щелкнули каблуками, козырнули.

– Рота построена, сэр!

Верховые капитаны, мокрые и жалкие, отдали честь.

– Батальон для присутствия при экзекуции выстроен, сэр!

– Очень хорошо, майор. Вольно.

– Батальон! – Голос Коллета перекрыл шум ветра и дождя. – Вольно!

Захлюпала грязь.

Шарп с дурной от похмелья головой стоял вместе с ротой легкой пехоты. Желтое лицо Хейксвилла не выражало ничего, под белым шрамом на шее сержанта пульсировала жилка. Дэниел Хэгмен, старый стрелок, подошел к Шарпу перед построением и сказал, что рота бунтует. Это было преувеличение, но Шарп видел, что солдаты унылы, злы и, главное, потрясены. Единственное, что радовало: Уиндем уменьшил число плетей до шестидесяти. Майор Хоган побывал у полковника и, хотя не смог убедить того в невиновности Харпера, произвел впечатление, перечислив сержантские заслуги.

Батальон ждал под проливным дождем, злой и замерзший.

– Батальон! Смирно!

Снова захлюпала грязь, и появился Харпер в сопровождении двоих часовых. Ирландец был обнажен по пояс, так что все видели мощные мускулы на руках и груди. Он шел беспечно, не обращая внимания на грязь и дождь, и, проходя, улыбнулся своей роте. Казалось, экзекуция касается его меньше всех.

Его привязали к треугольнику за запястья, заставили раздвинуть ноги, привязали их к основанию, затем сержант вставил Харперу в рот сложенный кусок кожи, чтобы от боли не откусил себе язык. Батальонный врач, больной человек с вечным насморком, наскоро оглядел спину Харпера. Очевидно, сержант оказался здоров. Поверх почек закрепили полоску кожи, доктор с расстроенным видом кивнул Коллету, майор что-то сказал Уиндему, полковник кивнул.

Барабанные палочки ударили в промокшие барабаны.

– Раз!

Шарпа пороли на деревенской площади в Индии. Привязывали к колесу, не к треугольнику, но он и сейчас помнил первое прикосновение кожаной плетки, когда спина непроизвольно изгибается, а зубы стискивают кляп, и свое удивление: совсем не так больно. Он почти привык к ударам, потерял страх и огорчился, когда доктор остановил порку, чтобы проверить, выдержит ли он остальные удары. Потом начало темнеть в глазах. По-настоящему больно ему стало, когда плети порвали кожу и попеременные удары, с двух сторон, стали рассекать мясо. Батальон увидел, как блеснула белая кость и кровь заструилась на деревенскую пыль.

Господи! Как же было больно!

Южный Эссекский смотрел молча. Барабаны обмякли от дождя, они звучали чуть слышно, словно на похоронах. Набрякшие кровью плети звонко хлестали по спине, сержант выкрикивал счет, в отдалении бухали французские пушки.

Барабанщики остановились. Врач подошел к Харперу, чихнул, кивнул сержанту.

– Двадцать пять!

Дождь смывал кровь.

– Двадцать шесть!

Шарп взглянул на Хейксвилла. Торжествует ли тот? Сказать было невозможно. Желтое лицо судорожно подергивалось.

– Двадцать семь!

Харпер повернулся к роте. За все время экзекуции он не дрогнул ни единым мускулом. Выплюнул кожаный кляп, ухмыльнулся.

– Двадцать восемь! Сильнее!

Барабанщики лупили что есть мочи. Харпер улыбался все шире.

– Стой! – Коллет двинул лошадь вперед. – Вставить кляп!

Кусок кожи затолкали Харперу в рот, но тот снова выплюнул, а потом улыбался до конца порки. Со стороны роты легкой пехоты донесся одобрительный гул, почти смех – солдаты заметили, что Харпер весело говорит с барабанщиками. Он смеется над экзекуцией! Шарп знал, что Харперу больно и что гордость не позволит ирландцу это показать; гордость требует держаться как ни в чем не бывало.

Экзекуция закончилась, превращенная почти в комедию невероятным мужеством Харпера.

– Освободите его!

Шарп видел, как солдаты валились на землю после каких-то двух дюжин ударов, но Харпер шагнул из разрезанных пут все с той же ухмылкой и только потер запястья. Доктор что-то спросил, ирландец рассмеялся, отказался от простыни, которую хотели накинуть на его окровавленную спину, и обернулся к часовым.

– Рядовой Харпер! – Уиндем выехал вперед.

– Сэр? – Голос Харпера звучал почти вызывающе.

– Вы молодчина. Вот. – Уиндем бросил ольстерцу золотую монету.

Какую-то долю секунды казалось, что Харпер позволит ей упасть в грязь; потом мощная рука поймала монетку и бывший сержант наградил полковника широкой заразительной улыбкой:

– Спасибо, сэр.

Батальон облегченно выдохнул. Уиндем, видимо, во время экзекуции понял, что порет одного из батальонных любимцев. Солдаты были настроены враждебно, на удивление враждебно. Обычно солдаты не против порки, с чего бы? Если наказывают заслуженно, батальон строится и смотрит. Однако солдаты остро чувствуют несправедливость, и Шарп, глядя на Уиндема, понял, что полковник уловил общее возмущение. Он допустил ошибку, которую нельзя признать или исправить, если не будут получены новые улики, однако с монетой он хорошо придумал. Уиндем, хоть и прикидывается незатейливым сельским сквайром, человек умный.

А Хейксвилл – хитрый. Сержант так ни разу и не изменился в лице. Он торжествовал. Харпер повержен, разжалован, и рота у Хейксвилла в кармане. Ему недоставало одного – нанести удар Шарпу, и по разговорам в роте сержант знал, где это можно сделать: в доме за собором, с двумя апельсиновыми деревьями перед входом.

Шарп нашел Харпера под навесом. Две солдатские жены втирали ирландцу в спину жир и перевязывали раны.

– Ну как?

Харпер ухмыльнулся:

– Зверски болит, сэр. Больше бы я не выдержал. – Он показал золотую гинею. – Чего с ней сделать?

– Потратить.

– Нет. – Харпер смотрел мимо Шарпа на море грязи, по которому хлестали серые дождевые шквалы. – Я приберегу ее, сэр, пока не убью мерзавца.

– Или пока я не убью?

– Пока кто-нибудь из нас его не убьет, сэр. Главное, побыстрее. Пока мы не снялись с этого места.

«Если мы вообще когда-нибудь уйдем из-под Бадахоса», – подумал Шарп.

Во вторник после обеда дождь перестал.

Внезапно сквозь рваные облака проглянуло чистое небо, и армия, словно чудом спасшийся из трясины зверь, с удвоенной энергией набросилась на траншеи.

В тот же вечер артиллерию втащили на холм. Грязь по-прежнему была почти непролазная, но пушки тянули канатами, подкладывали под непослушные колеса фашины и с воодушевлением, вызванным просветом в дожде, тяжелые двадцатичетырехфунтовки вкатили в свежеотрытые окопы.

Поутру, на ясной-преясной заре, британский лагерь огласили крики «ура!». Первый выстрел дан, мы отстреливаемся! Двадцать восемь осадных пушек стояли на позициях, укрытые турами; саперы руководили канонирами, чтобы чугунные ядра били в основание форта Тринидад. Французы стреляли по британским орудиям, и вся долина над серой гладью разлившегося Ривильяса покрылась дымом, клубящимся маревом, сквозь которое проносились ядра.

В конце первого дня, когда вечерний ветерок унес дымку на юг, в каменной кладке бастиона появилась дыра. Не столько дыра, сколько выщербина, будто от сломанного зуба, окруженная царапинами поменьше. Шарп посмотрел на брешь в подзорную трубу майора Форреста и невесело хохотнул:

– Еще три месяца, сэр, и нас, может быть, заметят.

Форрест промолчал. Его пугало настроение Шарпа, подавленность, вызванная длительным бездельем. Стрелку почти ничего не приходилось делать. Уиндем, судя по всему, раздумал инспектировать женщин, мулы паслись на лугу, и время тянулось нескончаемо. Форрест поговорил с Уиндемом, но полковник только покачал головой:

– Мы все маемся от скуки, Форрест. Штурм это вылечит.

Затем полковник увел своих гончих на охоту, а с ними и половину батальонных офицеров.

Форрест безуспешно пытался ободрить Шарпа.

– Как сержант Харпер?

– Рядовой Харпер поправляется, сэр. Дня через три-четыре будет в строю.

Форрест вздохнул:

– Никак не привыкну называть его рядовым. Что-то тут неправильно. – Он покраснел. – Кажется, я наступил вам на мозоль.

Шарп рассмеялся:

– Нет, сэр. Я потихоньку привыкаю быть лейтенантом. – Он говорил неправду, но надо было успокоить Форреста. – Вам удобно, сэр?

– Очень. Превосходный обзор.

Они смотрели на долину и на город, ожидая атаки, которая должна была начаться сразу, как стемнеет. Половина армии засела на холме – в траншее или на новых, незаконченных артиллерийских позициях, и французам уже следовало понять: что-то затевается. Что именно, гадать не приходилось. Британские пушки били по форту Тринидад с расстояния в полмили – слишком издалека; требовалось сократить дистанцию вдвое. Это означало, что придется копать вторую параллель, на самом берегу озера, там, где французы выстроили форт Пикурина. Сегодня предстояло штурмовать форт. Шарп мечтал, что пошлют 4-ю дивизию, его собственную, но вместо этого во тьму готовились бежать 3-я и Стрелковая дивизии, а Шарп оставался зрителем.

Форрест взглянул вниз:

– Это будет несложно.

– Да, сэр.

Несложно, однако только до середины сражения. Форт Пикурина был выстроен почти что для близиру: клин, повернутый острым углом к британцам и способный лишь замедлить их продвижение. Были там и ров, и низкая каменная стена, по которой проходил частокол с бойницами для ружей; расстояние же от города до форта не позволяло артиллеристам с крепостных стен обстреливать штурмующих картечью. Форт падет, но останется озеро, образованное запруженным Ривильясом. Оно мешает подойти к городу напрямик. Если не спустить воду, придется наступать с юга, по узкому бережку под южной стеной, мимо мощного форта Пардалерас, и все это время десятки французских пушек будут бить картечью.

Шарп снова взял у Форреста трубу, навел на дамбу. Для временного сооружения та была выстроена на редкость добротно: виднелась огражденная перилами каменная дорога по верху плотины, к форту, охраняющему дамбу, гораздо более основательному, чем Пикурина. И форт, и дамба – прямо под городскими стенами. Из форта Сан-Педро дорога простреливается ружейным огнем.

Форрест проследил за взглядом Шарпа:

– О чем вы думаете?

– Непросто будет взорвать плотину, сэр.

– Считаете, мы собираемся взрывать плотину?

Шарп знал от Хогана, что намечается атака, но пожал плечами:

– Мне знать не положено, сэр.

Форрест заговорщицки огляделся:

– Никому не говорите, Шарп, но мы собираемся ее взорвать!

– Мы, сэр? – встрепенулся Шарп. – Наш батальон, сэр?

– Я говорю неофициально, совершенно неофициально. – Форресту было приятно, что Шарп оживился. – Полковник предложил наши услуги. Он беседовал с командиром дивизии. Может быть, этими счастливчиками окажемся мы!

– Когда, сэр?

– Не знаю, Шарп! Мне такого не говорят. Смотрите! Занавес поднимается!

Майор указал на первую батарею. Из амбразуры убрали последний тур, и молчавшая до сих пор пушка разразилась пламенем и дымом. Канонир взял слишком низко: ядро ударилось в землю, не долетев до Пикурины, пропахало борозду, отскочило и с плеском упало в озеро. Улюлюканье французов в маленьком форте было слышно за четыреста ярдов.

Артиллеристы повернули винт под казенной частью пушки, подняли дуло на полдюйма. Банник с шипением вошел в ствол. Амбразуру закрыли в ожидании неизбежного выстрела с неприятельской стороны. В канал ствола заложили картузы с порохом, утрамбовали прибойником, сверху забили ядро. Сержант наклонился над запальным отверстием, длинной иглой проколол картуз и вставил запальную трубку с тонким порохом. Подняв руки, офицер выкрикнул команду; из амбразуры вынули тур. Обслуга пригнулась, закрыла уши ладонями. Сержант коснулся трубки тлеющим фитилем, вставленным в зажим пальника, и пушка откатилась назад по наклонной деревянной платформе. Ядро ударило в частокол, проломило бревна, на защитников форта смертоносным дождем посыпались щепки от непросохшего дерева. Теперь был черед британцев кричать «ура!».

Форрест глядел на форт в подзорную трубу.

– Бедолаги. – Покачав головой, он повернулся к Шарпу. – Не очень-то им там сладко.

Шарпу хотелось смеяться.

– Да уж, сэр.

– Знаю, о чем вы думаете. Что я слишком жалею врагов. Наверное, вы правы, но я поневоле представляю среди них своего сына.

– Я слышал, ваш сын – гравер, сэр.

– Да, да, Шарп, но будь он французским солдатом, мог бы оказаться здесь, и это было бы очень грустно.

Шарп отказался от попыток проникнуть в милосердное воображение Форреста и вновь повернулся к Пикурине. Вторая британская пушка пристрелялась по форту, тяжелые ядра методично крушили непрочное укрепление. Французы оказались в западне. Отступить они не могли, путь преграждало озеро, и каждому было ясно: едва стемнеет, канонаду сменит пехотная атака.

Форрест нахмурился:

– Почему они не сдаются?

– А вы бы на их месте сдались, сэр?

Майор оскорбился:

– Конечно нет, Шарп. Я англичанин!

– А они французы. Им тоже неохота сдаваться.

Форрест недоумевал, отчего французы, народ более-менее цивилизованный, так стойко сражаются за такую гнусную власть. Он мог понять, почему американцы защищают республику: молодая нация не успела еще разобраться, какими опасностями чревата эта вредная форма правления. Но французы?.. Это тем более плохо, что Франция – величайшая военная держава мира, а поставила свой штык на службу единственной цели: разнести зло республиканства по всему миру. Очевидный долг Британии – остановить заразу. Форрест считал эту войну чем-то вроде крестового похода, битвой за приличия и порядок; победа британцев означала бы, что Всевышний, которого трудно заподозрить в республиканских наклонностях, благословил усилия их страны.

Он однажды изложил свои взгляды майору Хогану и был неприятно изумлен, когда инженер со смехом ответил:

– Мой дорогой Форрест! Вы воюете исключительно из-за торговли! Не закрой Бони португальские порты, вы бы посапывали в своей челмсфордской постели.

Форрест вспомнил этот разговор и взглянул на Шарпа:

– Шарп, за что мы воюем?

– Сэр? – На мгновение Шарпу подумалось, будто Форрест предлагает сдать форт Пикурина. – За что мы воюем?

– Да, Шарп. За что вы воюете? Вы против республиканства?

– Я, сэр? Да мне и слова такого не выговорить. – Шарп улыбнулся и понял, что майор спрашивает всерьез. – Господи боже, сэр! Мы вечно воюем с французами. Каждые двадцать лет. Если бы мы с ними не воевали, они бы к нам вторглись. Пришлось бы есть улиток и говорить по-французски. – Он рассмеялся. – Мы воюем, потому что эти сволочи всюду суют свой нос и надо кому-то их окоротить.

Форрест вздохнул. От необходимости объяснять Шарпу расстановку сил на мировой арене его избавил Уиндем: полковник заметил Форреста и Шарпа и, сопровождаемый несколькими батальонными офицерами, подошел к брустверу.

Уиндем пребывал в отличном расположение духа. Он посмотрел, как британские ядра разносят остатки французского парапета, и ударил сжатым кулаком по ладони:

– Отлично, ребята! Так их, каналий! – Полковник вежливо кивнул Шарпу, улыбнулся Форресту. – Превосходный денек, Форрест, превосходный! Две лисы!

Хоган как-то заметил Шарпу, что для британского офицера нет счастья большего, чем убить лису. Вдобавок к сегодняшнему двойному счастью Уиндем еще и получил радостные вести. Он вытащил из кармана письмо, издалека показал Форресту:

– От миссис Уиндем, Форрест. Отличные новости!

– Замечательно, сэр.

Форрест, как и Шарп, подумал было, что обладательница скошенного подбородка подарила миру еще одного юного Уиндема, но выяснилось, что это не так. Полковник развернул письмо, помычал, читая первые строчки, – по лицам Лероя и остальных офицеров Шарп видел, что их уже посвятили в отличные новости.

– Вот! У нас завелся браконьер, Форрест. Какой-то мерзавец повадился воровать наших фазанов. Моя дражайшая супруга его поймала!

– Замечательно, сэр. – Форрест попытался изобразить живой интерес.

– Не просто поймала! Она купила новый капкан! Чертова штуковина так покалечила мерзавца, что он умер от гангрены. Миссис Уиндем пишет: «Это настолько вдохновило нашего пастора, что он посвятил происшествию последнюю воскресную проповедь, к вящему поучению тех прихожан, которые забывают свое положение!»

Шарп усомнился, что кто-нибудь в приходе полковника забывает свое положение, если миссис Уиндем столь ревностно блюдет свое, однако счел за лучшее не вмешиваться. Уиндем снова заглянул в письмо:

– Отличный малый наш пастор. Ездит верхом, что твой кавалерист! Знаете, какой текст он выбрал для проповеди?

Шарп переждал пушечный выстрел.

– Числа. Глава тридцать вторая, стих двадцать третий, сэр? – кротко осведомился он.

Полковник взглянул на него:

– Откуда вы, черт возьми, знаете? – Похоже, он заподозрил, что стрелок читает его почту.

Лерой улыбался во весь рот.

Шарп решил не говорить, что в спальне сиротского приюта, где он воспитывался, на стене был аршинными буквами написан этот самый текст.

– Мне кажется, это подходит к случаю.

– Верно, Шарп, чертовски подходит. «Испытаете наказание за грех ваш, которое постигнет вас». Ведь испытал же, испытал? Умер от гангрены! – Уиндем захохотал и повернулся к майору Коллету, который вел за собой полковничьих слуг с бутылками вина. Полковник улыбнулся офицерам. – Думаю, стоит отпраздновать. Выпьем за сегодняшнюю атаку.

Пушки палили и в сумерках. Наконец совсем стемнело, и под звуки труб превосходящие силы британцев двинулись на французский редут. Отметив, что канонада смолкла, артиллеристы на крепостных стенах навели пушки на склон перед фортом Пикурина и начали обстрел. Ядра косили атакующих, но те лишь смыкали ряды и двигались дальше. Потом в городе громыхнуло сильнее, и снаряд описал над озером алую дугу – вступили в бой гаубицы. Блеснули разрывы. Стрелки 95-го выстроились перед фортом в цепь; Шарп видел булавочные острия вспышек: били по бойницам. Защитники форта не стреляли, а прислушивались к командным выкрикам в темноте, к свисту пуль над головой – ждали настоящего штурма.

Офицеры на холме мало что видели, кроме дульных вспышек и разрывов. Взгляд Шарпа приковали пушки на городской стене. Каждая изрыгала пламя: первые секунды, пока вылетало ядро, пламя оставалось ярким и вытянутым, а затем на краткий миг превращалось в нечто странное, живущее независимо от орудия: эфемерное дрожащее диво, замысловатые складки огненной материи, которые колыхались и исчезали. Зрелище завораживало, оно как будто не имело ничего общего со сражением, и Шарп смотрел, прихлебывая вино, как вдруг крики «ура!» с темного поля возвестили, что батальоны бросились на штурм.

Что-то разладилось. Крики оборвались. Ров, окружавший маленький форт, оказался глубже, чем думали англичане, к тому же они не знали, что его заполнила дождевая вода. Атакующие намеревались спрыгнуть в ров, приставить к стене короткие лестницы, легко взобраться и подавить врага численным превосходством. Однако на пути оказалась водная преграда. Французы залегли за разбитым парапетом и открыли огонь. Британцы без всякого толка палили в каменную стену, французы сталкивали осаждающих в воду или отгоняли выстрелами. Защитники, чуя победу, заряжали и стреляли, заряжали и стреляли, затем, чтобы осветить беспомощные мишени, зажгли пропитанные маслом вязанки, которые приберегали к концу штурма, и стали сбрасывать их со стены.

Это оказалось роковой ошибкой.

С холма Шарп видел, как атакующие беспомощно мечутся по краю рва. Яркое пламя высветило британцев; французские канониры на городской стене без труда навели пушки для стрельбы вдоль боковых стен форта; каждое ядро отправляло на тот свет группу солдат. Атакующие были вынуждены укрыться за передней стеной форта. Но свет выявил и необычную слабость укрепления. Шарп попросил у Форреста подзорную трубу и увидел в тусклый окуляр, что во внутреннюю стену рва вбиты острые колья. По замыслу защитников это помешало бы взобраться на стену, однако колья сократили ширину рва до тридцати футов, и прежде чем майор Коллет нетерпеливо вырвал у Шарпа подзорную трубу, тот успел разглядеть, как через ров перекинули первую лестницу. Это сделали солдаты 88-го полка, те самые коннахтцы, что сражались бок о бок с Шарпом в бреши Сьюдад-Родриго. Три лестницы удалось зацепить за скользкие мокрые колья, и ирландцы побежали по этим зыбким мостикам; кто-то упал в ров, но другие благополучно перебрались. Фигурки в темных мундирах, освещенные ярким огнем, карабкались на стену форта, следом перебегали другие.

Свет погас, поле боя погрузилось во мрак; о том, что происходило дальше, оставалось лишь догадываться на слух. Крики раздавались часто, выстрелы – редко, и знающие люди понимали: орудуют штыки. Потом над фортом прокатилось «ура!» – британцы взяли верх. Сейчас коннахтские рейнджеры выискивают в форту уцелевших французов, тычут длинными, тонкими штыками меж расколотых бревен.

Шарп улыбнулся в темноте: славное было сражение. Сержант Харпер позавидовал бы. Коннахтцам будет что порассказать: как они пробежали по хлипким мостикам и победили.

Из задумчивости Шарпа вывел голос Уиндема:

– Вот так, джентльмены. Наш черед следующий.

Все молчали, потом Лерой спросил:

– Наш?

– Мы взорвем дамбу! – радостно объявил Уиндем.

Вопросы посыпались градом, Уиндем выбрал один.

– Когда? Не знаю. Вероятно, дня через три. Помалкивайте об этом, джентльмены, я не хочу, чтобы знал каждый встречный и поперечный. Мы подготовили кое-что неожиданное. – Уиндем рассмеялся, он по-прежнему был в отличном настроении.

– Сэр? – тихо спросил Шарп.

– Шарп? Это вы?

В темноте было трудно различить, кто говорит.

– Да, сэр. Прошу разрешения присоединиться к роте на время атаки.

– Ну и кровожадный же вы малый, Шарп, – бодро сказал Уиндем. – Вам бы ко мне в лесники, охранять угодья от браконьеров. Я подумаю!

Он пошел по траншее, а Шарп остался гадать, за кого его принимают – за лесника или за военного.

Внезапно в траншее зажегся огонек, резко запахло табаком, и веселый голос Лероя произнес:

– При удачном стечении обстоятельств, Шарп, кто-то из нас погибнет. Вы получите назад свой чин.

– Мне эта мысль в голову приходила.

Американец рассмеялся:

– Думаете, кто-нибудь из нас помышляет о чем-то другом? Вы, Шарп, привидение, черт возьми! – и добавил с напускным ужасом: – Напоминаете нам, что мы смертны. Чье место вы займете?

– Есть идеи?

Лерой рассмеялся:

– Только не с моей стороны, мистер Шарп! Если полагаете, будто я покинул Бостон специально, чтобы вы стали капитаном, то ошибаетесь!

– А почему вы покинули Бостон?

– Я американец с французской фамилией, из семьи лоялистов, воюю на стороне англичан, за короля-немца, который не в своем уме. О чем это вам говорит?

Шарп в темноте пожал плечами:

– Не знаю.

– И я не знаю, Шарп. – Сигара загорелась ярче, затем потухла. Лерой говорил тихо, доверительно. – Иногда спрашиваю себя: может, следовало выбрать другую сторону?

– И отвечаете «да»?

Лерой помолчал. Шарп видел на фоне крепости его темный профиль.

– Наверное, да, Шарп. Мой отец поклялся защищать королевское величество, и я вроде как унаследовал это бремя. – Он рассмеялся. – И вот я здесь – защищаю, черт возьми. – Лерою редко случалось так разговориться. Американец обычно молчал и с ироничной усмешкой наблюдал за событиями. – Знаете, что Америка затевает войну?

– Слышал.

– Хотят завоевать Канаду. И завоюют небось. Я мог бы быть в той армии генералом, Шарп. В мою честь называли бы улицы! Черт! Целые города!

Он снова замолчал, и Шарп понял, что собеседник думает о своей вероятной судьбе, о безымянной испанской могиле. Шарп знал десятка два таких, как Лерой, чьи семьи после Войны за независимость остались верны монархии, и теперь эти отверженные сражались на стороне короля Георга.

Лерой вновь невесело рассмеялся:

– Завидую вам, Шарп.

– Мне? Почему?

– Я всего лишь пьяный американец с французской фамилией, которого занесло в армию сумасшедшего немца. Вы знаете, куда вам дорога.

– Мне?

– Вам, мистер Шарп. На самый верх. Вот почему все наше счастливое капитанское общество вас боится. Кто из нас погибнет, чтобы вы могли сделать следующий шаг? – Лерой замолчал, зажигая новую сигару от окурка. – И я могу сказать самым что ни на есть дружеским образом: вас предпочли бы видеть мертвым.

Шарп в упор посмотрел на темный профиль:

– Это предупреждение?

– Упаси боже, конечно нет! Я просто каркаю.

Затопали башмаки, и офицерам пришлось посторониться, пропуская носилки с ранеными из Пикурины. Раненые стонали, один плакал в голос. Лерой подождал, пока их пронесут мимо, и похлопал Шарпа по плечу:

– Наш черед следующий, мистер Шарп, наш черед следующий.

– Что вы об этом думаете? – В голосе Хогана сквозила обеспокоенность.

– Слишком сложно. – Шарп пожал плечами. – Хватило бы пятидесяти человек. Незачем посылать целый батальон.

Хоган кивнул, непонятно, соглашаясь или нет. Взглянул на тучи:

– По крайней мере, погода на нашей стороне.

– Если не пойдет дождь.

– Не пойдет, – сказал Хоган таким тоном, будто распоряжался погодой. – Но будет темно. – Он взглянул через бруствер на защищающий дамбу форт. – Вы правы, слишком сложно. Однако полковник настаивает. Я предпочел бы, чтобы вы участвовали.

– Я тоже, однако полковник настаивает.

Шарпу было отказано в его просьбе. Вместо того чтобы отправиться с ротой легкой пехоты, стрелок останется с полковником Уиндемом.

Шарп ухмыльнулся:

– Я его адъютант.

– Адъютант? – Хоган рассмеялся. – Полагаю, это можно считать повышением. И каковы ваши обязанности? Быть на посылках?

– Вроде того. Он не пускает меня в роту. Говорит, я буду смущать капитана Раймера.

Хоган покачал головой.

– Остается надеяться, что капитан Раймер того стоит. – Инженер взглянул на часы, щелкнул крышкой. – Два часа до темноты.

План выглядел довольно простым. Рота легкой пехоты вместе с двадцатью саперами отправляется к дамбе. Остальной батальон ложной атакой на форт отвлекает внимание защитников, и саперы под шумок закладывают двадцать бочонков с порохом в основание дамбы. Выглядело просто, но Шарп не верил, что так и выйдет. Ночные атаки, в чем армия лишний раз убедилась только четвертого дня, нередко приводят к неразберихе, а весь план Уиндема основывался на том, что пехотинцы окажутся у основания дамбы ровно в одиннадцать. Если они запоздают, а проверить это Уиндем не может никак, ложная атака только разбудит гарнизон и часовые удвоят бдительность. Шарп попробовал убедить полковника, что ложная атака ни к чему, достаточно действий одной роты, но тот покачал головой. Ему хотелось повести батальон на штурм, он с нетерпением ждал ночи и не принял сомнения Шарпа всерьез.

– Разумеется, рота подойдет вовремя!

Причин сомневаться вроде бы не было. Путь предстоял недлинный. В темноте пехотинцы и саперы выйдут из первой параллели и направятся к северу, к реке. Достигнув Гвадианы, повернут налево и двинутся по тропе к Ривильясу, к городским стенам. Лица они зачернят сажей, оружие обмотают тряпьем, бесшумно спустятся к ручью и повернут налево. Самым трудным будет именно этот отрезок пути: вверх по Ривильясу к дамбе. Сто пятьдесят ярдов на расстоянии слышимости от городской стены, прежде чем отряд окажется между бастионом Сан-Педро и дамбовым фортом. Расстояние небольшое, времени довольно, однако необходимость идти бесшумно замедлит продвижение.

Хоган теребил крышку часов. Это он убедил Веллингтона взорвать дамбу, однако Уиндем внес в план инженера свои добавления. Хоган убрал часы, достал табакерку, натянул на лицо улыбку:

– Зато все остальное идет отлично!

Вторую параллель отрыли. Она протянулась гораздо ближе к стенам Бадахоса; теперь под ее прикрытием копали новые артиллерийские позиции, которые позволят приблизить осадные орудия на четыреста ярдов к юго-восточному углу; там, в бастионе Тринидад, щербина уже превратилась в дыру, в которой виднелась разрушенная каменная кладка. Ночами французы заделывали повреждения, а британцы продолжали обстрел в надежде убить каменщиков. Пушки стреляли сутки напролет.

В сумерках Шарп проводил свою бывшую роту. Харпер, утверждавший, что спина зарастает, был уже в строю. Хейксвилл выстроил солдат. Он сумел втереться в доверие к капитану Раймеру, угадывал его желания, льстил, освобождал от неприятной обязанности поддерживать дисциплину. Сержант успешно разыгрывал надежного помощника, незаменимого, расторопного, и под этой маской праздновал победу над ротой. Он сеял между солдатами рознь, подозрительность, а Шарп не мог вмешаться.

Роту перед выходом инспектировал полковник Уиндем. Он остановился напротив Патрика Харпера, указал на семистволку, висевшую у ирландца на спине:

– Это что?

– Семиствольное ружье, сэр.

– Положено по уставу?

– Нет, сэр.

– Тогда сдайте его.

Хейксвилл выступил вперед, лицо его скривилось в усмешке.

– Рядовой, сдайте ружье!

Ружье подарил Харперу Шарп, но сейчас ирландец ничего поделать не мог. Он медленно снял семистволку с плеча, Хейксвилл тут же вырвал ее из рук, положил себе на плечо и обратился к полковнику:

– Наказание, сэр?

Уиндем удивился:

– Наказание?

– За ношение неуставного оружия, сэр?

Уиндем покачал головой. Он уже наказал Харпера.

– Нет, сержант, нет!

– Так точно, сэр! – Хейксвилл почесал шрам и двинулся вслед за Уиндемом и Раймером вдоль шеренги.

После смотра, когда полковник разрешил роте стоять вольно, Хейксвилл снял кивер и уставился в замасленное нутро. Губы сложились в странную улыбку. Шарп удивился. Он нашел лейтенанта Прайса – тот был бледен, несмотря на кирпичный загар, – и кивнул в сторону сержанта:

– Что делает этот тип?

– Бог его знает, сэр. – Для Прайса Шарп по-прежнему оставался капитаном. – Он теперь все время так: снимет кивер, заглянет внутрь, улыбнется и снова наденет. Свихнулся, сэр.

– Снимает кивер? И глядит внутрь?

– Верно, сэр. Ему место в сумасшедшем доме, сэр, не здесь. – Прайс ухмыльнулся. – Впрочем, может, армия и есть сумасшедший дом, сэр.

Шарп собрался потребовать у Хейксвилла семистволку, когда Уиндем, уже севший в седло, скомандовал роте «смирно». Хейксвилл надел кивер, щелкнул каблуками, уставился на полковника. Уиндем пожелал роте удачи, напомнил, что необходимо охранять саперов, в случае если вылазку обнаружат, а если все пойдет гладко, не делать ничего.

– Вперед! Ни пуха ни пера!

Рота спустилась в траншею. Хейксвилл так и ушел с семистволкой, и Шарп пожалел, что остается. Он знал, как необходимо Хогану взорвать плотину, насколько легче будет идти на штурм, если удастся спустить воду из озера.

Когда часы на соборе пробили половину одиннадцатого, он вместе с Уиндемом и девятью оставшимися ротами выбрался из параллели на темную траву. Уиндем нервничал:

– Они должны быть почти у места.

– Да, сэр.

Уиндем вытащил шпагу, передумал, вложил обратно в ножны. Обернулся к Коллету:

– Джек?

– Сэр?

– Готовы?

– Да, сэр.

– Вперед. Ждите, пока пробьют часы!

Коллет ушел во тьму. Майор вел в сторону города, к форту, четыре роты и должен был, едва часы пробьют одиннадцать, открыть огонь, чтобы французы подумали, будто началась атака. Другие роты оставались с Уиндемом в резерве. Шарп знал: полковник надеется, что ложная атака выявит слабости форта и перерастет в настоящую. Полковник уже воображал, как ведет Южный Эссекский через ров, на стену, внутрь укрепления.

Шарп гадал, что делает сейчас его рота. Во всяком случае, не слышно ни выстрелов с крепости, ни криков из форта над дамбой – значит роту пока не заметили. У стрелка было неспокойно на сердце. Если все пойдет, как рассчитывает Уиндем, плотина взлетит на воздух в несколько минут двенадцатого, но что-то настраивало Шарпа на мрачный лад. Он подумал о Терезе, об Антонии – не разбудит ли взрыв ребенка. Его ребенка. Шарпу с трудом верилось, что у него дочь.

– Уже должны были заложить порох, Шарп!

– Да, сэр.

Шарп слушал вполуха, понимая, что Уиндем говорит с единственной целью – скрыть свое волнение. Заложен порох или нет, не узнать никак. Шарп пытался представить себе саперов: вот они ползут с бочонками на спине, словно контрабандисты, по руслу к дамбе…

Его отвлек Уиндем:

– Считайте ружейные вспышки, Шарп!

– Да, сэр.

Ну конечно: полковник надеется, что форт охраняют слабо и Южный Эссекский возьмет укрепление одной своей численностью. Шарп понимал, что надежда эта тщетна.

Слева, в полумиле выше по холму, ударили осадные пушки, каждая вспышка озарила клубящийся над озером дым. С крепости ответили, целя в дульные вспышки. Впрочем, в последние два дня неприятель стрелял значительно реже. Французы берегли порох и ядра для новых батарей второй параллели.

– Теперь недолго, – буркнул полковник под нос, потом громче: – Майор Форрест!

– Сэр? – Инженер выступил из темноты.

– Все в порядке, Форрест?

– Да, сэр. – Форрест, как и Шарп, оказался не у дел.

Далеко на севере защелкали ружья. Уиндем резко обернулся:

– Думаю, не наши.

Стреляла явно не рота легкой пехоты – гораздо севернее, за рекой, 5-я дивизия обстреливала французские форты. Уиндем успокоился:

– Должно быть, уже скоро, джентльмены.

Из тьмы впереди донесся окрик. Три офицера замерли, прислушались, окрик повторился: «Qui vive?»[7] Кричали из форта. Полковник с шумом втянул воздух.

– Qui vive? – И громче: – Gardez-vous![8]

Ружейная вспышка из форта.

– Черт! – выговорил Уиндем. – Черт, черт, черт!

В форте кричали громче, на много голосов. Зажегся огонек, разгорелся, блеснули языки пламени, и в темноту, в ров, полетела горящая вязанка, осветила роты Коллета.

– Tirez![9] – отчетливо донеслось до траншеи.

Бойницы озарились вспышками, британцы отвечали.

– Черт! – заорал Уиндем. – Слишком рано!

Роты Коллета стреляли залпами, взвод за взводом; было слышно, как пули стучат о каменную стену. Офицеры кричали, пытаясь создать у противника впечатление, будто начался массированный штурм; мушкеты работали как часы. Шарп смотрел на форт. Оттуда палили непрестанно, и Шарп прикинул, что на каждого стрелка у амбразуры приходится по меньшей мере двое заряжающих.

– Не думаю, что там мало защитников, сэр.

– Черт! – Уиндем не слушал Шарпа.

Глухо пробили соборные часы, их голос утонул в треске пальбы. Новые зажигательные снаряды озарили форт и полетели наружу. Шарп слышал, как Коллет приказал отступить назад, в темноту. Уиндем, явно взволнованный до крайности, расхаживал взад-вперед.

Артиллеристы на городской стене повернули пушки и зарядили картечью. Длинные языки пламени вытянулись в сторону темного поля.

– Рассыпной строй! – донесся до Шарпа голос Коллета. – Рассыпной строй!

Разумная предосторожность, чтобы уменьшить потери от картечи, но вряд ли она убедит французов, что идет настоящий приступ.

Уиндем выхватил шпагу:

– Капитан Лерой!

– Сэр? – донеслось из темноты.

– Отправляйтесь с вашей ротой! На правый фланг майора Коллета!

– Да, сэр.

В довершение сумятицы гренадерская рота двинулась вперед.

Уиндем повернулся к Шарпу:

– Время, Шарп.

Шарп вспомнил: только что били часы.

– Две минуты двенадцатого, сэр.

– Что же саперы?

– Подождите, сэр.

Уиндем не слушал, он неотрывно смотрел на бой. Горящая солома осветила весь форт и часть поля. Группки солдат выбегали вперед, стреляли с колена и спешили обратно в темноту. На глазах у Шарпа одного накрыло картечью; двое солдат вернулись в освещенное пространство, схватили товарища за ноги и утащили в темноту. «Заряжай! Цельсь! Пли!» Привычные команды звучали над полем, ружья стреляли по форту, с высоких стен летела смертоносная картечь.

– Капитан Стеррит! – гаркнул Уиндем.

– Сэр?

– Отправляйтесь с вашей ротой на подкрепление майору Коллету!

– Есть, сэр!

Рота двинулась вперед, и Шарп виновато подумал: вот еще одного капитана отправили под картечь. Интересно, что с Раймером? С задней стороны форта не доносилось выстрелов, но не слышалось и взрыва. Шарп каждую секунду ждал, что взметнется пламя и повалит дым, но вокруг дамбы было тихо.

– Где они?! – Уиндем бил кулаком по бедру, рассекал воздух шпагой. – Черт побери! Где они?!

Раненые выходили из боя, а Коллет отводил свои роты дальше назад. Он рассудил, что незачем терять людей, если атака ложная. Французы стреляли реже. Взрыва все не было.

– Проклятье! Надо узнать, что случилось!

– Я схожу, сэр.

Шарп видел, как рушится тщательно продуманный план Уиндема. Французы уже поняли, что атака ложная, и не потребуется большого ума, чтобы догадаться: настоящая цель – дамба. Он вновь представил себе нагруженных бочками саперов.

– Они могли попасть в засаду, сэр. Может, и не дошли до дамбы.

Уиндем задумался, и пока он молчал, рядом раздался голос майора Коллета:

– Полковник? Сэр?

– Джек! Сюда!

Коллет подошел, отдал честь:

– Мы долго не продержимся, сэр. Слишком много гибнет под этой чертовой картечью.

Уиндем повернулся к Шарпу:

– Сколько времени вам нужно, чтоб добраться?

Шарп быстро прикинул. Нет необходимости таиться или давать большой круг. Шум перестрелки и суматоха скроют его передвижение, он сможет пройти как угодно близко от форта.

– Пять минут, сэр.

– Тогда отправляйтесь. Послушайте! – остановил Шарпа Уиндем. – Мне нужен доклад, и только. Найдите их. Обнаружены ли? Как далеко продвинулись? Ясно?

– Да, сэр.

– Через десять минут жду вас обратно. Через десять минут, Шарп. – Полковник обернулся к майору Коллету. – Дадите мне десять минут?

– Да, сэр.

– Отлично. Вперед, Шарп! Поторапливайтесь!

Стрелок побежал к форту и невидимой дамбе, темный мундир растворился в ночи. Вправо, чтобы обогнуть освещенное зажигательными снарядами пространство, к ручью ниже дамбы. Он спотыкался о кочки, скользил на влажной земле, но он был свободен. Один и свободен!

Над головой свистела картечь – стреляли с цитадели; ружейные вспышки из форта остались слева. Шарп замедлил бег, зная, что ручей где-то близко, и прислушался: не затаился ли в русле французский патруль. Снял с плеча штуцер, взвел замок. Пружина подалась туго – хорошо, так и надо; щелкнуло, вставая на место, шептало. Он вооружен. Как там говорит Хоган? Во всеоружии. Мудреное слово, но все равно здорово. Шарп улыбнулся во тьме и двинулся дальше, уже медленно, внимательно оглядывая берег. Кивер он надвинул на глаза, чтобы не слепили яркие орудийные вспышки. Увидел во тьме за кустами еще более темную полоску и понял: это ручей. Лег плашмя, прополз вперед и заглянул вниз.

Русло оказалось глубже, чем он предполагал. Берег круто спускался к воде, тускло поблескивающей футах в восемнадцати-двадцати. Тут было тихо, только журчал ручей. Ни пехотинцев, ни саперов. Шарп поглядел налево. Рядом с фортом, в каких-нибудь сорока ярдах, чернела дамба – пустая, безмолвная, она сдерживала могучий напор воды.

Он перевалился через край обрывчика и на животе съехал вниз между колючими кустами, выставив вперед штуцер. Внезапно хриплый испуганный голос прошептал:

– Кто идет?

– Шарп! Кто это?

– Питерс, сэр. Слава богу, вы здесь.

Шарп увидел силуэт Питерса – тот пригнулся под кустом у самой воды. Подошел ближе:

– Что случилось?

– Не знаю, сэр. Капитан отправился вперед, сэр. – Питерс указал на дамбу. – Уж десять минут как. Оставил меня здесь. Думаете, они ушли, сэр?

– Нет. Оставайся здесь. – Шарп похлопал солдата по плечу. – Они будут возвращаться мимо тебя. Все в порядке.

Раймер и саперы не могли уйти далеко. Шарп побрел по колено в воде, ожидая, что его окликнут. Окрик раздался в двадцати ярдах от дамбы, под самым фортом, там, где верхушки деревьев сходились над Ривильясом.

– Кто идет?

– Шарп, – прошептал стрелок. – Кто это?

– Хейксвилл. – Чуть слышный смешок. – Пришли пособить?

Шарп оставил издевку без ответа.

– Где капитан Раймер?

– Здесь! – Голос раздался из-за спины Хейксвилла, и Шарп протиснулся мимо сержанта, ощутил неприятный запах у того изо рта и увидел блеск золота на мундире капитана.

– Меня послал полковник. Он волнуется.

– Я тоже волнуюсь. – Больше Раймер ничего не добавил.

– Что случилось?

– Порох заложили, саперы вернулись, там Фитчет. Он должен был вставить запальный шнур!

Раймер тревожился, и Шарп разделял его тревогу. Если нечаянно взорвать дамбу прямо сейчас, роту смоет стеной воды.

В форте, в каких-то тридцати футах над Раймером и Шарпом, послышались шаги. Раймер шумно втянул воздух. В шагах не слышалось спешки, словно француз просто прогуливался.

– О господи, нет!

Блеснул огонек, как будто зажглась свеча, задрожал, погас, потом разгорелся. В его свете Шарп разглядел двоих в синих мундирах, они держали вязанку. В следующую секунду та полетела в русло. Сыпались искры, отлетали пучки горящей соломы; вязанка катилась по склону и наконец с шипением упала в воду. Секунду пламя еще плясало на верхних соломинках, потом погасло. Раймер протяжно выдохнул.

Шарп приблизил губы вплотную к его уху:

– Где ваши люди?

– Где-то здесь. Многие ушли.

Ответ не прибавил ясности. На стене снова блеснул огонек, разгорелся. В этот раз французы выждали, чтобы промасленная солома запылала, как сигнальный маяк. Перебросили вязанку через парапет; она отскочила, разбрасывая искры, потом зацепилась за куст. Затрещали и вспыхнули ветки. В ярком свете Шарп различил инженера, лейтенанта Фитчета, укрывшегося за бочонками. Французы его увидят!

Но французы не знали, кого высматривают. Им приказали проверить русло, поэтому они перегнулись через парапет, заметили лишь неясные ночные тени и, не уловив никакого движения, успокоились.

Шарп отчетливо видел французов. Похоже, те радовались, что не участвуют в перестрелке у передней стены форта. Они переговаривались и смеялись, потом выпрямились и пошли от парапета. Послышалась отрывистая команда, – видимо, на стену поднялся офицер.

Фитчет шевельнулся. Он пробирался к Раймеру и Шарпу, стараясь не наделать шума, но нервы его были на пределе, он оступился и упал в ручей. В форте закричали, из-за парапета высунулся офицер, Фитчету хватило ума застыть. Офицер обернулся, выкрикнул приказание. Зажгли третью вязанку, и Шарп понял: боя не избежать. Раймер, раскрыв рот, таращился на укрепление.

Шарп тронул его за локоть:

– Застрелите офицера.

– Что?

– Застрелите гада! У вас есть стрелки?

Раймер не шелохнулся, и тогда Шарп поднял штуцер. Взвел курок, пальцем проверил, есть ли на полке порох, прицелился сквозь голые терновые ветки. Раймер очнулся:

– Не стреляйте!

Третью вязанку с силой перебросили через парапет, она упала на дальний склон русла и зацепилась за камень. Фитчету показалось, что вязанка летит прямо на него; инженер завизжал и бросился к укрывшейся в кустах роте. Французский офицер закричал.

– Не стреляйте!

Раймер ударил Шарпа по плечу, сбил прицел, и стрелок убрал палец с крючка. Фитчет упал за терновый куст, потирая ушибленные ребра. Про шнур он не забыл и утянул его за собой, но Шарп сомневался, не побывал ли шнур в воде вместе с лейтенантом. Фитчет дико озирался.

– Фонарь!

Фонарь с закрытыми створками стоял за деревьями. Фитчет и Раймер шарили, толкая друг друга. Из форта вылетела первая пуля, ударила в дерево, и Фитчет выругался:

– Черт! Быстрее!

Французский офицер склонился над руслом, всматриваясь в тени. Шарп прицелился, нажал на крючок. Офицер откинулся назад, его лицо вмиг обагрилось кровью. Раймер вытаращился на Шарпа:

– Зачем вы это сделали?

Шарп не ответил. Фитчет нашел фонарь, открыл створку; луч света блеснул между кустами.

– Живее! Живее! – бормотал лейтенант себе под нос. Он нашел шнур, сунул кончик в пламя, подождал, пока затрещит. – Назад! Назад!

Раймер не ждал, когда загорится шнур.

– Назад! – кричал он. – Назад!

Шарп схватил Фитчета за предплечье:

– Сколько?

– Тридцать секунд! Бежим!

Из форта снова выстрелили, пуля зарылась в землю. Раймер и остальные побежали вниз по руслу, уже воображая ослепительную пороховую вспышку, взрывную волну и смывающий все на своем пути сель.

Французы, лишившиеся офицера, звали на помощь. Они ничего не видели в свете горящей соломы, ничего не слышали в шуме пальбы. Шарп подождал, глядя, как бежит по шнуру крошечный огонек, и прислушиваясь к топоту на стене форта. Шнур горел хорошо, огонек мчался к дамбе. Шарп отвернулся и полез на обрыв, под самой стеной форта. Его остановил голос:

– Хороший выстрел.

– Патрик?

– Ага. – Донеголец говорил очень тихо. – Решил проверить, не нужно ли вам помочь. – Мощная ручища стиснула Шарпу запястье и бесцеремонно втащила стрелка на кромку берега. – Быстро они драпанули.

– Кому охота тонуть. – Шарп протиснулся мимо тернового ствола.

Сколько прошло секунд? Двадцать? Двадцать пять? По крайней мере ему и Харперу ничто не грозит. Они на высоком берегу сразу за рвом, который отходит от русла под прямым углом и опоясывает форт.

Французы возбужденно кричали; Шарп слышал, как входят в стволы шомпола. Потом разноголосицу перекрыла отрывистая команда. Он взглянул на Харпера – тот пригнулся во тьме.

– Как спина?

– Чертовски болит, сэр.

Шарп припал к земле, ожидая взрыва, – сейчас огонь достигнет бочонков, полетят оторванные доски. Уже скоро! Может, Фитчет отмотал больше шнура, чем собирался?

Новый залп заставил Шарпа вздрогнуть. Французы стреляли по руслу, пули с треском рвущегося ситца сбивали терновые шипы. Возмущенно заорала птица, захлопала крыльями. Шарп слышал топот улепетывающих ног. Харпер фыркнул:

– Словно мокрые курицы.

– Как это было?

Если прежде Харперу не хотелось ругать Раймера при Шарпе, после порки это прошло. Ирландец сплюнул в русло:

– Не мычит и не телится, сэр.

В устах солдата это едва ли не величайшее осуждение: нерешительность губит.

Взрыва все еще не было. Шнур или намок, или сломался, но в любом случае порох не подожжен. Прошло не меньше минуты. Слышно было, как французский офицер требует тишины. Видимо, он прислушивался к происходящему ниже по течению, но там уже все стихло, и офицер отдал новый приказ. Парапет осветился – это зажгли вязанки. Шарп поднял голову: три пылающие охапки описали над руслом дугу. Не подожжет ли одна из них запал? Но секунды шли, а взрыва не было. В форте закричали. Французы увидели порох.

Шарп пополз с обрыва:

– За мной!

Французы орали, гомонили; двух британцев не должны были услышать. Время поджимало. Шарп пытался представить себя на месте французского офицера: сейчас потребовал бы воду, чтобы залить бочонки. Надо посмотреть, что со шнуром. Шарп замер, глянул вниз. Новые зажигательные снаряды ярко осветили основание дамбы, бочонки и шнур. Один его конец выпал из бочонка в нижнем ряду, другой упал в ручей и потух. Даже не будь воды, запал не сработал бы. Харпер пригнулся рядом с Шарпом:

– Что нам делать?

– Мне нужно девять человек.

– Я позабочусь. Что дальше?

Шарп кивнул на форт:

– Шесть стреляют по этим, трое сбрасывают вязанки в воду.

– А вы?

– Оставьте мне одну вязанку. – Он торопливо принялся заряжать штуцер, не возясь с кожаной оберткой, которая раскрутила бы пулю в нарезном стволе «бейкера». Дослал пулю шомполом. – Готов?

– Да, сэр. – Харпер ухмылялся. – Думаю, тут сгодятся стрелки.

– Почему бы нет, сержант? – тоже ухмыльнулся Шарп.

К чертям Раймера, Хейксвилла, Уиндема, Коллета, всех этих новичков, которые сбивают батальон с толку. Шарп и его стрелки с боями прошли от северного берега Испании до Португалии; за ними Дуэро, Талавера, Алмейда и Фуэнтес-де-Оньоро. Они понимают друг друга, верят друг в друга. Шарп кивнул Харперу.

Сержант (Шарп по-прежнему думал о Харпере как о сержанте) сложил ладони рупором:

– Стрелки! Ко мне! Стрелки!

С укрепления закричали, над парапетом показались лица.

Шарп тоже сложил ладони:

– Рота! В стрелковую цепь!

Они должны рассредоточиться, но послушают ли солдаты бывших сержанта и капитана? Из форта стреляли, пули сбивали колючки. Харпер снова крикнул:

– Стрелки!

По руслу затопали башмаки. Офицер в форте что-то выкрикнул, донесся стук входящих в стволы шомполов.

– Идут, сэр.

Разумеется! Это его солдаты. Шарп различил темные кители – без перевязей, как у красномундирников.

– Скажите им, что делать, сержант. – Шарп протянул Харперу заряженный штуцер, улыбнулся. Все как в старое доброе время. – Я пошел.

В остальном можно положиться на Харпера. Шарп выскочил из укрытия и побежал вверх по ручью, на свет. Французы увидели его, офицер закричал. Земля была мокрая, скользкая, под ноги попадались камешки; один раз Шарп проехался, балансируя раскинутыми руками. Рядом свистели пули. Французам было неудобно стрелять сверху вниз, к тому же они слишком торопились. Позади Харпер выкрикивал приказания, потом отчетливо защелкали штуцеры. Шарп бежал вдоль белого шнура, огромная земляная дамба была прямо над ним, а за ней – многие тонны воды. Пули били в склон. Шарп упал на колени, схватил запал, затолкал в наливное отверстие бочонка, слыша, как шуршит, раздвигаясь, порох. Затычки нет! Шарп огляделся, уговаривая себя не спешить. Чертова затычка как сквозь землю провалилась. Шарп попытался вытащить из другого бочонка, но затычку вбили намертво. Шарп сообразил, что сгодится камешек, нащупал подходящую гальку, заткнул дыру. Пуля порвала рукав, обожгла кожу, однако свет позади погас – это стрелки столкнули вязанки в воду. По-прежнему трещали ружья, Шарп слышал крики. Он управился с запалом и занялся с белым шнуром, укладывая его по берегу, дальше от воды. Нужен огонь! Обернулся, увидел горящую вязанку на другом берегу. Перепрыгнул через ручей. Сверху засвистели пули, одна ударила в вязанку, и та дернулась как живая. Стрелки, наверное, перезаряжают.

– Дайте ему огня! – послышался голос Харпера.

В русле были и солдаты в красных мундирах – они бежали, опускались на колено, целились вверх, и Шарп увидел нового прапорщика: тот размахивал шпагой и приплясывал от волнения. Грянули выстрелы, пули засвистели над парапетом; вперед выдвинулись стрелки с уже заряженными штуцерами.

Выбора нет, надо поджигать самому. Вязанка горела; Шарп наклонился, схватил ее; руки обдало жаром. Брошенный из форта камень попал в солому, Шарпу опалило лицо. Шарп повернулся и краем глаза увидел в русле вспышку, огромную, желтую, как бы сплющенную: стреляли в него, но он не поверил собственным глазам. Шарп швырнул вязанку на белый шнур.

Побежал. Боль пронзила ногу, бок. Шарп споткнулся. Он падал. Вспомнилось, что горящая солома упала слишком близко к пороху и что стреляли с берега русла. Все это никак не складывалось воедино, и тут ночь обратилась в день.

Пламя и свет, грохот и жар, оглушительный рокочущий взрыв. Солдаты в британских траншеях, оборудовавшие новые позиции для батарей, увидели озаренную огнем стену бастиона Сан-Педро. Пламя осветило весь Бадахос, от цитадели до Тринидада; дамбовый форт черным силуэтом выступил на фоне мятущегося огня, из которого валил дым и летели обломки. Взрыв был много слабее того, что разрушил Алмейду, но тогда мало свидетелей осталось в живых, а сейчас тысячи увидели, как пламя растерзало ночь, и ощутили горячий ветер на лицах.

Шарпа бросило вперед, в ручей, ударило о камни, оглушило взрывом, ослепило пламенем. Ручей спас ему жизнь, и Шарп пожалел об этом, зная, что через секунду его сметет потоком воды, расплющит тоннами грязи и камней. Он не хотел бросать вязанку так далеко, но его опалило огнем, ранило пулей; ему больно, нестерпимо больно. Он не увидит дочь. «Смерть приближается медленно», – подумал он. И пополз, словно надеялся уползти от рушащейся воды.

Жар волнами прокатывался по руслу. Горячие обломки шипели в воде. Из форта не стреляли. Взрыв сдул французов с парапета, эхом отразился от высоких городских стен, прокатился над равниной и стих.

Харпер поднял Шарпа на ноги:

– Идемте, сэр.

– Что? – Шарп был оглушен, ничего не соображал.

– Идемте! – Харпер тянул его вниз по течению, прочь от форта, от целехонькой дамбы. – Вы ранены?

Шарп двигался машинально, спотыкаясь о камни. Он попытался обернуться, взглянуть на плотину.

– Стоит.

– Да, стоит. Идемте!

Шарп высвободился рывком.

– Стоит!

– Знаю! Идемте же!

Дамба стояла! Горящие обломки озаряли огромную стену, опаленную взрывом, с выбоиной внизу, но целую.

– Стоит!

Харпер потянул Шарпа:

– Идемте! Бога ради, идемте!

Под ногами Шарпа кто-то лежал. Стрелок посмотрел вниз. Новый прапорщик. Как его? Шарп не мог вспомнить, а мальчишка погиб, и понапрасну!

Харпер тянул Шарпа вниз, за деревья, другой рукой тащил Мэтьюза. Шарп шатался, боль отдавалась в ноге, на глаза наворачивались слезы. Это поражение, полное, постыдное. Погиб юноша, который мог бы жить, и все потому, что Шарпу вздумалось доказать: он не мальчик на посылках и не надсмотрщик за багажом. Шарпу думалось, что некий злой рок вздумал уничтожить его, лишить его гордости, достоинства, надежды; и в насмешку, довершая поражение, показал нечто, ради чего стоит жить. Тереза наверняка слышала взрыв, и сейчас она укачивает его дитя. Но Шарп, ковыляя в ночи, чувствовал, что никогда не увидит ребенка. Никогда. Бадахос убьет его, как убил паренька, как уничтожил все, ради чего Шарп трудился и боролся девятнадцать военных лет.

– Тупые скоты! – Из тьмы появился Хейксвилл, его голос казался кваканьем тысячи озерных лягушек. Он скалился и тыкал в Харпера кулаком. – Безмозглая ирландская свинья! Живее! – Он нес под мышкой тяжелое ружье, и Харпер учуял пороховую гарь. Из семистволки стреляли, а Харперу смутно помнилось, что Шарпа подстрелили из русла.

Харпер обернулся к Хейксвиллу, но сержант уже исчез в ночи. Шарп, истекая кровью, поскользнулся, и ирландцу пришлось подхватить его и потащить вверх по склону.

И тут грянуло. Все бадахосские церковные колокола трезвонили во тьме, и на секунду Харперу подумалось, что горожане празднуют провал ночной вылазки. Потом он вспомнил. Наступила полночь, и уже воскресенье, Светлое пасхальное воскресенье; колокола звонят в честь величайшего чуда. Харпер прислушался к нестройному перезвону и дал себе самый нехристианский обет. Он убьет человека, который пытался убить Шарпа. Пусть это будет последнее, что он совершит в жизни, но он убьет человека, которого нельзя убить. Убьет насмерть.

– Не дергайтесь, – сказал доктор не столько Шарпу, который и не шевелился, сколько по привычке себе под нос: он всегда говорил эти слова перед операцией.

Доктор повертел в руках щуп и вытер его фартуком, прежде чем аккуратно ввести в рану у Шарпа на бедре.

– Вас серьезно ранило, мистер Шарп.

– Да, сэр, – прошипел Шарп сквозь зубы.

Ему казалось, что змея терзает его мясо раскаленными зубами.

Доктор засопел, нажал на щуп.

– Ага! Великолепно! Великолепно! – (Из раны хлестала кровь.) – Нашел! – Он надавил на пулю щупом.

– Господи!

– Молитва помогает, – машинально заметил доктор и выпрямился, оставив инструмент в ране. – Вы счастливчик, мистер Шарп.

– Счастливчик, сэр? – (Боль полыхала от лодыжки до паха.)

– Счастливчик. – Доктор взял стакан с кларетом, который постоянно наполнял санитар, и посмотрел на щуп. – Извлечь или не извлечь, – вот в чем вопрос. Мистер Шарп, вы вроде крепкий малый?

– Да, сэр, – простонал Шарп.

Доктор шмыгнул носом. С тех пор как пороли Харпера, насморк так и не прошел.

– Пулю можно оставить, мистер Шарп, но я думаю, не стоит. Вам повезло, она сидит неглубоко. Видимо, ударила на излете. – Доктор выбрал длинный тонкий пинцет, осмотрел рифленые концы, нашел соринку, плюнул на инструмент и насухо вытер рукавом. – Ну! Не дергайтесь, думайте об Англии!

Он ввел пинцет в рану, вдоль щупа, и Шарп зашипел проклятия. Доктор, не обращая внимания, продвигал пинцет, потом сильно сжал ручки.

– Великолепно! Еще минуточку!

Он повернул пинцет, и боль оглушила Шарпа. Врач вытащил щипцы и бросил вместе с зажатой пулей на стол позади себя.

– Великолепно! Эх, не было меня рядом с Нельсоном!.. Отлично. Перевяжи его, Харви.

– Да, сэр. – Санитар выпустил лодыжки Шарпа и стал рыться на столе, выбирая чистые бинты.

Доктор взял щипцы и ополоснул пулю от крови в чашке с бесцветной жидкостью.

– Ага! – Он показал пулю. – Пистолетная. Понятно, почему вошла неглубоко. Видимо, стреляли издалека. Хотите взять себе?

Шарп кивнул и протянул руку. Пуля была не ружейная. Серый шарик, всего полдюйма в поперечнике. Шарп вспомнил желтую сплющенную вспышку. Семистволка стреляет полудюймовыми пулями.

– Доктор…

– Да?

– Другая рана. Пуля по-прежнему в ней?

– Нет. – Доктор вытирал руки о заскорузлый от крови фартук, в его профессии это был показатель опыта. – Прошла навылет, только кожу порвала. – Он подал Шарпу стакан с бренди.

Шарп выпил и снова откинулся на столе, предоставив санитару промыть и перевязать рану. Стрелок не сказать что сильно злился на Хейксвилла, пытавшегося его убить; он просто удивлялся и радовался, что остался жив. Держи он в руках заряженное ружье и попадись ему на глаза Хейксвилл, он бы, наверное, без колебаний отправил сержанта на тот свет.

– Который час, сэр?

– Рассвет, Шарп, рассвет. Пасхальный рассвет, когда всем положено ликовать. – Врач громко чихнул. – Не напрягайтесь.

– Да, сэр. – Шарп спустил ноги со стола, натянул кавалерийские рейтузы. С внутренней стороны бедра на подшитой к штанам коже виднелась аккуратная дырочка от пули.

Доктор взглянул на дырочку и рассмеялся:

– Тремя дюймами выше, и вы оказались бы последним в роду.

– Да, сэр. – Очень смешно. Шарп попробовал ступить на ногу, понял, что устоит. – Спасибо, сэр.

– Не за что, Шарп, разве что за мое скромное умение и смиренное служение долгу. Полбутылки рома, и вы будете прыгать, как барашек. Благодарите медицинскую коллегию и ее председателя – вы видите перед собой их покорного слугу. – Доктор приподнял полог палатки. – Загляните ко мне, если потребуется отнять ногу.

– Только к вам, сэр.

Недавно отменили состояние повышенной готовности, солдаты сложили ружья в пирамиды и приступили к скудному завтраку. Пушки палили вовсю – уже не только по Тринидаду, но и по Санта-Марии, и Шарп подумал, что озеро, наверное, затянуто дымом. Чертов порох! Под дамбу его заложили слишком мало, иначе бы Шарп, Харпер и стрелки ходили сегодня в героях. А так они оказались козлами отпущения. Шарп нутром чуял грядущие неприятности. Вину за ночной провал захотят на кого-нибудь свалить.

Над городом захлебывались колокола. Шарп, прихрамывая, шел к навесу. Справа несколько испанок и португалок, солдатских жен, собирали на берегу ручья белые цветочки. Весна преобразила местность. Скоро просохнут дороги, сойдет паводок и французские войска смогут выступить в поход. Интересно, кажется это или пушки сегодня стреляют чуть чаще? Разносят город, который британцы должны взять, чтобы двинуться войной в сердце Испании? Бадахосскую канонаду должны слышать войска далеко на севере, в Алькантаре и Касересе, на востоке, в Мериде, где британские форпосты смотрят на пустую дорогу в ожидании французских колонн.

Пушки заглушали пасхальную службу, отвлекали собравшийся в соборе народ. Алтарь сверкал белой и золотой парчой, на статую Пресвятой Девы надели роскошный, расшитый каменьями наряд, но грохот взметал пыль с высоких позолоченных карнизов, и та оседала за резными фигурами с изображением Страстей Христовых. Женщины молились, перебирая четки, а пушки предсказывали кровавую осаду. Бадахос знал, что грядет, – у города долгая память, он помнил другие осады, когда мавры и христиане поочередно резали жителей. Молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей.

– Шарп! – Майор Коллет, усталый и раздраженный, выглянул из палатки Уиндема и жестом подозвал стрелка.

– Сэр?

– Как нога? – нехотя осведомился Коллет.

– Болит.

Коллет не выказал сочувствия.

– Полковник вас ждет.

Под желтоватым пологом палатки лицо Уиндема казалось нездорово желтым. Полковник кивнул Шарпу, не то чтобы враждебно, и указал на ящик:

– Вам стоит сесть.

– Спасибо, сэр. – Сесть и впрямь хотелось – боль отдавалась в паху.

Коллет вошел вслед за Шарпом, задернул полог. Майор был мал ростом и мог стоять в центре палатки, не пригибаясь. Несколько минут все молчали, и до Шарпа вдруг дошло, что Уиндем в весьма затруднительном положении. Ему стало жаль полковника. Не вина Уиндема, что Раймер купил патент, он не сам напросился на место Лоуфорда, и за недолгое знакомство стрелок успел убедиться, что полковник – человек вполне достойный.

Шарп поднял глаза:

– Сэр?

Молчание было нарушено. Уиндем раздраженно махнул рукой:

– Эта ночь, Шарп… Очень жаль.

– Да, сэр.

Интересно, о чем жалеет полковник? О том, что дамба устояла? О гибели Мэтьюза?

– Генерал досадует. Не на нас. Мы сделали свое дело. Доставили порох к дамбе, подожгли, а чертова пороха оказалось слишком мало. Виноваты саперы, не мы.

– Да, сэр. – Шарп понимал, что Уиндем ходит вокруг да около.

Он не для того пригласил Шарпа в палатку, чтобы жаловаться на саперов.

Коллет вежливо кашлянул, полковник прочистил горло:

– Похоже, возле дамбы имела место сумятица?

По-видимому, сведения исходили от капитана Раймера, поэтому Шарп пожал плечами:

– Ночные атаки часто кончаются неразберихой.

– Знаю, Шарп, знаю. Слава богу, не вчера родился! – Стрелок выбивал Уиндема из колеи, и тот вспомнил их первую встречу, в Элваше, когда вот так же не мог прямиком преодолеть изгородь. Полковник взглянул на Шарпа. – Я послал вас узнать новости, больше ни за чем, ведь так?

– Да, сэр.

– Вместо этого вы перехватили у Раймера командование, организовали атаку и всполошили французов, из-за чего погиб один из моих офицеров.

Шарп переборол закипающую злость. На замечание о Мэтьюзе он отвечать не стал.

– Всполошил французов, сэр?

– Черт возьми, вы открыли огонь!

– Так сказал вам капитан Раймер?

– Я здесь не для того, чтобы с вами спорить! Открыли или нет?

– Я ответил на огонь, сэр.

Молчание. Похоже, Раймер рассказывал по-другому. Уиндем взглянул на Коллета, тот пожал плечами. Оба верили Шарпу, но авторитет Раймера надо было поддержать. Уиндем предпринял обходной маневр:

– Тем не менее вы нарушили мой приказ?

– Да, сэр.

Снова молчание. Уиндем не предполагал услышать такой ответ или, может быть, ожидал оправданий, а Шарп просто признал, что нарушил приказ. Однако спрашивать почему значило выслушивать упреки в адрес Раймера, чего полковник не хотел. Он смотрел на Шарпа. Стрелок выглядел чертовски уверенным в себе, сидел с невозмутимым видом; сильное, рассеченное шрамом лицо выражало спокойствие, которое обезоруживало полковника. Уиндем мотнул головой:

– Черт возьми, Шарп, Раймер в невозможном положении! Он добивается, чтобы рота его уважала, а вы наступаете ему на пятки.

Коллет шевельнулся, может быть неодобрительно, но Шарп медленно кивнул:

– Да, сэр.

– Винтовки, например.

Шарп встревожился:

– Винтовки, сэр?

Коллет вмешался, придав голосу резкость:

– Раймер считает, что именно они виной сегодняшним потерям. Слишком медленно заряжаются, и это нас подвело. Мушкеты скорострельнее и надежнее.

Шарп кивнул:

– Да, но только нынче ночью.

– Это лишь ваше мнение. Раймер считает иначе. – Коллет помолчал. – А Раймер – капитан.

– И может управлять ротой, как сочтет нужным, – подхватил Уиндем. – Значит, с винтовками придется расстаться.

Шарп впервые повысил голос:

– Нам надо больше винтовок, сэр, а не меньше.

– Вот и я о том же! – Уиндем тоже заговорил громче. – Вы не можете распоряжаться ротой. Это должен делать один человек!

То есть Раймер. Гнев улегся. Шарпа наказывают не за собственные промахи, а за промахи Раймера, и все трое это понимают. Стрелок криво улыбнулся:

– Да, сэр.

Снова молчание. Шарп чувствовал, что полковник должен сказать что-то еще и никак не решается. Ладно, он поможет полковнику закончить этот чертов разговор.

– И что теперь, сэр?

– Теперь? Все продолжается, Шарп, все продолжается! – Уиндем уходил от ответа, потом все-таки решился: – С нами говорил майор Хоган. Он огорчен.

Полковник замолчал. Он начал не с того места, но Шарп уже догадывался, что произошло. Уиндем хочет избавиться от Шарпа, по крайней мере на время, и Хоган предложил решение, которое полковник мнется назвать.

– Да, сэр?

– Ему нужна ваша помощь, Шарп. Дело на несколько дней. У саперов, черт побери, вечно не хватает народу, вот он и попросил отдать вас. Я согласился.

– Значит, я оставляю батальон, сэр?

– На несколько дней, Шарп, на несколько дней.

Коллет у центрального кола переступил с ноги на ногу:

– Черт возьми, Шарп, скоро капитанские патенты начнут раздавать, как фунтовые бумажки в день выборов!

Шарп кивнул:

– Да, сэр.

Коллет сказал самое главное. Шарп стесняет не только Раймера, но и остальных капитанов: каждому чудится, что Шарп дышит ему в затылок. Если Шарп сейчас отправится к Хогану, то после штурма его можно будет взять обратно капитаном. А штурм не за горами. Веллингтон не хочет тянуть с осадой, по хорошей погоде французы успеют подойти на помощь осажденным. Шарп чувствовал, что очень скоро пехоту бросят на город. Может быть, слишком скоро. Коллет прав: будут вакансии, слишком много вакансий, об этом позаботятся французские пушки.

Явная готовность Шарпа несколько успокоила Уиндема.

– Что ж, Шарп, удачи. Доброй охоты. – Он отрывисто рассмеялся. – Вы еще к нам вернетесь!

– Да, сэр. – Но не так, как думает Уиндем.

Стрелок, хромая, вышел из палатки. Он не возражал против решения полковника, вернее, Хогана, но, черт побери, он не пешка, которую можно смахнуть с доски. Его лишили роты, теперь выставляют из батальона. В душе закипал гнев. Ко всем чертям! Он поведет «Отчаянную надежду»! Он останется жив, и его возьмут назад, но не просто взамен убитого капитана, а как героя, об которого нельзя вытирать ноги! Он будет бороться! Черт побери, он будет бороться и знает, с чего начать.

От батальонного полевого склада донесся гогочущий смешок. Хейксвилл! Чертов Хейксвилл под покровом темноты разрядил в него семистволку.

Шарп повернулся на звук, скривился от боли в ноге и пошел на врага.

Хейксвилл гоготнул:

– Вы не солдаты, вы бабы! Смирно!

Двенадцать стрелков замерли. Каждый охотно убил бы сержанта, но не здесь, не на полевом складе, открытом взорам всего лагеря. Убить надо ночью, тайком. Однако Хейксвилл то ли вовсе не спал, то ли просыпался от малейшего шороха. Может, его и впрямь нельзя прикончить?

Сержант медленно шел вдоль строя. Стрелки стояли в одних рубахах, зеленые мундиры лежали перед ними на земле. Хейксвилл остановился перед старым браконьером Хэгменом, пнул ногой мундир.

– Что это? – Носок сержантского башмака указывал на черную нарукавную нашивку.

– Нашивка старшего стрелка, сержант.

– Нашивка старшего стрелка, сержант! – передразнил Хейксвилл; желтое лицо дернулось. – Вонючая старая развалина, вот ты кто! – Он подтолкнул рукав в грязь. – Старший стрелок, поди ты! С сегодняшнего дня ты солдат, черт возьми! – Он гоготнул, обдав Хэгмена зловонным дыханием.

Стрелок не шелохнулся, чтобы не дать повода для наказания. Хейксвилл дернулся и зашагал дальше. Он был доволен собой. Стрелки раздражали его – это была как бы ротная элита, тесно спаянная компания, и ему хотелось их изничтожить. При отступлении от дамбы сержант подсказал Раймеру, что винтовки – помеха и что с Шарповой ротой будет легче управляться, если распустить стрелков. Прием сработал.

– Ты! Вонючая ирландская свинья! Кругом! – Хейксвилл брызгал на Харпера слюной.

Харпер долю секунды колебался, потом увидел, что на них смотрит офицер. Ему не хотелось кончить дни у стенки. Он повернулся.

Хейксвилл вытащил штык.

– Как спина, рядовой?

– Отлично, сержант.

– Отлично, отлично! – Хейксвилл передразнил донегольский акцент. – Это замечательно, рядовой. – Он плашмя приложил штык к Харперовой спине и с силой провел вниз, по незажившим болячкам, так что на рубахе выступила кровь. – На тебе грязная рубашка, рядовой, грязная ирландская рубашка.

– Да, сержант. – Харпер крепился, чтобы не показать, как ему больно.

Он пообещал, что убьет этого человека, и обязательно сдержит слово.

– Выстирай ее! – Хейксвилл убрал штык. – Кругом!

Двенадцать стрелков смотрели на сержанта. Он безумен, в этом сомневаться не приходилось. В последние дни Хейксвилл приобрел новую привычку – садиться в сторонке, снимать кивер и разговаривать с его внутренностью. Он беседовал с кивером, как с другом. Поверял свои планы и надежды, при этом глаза так и бегали – смотрит ли рота, слушает ли. Сержант отпускал гогочущий смешок: «Я ее поимею». Снова заглядывал в засаленный кивер. «Я поимею красотку, о да, Обадайя ее поимеет!»

Хейксвилл вразвалку шел перед строем.

– Вы наденете красные мундиры вместо паршивых зеленых. Возьмете мушкеты вместо этого баловства! – Он указал на двенадцать штуцеров, составленных возле незакрытого оружейного ящика. Рассмеялся. – Станете настоящими солдатами, вроде сержанта Хейксвилла, вашего друга. – Гоготнул. – Ненавидите меня, да? – Лицо непроизвольно дернулось. – И хорошо! Потому что я вас тоже ненавижу! – Хейксвилл снял кивер, заглянул внутрь, произнес хныкающим, заискивающим голосом: – Я их ненавижу, правда ненавижу. – Поднял глаза, заговорил с обычной своей интонацией: – Думаете, я сумасшедший? – Опять смешок. – Все так думают.

Тут Хейксвилл увидел, что все взгляды устремились налево, и обернулся. Черт, подходит эта скотина Шарп. Хромает. Хейксвилл надел кивер и отдал честь:

– Лейтенант, сэр.

Шарп вернул приветствие.

– Сержант. – Он говорил очень вежливо. – Дайте команду «вольно».

– Но, сэр, лейтенант, сэр…

– Команду, сержант…

Хейксвилл дернулся. Субординация не позволяла ему возразить Шарпу, оставалось лишь копить черную злобу.

– Сэр! – Сержант обернулся к стрелкам. – Отделение! Вольно!

Шарп взглянул на стрелков, своих стрелков, которых он вывел из-под Коруньи, и увидел на лицах страдание. Этих людей не просто лишили зеленых мундиров, их унизили, втоптали в грязь. Теперь их ждет еще одно потрясение. Шарп не любил говорить речи, слова не шли с языка.

– Я только что из палатки полковника и… Ну, я оставляю батальон. Сегодня.

На лицах стрелков отразилось чуть ли не отчаяние.

– Я хотел сообщить вам сам. Сержант!

Хейксвилл, донельзя довольный услышанным, шагнул вперед, но увидел, что Шарп обращается к Харперу. Хейксвилл остановился. Он чуял опасность, хотя не мог понять, откуда она исходит.

– Сэр? – Голос Харпера звучал напряженно.

– Подберите зеленые мундиры. Сложите их здесь. – Шарп говорил спокойно, почти небрежно, словно он один не чувствовал общего напряжения.

– Лейтенант, сэр!

Шарп обернулся:

– Сержант Хейксвилл?

– Мне приказано отнести мундиры, сэр.

– Куда, сержант?

Хейксвилл гоготнул:

– Артиллеристам, лейтенант, сэр. На ветошь.

– Я избавлю вас от хлопот, сержант. – Шарп говорил почти дружелюбно. Он отвернулся, подождал, пока Харпер соберет мундиры. – Положите здесь. – Шарп указал на землю рядом с собой.

Харпер нагнулся. Он помнил безумные слова Хейксвилла, обращенные к киверу, и не сомневался в их значении. Теперь он хотел предупредить Шарпа.

– Он замыслил дурное против Терезы, сэр. Он знает, где она, – шепотом произнес Харпер, уверенный, что Шарп слышит, хотя лицо офицера оставалось спокойным и расслабленным. Харпер подумал, что сказал слишком тихо. – Сэр?

– Я слышал, сержант, спасибо. Вернитесь в строй. – Шарп улыбался двенадцати стрелкам, словно ему не сказали ничего особенного. – Мы были вместе семь лет, и я не думаю, что это конец. – (На лицах промелькнула надежда.) – Но на всякий случай хочу вас поблагодарить. Вы хорошие солдаты, хорошие стрелки, лучшие. – Лица немного просветлели, но Шарп не смотрел на них, не смотрел даже на Хейксвилла. Он подошел к ящику, поднял наугад штуцер. – Мне жаль, что вы лишились винтовок. Но обещаю вам: вы получите их назад, и зеленые мундиры тоже.

Стрелки заулыбались в открытую, Хейксвилл гоготнул и тут увидел лицо Шарпа. Офицер в ужасе глядел на кремневый замок. Он поднял взгляд на Хейксвилла:

– Сержант?

– Лейтенант, сэр?

– Чья это винтовка?

– Винтовка, сэр? Не знаю, сэр. – Хейксвилл дернулся.

– Она заряжена, сержант.

– Заряжена, сэр? Не может быть.

– Вы проверяли?

Хейксвилл заколебался. Его власть держалась на скрупулезном следовании всем закорючкам устава, но он так торопился разделаться с зелеными мундирами, что не проверил винтовки. Он задумался, потом улыбнулся:

– Еще нет, лейтенант, сэр. Но они пока не в ящике, сэр, лейтенант, ведь так? Я сию минуту проверю. – Хейксвилл тщетно пытался совладать со своим лицом – оно судорожно дергалось, голубые глаза моргали.

Шарп улыбнулся почти любезно:

– Не трудитесь, сержант.

Он положил винтовку и взял соседнюю. Так и брал одну за другой, направляя каждую на жирное брюхо Хейксвилла. Он взводил курок, давил на спуск, и всякий раз лицо Хейксвилла дергалось. Шарп не спускал глаз с этой перекошенной физиономии, даже когда нагибался за очередной винтовкой. Видел судорогу и облегчение всякий раз, как искра гасла на пустой полке.

Униженные Хейксвиллом стрелки улыбались, видя страх сержанта, хотя по-прежнему его боялись: это человек, которого нельзя убить. И Шарп понял, что должен развеять этот страх. Он убрал последний штуцер в ящик и так же аккуратно поднял первый. Хейксвилл завороженно следил, как Шарп отводит курок назад, до щелчка шептала. Сержант облизнул губы, дернулся, перевел взгляд на лицо Шарпа, потом вновь на дуло, которое смотрело ему в живот.

Шарп неторопливо пошел на Хейксвилла:

– Тебя нельзя убить, так?

Хейксвилл кивнул, попробовал выдавить улыбку, но дуло все надвигалось. Шарп шел медленно.

– Тебя вешали, а ты остался жив, так?

Хейксвилл снова кивнул, его рот вытянулся в щель. Шарп хромал из-за пулевого ранения в бедро.

– Собираешься жить вечно, сержант?

Кто-то из стрелков прыснул, Хейксвилл повел глазами – узнать кто, но Шарп поднял винтовку, и взгляд Хейксвилла вернулся к дулу.

– Собираешься жить вечно?

– Не знаю, сэр.

– Не «лейтенант, сэр»? Язык проглотил, а, Хейксвилл?

– Нет, сэр.

Шарп улыбнулся. Он стоял совсем близко к сержанту, едва не уперев ствол Хейксвиллу снизу в подбородок.

– Думаю, сержант, ты умрешь. Сказать почему?

Детские голубые глаза зыркнули направо, налево, словно в поисках помощи. Хейксвилл ждал нападения ночью, в сумерках, но не средь бела дня перед сотнями свидетелей. Однако никто посторонний не обращал внимания! Ствол коснулся потной кожи.

– Сэр!

– Смотри на меня, сержант, я открою тебе секрет.

Взгляды встретились. Шарп заговорил отчетливо, чтобы слышали стрелки:

– Думаю, сержант, тебя никто не может убить. Кроме… – Он говорил медленно, как с ребенком. – Кроме того, сержант, кого ты пытался убить, но не смог. – (Потное лицо исказилось непритворным страхом.) – Можешь припомнить такого, сержант?

Лицо дернулось, затряслось, ствол вновь уткнулся в подбородок.

– Нет, сэр!

– Хорошо!

Короткая мушка бейкеровской винтовки холодила Хейксвиллу кожу. Шарп перешел на шепот, чтобы слышал один сержант: – Ты мертвец, Обадайя. Колдовство ушло. – И громко выкрикнул: – Бах!

Хейксвилл отпрыгнул назад, жалобно взвизгнув, словно получивший оплеуху ребенок, и рухнул на траву. Шарп рассмеялся, прицелился и опустил курок на пустую, без затравки, полку. Хейксвилл распластался на траве, его лицо горело смертельной ненавистью.

Шарп скомандовал ухмыляющимся стрелкам:

– Смирно!

Они вытянулись. Шарп заговорил снова, на этот раз резко:

– Помните, я обещал. Вам вернут винтовки и зеленые мундиры, и я к вам вернусь! – Он не знал, как это сделать, но он это сделает. Обернулся к сержанту, указал на семистволку, которая висела у того на спине. – Дай сюда!

Хейксвилл покорно протянул ружье и патронную сумку, и Шарп повесил семистволку на плечо, рядом со штуцером. Взглянул на сержанта:

– Я вернусь. Помни об этом. – Он наклонился, подобрал кипу мундиров, зажал под мышкой и, хромая, пошел прочь.

Он знал, что Хейксвилл выместит зло на стрелках, но знал и другое: сержант унижен, все видели его уязвимость, а роте – роте Шарпа – довольно и этого.

Маленькая победа, может быть даже пустяковая. Но с нее начинается долгое победное шествие, которое должно закончиться в бреши Бадахоса.

Пришла весть, что французы наконец выступили – не против осадившего Бадахос Веллингтона, а против нового испанского гарнизона в Сьюдад-Родриго. Партизаны и перехваченные ими депеши, нередко еще мокрые от крови французских гонцов, говорили об одном: среди французских генералов царит разброд, им не хватает солдат, а также мощных орудий, которые остались в занятых британцами северных крепостях.

Новости подстегнули Веллингтона: он хотел покончить с осадой Бадахоса и опасался, что французы возьмут Сьюдад-Родриго. Он не доверял оставленному в городе испанскому гарнизону и торопился двинуть армию на север, чтобы поддержать решимость союзников. Быстрее! Быстрее! Быстрее! Шесть послепасхальных дней командующий бомбардировал своих генералов и штабных офицеров требованием: дайте мне Бадахос! Шесть дней батареи, установленные в развалинах форта Пикурина, непрерывно палили по брешам, сперва без заметного результата – и вдруг, почти на удивление, расшатанные камни кладки посыпались, а следом в облаке пыли сошла лавина щебня, заполнявшего внутренность стены. Потные, черные от гари канониры кричали «ура!», а пехотинцы, охранявшие батареи от новой французской вылазки, смотрели в негостеприимные бреши и гадали, какую встречу готовит враг осаждающим.

По ночам французы пытались заделать проломы. Пушки Пикурины осыпали их картечью, но все равно каждое утро брешь оказывалась заложена мешками с шерстью, так что на следующей жаре приходилось стрелять, разметывая серые клочья, пока вновь не обнажалась стена, и тогда ядра принимались ковырять ее, проделывая второй проход через стену.

Дамба по-прежнему стояла, и к югу от Бадахоса расстилалась водная гладь, не позволяя штурмующим идти напрямик, а только в обход озера, под стеной. Северные батареи обстреливали дамбовый форт, пехота рыла траншеи, пытаясь подвести их к самому укреплению. Однако траншеи пришлось бросить. Все пушки на восточной стене Бадахоса, от высокой цитадели, где гнездились ястребы, до бастиона Тринидад, стреляли по растущим траншеям; железный град сметал все живое, рушил брустверы, и от попытки пришлось отказаться. Дамба останется на месте, наступать придется в обход, и это не нравилось инженерам.

Полковник Флетчер, раненный во время французской вылазки, встал с постели:

– Время, мне нужно время! – Инженер стукнул кулаком по карте. – Черт побери, он хочет чуда!

– Хочу.

Генерал вошел неслышно. Флетчер резко обернулся, его перекосило от боли – рана еще не зажила.

– Милорд! Мои извинения, – пробасил шотландец отнюдь не извиняющимся тоном.

Веллингтон отмахнулся, кивнул ожидавшим его офицерам, сел. Майор Хоган знал, что генералу всего лишь сорок три, но выглядел тот старше. Может быть, они все постарели: осада подтачивает их, как подтачивает два бастиона. Ирландец вздохнул, зная, что этот военный совет, четвертого апреля, как он скрупулезно пометил в блокноте, вновь превратится в борьбу между командующим и инженерами.

Веллингтон вынул собственную карту, развернул, придавил углы чернильницами.

– Доброе утро, джентльмены. Расход боеприпасов?

Артиллерийский полковник придвинул к себе бумаги:

– Вчера, милорд, тысяча сто четырнадцать двадцатичетырехфунтовых и шестьсот три восемнадцатифунтовых, – ровной скороговоркой доложил он. – Одна пушка взорвалась, сэр.

– Взорвалась?

Полковник перевернул лист бумаги:

– Двадцатичетырехфунтовка в третьей батарее, милорд. Переложили пороха. Трое убитых, шесть раненых.

Веллингтон засопел. Хоган всегда дивился, как генерал подавляет своим присутствием. Может быть, дело в проницательных голубых глазах, а может, в неподвижном лице и крупном, с горбинкой носе. Большинство офицеров в комнате были старше Веллингтона, и все же они, за исключением разве что Флетчера, благоговели перед ним.

Командующий, скрипя карандашом, записал цифры на листе бумаги. Вновь взглянул на артиллериста:

– Порох?

– Хватает, сэр. Вчера подвезли восемьдесят бочек. Можем стрелять еще месяц.

– Если месяца хватит. Извините, милорд. – Флетчер наносил на свою карту значки.

Улыбка тронула уголки генеральских губ.

– Полковник?

– Милорд? – с притворным удивлением отозвался Флетчер.

Он поднял глаза от карты, но карандаша не оторвал, словно его отвлекли.

– Я вижу, вы не приготовились к сегодняшнему совету. – Веллингтон легонько кивнул шотландцу и повернулся к Хогану. – Майор? Есть донесения?

Хоган пролистнул блокнот на две странички назад:

– Два дезертира, милорд, оба немцы, оба из Гессен-Дармштадтского полка. Они подтверждают, что гарнизон цитадели состоит из немцев. – Хоган поднял брови. – Говорят, боевой дух высок.

– Тогда почему дезертировали?

– У одного из них брат в КНЛ.

– А-а… Вы отправили их туда?

– Да, сэр.

Королевский немецкий легион не откажется от пополнения.

– Есть что-нибудь еще? – Веллингтон предпочитал проводить утренние советы быстро.

Хоган кивнул.

– Дезертиры подтверждают, сэр, что у французов осталось мало ядер, но достаточно картечи – и крупной, и мелкой. Нам это и так было известно. – Он быстро продолжил, опасаясь, что генерал выговорит ему за повторение. – Еще они говорят, что в городе боятся резни.

– Тогда им следует просить о сдаче.

– Горожане, милорд, частично на стороне французов. Надеются на наше поражение.

Это была правда. Штатских испанцев видели на стене: они стреляли из ружей по траншеям, ведущим к дамбовому форту.

– Но… – в голосе Веллингтона сквозило презрение, – они надеются избежать мести в случае нашей победы. Так?

Хоган пожал плечами:

– Да, сэр.

Ирландец понимал всю тщетность подобных надежд. Если Веллингтон настоит на своем, а он настоит, то штурм будет скорым и тяжелым. Если британцы пробьются в брешь, а Хоган допускал, что они могут и не пробиться, то войско сорвется с узды. Так бывало всегда. Солдаты, преодолевшие ужасы тесной бреши, считают своими крепость и все, что в ней находится. Ирландия помнила Дроэду и Уэксфорд, города, опустошенные Кромвелем и его английскими солдатами, и рассказы о жестокости победителей были еще на слуху. О том, как англичане согнали в церковь женщин и детей и как они праздновали, пока ирландцы горели.

Хоган подумал о Терезе и ее ребенке – ребенке Шарпа. Голос Веллингтона вернул его к действительности: генерал диктовал адъютанту приказ, воспрещающий всякое мародерство в городе. Но Хогану подумалось, что Веллингтон вряд ли всерьез рассчитывает на исполнение. Флетчер выслушал приказ и вновь стукнул кулаком по карте:

– Бомбить их.

– А! С нами полковник Флетчер. – Веллингтон повернулся к шотландцу.

Тот улыбнулся:

– Я сказал, бомбить их, милорд. Выкурить из норы! Они сдадутся.

– И как скоро, скажите на милость?

Флетчер пожал плечами. Он знал, что короткоствольным гаубицам понадобятся недели, чтобы превратить Бадахос в дымящиеся развалины, спалить запасы провианта и вынудить гарнизон к сдаче.

– Может быть, через месяц, милорд.

– Скорее, через два, а то и через три. И позвольте вот к чему привлечь ваше внимание: какого бы превратного мнения ни держались на сей счет по ту сторону стен, испанцы – наши союзники. Если мы начнем уничтожать население Бадахоса без разбора, согласитесь, союзникам это может не понравиться.

Флетчер кивнул:

– Однако они не слишком обрадуются, милорд, если наши солдаты будут насиловать все, что шевелится, и красть все, что не шевелится.

– Будем верить в благоразумие наших солдат, – последовал холодный ответ. – А теперь, полковник, может быть, вы расскажете нам о брешах? Они проходимы?

– Нет, милорд, не проходимы. – Шотландский акцент Флетчера сделался заметнее. – Могу многое сообщить вам, сэр, в основном новое.

Инженер развернул карту так, чтобы генерал видел два бастиона со стороны осаждающих: Санта-Марию слева, Тринидад справа. В Тринидаде была разрушена половина передней стены, и инженер карандашом пометил, насколько, по его оценкам, уменьшилась высота. Фланг Санта-Марии со стороны Тринидада тоже сильно пострадал.

– Как видите, милорд, бреши сейчас имеют высоту около двадцати пяти футов. Чертовски много! Осмелюсь напомнить, это выше, чем неразрушенная стена в Сьюдад-Родриго. – Он откинулся на стуле с таким видом, будто последний выстрел остался за ним.

Веллингтон кивнул:

– Нам известно, полковник, что Бадахос значительно выше Сьюдад-Родриго. Продолжайте, пожалуйста.

– Милорд, позвольте привлечь ваше внимание. – Флетчер снова подался вперед. Он улыбнулся излюбленному выражению Веллингтона и указал широким пальцем на ров перед Санта-Марией. – Противник перегородил ров здесь и здесь. – (Палец передвинулся вправо от бреши в форте Тринидад.) – Нас зажимают. – Голос стал серьезным. Флетчер мог порой вставить генералу шпильку, но лишь потому, что он хороший офицер, Веллингтон ему верит, а значит, его задача – говорить правду, а не поддакивать. Палец постучал по бумаге. – Похоже, в ров сбросили телеги и доски. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: эту древесину подожгут. Вы знаете, что произойдет, джентльмены. Наши войска будут лезть на чертову стену и при этом не смогут ни укрыться от картечи, ни отойти вправо или влево и перегруппироваться. В этом рву мы сгорим, как крысы в бочке.

Выслушав страстную речь, Веллингтон спросил:

– Вы уверены?

– Да, милорд, и это еще не все.

– Продолжайте.

Палец задержался справа от бреши в форте Тринидад.

– Французы выкопали здесь еще один ров, на дне старого, и затопили его. Мы будем прыгать в воду, в глубокую воду. И похоже, они его продолжают. Сюда. – (Палец продвинулся вдоль обеих брешей.)

Веллингтон внимательно смотрел на карту.

– Значит, чем дольше мы прождем, тем труднее будет штурмовать?

Флетчер вздохнул, но возразить было нечем.

– Да, это так.

Веллингтон поднял глаза на инженера:

– Что даст нам время?

– Я могу сделать бреши ниже.

– На сколько?

– На десять футов.

– За какой срок?

– За неделю.

Веллингтон хмыкнул:

– Вы хотите сказать, за две.

– Возможно, милорд.

– У нас нет двух недель. Нет и одной. Мы должны взять город. Взять быстро.

Все молчали. Над озером громыхали пушки. Веллингтон вновь поглядел на карту, склонился над столом, указал длинным пальцем на пространство между бастионами:

– Здесь равелин?

– Да, милорд, и его достраивают.

Равелин был нанесен на карту – каменный клин, о который разобьется любая атака. Успей французы достроить его раньше, чем начала стрелять осадная артиллерия, он бы превратился в неприступный бастион. А так это было большое плоское препятствие во рву, воткнутое между двумя бастионами.

Веллингтон взглянул на Флетчера:

– Вы, похоже, полностью доверяете новым сведениям?

– Да, милорд. Этой ночью мы посылали на гласис одного малого, он хорошо потрудился, – скупо похвалил Флетчер.

– Кто это?

Флетчер кивнул на Хогана:

– Один из людей майора Хогана, сэр.

– Кто это, майор?

Хоган перестал вертеть в руках табакерку.

– Ричард Шарп, сэр. Помните его?

Веллингтон откинулся на стуле.

– Господи! Шарп? – Генерал улыбнулся. – Как он оказался у вас? Мне казалось, он командует ротой.

– Командовал, сэр. Ему отказали в назначении.

Веллингтон скорчил гримасу:

– Черт! В этой проклятой армии я не могу назначить и капрала!.. Значит, Шарп был этой ночью на гласисе?

Хоган кивнул:

– Да, сэр.

– Где он сейчас?

– За дверью, сэр. Я подумал, может, вы захотите с ним поговорить.

– Почему бы и нет, – сухо произнес Веллингтон. – Он единственный из всей армии был на гласисе. Позовите его.

В комнате сидели дивизионные и бригадные генералы, артиллеристы и инженеры, и все повернулись взглянуть на высокого стрелка. Все слышали о нем, даже недавно прибывшие из Англии, потому что этот человек захватил французского «орла» и, судя по всему, способен повторить свой подвиг. Видавший виды, суровый, как и оружие, которым он обвешан; прихрамывающая походка и шрамы свидетельствуют о том, что он побывал во множестве переделок.

Веллингтон улыбнулся, оглядел собравшихся офицеров:

– Капитан Шарп участвовал во всех моих сражениях, джентльмены. Верно, Шарп? От Серингапатама до сегодняшнего дня?

– От Бокстела, сэр.

– Господи, я был тогда подполковником.

– А я рядовым, сэр.

Адъютанты, молодые аристократы, которых Веллингтон держал у себя на посылках, с любопытством всмотрелись в отмеченное шрамами лицо. Мало кто из рядовых выслуживается в офицеры.

Хоган наблюдал за генералом. Тот принял Шарпа приветливо, но не потому, что стрелок когда-то спас ему жизнь, а потому, что надеялся найти в этом человеке союзника против осторожных инженеров. Хоган вздохнул. Веллингтон хорошо знает Шарпа.

Генерал обвел взглядом комнату:

– Стул для капитана Шарпа.

– Лейтенанта Шарпа, сэр. – Слова были произнесены с горечью, почти с вызовом, однако командующий пропустил их мимо ушей.

– Садитесь, садитесь. Рассказывайте про бреши.

Шарп рассказал, не смущаясь перед высокими чинами, но это мало что добавило к словам Флетчера. Разглядел он не много, тьма лишь изредка озарялась вспышками стреляющих с городской стены пушек, так что сведения основываются главным образом на том, что он услышал, лежа на краю гласиса: не только французские земляные работы, но и британскую картечь, которая шуршала в траве и стучала в стену.

Веллингтон дослушал до конца. Донесение было четким и кратким. Генерал смотрел Шарпу в лицо.

– Один вопрос.

– Сэр?

– Проходимы ли бреши? – Холодные как лед глаза Веллингтона были непроницаемы.

Шарп смотрел так же сурово, так же непреклонно.

– Да.

Собравшиеся загудели. Веллингтон откинулся на стуле. Над шумом поднялся бас полковника Флетчера:

– Со всем уважением, милорд, я не считаю, что капитан… лейтенант Шарп компетентен оценивать брешь.

– Он там был.

Флетчер пробормотал, что язычник, побывав в церкви, не становится христианином. Зажатое в его пальцах перо согнулось почти вдвое; полковник раздвинул пальцы, и с кончика пера на карту между двумя бастионами брызнули чернила. Флетчер шмякнул перо о стол:

– Слишком рано.

Веллингтон отодвинулся от стола, поднялся:

– Один день, джентльмены, один день. – Командующий оглядел присутствующих, и никто не посмел возразить. Он сам знал, что рано, но, может быть, рано будет всегда. Может быть, правы французы и крепость действительно неприступна. – Завтра, джентльмены, в воскресенье, пятого, мы будем штурмовать Бадахос.

– Сэр!

Заговорил Шарп, и генерал, ждавший возражений от инженеров, повернулся к нему:

– Шарп?

– Одна просьба, сэр. – Шарпу с трудом верилось, что он говорит в таком дерзком тоне и в таком обществе, но другой возможности могло и не представиться.

– Я вас слушаю.

– «Надежда», сэр. Я хотел бы повести «Надежду».

Льдисто поблескивающие глаза Веллингтона смотрели на Шарпа.

– Зачем?

Как ответить? Что это испытание? Пожалуй, высшее испытание для солдата? Или что Шарп хочет отомстить системе, которую для него олицетворяет рябой клерк из Уайтхолла, – системе, которая выбросила его за ненадобностью? Шарп вдруг вспомнил про Антонию, свою дочь, про Терезу. Подумал, что может никогда не увидеть Мадрид, Париж, не узнать, как закончится война. Но жребий брошен. Он пожал плечами, подыскивая слова. Непроницаемые глаза сбивали его с мысли.

– Не знаю, сэр. Хочется.

Это прозвучало как у капризного ребенка. Шарп почувствовал, что старшие офицеры и генералы с любопытством разглядывают его лицо, ветхий мундир, старый, необычного вида палаш, и мысленно пожелал им провалиться к чертовой матери. Их гордости ничего не грозит, ее защищают деньги.

Голос Веллингтона смягчился:

– Вы хотите получить обратно роту?

– Да, сэр. – Шарп казался себе глупцом, нищим глупцом в сверкающем окружении, и понимал, что все вокруг видят его сломленную гордость.

Веллингтон кивнул на полковника Флетчера:

– Полковник вам скажет, Шарп, и дай бог, чтобы он ошибался, что в понедельник мы будем раздавать капитанские патенты вместе с утренним рационом.

Флетчер не ответил. Другие тоже молчали, смущенные просьбой Шарпа. Стрелок чувствовал, что в этой темноте решается его судьба: все, что с ним было, и все, чего может уже не быть.

Веллингтон улыбнулся:

– Видит бог, Шарп, я считаю вас разбойником. Полезным разбойником, и, по счастью, разбойником, который на моей стороне.

Он снова улыбнулся, и Шарп понял, что генерал вспоминает Ассайе и направленные на него маратхские штыки. Но этот долг давно оплачен.

Веллингтон собрал бумаги.

– Не думаю, что вы нужны мне мертвым, Шарп. Армия стала бы в некотором роде менее занятной. Ваша просьба отклоняется.

Он вышел из комнаты.

Шарп стоял, будто в столбняке, пока остальные офицеры выходили следом за командующим, и думал о том, как в последние ужасные недели сосредоточил все свои честолюбивые надежды и чаяния на одной-единственной мысли. Его чин, его рота, зеленые мундиры, бейкеровские винтовки и доверие солдат и даже – поскольку он не мог поверить всерьез, что его убьют, – возможность добраться до дома с двумя апельсиновыми деревьями перед входом раньше озверелой толпы, раньше Хейксвилла – все сосредоточилось в «Отчаянной надежде». И вот – отказ.

Но отчего-то не было ни злости, ни хотя бы разочарования. В его душу, словно в грязный ров, хлынула чистая вода облегчения – высшего блаженного облегчения. Постыдного облегчения.

Хоган вернулся в комнату, улыбнулся Шарпу:

– Ну вот, вы спросили и получили правильный ответ.

– Нет, – упрямо ответил Шарп. – Время еще есть, сэр. Еще есть.

Он не знал, что именно подразумевает или зачем это сказал, но в одном был полностью уверен: завтра, едва стемнеет, он так или иначе получит шанс пройти свое испытание. И победит.

Сержант Обадайя Хейксвилл был доволен. Воскресная церковная служба закончилась, он сидел особняком и смотрел в кивер – беседовал.

– Сегодня, да, сегодня я буду хорошим мальчиком. Я тебя не подведу. – Он гоготнул, выставив редкие гнилые зубы, и взглянул на роту. Он знал, что солдаты на него посматривают, но избегают его взгляда. Снова уставился в засаленное нутро кивера. – Они меня боятся, да, боятся. Сегодня ночью будут бояться еще пуще. Много их сегодня ночью умрет. – Он снова гоготнул и быстро повернул голову, проверяя, смотрит ли кто на него. Солдаты старательно прятали глаза. – Вы сегодня умрете! Как чертовы поросятки на бойне!

А сам он не умрет. Не умрет, что бы ни сулил Шарп. Сержант снова заглянул в кивер:

– Чертов Шарп! Он меня боится. Он убежал! Он не может меня убить! Никто не может меня убить!

Последние слова Хейксвилл почти выкрикнул. Все так. Он был на волосок от смерти и остался жив. Сержант поднял руку и потрогал красный шрам. Обадайя провисел в петле целый час, тощий мальчишка, и никто не дернул его за ноги, чтобы сломать шею. Он мало что помнил об этом событии – толпу, других осужденных, обращенные к нему шутки, – но навсегда сохранил благодарность к садисту, который вешал приговоренных: медленно, без рывка, чтобы зеваки вполне насладились зрелищем. Они разражались одобрительными криками при каждом судорожном подергивании, и лишь потом помощники палача, улыбаясь, словно угодившие публике актеры, брались за болтающиеся стопы. Подручные смотрели на толпу, испрашивая разрешение дернуть, и длили мучения осужденных. С двенадцатилетним Обадайей возиться не стали. Он уже в те годы был хитер и висел смирно, даже когда от боли сознание то уходило, то вновь возвращалось, и толпа сочла его мертвым. Непонятно, зачем он так цеплялся за жизнь: смерть от рывка была бы и быстрой, и далеко не такой мучительной, но тут хлынул ливень. В считаные минуты улицы опустели, и никто не стал возиться с сопляком. Дядя мальчика, испуганно озираясь, перерезал веревку и унес обмякшее тело в проулок. Хлопнул Обадайю по щеке:

– Эй, дрянь! Слышишь меня?

Наверное, Обадайя что-то сказал или застонал, потому что дядя склонился к самому его лицу:

– Ты жив. Понял? Паршивец! Не стал бы я тебя спасать, кабы мать твоя не попросила. Слышишь?

– Да. – Лицо неудержимо дергалось.

– Уноси ноги, понял? Куда хочешь. Домой не возвращайся, тебя снова возьмут, слышишь?

Он услышал, и понял, и унес ноги, и никогда больше не видел родных. Не сказать чтобы сильно по ним скучал. Обадайя Хейксвилл, как многие другие отчаявшиеся люди, завербовался в армию и нашел в ней свою судьбу. И он не умрет. Обадайя понял это, когда остался один в проулке, когда побывал в бою, и теперь он знал, что обманул смерть.

Он расчехлил штык и подумал было отдать кому-нибудь из рядовых, чтобы наточил. Приятно бы унизить верзилу-ирландца, но, с другой стороны, в предвкушении убийства Хейксвилл любил точить оружие сам. Сегодня штурм – никто ничего не объявлял, но все знают, и штыку предстоит горячая работенка. Хейксвилл заглянул в кивер:

– Извини, мы ненадолго расстанемся. Скоро еще поговорим.

Он надел кивер и взял точило. Камень замелькал, остря штык, но Хейксвилл не смотрел на него. Сержант смотрел на роту, ощущая общий страх и черпая в нем силу. Он добился, что эти сволочи приносят ему еду, стирают одежду, меняют солому под его навесом. Двоих он измолотил в кровь, зато теперь они как собачки, ищут, чем бы угодить. Главные победы одержаны. Шарп устранен, Харпер – рядовой, рядовой в красном мундире. Капитан, Прайс и сержанты боятся Хейксвилла. Жизнь, и Хейксвилл это знал, могла бы быть куда хуже. Он потрогал лезвие большим пальцем – нет, можно еще острее – и снова заширкал штыком по точилу.

Рядовой Клейтон искоса взглянул на Хейксвилла и что-то со смехом сказал товарищам. Хейксвилл все видел, но притворился, будто не замечает. Он займется молодчиком – после осады, на досуге. У Клейтона красавица-жена, самая красивая в батальоне, и Хейксвилл положил на Салли глаз. Ладно, это подождет, пока он разберется с Терезой.

При мысли о женщине Шарпа сержанта перекосило. Он не знал, почему так сильно ее хочет. Это наваждение, которое не дает ему спать. Он изнасилует девку, а потом убьет. Не потому, что она сопротивлялась и победила, – такое случалось и раньше. Одна бабенка в Дублине пырнула его ножом в живот. Она ушла, и Хейксвилл не держит на нее зла, но Тереза – другое дело. Может быть, потому, что она не испугалась, а Хейксвилл любит видеть страх. Он помнит тех, кого убил, и тех, кого убивать не пришлось, начиная с дочки викария, этой недотроги, которая разделась перед ним, потому что он держал возле ее шеи гадюку. Доркас, вот как ее звали, и ее отец повесил на Обадайю кражу барашка – обвинение, едва не стоившее ему жизни. Хейксвилл улыбнулся, вспоминая. В первую же ночь после своего спасения он поджег амбар, в котором викарий хранил десятину.

Он вновь подумал о Терезе. Штык становился все острее, и сержант понял, что хочет ее очень сильно. Не в мести причина и не в том, что она женщина Шарпа, хотя и это немаловажно, а просто в том, что хочет. Она такая красавица, такая безупречная красавица! Он овладеет ею, а потом убьет, и скотине Шарпу ничего не достанется. От этих мыслей лицо Хейксвилла непроизвольно задергалось.

Он переложил штык в правую руку, зажал точило коленями, плюнул на камень и принялся за острие. Оно должно стать тонким как игла, чтобы входить в живот врагу так, словно кожи и вовсе нет. Или женщине!.. Хейксвилл громко гоготнул, рота встрепенулась. Тереза! Шарп поймет, кто ее прикончил, но поделать ничего не сможет. Хейксвилла не убить!

Он взглянул на солдат. Все они хотят его убить, но так было уже в десятке других рот, везде пытались. Ему стреляли в спину во время атаки, и всякий раз пули пролетали мимо; однажды он даже видел, как в него целятся. Хейксвилл погладил штык, вспоминая свою месть, потом подумал о предстоящей ночи.

Личный план штурма он проработал в уме досконально. Южный Эссекский вместе со всей 4-й дивизией будет штурмовать разрушенную стену бастиона Тринидад, а вот Хейксвилл переждет во рву. Пропустит других вперед, в гущу сражения, чтобы быть свеженьким, когда с верха бреши донесется «ура!». Тогда в суматохе он перелезет через каменный завал в темные улочки, что ведут к собору. Ему надо выиграть всего две минуты, больше и не удастся, но Хейксвилл, проверяя пальцем безупречно наточенное лезвие, знал, что своего добьется. Обадайя всегда добивался своего. Он был на волосок от смерти и спасся и с тех пор чувствовал, что судьба на его стороне.

Он поднял глаза:

– Клейтон!

Рота замерла, все посмотрели на Клейтона. Рядовой улыбнулся как ни в чем не бывало:

– Сержант?

– Масла! Принеси мне масла.

– Есть, сержант.

Мальчишка пошел прочь, и Хейксвилл гоготнул. Он оставит Клейтона на потом – покончив с Терезой, сможет заняться отложенными делами. За пограничным камнем в двух милях по Севильской дороге лежит сверток в промасленной холстине. Хейксвилл побывал там прошлой ночью, приподнял камень и проверил краденое добро. Все оказалось на месте, и Хейксвилл оставил добычу. Пока нет смысла что-либо продавать. После Бадахоса награбленного будет столько, что цены упадут почти до нуля. Пусть полежит. Хейксвилл взял только подзорную трубу Шарпа с дарственной медной пластинкой: эту вещь он оставит у тела Терезы.

Сержант снял кивер, заглянул внутрь:

– Тогда подумают на него, ведь так? Или на этого ирландского скота!

– Сержант?

Хейксвилл поднял глаза:

– Рядовой Клейтон?

– Масло, сержант.

– Не стой как пень! – Хейксвилл протянул штык. – Смажь его. И осторожно! Не затупи лезвие. – Он подождал, пока Клейтон отойдет, и снова заглянул в кивер. – Гадкий мальчишка! Может, его сегодня убьют, тогда нам будет еще проще.

Харпер смотрел на злобное дергающееся лицо и гадал, что там в кивере. Гадала вся рота, но никто не решался спросить. Харпер считал, что ничего там нет, а все сцены разыгрываются нарочно, чтобы напугать роту. Ирландец тоже точил штык, непривычный мушкетный штык, без ручки, как у его прежнего винтовочного, и тоже продумывал планы на ближайшую ночь. Приказы так и не пришли, но армия своим странным коллективным чутьем знала: намечается штурм, и если (что весьма вероятно) Южный Эссекский бросят в брешь, Харпер постарается не спускать с Хейксвилла глаз. Если представится случай убить сержанта, Харпер это сделает, а нет – проследит, чтобы Хейксвилл не проскользнул в город в одиночку. Харпер решил не вызываться в «Надежду», разве что вызовется Хейксвилл, а в это верилось мало. Обязанность Харпера – защитить Терезу; это обязанность и Шарпа, и остальной роты, и даже капитана Роберта Ноулза, который побывал в своем бывшем подразделении и внимательно выслушал все, что Харпер рассказал об угрозах Хейксвилла. Ноулз улыбнулся, успокоил Харпера, но ирландец все равно боялся последствий сумятицы в бреши. Он откинулся назад и прислушался к пальбе.

Артиллеристы, движимые тем же инстинктивным знанием о скором штурме, стреляли с удвоенной силой, словно каждый отбитый от стены кусок камня спасет жизнь одному пехотинцу. Дым от двенадцати батарей морским туманом висел над спокойным озером, такой густой, что за ним едва угадывался город, а громадные пушки без устали изрыгали новый и новый дым. Пушки казались исполинскими разъяренными чудовищами; между выстрелами они шипели; из жерл валил пар; а черные как черти канониры банили и заряжали, банили и заряжали и вновь наводили чудища на цель. Они не видели бреши, но деревянные платформы, по которым после выстрела откатывались пушки, были размечены глубокими зарубками; офицеры и сержанты направляли хобот лафета в эти зарубки, выверяли угол возвышения ствола. Касание зажженным фитилем – и пушка вновь разражалась грохотом и откатывалась назад, и тяжелое ядро исчезало в тумане. Все заволакивалось дымом, затем слышался скрежещущий удар.

Может, усиление обстрела убедило солдат, что сегодня, в воскресенье, пятого, будет штурм, а может, это сделал вид заготовленных саперами осадных лестниц. Намечалось две эскалады: одна – цитадели, другая – форта Сан-Висенте возле реки, в надежде застать противника врасплох, для чего и приготовили лестницы. Все понимали, что из этого ничего не выйдет: слишком высоки стены. Судьба штурма решится в бреши.

– Рота! – рявкнул Хейксвилл. – Встать!

Солдаты повскакивали с мест, одернули мундиры – появились майор Коллет и капитан Раймер.

Майор махнул рукой:

– Можете садиться.

Харпер, глядя, как майор вытаскивает и разворачивает лист бумаги, подумал, что сейчас объявят о штурме. Рота взволнованно загудела, Хейксвилл крикнул: «Молчать!», и Коллет подождал, пока шум уляжется.

Майор враждебно оглядел солдат. Штурм, объявил он, начнется скоро, но это знали и без него и ждали подробностей. Майор помолчал, заглянул в бумагу.

– Пришел приказ, я вам его прочту. Слушайте. «Привлекаю внимание армии к событиям, имевшим место после взятия Сьюдад-Родриго, – читал Коллет ровным, суровым голосом. Он не мог выговорить мягкое «с» и поэтому произнес «Цюдад». – Жители города, граждане союзной нам Испании, подверглись всякого рода оскорблениям и надругательствам. В Бадахосе это не повторится. Любые посягательства на собственность гражданских лиц будут караться скорой и неизбежной смертью, уличенных нарушителей повесят на месте преступления». – Майор сложил бумагу. – Поняли? Держите свои вороватые руки за спиной и штаны застегнутыми. Все.

Он строго зыркнул на солдат, четко повернулся и пошел к следующей роте. Пехотинцы переглянулись, пожали плечами и рассмеялись. Кто будет вешать? Войсковая полиция всегда держится подальше от передовой, на улицах будет кромешная тьма, а солдат, который пробился в крепость, заслужил право немного пограбить. Они сражались, они гибли – что ж теперь, и горла не промочить? Никто не собирается зазря обижать гражданских. Испанцы, которые в Бадахосе в основном на стороне врага, сами решат, как встретить победителей. Можно оставить двери открытыми и выпивку на столе, а можно не проявить радушия, и в таком случае… Солдаты поулыбались и вновь принялись точить семнадцатидюймовые штыки.

Через несколько секунд пополз слух, такой же уверенный, как и первый, тот, что обещал штурм, и этот новый слух, облетевший лагерь в мгновение ока, принес облегчение и растерянность. Все откладывается. Им подарили еще сутки жизни.

– Куда мы? – выкрикнул кто-то.

Все рассмеялись, позабыв про зловещее присутствие Хейксвилла.

– В Бадахос!

Завтра.

Внезапно оказалось, что все не так и плохо. Лицо майора Хогана, так долго нахмуренное от тревоги, разгладилось, у глаз появились веселые морщинки; он говорил торопливо, с надеждой в голосе. Двое верных законному правительству испанцев сумели выбраться из крепости, перелезли через стену над рекой и благополучно добрались до британского лагеря. Хоган тыкал пальцем в знакомую карту:

– Здесь, Ричард! Здесь завтра мы ее разрушим!

Палец указывал на куртину между двумя бастионами, в которых были пробиты бреши. Испанцы утверждали, что после предыдущих осад ее залатали кое-как и она рухнет от первых же выстрелов. Это означало новую брешь, проход, который французы не успеют как следует защитить.

Хоган стукнул кулаком по карте:

– Мы возьмем город!

– Значит, завтра.

– Завтра!

Шестого апреля рассвет выдался таким ясным, что, пока осадные батареи не открыли огонь, в крепости можно было разглядеть каждую крышу, церковь, башню и бастион, словно выгравированные на стекле. Вешнее утро, исполненное свежей, как первые зеленые ростки, надежды – надежды пробить третью брешь. Канониры лишь чуть-чуть изменили угол возвышения стволов, на несколько дюймов сдвинули лафеты, и прозвучали команды. Дым валил клубами, над озером громыхало, ядра ударяли в чиненую стену, артиллеристы как проклятые двигали пушки, заряжали, банили и вновь заряжали; вера в победу удесятеряла их силы. С южной стороны озера, где не было дыма, собрались инженеры: они смотрели на стену, но та по-прежнему стояла. Ядра выбивали сухую известку, превращали ее в облачка пыли, однако стена держалась все утро. Ядра били и били, и наконец усилия артиллеристов увенчались победой.

Кладка начала оседать – не по камешку, как у бастионов, а одним впечатляющим куском. Хоган запрыгал от радости: «Пошла!»

Тут видимость пропала вовсе. Пыль клубилась, как дым от взрыва; над водой прокатился грохот; орудийная прислуга до хрипоты орала «ура!». Пыль медленно осела, и все увидели на месте сплошной стены третью огромную брешь: шириной с предыдущие, но свежую, незащищенную, и приказ был отдан. Сегодня, джентльмены, сегодня, как стемнеет. В брешь – и ворота Испании достанутся Англии.

К вечеру натянуло облаков. Пушки продолжали палить, чтобы французы не могли работать в проломах. Канониры трудились в охотку. Их задача выполнена, сегодня последний день, двадцать второй день осады. Завтра уже не придется ворочать орудия и потеть под вражеским обстрелом. Бадахос падет. Саперы пересчитывали лестницы и мешки с сеном, складывали в кучу большие топоры, с которыми пойдут на приступ передовые войска, и мечтали об удобных городских постелях. Бадахос – их.

Пришел наконец приказ, всего из двадцати семи пунктов, и солдаты молча выслушали офицеров. Снова подточили штыки, проверили ружья и стали вслушиваться в глухой бой соборного колокола. Только стемнеет, и Бадахос – их.

Капитан Роберт Ноулз, теперь офицер 3-й дивизии, смотрел на высокую цитадель с ее ястребиными гнездами. Третьей дивизии предстояло взять самые длинные лестницы, пересечь ручей и взобраться на цитадель. Никто не верил в успех эскалады, она должна была лишь отвлечь на себя расположенный в цитадели гарнизон, но солдаты Ноулза ухмылялись и клялись, что влезут на стену. Мы покажем им, сэр! И Ноулз знал, что они попытаются, и он сам тоже. Вот было бы замечательно первым добежать до дома с двумя апельсиновыми деревьями перед входом, найти Терезу и благополучно вручить ее вместе с ребенком Шарпу!

Ноулз вновь взглянул на громаду цитадели, на высокую отвесную стену, и про себя поклялся сражаться так, как сражался Шарп. К чертям ложную атаку! Они будут штурмовать по-настоящему.

Пятой дивизии, тоже с лестницами, надлежало взобраться на северо-восточный бастион, Сан-Висенте, который возвышался над медлительной рекой. Как и атака на цитадель, эта эскалада имела целью отвлечь на себя неприятельские войска, не допустить, чтобы их перебросили в юго-восточный угол, ведь именно там, через три бреши, Веллингтон намеревался совершить прорыв.

В настоящую атаку, на штурм этих проломов, пойдут 4-я и дивизия Легкой пехоты. Солдаты, глядя на облака, которые все плотней затягивали небо, думали о бурлящем людском месиве во рву, о сражении, которое предстоит, и знали: они победят. Пушки всё стреляли.

Шарп нашел кавалерийского оружейника, тот приложил палаш к точильному кругу, и полетели искры. Стрелок проверил штуцер и зарядил семистволку. Хотя приказ и запрещал ему спускаться в ров, Шарп решил на всякий случай приготовиться. Ему, единственному человеку, который побывал на уступе гласиса, поручили довести «Отчаянную надежду» до края рва напротив бастиона Санта-Мария. Шарп останется там, а «Надежда» ринется на штурм бастиона и новой бреши, в то время как Южный Эссекский полк и 4-я дивизия двинутся на Тринидад справа. Отведя «Надежду» ко рву, Шарп должен вернуться за другими батальонами, однако он, вопреки всему, надеялся так или иначе попасть в гущу сражения и добраться до своего ребенка.

Колокол пробил шесть, потом четверть, потом половину: солдаты выстроились перед городом. Ранцы оставили в лагере, с собой взяли лишь оружие и боеприпасы. Полковники провели смотр – не для того, чтобы проверить амуницию, но чтобы улыбнуться, сказать ободряющие слова: сегодня простой человек, презираемый солдат, впишет страницу в историю, и лучше, чтобы эта страница была славной.

Солнце садилось, напряжение росло, офицеры раздавали чарки с ромом и слушали старые шутки. В войсках ощущалась взаимная теплота, чувство локтя; офицеры, выходцы из хороших семей, и солдаты на время сблизились. Страх не щадит богатых, не пощадят и осажденные – сегодня во рву богатым и бедным друг без друга не обойтись. Жены прощались с мужьями и надеялись увидеть их завтра живыми, дети притихли, а в докторских палатках открывали аптекарские ящики и точили ланцеты. Пушки всё стреляли.

Семь. Оставалось полчаса, Шарп и другие проводники – все, кроме стрелка, саперы – подошли к своим батальонам. «Отчаянная надежда» дивизии легкой пехоты состояла из стрелков, которым хотелось заслужить нашивку с лавровым венком. Они улыбались Шарпу, перешучивались с ним. Стрелки желали, чтобы все скорее кончилось, и, как больной перед хирургической операцией, торопили роковой час. Двинуться должны в половине восьмого: к половине девятого все так или иначе решится. К десяти оставшиеся в живых упьются дармовым вином. Солдаты ждали, сидя на земле, зажав между коленями винтовки, и молились, чтобы время шло побыстрее. Пусть всё останется позади, пусть всё останется позади – и вот стемнело, пушки по-прежнему стреляли, а приказы всё не приходили.

Половина восьмого, а приказов так и нет. Штурм задерживался, и никто не знал почему. В темноте солдаты ерзали на своих местах, злились на штабных офицеров, ругали чертову армию и чертовых генералов, потому что в темноте французы наверняка набежали в бреши и готовят британцам западню!

Пушки, как и было условлено, перестали стрелять, а солдаты по-прежнему ждали, гадали, что делают французы. Пробило восемь, потом половину, и в темноте поскакали всадники. Солдаты окликали друг друга, спрашивали, какие новости. Приказов не было, зато хватало слухов. Потерялись лестницы. Потерялись мешки с сеном. Все ругали саперов, дурацкую армию, французов, которые наверняка не сидят сложа руки.

Девять часов, и в бреши враги готовят «теплую» встречу. Отложили бы уж, думал Шарп, оставили бы на завтра! Штурм должен начинаться сразу, как смолкнут пушки, едва начнет смеркаться, чтобы батальоны не заблудились на гласисе. Время по-прежнему уходило, войска по-прежнему ждали, а враг выигрывал бесценные минуты. Наконец что-то зашевелилось во тьме. Приказы! Штурм сегодня.

Вперед, вперед, вперед. Роты двинулись, позвякивая оружием. Вместе с определенностью пришло облегчение: хорошо было идти в темноте, в полном, кромешном мраке. Шесть тысяч пятьсот человек – англичане, ирландцы, валлийцы, шотландцы и португальцы шли на город. Проводники тихо командовали, распоряжения передавались назад по цепочке, но главное – армия наконец выступила, и ничто не могло заглушить тысячи башмаков, которые стучали и шаркали по дороге между озером и фортом Пардалерас. Далеко на севере 3-я дивизия переходила Ривильяс по мосту у сломанной мельницы, воздух наполнился кваканьем лягушек и человеческим страхом. Бадахос молчал.

Лейтенант, возглавивший «Отчаянную надежду», тронул Шарпа за локоть:

– Мы не слишком забрали влево?

Они потеряли всякую связь с 4-й дивизией. Темно было, хоть глаз выколи, из форта и города не доносилось ни звука. Шарп ответил шепотом:

– Мы идем правильно.

По-прежнему ни выстрела, ни другого звука из города или из оставшегося позади Пардалераса. Может быть, французов все-таки удастся застать врасплох? Может быть, врага обманула задержка? Может быть, гарнизон успокоился, ждет следующего дня и британцам перепал-таки величайший дар богов солдату – внезапность?

Они были уже совсем близко. Темная крепость заслонила полнеба – исполинская, неимоверно мощная. Шарп почувствовал под ногами склон гласиса и подождал, пока шестьдесят бойцов «Отчаянной надежды» подтянутся и выставят вперед лестницы и мешки с сеном. Лейтенант вынул из ножен шпагу:

– Готовы.

Далеко справа раздалась пальба: враг заметил 3-ю дивизию. Казалось, это происходит за много миль, с кем-то другим, так трудно было поверить, что звуки имеют отношение к темному гласису и крепости впереди. Однако пальба поднимет на ноги всех французских дозорных. Шарп поспешил вверх по склону, забирая влево, а стены и бастионы по-прежнему молчали. Стрелок старался различить тени, распознать те, что видел всего три ночи назад; его башмаки громко ступали по дерну, а позади слышалось тяжелое дыхание солдат. Разумеется, французы услышат. В любую минуту – Шарп чуть не съежился, до того явственно это ему представилось – со стены ударит картечь. Он увидел угол бастиона, узнал Санта-Марию и успокоился: «Отчаянная надежда» приведена в нужное место.

Шарп повернулся к лейтенанту:

– Здесь.

Ему хотелось отправиться с ними, повести «Надежду», но он знал, что этому не бывать. Слава достанется лейтенанту.

Тот не ответил. Сегодня он бог, сегодня он не может ошибаться, потому что ведет «Отчаянную надежду» против величайшей крепости, какую когда-либо штурмовала британская армия. Лейтенант обернулся к своим людям.

Они тронулись. Молча. Лестницы заскребли по каменному краю гласиса, уперлись в дно рва. Солдаты полезли вниз, соскальзывая со ступенек и падая на сброшенные мешки с сеном. Штурм начался.

Шарп смотрел на стены, черные и безмолвные. За спиной, у основания гласиса, слышался топот подходящих батальонов; впереди, во тьме, лейтенант закричал: «Вперед!», и подошвы заскребли по камням в проломе.

Началось. В Бадахосе наступил ад.

В соборе молились весь день, непрерывно, порой исступленно; стучали четки, женщины в страхе думали о мертвецах, которые усеют ночью улицы города. Жители и защитники Бадахоса знали о готовящемся штурме, как знала о нем британская армия. Множество свечей горело перед святыми, словно крохотные огоньки могли сдержать зло, окружившее город и подступавшее все ближе по мере того, как собор заполняла ночная тьма.

Рафаэль Морено, купец, насыпал пороху на полки своих пистолетов и убрал их, заряженные и взведенные, в ящик письменного стола. Он жалел, что жена не дома, – глупая женщина ушла в собор к монахиням. Молитвы не остановят солдат, уж скорее пули, а лучше всего задобрить их дешевым красным вином, которое купец выставил во двор. Морено пожал плечами. Самое ценное добро спрятано надежно, и племянница утверждает, что у нее среди британцев друзья. Слышно, как она ходит наверху, разговаривает с ребенком. И уж конечно, она приготовила к бою свое языческое ружье. Разумеется, Морено любил племянницу, но временами ему казалось, что семья брата Цезаря, пожалуй, слишком необузданная. Порой до полной безответственности. Купец подлил себе вина. Ребенок наверху, слава богу, поправляется, но ведь незаконный же! И в его доме!.. Морено хлебнул. Соседи не знают, об этом он позаботился. Они считают Терезу вдовой, чей муж погиб в прошлогодних боях между французами и разрозненными испанскими отрядами.

Часы на соборе зашипели, готовясь бить. В Бадахосе десять. Морено допил вино и позвал слугу, чтобы тот заново наполнил кувшин.

Ударил колокол, и внизу, в соборе, под сводчатым потолком и золотыми карнизами, под огромным темным паникадилом, под скорбными очами Пресвятой Девы женщины услышали далекую ружейную пальбу. Они подняли взгляд от свечей к лику Божьей Матери. Молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей.

Капитан Роберт Ноулз шел по мосту у разрушенной мельницы и дивился, как тиха ночь. Под ним с журчанием переливался через плотину Ривильяс, небо впереди заслоняла высокая цитадель, и в темноте казалось, что человеку не взобраться на эту колоссальную твердыню.

Ветер шелестел молодой листвой на деревьях, кое-как цеплявшихся за крутой склон под крепостью. За Ноулзом следовала рота с двумя лестницами. Первое возбуждение уже улеглось, солдаты смотрели на смутную громаду впереди.

– Чертовски высоко, – донеслось из задних рядов.

– Молчать!

Сапер, который вел батальон, нервничал, и Ноулза раздражала его суетливость.

– В чем дело?

– Мы зашли слишком далеко. Надо повернуть вправо.

Вправо повернуть было нельзя. У подножия склона скопилось чересчур много солдат, и попытайся батальон перестроиться, воцарилась бы неразбериха. Ноулз раздраженно покачал головой:

– Невозможно. А что?

– Вот. – Сапер указал налево.

Из темной скалы над ними выступала черная зубчатая тень. Бастион Сан-Педро.

Подошел полковник, командир Ноулза:

– Почему стоите?

Ноулз указал на бастион. Полковник отмахнулся:

– Придется делать, что сумеем. У вас все хорошо, Роберт?

– Да, сэр.

Полковник повернулся к роте и произнес чуть громче, чем шепотом:

– Потешьтесь, ребята!

Солдаты одобрительно загудели. Им сказали, что атака будет всего лишь отвлекающей, победы от них не ждут, но генерал Пиктон послал Веллингтона к черту и объявил, что 3-я дивизия не ходит в ложные атаки. Она пройдет весь путь или не тронется с места, и солдаты намеревались доказать правоту Пиктона. Сейчас у Ноулза впервые закрались сомнения. Надо взбираться на почти отвесный склон высотой сто футов, а после приставлять лестницы к стене, у которой по виду еще футов сорок, – и все это под огнем противника. Он отбросил сомнения, стараясь, как и во всем, подражать Шарпу, но непросто было чувствовать себя уверенным перед громадной крепостью. От тревожных мыслей его отвлекли торопливые шаги. Это был адъютант Пиктона, он о чем-то спросил полковника.

– Здесь, – ответил ему полковник.

– Вперед, сэр. Генерал желает вам удачи.

– Лучше бы он пожелал прислать мне ящик своего кларета. – Полковник хлопнул Ноулза по плечу. – Вперед.

Ноулз не мог вытащить саблю. Нужны были обе руки, чтобы уцепиться за скалу и держаться, пока нога ищет хоть какую-нибудь опору. Бремя капитанского чина тяжело давило на его плечи. Он торопился, стараясь быть впереди своих людей, потому что знал: Шарп возглавил бы атаку. Карабкаясь во тьме, Ноулз воображал, как мушкетная пуля ударит ему в голову. Солдаты так шумят! Лестницы скребут по стволам деревьев, приклады задевают о камни, из-под ног сыплется щебень – но цитадель по-прежнему молчит, черная тень не озарилась ни единой вспышкой. Ноулз поймал себя на мысли о Терезе. Как ни высока была вздымающаяся перед ним стена, он мечтал добраться до этой женщины первым. Сделать что-то для Шарпа.

– Быстрее!

Кричал один из сержантов, и Ноулз, отвлекшийся было на посторонние мысли, запрокинул голову и поглядел вверх. С умопомрачительной высоты летела первая горящая вязанка. Пламя полыхало в воздухе, вязанка кувыркалась, рассыпая искры, а Ноулз зачарованно смотрел. Вязанка зацепилась за терновый куст неподалеку. Куст занялся, на стене загремели ружейные выстрелы. Казалось, стреляют далеко-далеко.

– Вперед!

Со стены полетели еще вязанки и зажигательные снаряды: один приземлился на уступчике, другие рассыпались клочьями пламени на склоне. Они увлекали за собой британцев, те кричали, однако Ноулз лез дальше, а сзади поджимали его солдаты.

– Быстрее! Быстрее!

С бастиона Сан-Педро ударила пушка, полетела, сшибая ветки с деревьев, картечь, застучала о камни. Позади отчаянно закричали, и Ноулз понял, что кто-то убит, но некогда было думать о потерях, надо было лезть вверх, и он почувствовал опьянение битвы, которое прогонит страх.

– Не останавливайтесь! – Полковник с удивительным в его возрасте проворством обогнал Ноулза и первым взобрался на уступ. Он наклонился, подал Ноулзу руку. – Лестницы!

Свистели пули, однако защитники стреляли из невыгодного положения: им приходилось перегибаться через парапет и палить вниз, почти наудачу, в дрожащий свет у основания стены. Куда опаснее были пушки – они стреляли с Сан-Педро и с другого бастиона, поменьше, справа от Ноулза. Картечь скрежетала о камни, суля гибель тем, кто будет карабкаться по лестницам, но этим страхом надо было пренебречь.

– Сюда!

Первая лестница показалась над уступом. Ноулз побежал к ней, потянул, другие бросились на подмогу, втащили лестницу, прислонили к стене. Полковник махнул рукой:

– Молодцом, ребята! Первый получит лучшую шлюху в Бадахосе!

Грянуло «ура!», полковник упал, сраженный пулей, но никто не обратил на это внимания. «Я первый! Я!»

Ноулз в ребяческом запале пробился вперед. Он знал, что Шарп повел бы людей, значит и он должен, и полез вверх, мысленно ругая себя за глупость, однако ноги машинально перебирали ступеньки, и он вдруг с ужасом понял, что не вытащил сабли. Ноулз поднял голову и увидел, что французы отталкивают лестницу. Он падал вбок. Крикнул: «Берегись!», отпустил перекладину и упал на солдат, чудом не напоровшись на штык.

– Ушиблись, сэр? – с тревогой взглянул на него сержант.

– Нет. Поднимайте ее!

Лестница не сломалась. Вновь застучала картечь, солдаты подняли лестницу, и на этот раз Ноулз не успел подбежать первым. Он смотрел, как его люди начинают подъем. Первого убило пущенной сверху пулей, второй сбросил труп вниз, следом лезли другие, и вдруг вся лестница с висящими на ней людьми разлетелась в щепки под точным выстрелом с бастиона Сан-Педро. С парапета бросали булыжники, те падали в скопление людей и катились дальше по склону. Внезапно оказалось, что рота Ноулза поредела вдвое. Накатило отчаяние, капитан заозирался в поисках второй лестницы – та лежала под склоном; Ноулзу кричали: «Назад! Назад!» Он узнал голос майора, увидел его лицо и прыгнул в тень, оставив позади сломанные лестницы и тела убитых в первой атаке. Сверху неслись ликующие крики французов.

– Сюда! Сюда!

Они бежали вправо, подальше от бастиона Сан-Педро, по крутому склону, и наконец обогнули угол, за которым можно было укрыться от картечи. Атака жестоко отбита, но 3-ю дивизию это не остановит. Доносилась яростная пальба из главной бреши. В озере сияло пламя, пожиравшее Стрелковую и 4-ю дивизии. Ноулз чувствовал, как безумие плещет над городом черными крылами, призывая ночь остервенелых смертей и безрассудных усилий.

– Рота! Рота!

– Здесь, сэр. – Старый сержант успокаивающе положил руку на плечо своему капитану.

А вот и лейтенант с десятком солдат. Господи, неужели это все, кто уцелел? Но появились еще солдаты, они тащили лестницу.

Другой сержант улыбнулся:

– Попытаемся опять, сэр?

– Ждите сигнала.

Нет смысла атаковать вразнобой, чтобы враг разделывался с подразделениями поочередно. Вся дивизия должна двинуться одновременно.

Ноулзу вдруг стало лучше. Смутное впечатление внезапно обрело полную определенность. С парапета стреляют редко! Тогда, под картечью, он этого не сообразил, но теперь, вспоминая сумятицу первой атаки, понял, что видел совсем мало ружейных вспышек. Должно быть, бо́льшую часть гарнизона бросили на защиту главных брешей. В Ноулзе пробудилась уверенность. Они возьмут цитадель! Он улыбался солдатам, хлопал их по спине, и они радовались его воодушевлению.

Ноулз попытался сообразить, как бы поступил Шарп. Опасны не пули, опасно, что защитники отталкивают шаткие лестницы. Капитан выбрал десять человек вместе с лейтенантом и велел им не лезть наверх, а стрелять по верхушке лестницы, не подпуская туда защитников, и подняться лишь тогда, когда сам Ноулз с остальными окажется на укреплении.

– Ясно?

Они заулыбались, закивали. Он тоже улыбнулся и вытащил из ножен саблю.

Сержант гоготнул:

– Думал, вы снова забудете, сэр.

Солдаты рассмеялись, и Ноулз порадовался, что темнота скрыла его румянец. Это были хорошие солдаты, его солдаты; и он вдруг ясно, как никогда, ощутил то чувство утраты, которым мучился Шарп. Ноулз не знал, как полезет на лестницу с саблей, но наконец догадался, что придется зажать клинок в зубах. Ведь выпадет же! Он нервничал, и тут вместо сигнала трубы раздался топот ног и крики – наступил решающий момент.

Из тьмы выбегали остатки 3-й дивизии. Сверху летели вязанки, пушки малого бастиона палили по атакующим, но те кричали «ура!», и лестницы, неуклюже качаясь, со стуком приставлялись к стене.

– Полезли!

Ноулз зажал саблю зубами и схватился за ступеньку. Засвистели пули, но тут лейтенант выкрикнул команду, и его люди тоже открыли огонь. Ноулз полез вверх. Огромные неровные гранитные блоки мелькали перед глазами; он карабкался, а страх ощущался рядом, словно живое существо; и Ноулз сосредоточился на том, чтобы не выронить саблю. Скулы ныли. Вот ведь дурацкое беспокойство, ведь он уже у парапета, и хочется смеяться, и страшно, ужасно страшно, потому что враги ждут, а пальцы обдираются о гранит – лестница слишком близко к стене.

Ноулз взял саблю в руку.

– Прекратить огонь!

На последние ступеньки он лез, упираясь зажатой в кулаке рукоятью. Так было легче, чем держать в зубах. Ноулз вдруг почувствовал себя глупо, словно кто-то посмеется над ним из-за того, что он карабкался с саблей в зубах, и сам удивился, что думает о такой ерунде. Слышались выстрелы, крики, треск другой лестницы; сзади напирали. Наконец – впереди парапет! Вот она, смерть!

Страх стиснул сердце, однако Ноулз навалился на парапет и увидел нацеленный в него штык. Качнулся вбок, зашатался на лестнице, взмахнул правой рукой, чтобы удержать равновесие, и с изумлением увидел, что сабля в его руке снесла врагу голову. Сзади толкали, ноги еще нащупывали ступеньки, но лестница уже кончилась! Он падал на убитого врага, другой бежал навстречу. Ноулз откатился и понял: он на стене! На укреплении! Из горла вырвался всхлип, которого сам Ноулз не услышал. Крича от страха, он вонзил саблю нападающему в пах. Ночь огласилась воплем, кровь хлынула Ноулзу на руку, и второй британский солдат оказался рядом с ним.

Они взобрались! Взобрались! С лестницы прыгали солдаты, и Ноулз почувствовал прилив неописуемой, неведомой прежде радости. Он стоял, держа обагренную кровью саблю, враги бежали на него, выставив ружья, но страх прошел. Что-то не так с французскими мундирами, почему-то они не синие с белым. Ноулз успел различить красные отвороты и желтый кант, но он уже бежал вперед, помня, что Шарп всегда атаковал; отбил саблей штык, пронзил противнику горло.

– Рота! Ко мне! Рота!

Свистели пули, но он был еще жив, и все больше красномундирников взбиралось на стену. Ноулз слышал, как противник выкрикивает команды. Немцы! Это немцы! Если они хоть вполовину так хороши, как более многочисленные немцы, которые сражаются на стороне Веллингтона… Однако Ноулз уже не чувствовал страха, только победу. Он повел своих людей по куртине в штыковую. Врагов было мало, и к каждому ярду стены, который Ноулз очищал от врагов, тут же приставляли лестницы. Вскоре вся она заполнилась красными мундирами.

Немцы стояли насмерть. Они защищали каждую нишу, каждую лестницу, но их было слишком мало. В цитадели оставался лишь один батальон, и этот батальон сражался отчаянно. Немцы понимали: важна каждая минута. Пока они сдерживают британцев на укреплении, может подтянуться резерв. И потому они дрались, несмотря на свою малочисленность, и кричали, падая с парапетов, и гибли под ударами британцев. Бились до последнего.

Ноулз ликовал. Его бойцы одержали немыслимую победу. Они взобрались на гору, на цитадель, и одолели врага! Он хлопал солдат по спине, тискал, смеялся вместе с ними; он простил им все провинности – победа! Не важно, что еще предстоит прочесывать темные строения, предательские дворы, – это укрепление французам уже не отбить. Британцы взяли высочайшую точку города, отсюда они с боем двинутся вниз, на улицы, Ноулз сумеет первым добежать до Терезы и сегодня же, позже, увидит благодарность на лице Шарпа. Он в цитадели! Впервые за эту ночь ликующие возгласы британцев разорвали воздух над Бадахосом.

В брешах не слышали этих криков. Цитадель далеко, почти в миле в обход озера, и надо выждать еще несколько минут, прежде чем посылать гонца. Пиктон не торопился. Он слышал, как пробило одиннадцать, когда первые из его молодцов взбирались на парапет, и теперь ждал, прислушиваясь к шуму битвы, чтобы знать наверняка: победили они или изрублены в куски. Он услышал крики «ура!», привстал в стременах, издал победный клич и повернулся к адъютанту:

– Скачи! – Повернулся к другому штабному офицеру, с размаху хлопнул по спине. – Мы ему показали, черт возьми! Мы взяли цитадель! – Он хохотнул, представляя, как воспримет весть Веллингтон.

Высокая стена окуталась дымом, из амбразур брызгало пламя, и Шарп прыгнул, подняв над головой палаш.

Из рва закричали:

– Ложись!

Он не рассчитывал на это. Во рву было тесно от живых, умирающих и мертвых, и живые хватали Шарпа:

– Ложись! Нас убьют!

Он упал на труп, но тут же вскочил и услышал, как рядом приземляются его солдаты. Во рву образовались маленькие крепости из сваленных грудой тел, они гасили картечь, давая убежище живым.

В тень равелина полетели пули. Раненый потянул Шарпа вниз. Стрелок взмахнул палашом, расчищая дорогу: «Прочь!» Мертвые не могли посторониться, он бежал по ним, а справа, у Тринидада, защитники отбивали последнюю атаку.

Шарпа хватали, тянули вниз; из темноты вынырнул штык. Позади Харпер кричал по-гэльски, сзывая ирландцев. Кто-то выскочил перед Шарпом, вцепился в него, и Шарп отбился рукоятью палаша. Впереди были пологий склон равелина, свет и пушки. Шарпу хотелось залечь в темном и смрадном рву, спрятаться. Он снова размахнулся, ударил плашмя; солдат упал, а Шарп уже взбирался на склон, против собственной воли, внутренне содрогаясь перед лицом ждущей наверху смерти. Он остановился.

Во рву стоял крик, такой дикий, что Шарп обернулся, не веря своим ушам. К нему пробивались уцелевшие солдаты Южного Эссекского полка, желтые канты на их мундирах были в крови. Солдаты увидели, что рота легкой пехоты штурмует равелин, и торопились поучаствовать в безумии. Но остановило Шарпа то, что они кричали:

– Шарп! Шарп! Шарп!

Это был бессознательный боевой клич, и те, кто не понимал его смысла, подхватывали. Весь ров шевелился, и в ночи звучало:

– Шарп! Шарп! Шарп!

Хейксвилл не собирался спускаться в ров, но как только Южный Эссекский пошел на штурм, оставив роту легкой пехоты на гласисе прикрывать его огнем, Хейксвилл понял, что безопаснее будет укрыться за равелином. По крайней мере, там Харпер не шарахнет впотьмах топором. Сержант спустился по лестнице, скалясь на перепуганных солдат, и в суматохе зарылся под мертвыми телами. Он видел атаку и ее бесславный конец, видел, как Уиндем и Форрест вновь пытаются вести людей вперед. Трупы, под которыми лежал сержант, были еще теплые, время от времени их сотрясали удары картечи, однако до него не доставало. Раз незнакомый лейтенант попытался криками выгнать Хейксвилла из его логова и послать в бой, но совсем несложно оказалось схватить лейтенанта за щиколотку и повалить, и штык так легко вошел в ребра, и к услугам Хейксвилла оказался еще один труп с застывшим изумленным лицом. Сержант гоготал, обшаривая карманы и патронную сумку и оценивая добычу. Четыре золотые монеты, серебряный медальон и, что лучше всего, пистолет с наборной рукояткой, который Хейксвилл вытащил у лейтенанта из-за пояса. Отлично сбалансированный пистолет был заряжен; сержант ухмылялся, пряча его в карман. Все в дом, а не из дому.

Перед боем Хейксвилл завязал кивер под подбородком. Сейчас он подергал узел, разорвал, поднес кивер к лицу.

– Мы хорошо спрятались, хорошо. – Он говорил жалобно, заискивающе. – Обещаю, Обадайя тебя не бросит.

Совсем рядом, за бруствером из мертвецов, солдат с плачем звал мать. Он умирал уже долго. Хейксвилл слушал, по-звериному навострив уши, потом снова заглянул в кивер:

– Мать зовет, мать. – Слезы навернулись ему на глаза. – Свою мать. – Он взглянул поверх огня на черное небо и завыл.

Случались минуты, когда смертоносная пальба затихала, когда человеческая масса, живые и мертвые вперемешку, замирала без движения под нацеленными сверху пушками и казалось, бой окончен. В такие минуты во рву начиналось шевеление. Солдаты вскакивали и пытались бежать к брешам, другие их останавливали, пушки вновь палили, и стоны возобновлялись. Кто-то не выдерживал, сходил с ума; один солдатик подумал про пушечную стрельбу, что это Бог откашливается и плюется, – он встал на колени и молился, пока ему не оторвало голову Божьей слюной. Однако Хейксвилл схоронился надежно. Он сидел, прислонясь спиной к стене рва, загородившись спереди убитыми, и говорил с кивером.

– Не сегодня, сегодня не получится. Красоточке придется обождать, да, обождать. – Он заглянул в кивер, потом привычно прислушался к звукам сражения. Покачал головой. – Не сегодня. Сегодня мы проиграли.

Он не знал, как долго пробыл во рву, или как долго умирали раненые, или сколько раз мертвые тела перед ним сотрясались от ударов картечи. Время измерялось всхлипами, орудийными залпами, утраченными надеждами и внезапно закончилось многоголосым кличем: «Шарп! Шарп! Шарп!»

Хейксвилл дернулся, высунулся из-за своего бруствера и увидел, что живые пробираются между мертвецами, бегут прочь от него, через равелин, а справа другие карабкаются к Тринидаду.

– Шарп! Шарп! Шарп!

Эти двое, подумал Хейксвилл, погибнут обязательно. Он гоготнул, желая, чтобы картечь разорвала их в клочья, но они все карабкались, и по-прежнему звучал клич:

– Шарп! Шарп! Шарп!

Хейксвилл видел, как Шарп оступился почти на вершине осыпи, и сердце сержанта подпрыгнуло от радости: подстрелили-таки!.. Нет, подлец ухватился за Харпера, дотянулся до цепи, встал во весь рост в бреши, и Хейксвилл видел, как оба торжествующе обернулись к британцам, а потом исчезли в городе. Сержант растолкал мертвецов, нахлобучил кивер и, пробираясь через хлынувшую вперед толпу, направился к бреши в Тринидаде.

Наверху солдаты размахивали огромными топорами, рубили цепи; рогатки падали в траншею, которую защитники вырыли в каменной осыпи; британцы с криком прыгали через лезвия и съезжали по щебенке в город. Гнев опьянял. Хейксвилл кожей чувствовал общее безумие, понимал: этих людей не остановит уже ничто. Даже раненые ковыляли к проломам, иные ползли на брюхе, лишь бы добраться до города, отомстить за свои мучения. Солдаты хотели вина, женщин и крови и еще вина; они помнили, что испанцы стреляли со стен, а значит, все в Бадахосе – враги. Черным шумным потоком переливались они через брешь на улицы и в закоулки, топча раненых; поток все ширился, прибывал; живая человеческая масса стремилась в Бадахос – мстить.

Хейксвилл вместе со всеми оказался на длинной улице, и та вывела на маленькую площадь. Сержант понимал, что идет приблизительно вправо, вверх, затем заворачивает влево, но он верил в чутье и удачу. Площадь уже заполнилась солдатами – они стреляли, сшибали замки; где-то визжали женщины; другие, боясь оставаться в домах, которые штурмовали солдаты, выбегали и со всех ног устремлялись по улице. На глазах у Хейксвилла одну из них поймали. Ей вырвали серьги из ушей; кровь хлынула на платье; платье тоже сорвали; женщина осталась голой. Солдаты, встав в круг, с хохотом толкали ее от одного к другому, затем повалили на мостовую. Хейксвилл обошел их. Это не его дело. К тому же другая женщина убежала, и сержант сообразил, что она выведет его к собору. Он затрусил следом.

Капитан Роберт Ноулз, возбужденный, усталый, на минуту прислонился к воротам цитадели. На улице еще раздавался стук копыт: французский генерал Филиппон с горсткой верховых скакал прочь, к мосту, чтобы укрыться в форте Сан-Кристобаль. Крепость пала, и вслед убегающим французам неслись страшные звуки грабежа. Всадники нахлестывали лошадей, сильнее вонзали шпоры; вот они уже на мосту. Следом бежала французская пехота. Лицо Филиппона горестно застыло, но генерал скорбел не о городе, а о своем поражении. Он сделал все, что в человеческих силах, куда больше, чем собирался, и все же проиграл. Веллингтон, проклятый Веллингтон победил.

Солдаты Ноулза толпились в воротах, улюлюкали вслед бегущему врагу. Кто-то выхватил из скобы факел.

– Разрешите идти, сэр.

Пламя осветило обращенные к Ноулзу голодные, возбужденные лица.

– Идите.

Они с криком «ура!» побежали. Ноулз рассмеялся им вслед и взмахнул саблей. Тереза. Он торопливо шел мимо запертых дверей, мимо забранных тяжелыми щеколдами подвальных окон и вскоре заблудился в лабиринте темных улиц. Остановился на перекрестке, прислушался к раздающимся сзади и спереди крикам и догадался, что надо идти той улицей, где дома побогаче.

Мимо пробежал солдат в сине-белом мундире. Француз был вооружен, в темноте поблескивал его длинный штык, но солдат и не думал нападать на Ноулза: он спасался, хрипло дыша. Ноулз тоже побежал, стук его тяжелых башмаков отдавался эхом от темных домов, и вдруг улица кончилась, впереди открылась большая площадь и перед Ноулзом вырос собор.

На площади царила паника. Последние французы удрали, но жители Бадахоса не последовали за ними. Все, кто не заперся в домах, были здесь, они пробивались к ступеням собора, толпились в дверях, проталкивались внутрь, надеясь на неприкосновенность храма. Они бежали мимо Ноулза, толкали его, не обращали на него внимания, а молодой офицер дико озирался. Так много улиц!.. Тут он увидел за собором темную аллею, где стояли дома с балконами, и припустил по ней, глядя по сторонам. Потом остановился, обернулся, заметил два дерева, фасад в глубине и запертую дверь.

– Тереза! Тереза!

Хейксвилл выбрал улицу, которая вела направо от маленькой площади, и не ошибся: женщина действительно бежала к собору. Он, похохатывая, сбавил шаг и услышал крики, совсем близко. Первой его мыслью было: Шарп успел-таки первым!

– Тереза! Тереза!

Голос не Шарпа! Судя по всему, кричит офицер, но не Шарп; Хейксвилл вжался в стену и стал смотреть, как кричащий колотит в дверь.

– Тереза! Это я! Роберт Ноулз!

На первом этаже распахнулись ставни, показалась свеча, и Хейксвилл различил силуэт стройной женщины с длинными волосами. Это она! Сержант заволновался, заерзал, и в этот момент она отозвалась:

– Кто там?

– Роберт! Роберт Ноулз!

– Роберт?

– Да! Откройте!

– Где Ричард?

– Не знаю. Я был не с ним.

Ноулз отступил на шаг, глядя на узкий балкончик. Крики приближались, слышались выстрелы, и Тереза видела, что первые крыши уже пылают.

– Подождите! Я открою!

Она захлопнула ставни, опустила щеколду, и Хейксвилл у противоположной стены ухмыльнулся. Можно было бы ворваться в дверь в ту секунду, как Тереза ее откроет, но он видел, что у офицера в руке сабля, и помнил, что девка тоже вооружена. Хейксвилл поглядел на балкончик. До него было невысоко, и окно первого этажа под балконом закрывала железная щеколда. Хейксвилл выжидал.

Парадная дверь открылась, скрипнув петлями, и на миг, пока девушка впускала Ноулза, в проеме мелькнул ее силуэт. Дверь затворилась. Хейксвилл двинулся, на удивление мягко и быстро для человека его сложения, к запертому окну: на него так удобно опереться ногой, чтобы дотянуться до балкончика, а дальше дело только за силой. Сержант секунду помедлил; лицо свела судорога; но вскоре подергивание прекратилось, и Хейксвилл подтянулся – при его силище это оказалось совсем просто. Закинул ногу на балкон, перевалился через перила. Ставни были деревянные, сквозь оставленную для воздуха щелочку виднелась пустая комната. Хейксвилл надавил. Ставни оказались заперты, но он надавил снова, сильнее. Доски затрещали, прогнулись и проломились. Сержант замер, однако буйство на улице заглушило треск. Он пролез в комнату и тихо вытащил штык.

Крик!

Хейксвилл обернулся – здесь в деревянной люльке лежит Шарпов ублюдок. Сержант тихо гоготнул, пересек комнату и заглянул в люльку. Младенец плакал во сне. Хейксвилл снял кивер, занес его над младенцем.

– Видишь? Ребеночек. Совсем как я когда-то. Правда, мама? Как я.

Ребенок шевельнулся, Хейксвилл вытянул шею:

– Баю-баиньки. Баю-баиньки. Помнишь, мама, ты пела это своему Обадайе?

Шаги на лестнице, еще шаги, скрип половиц, голоса за дверью. Хейксвилл слышал, что идут девушка и офицер. Он уронил кивер на ребенка и вытащил из-за пазухи пистолет. Замер, прислушиваясь, сжимая в правой руке штык; ребенок снова заплакал. Тереза открыла дверь, что-то ласково сказала по-испански.

И застыла.

– Привет, крошка! – Освещенное свечой желтое лицо дергалось; рот скалился, обнажая гнилые зубы и черные десны; шрам на уродливой шее сводила судорога. – Привет! Помнишь меня, крошка?

Тереза взглянула на ребенка и задохнулась: над маленькой Антонией нависал штык. Ноулз оттолкнул Терезу, выхватил саблю; пистолет выстрелил, разбудил ребенка; пуля отбросила Ноулза назад, за дверь; он упал навзничь. Последнее, что услышал он в своей жизни, был смешок Хейксвилла.

Сержант держал штык над ребенком и убирал дымящийся пистолет за пазуху. Голубые глаза смотрели на Терезу, а она смотрела на люльку.

Хейксвилл усмехнулся:

– Он ведь не нужен нам, крошка? Для того, чем мы сейчас займемся, довольно двоих. – Хейксвилл засмеялся безумным смехом, но голубые глаза смотрели уверенно, рука со штыком не дрожала. – Закрой дверь, крошка.

Тереза чертыхнулась, и сержант рассмеялся. Она оказалась еще красивее, чем он помнил; темные волосы обрамляли тонкое лицо. Он нагнулся, просунул руку под ребенка – девочка плакала. Тереза шагнула к люльке, но штык блеснул, и она остановилась. Хейксвилл поднял младенца вместе с пеленками и, неумело держа левой рукой, приставил острие к тоненькой шее.

– Я сказал, закрой дверь. – Он говорил тихо, очень тихо, видел страх на лице Терезы и задыхался от нестерпимого вожделения.

Она закрыла дверь; труп Ноулза остался в коридорчике. Хейксвилл кивнул:

– Запри.

Кивер остался в люльке, и Хейксвилл жалел об этом: он хотел, чтобы его мать, чей портрет хранился в тулье на донышке, видела, но дела было не поправить. Сержант медленно пошел к Терезе, та отступала к кровати, где лежал штуцер. Хейксвилл ухмыльнулся, дернулся и торжествующе сказал:

– Только ты и я, крошка. Только ты и Обадайя.

– Куда?

– Бог его знает! – Шарп лихорадочно высматривал главную улицу. От средней бреши вела путаница проулков. Он выбрал наугад, побежал. – Сюда!

Впереди слышались крики, выстрелы; на мостовой валялись тела. В темноте нельзя было разобрать, кто это – французы или испанцы. Из проулка несло кровью, смертью и выплеснутой с вечера из окон верхнего этажа мочой; Шарп и Харпер то и дело скользили на бегу. Из поперечной улочки шел свет, Шарп инстинктивно свернул туда. Он бежал, держа окровавленный палаш наперевес, словно копье.

Впереди распахнулась дверь, перегородила проулок; солдаты выкатывали из дома бочки, били по ним прикладами; клепки ломались, вино хлестало на мостовую. Солдаты падали, ловили ртом жидкость, лакали ее. Шарп и Харпер раскидали их пинками, выбежали на маленькую площадь. Один дом горел – на его свет они, оказывается, и бежали; пламя озаряло ад, каким его представляли в Средние века. Черти в алых мундирах мучили жителей Бадахоса. Голая женщина в крови и слезах кружила по площади, она уже не чувствовала ни боли, ни стыда, и, когда новые солдаты, только что из бреши, повалили ее на мостовую, она не кричала, только плакала. Кругом творилось то же самое: некоторые женщины сопротивлялись, некоторые уже умерли, другие видели, как умирают их дети, и везде кишели полуголые пьяные победители, озаренные пожаром, обвешанные награбленным добром.

Черти дрались между собой из-за женщин, из-за вина. На глазах у Шарпа двое португальцев закололи штыками британского сержанта, выволокли из-под него женщину и потащили в дом. Позади плелся, заходясь в плаче, ее ребенок, но дверь захлопнулась, ребенок остался на улице. Лицо Харпера исказила ярость. Ирландец пинком распахнул дверь и вбежал в дом. Прогремел выстрел, пуля расщепила оконную раму, потом из дома один за другим вылетели португальцы. Харпер подхватил ребенка, занес в дом и как мог запер дверь. Пожал плечами:

– Все равно другие до нее доберутся.

Куда дальше? Две улицы вели вверх, та, что пошире, – налево, и Шарп побежал по ней, сквозь ад, расталкивая беснующуюся солдатню. В одном месте улица была засыпана серебряными монетами, никто их не подбирал. Весь город был отдан на милость победителей, те вышибали двери, и милости ждать не приходилось. Очень немногие вели себя благородно, вступались за женщину или за семью, но благородных убивали. Убивали и офицеров, пытавшихся остановить разбой; от дисциплины не осталось и следа, Бадахосом правила толпа.

Харпера и Шарпа оглушили крики, толпа голых, вопящих, брызжущих слюной женщин притиснула их к стене. Женщины выбегали из распахнутых дверей, монахиня что-то кричала им вслед, но все новые женщины выскакивали на улицу, и Шарп понял, что открылись запоры сумасшедшего дома. Солдаты с гиканьем бежали к помешанным. Один тянул к себе монахиню, другой вскочил на спину голой бабище, ухватился за ее спутанные волосы, как за поводья; товарищи оттаскивали его, всем хотелось покататься на безумной.

– Сюда, сэр! – указал Харпер.

Впереди высилась громада собора, в ночном небе четко вырисовывалась зубчатая колокольня, колокола вызванивали немыслимую какофонию – это пьяные солдаты дергали веревки, возвещая победу.

Харпер и Шарп остановились в конце улицы перед собором. Налево открывалась большая площадь – пламя пожара освещало творящийся на ней разгул, налево уходила темная аллея. Шарп побежал туда, но его схватили за руку. Он обернулся и увидел девушку, которая со слезами дергала его за рукав. За ней гнались, и преследователи уже настигали, когда она вцепилась в высокого человека, которого, казалось, не затронуло общее безумие.

– Сеньор! Сеньор!

Мучители в мундирах 43-го полка бежали к девушке. Шарп размахнулся палашом, отсек одному руку; остальные навели штыки; девушка держала мертвой хваткой. Шарп снова размахнулся, но штыки вынуждали пятиться, и тут между ним и нападающими возник Харпер. Он размахивал семистволкой, как дубиной, и преследователи отступили.

– Сюда!

Шарп побежал в аллею; девушка цеплялась за него; позади Харпер угрожал солдатам огромным ружьем. Наконец те отстали и пошли искать добычу полегче. Харпер побежал вслед за Шарпом, и тут оба увидели, что улица кончается тупиком. Шарп чертыхнулся.

Харпер схватил девушку; та отпрянула, однако сержант держал ее мягко и с жаром спрашивал:

– Donde esta la Casa Moreno?[10] – На большее его испанского не хватило.

Девушка покачала головой. Ирландец спросил снова, тише, чтобы она успокоилась:

– Послушайте, мисс. Casa Moreno. Comprendo? Donde esta la Casa Moreno?[11]

Она быстро, возбужденно заговорила по-испански и указала на собор. Шарп снова чертыхнулся.

– Она не знает, надо возвращаться. – Он повернулся, но Харпер опустил руку ему на плечо.

– Нет, смотрите! – К боковой двери собора вели ступеньки, и Харпер подталкивал Шарпа к ним. – Она хочет сказать: через собор, так ближе!

Девушка запуталась в юбках, но Харпер подхватил ее, а она вцепилась в его локоть. Ирландец отворил тяжелую, окованную железом дверь. И задохнулся.

Собор перестал быть убежищем. Туда ворвались преследующие женщин солдаты, и теперь, в свете тысяч дрожащих свечей, творилось насилие. Здоровенный ирландец из 88-го повалил монахиню на алтарь, но спьяну никак не мог взобраться на нее. Девушка завизжала, но Харпер держал ее крепко.

– Casa Moreno? Si?[12]

Она кивнула, не в силах говорить от ужаса, и повела их через неф, мимо алтаря, мимо огромного паникадила, которое сбросили на пол, на капрала из 7-го полка, – тот еще дергался, придавленный бронзовой махиной. Мертвые лежали на полу, раненые, плача, пытались отползти в тень. Молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей.

Священник, который пытался остановить солдат, лежал в северных дверях. Шарп и Харпер перепрыгнули через труп и вышли на площадь. Девушка указала направо, они побежали. Девушка потянула Харпера в темную улочку, где бесновались солдаты, колотили в запертые двери и стреляли по запертым окнам верхних этажей. Харпер заботливо прижимал испанку к себе, они протискивались сквозь толпу – палаш Шарпа лучше любого пароля расчищал путь.

Девушка крикнула, указала рукой, Шарп увидел темные силуэты деревьев и понял – они у цели.

У ворот кричали солдаты, доски трещали, ломались, и вот уже толпа с воем ворвалась во двор Морено. Здесь ждали бочки – большие бочки, пузатые бочки, и солдаты, позабыв про все, набросились на вино, а Рафаэль Морено в своей конторе стоял на коленях рядом с женой, которая вернулась домой к полуночи, и молился, чтобы вина хватило и замки в конторе оказались достаточно прочными.

Хейксвилл выругался. Он услышал, как ломают ворота, и плюнул в Терезу:

– Живее!

Пуля разбила ставень и вошла в потолок. Хейксвилл обернулся, боясь увидеть Шарпа, – нет, всего лишь шальной выстрел с улицы. Младенец мешал сержанту, но Хейксвилл не мог его сейчас убить, понимал, что это главный козырь. Штык по-прежнему касался детского горла. Антония зашлась в плаче; Хейксвилл повернул лезвие, скрипнул зубами, перебарывая судорогу, и снова заорал:

– Живее!

Она все еще одета, черт побери, а надо покончить с этим быстрее. Только туфли и сняла. Он снова повернул штык, так что показалась капелька крови, и увидел, как ее руки метнулись к вороту платья.

– Так-то лучше, крошка. Мы ведь не хотим, чтоб малышка умерла, правда?

Он гоготнул, смешок перешел в надсадный кашель. Тереза смотрела на штык. Она не решалась броситься на Хейксвилла. Кашель прекратился, глаза открылись.

– Пошевеливайся, крошка. Некогда рассусоливать.

Тереза затеребила узел на горле, притворяясь, что не может справиться со шнурком, и Хейксвилл начал быстро сглатывать, так что кадык заходил под шрамом.

– Живее, крошка, живее.

Он волновался. Эта сучка его унизила, теперь ее черед. Тереза умрет вместе со своим пащенком, но прежде Хейксвилл потешится – он стал прикидывать, как осуществить задуманное, держа при этом младенца, и тут понял, что она тянет время. – Я проколю ей горло, крошка, а потом тебе. Если хочешь, чтобы твой ублюдок остался жив, раздевайся, и поживее.

Дверь прогнулась под ударами Харперова башмака, Хейксвилл обернулся, и тут щеколда сорвалась, дверь задрожала на петлях. Хейксвилл держал штык вертикально над горлом Антонии.

– Стой!

Тереза потянулась к штуцеру и тут же замерла. Харпер налег на дверь, не рассчитал силы и влетел в комнату, упал на люльку, да так и замер на четвереньках, уставясь на семидюймовый штык. Шарп (из-за его плеча выглядывала девушка) остановился в дверном проеме, палаш, направленный на Хейксвилла, повис в воздухе, клинок дрожал.

Хейксвилл рассмеялся:

– Опоздал малость, Шарпи? Тебя ведь так зовут – Шарпи? Или Дик? Счастливчик Шарпи. Помню-помню. Умница Шарп, только это не спасло тебя от порки, верно?

Шарп поглядел на Харпера, на Терезу и снова на Хейксвилла. Медленно указал на труп Ноулза:

– Это ты сделал?

Хейксвилл гоготнул, расправил плечи:

– Ты очень догадливый, Шарп. Разумеется, я. Молодчик пришел защитить твою дамочку. – Сержант фыркнул. – Теперь мою.

Ее платье было расстегнуто сверху, и Хейксвилл видел золотой крестик на смуглой шее. Он хотел ее, хотел чувствовать ладонями эту кожу, и он ее получит! А потом убьет! А Шарп пусть смотрит, потому что никто не посмеет тронуть Обадайю, пока тот угрожает ребенку.

Девушка за спиной у Шарпа застонала, Хейксвилл судорожно повернулся к дверям:

– Привел с собой шлюшку, Шарпи? Точно! Давай ее сюда!

Девушка перешагнула через тело Ноулза. Она шла медленно – боялась желтолицего пузатого мужчины, который держал извивающегося, орущего младенца. Она стала рядом с Харпером и нечаянно толкнула ногой выпавший из опрокинутой люльки кивер. Кивер покатился и замер под рукой у Харпера. Хейксвилл смотрел на девушку.

– Отлично. Симпатичная крошка. – Он гоготнул. – Тебе нравится ирландец, детка?

Девушка тряслась от страха.

– Он свинья. Все вы, чертовы ирландцы, – большие грязные свиньи. Со мной тебе будет лучше, крошка. – Голубые глаза устремились на Шарпа. – Закрой дверь, Шарпи. По-хорошему.

Шарп закрыл дверь, стараясь не злить дергающегося человека, который держал его ребенка. Он не видел лица Антонии, только длинный штык над свертком пеленок. Хейксвилл рассмеялся:

– Отлично. Теперь смотри, Шарпи. – Он взглянул на Харпера, который стоял все в той же нелепой позе, на четвереньках. – И ты, свинья. Смотри. Встань.

Хейксвилл не знал, как это сделает, но уж как-нибудь сообразит. Главное, пока ребенок у него, все они в его власти. Сержанту понравилась новая девушка, судя по всему подружка Харпера; ее он заберет с собой, в город, но прежде надо убить Харпера и Шарпа, потому что они знают, кто убил Ноулза. Хейксвилл потряс головой. Он убьет их, потому что ненавидит.

Хейксвилл рассмеялся и увидел, что Харпер так и не сдвинулся с места.

– Я приказал тебе встать, ирландская скотина! Встать!

Харпер встал, его сердце отчаянно колотилось. В руках он держал кивер. Ирландец видел портрет на донышке и, хотя не знал, чей это, запустил руку в тулью.

Лицо Хейксвилла исказилось, штык задрожал.

– Отдай мне, – захныкал сержант. – Отдай.

– Положи ребенка.

Остальные не шевелились. Тереза и Шарп ничего не понимали; у Харпера была лишь самая смутная мысль, единственная соломинка, за которую он мог ухватиться в этом водовороте безумия. Хейксвилл трясся, его лицо судорожно дергалось.

– Отдай! – рыдал он. – Мамочка! Отдай мне мою мамочку!

Ольстерец заговорил ласково:

– Я касаюсь ногтями ее глаз, Хейксвилл, нежных глаз, и я их вырву, Хейксвилл, вырву, и твоя мамочка будет плакать.

– Нет! Нет! Нет!

Хейксвилл раскачивался, рыдал; он весь сжался. Ребенок тоже плакал. Желтое лицо было обращено к Харперу, голос упрашивал:

– Не надо! Не надо! Не обижай мою мамочку!

– Обижу, обижу, если не положишь ребенка, не положишь ребенка. – Харпер говорил напевно, как с маленьким, и Хейксвилл раскачивался в такт словам. Голова сильно дергалась – и вдруг страх исчез, Хейксвилл взглянул на Харпера:

– За дурака меня держишь?

– Мамочке больно.

– Нет!

Шарп с ужасом наблюдал, как уродливый великан впадает в безумие, которое всегда за ним подозревали. Хейксвилл стоял в полуприседе, примостив ребенка на коленях, раскачивался и плакал, однако штык по-прежнему касался детской шеи, и Шарп по-прежнему не решался сдвинуться с места.

– Твоя мать говорит со мной, Обадайя.

Хейксвилл вновь обернулся на голос. Харпер держал кивер возле уха.

– Она велит тебе положить ребенка, положить ребенка, велит, чтобы ты ей помог, ей помог, потому что она жалеет свои глазки. Хорошенькие глазки, Обадайя, мамочкины глазки.

Сержант тяжело, отрывисто задышал и кивнул:

– Положу, положу. Отдай мне мамочку!

– Она идет к тебе, идет, только прежде положи ребенка, положи, положи.

Харпер шагнул к сержанту и протянул кивер. Лицо у Хейксвилла стало как у мальчишки, который сделает что угодно, лишь бы избежать порки. Он с жаром кивнул, слезы бежали по щекам.

– Я кладу ребенка, мамочка, кладу ребенка. Обадайя не хочет обижать малышку.

Острие штыка отодвинулось от детского горла, кивер приблизился еще на дюйм, и тогда Хейксвилл, все еще плача и дергаясь, положил ребенка на постель и ринулся к киверу.

– Мерзавец! – Харпер рванул кивер на себя и с размаху ударил Хейксвилла в челюсть.

Тереза мигом переложила ребенка в изголовье кровати и обернулась – в руке у нее был штуцер, она взводила курок. Шарп сделал выпад, но Хейксвилл уже падал от удара, и палаш рубанул по воздуху. Хейксвилл свалился, так и не схватив кивера, и вновь потянулся к нему. Штуцер выстрелил с расстояния меньше ярда, но Хейксвилл все еще тянулся вперед. Харпер пинком отшвырнул его, и второй выпад Шарпа тоже пришелся мимо.

– Держи гада! – Харпер перебросил кивер через плечо и схватил Хейксвилла.

Тереза, все еще не веря, что промахнулась, ударила сержанта стволом, однако попала по руке Харперу, и тот ухватил не самого Хейксвилла, а его ранец. Хейксвилл взвыл, рванулся; лямки лопнули, и ранец остался у Харпера в руках. Хейксвилл видел кивер, но путь преграждал Шарп с палашом, и сержант издал низкий, протяжный стон: он нашел свою мамочку считаные недели назад, и вот снова приходится расставаться. Его мать, единственная, кто его любил; это она послала своего брата снять Обадайю с виселицы, а теперь она потеряна навсегда.

Он снова взвыл, взмахнул штыком, метнулся к окну, вышиб остатки ставня и перепрыгнул через балкончик.

– Стой! – Харпер кричал не Хейксвиллу, а Шарпу и Терезе, которые загородили ему путь.

Он обогнул их и сдернул с плеча семистволку, из которой не стрелял в бреши. Спрыгнув на мостовую, Хейксвилл не удержался на ногах; сейчас он поднимался, и Харпер не мог промазать. Ирландец с усмешкой спустил курок, ружье с силой ударило в плечо, окно заволокло дымом.

– Готов, мерзавец!

С улицы донесся издевательский смешок. Харпер замахал руками, разгоняя дым, перегнулся через перила. В тени двигалась одинокая фигура с непокрытой головой, шаги тонули в криках беснующихся солдат. Хейксвилл был жив.

Харпер покачал головой:

– Этого мерзавца не убьешь.

– Он всегда так говорил.

Шарп выронил палаш, Тереза с улыбкой протянула сверток, и он заплакал, сам не понимая отчего, и взял дочь на руки, прижал к груди, поцеловал, чувствуя губами кровь на ее шейке.

Ребенок, дочь, Антония. Плачущая, живая. Его дитя.