Этот фильм режиссёра Алексея Германа, снятый 40 лет назад, по праву считается одним из лучших на тему Великой Отечественной войны. Судьба его оказалась не менее драматичной, чем сам киносюжет. Многие годы фильм «Проверка на дорогах» пролежал «на полке», будучи запрещённым к показу. И только в перестроечные годы он наконец-то дошёл до зрителя…

В общем-то, запрет этот имел своё объяснение. Главным героем фильма является не привычный по тем временам «плакатный патриот» нашей Родины, а… власовец Александр Лазарев (его блестяще сыграл советский актёр Владимир Заманский). По сюжету фильма этот бывший красноармеец, не выдержав страшных условий немецкого плена, согласился пойти на услужение к врагу. Он вступил в ряды так называемой «Русской освободительной армии» генерала Власова – её немцы формировали из разного рода предателей.

Из истории войны известно, что многие власовцы специально шли в РОА, чтобы при первой возможности бежать к своим. Таким оказался и Лазарев. При первой же возможности он ушёл к партизанам.

В фильме показано, что встретили его партизаны неласково – не могли простить ни плена, ни самого факта пребывания в рядах РОА. Только после специальной проверки на одной из зимних дорог, когда Лазарев из партизанской засады лично застрелил двух немцев, холодок отчуждения стал таять. И всё же партизаны полностью не доверяли перебежчику. Дело дошло до того, что однажды бывший власовец в отчаянии едва не покончил жизнь самоубийством – из петли его вытащили в самый последний момент.

Как видно из фильма, реабилитация Лазарева, по сути, произошла только после его героической смерти, когда партизаны совершили налёт на крупную железнодорожную станцию – и он с пулемётом в руках до самого конца прикрывал отход своих товарищей…

Фильм вызвал большое недовольство партийных чиновников. Главный герой никак не укладывался в схему тогдашнего агитпропа о твёрдом единстве нашего народа в борьбе с фашистскими захватчиками (тема власовского движения старательно замалчивалась).

Да и многие стороны партизанской жизни были показаны отнюдь не с самой красивой стороны – в глаза бросается трагедия мирных жителей, которых партизанские акции нередко ставили под удары карателей, отмечено и жёсткое недоверие партизан к любым пришлым чужакам, отсюда и скорые, далеко не всегда праведные расправы с теми, кого партизаны считали предателями.

Между тем сами бывшие партизаны видели правду именно в таких фильмах, как «Проверка на дорогах». Как пишет по этому поводу историк-краевед из города Пскова Елена Сторокожева:

Увы, даже голос таких уважаемых ветеранов не возымел действия на партийных чиновников. Картину обвинили в дегероизации народного сопротивления врагу во время Великой Отечественной войны. Председатель Госкино СССР Алексей Романов усмотрел в фильме нападки на лучшие образцы советского искусства, посвящённого военной памяти, и позаботился о том, чтобы лента не увидела свет многие годы.

Но время всё расставило по своим местам. Фильм оказался правдив не только достоверностью партизанских будней. В основе сюжета лежала жизненная история вполне реального человека. Режиссёр Герман не стал менять даже его имя и фамилию…

Его так и звали – Александр Иванович Лазарев, уроженец Горьковской области. В 1941 году призван в Красную армию, потом были плен и служба у власовцев. В 1943 году Лазарев вместе с другими солдатами РОА бежал в лес, оказавшись в рядах Первой Ленинградской партизанской бригады.

По всей видимости, партизаны действительно проверяли его долго и жёстко, как в фильме. А иначе было нельзя! Немцы забрасывали в партизанские отряды сотни своих агентов, выступавших под совершенно разными личинами – засылались даже дети, вражеские шпионы. И горе было тем отрядам, кто проявлял излишнюю доверчивость, – «засвеченные» агентами партизанские соединения немцы уничтожали буквально под корень… Тем не менее первые проверки Лазарев успешно прошёл, став полноценным бойцом бригады.

А в самом конце 1943 года началась более тщательная проверка с многочасовыми допросами и опросами. Дело всё в том, что особый отдел бригады решил провести операцию по захвату документов немецкой шпионской школы, расположенной в деревне Печки Псковской области. В этой школе готовили диверсантов по заброске в партизанские отряды и в тылы Красной армии.

Чтобы выполнить это задание, требовалось сначала внедрить в школу своего агента. Выбор командования пал именно на бывшего власовца Лазарева. С Александром тогда лично беседовал начальник контрразведки бригады, лейтенант госбезопасности Георгий Иванович Пяткин (он стал прототипом другого героя фильма, партизанского командира Ивана Локоткова, в исполнении актёра Ролана Быкова).

Пяткин решил рискнуть, полностью доверившись бывшему изменнику. С разработанной чекистами легендой Лазарев ушёл к немцам… Через некоторое время через связных он дал знать партизанам, что его внедрение прошло успешно.

В конце декабря он сообщил партизанам – можно приступать к проведению операции. Тогда была подготовлена специальная диверсионная группа. Как показано в фильме, эту группу долго откармливали (чтобы придать подходящий для оккупантов вид), «гоняли» по изучению немецкого языка и уставов германской армии.

И вот новогодние дни 1944 года к разведшколе на санях подъехали люди, одетые в форму СС. Лазарев в качестве начальника караула лично встретил гостей. Они прошли в школу, забрали с собой всю документацию, списки агентов и… одного из заместителей руководителя школы! После чего разведчики вместе с Александром Лазаревым без лишнего шума исчезли в зимней ночной мгле. Только на следующий день до немцев «дошли» масштабы того ЧП, которое случилось в деревне Печки.

Эта акция, проведённая в новогоднюю ночь, так и вошла в историю российских спецслужб под названием – операция «С Новым годом!». Сам Лазарев не дожил до Победы – он погиб спустя месяц после операции, во время тяжёлых боёв по прорыву блокады Ленинграда…

Но история на этом не закончилась. После войны известный писатель Юрий Герман написал об операции небольшую повесть «Операция “С Новым годом!”». Она и легла потом в основу фильма «Проверка на дорогах» его сына Алексея Германа. Несколько позднее организатор операции Георгий Пяткин написал документальную повесть «Крах “Цеппелина”», в которой изложил некоторые подробности операции. Были и отдельные публикации в псковской прессе – о самой шпионской школе, о тех партизанах, кто помогал Лазареву в похищении, о Первой партизанской бригаде.

И всё же многое оставалось неизвестным. Кем он был на самом деле, этот Александр Лазарев? Откуда именно родом? Что осталось за рамками опубликованных воспоминаний? Какую роль играла разведшкола в Печках в системе немецкой разведки? Какие именно сведения удалось добыть по результатам похищения преподавателя школы? Наконец, как проводилась сама операция – без лирики, литературных фантазий и некоторых, явно пропагандистских штампов?

В этой книге мы и попытаемся ответить хотя бы на часть этих вопросов…

Начнём с главного героя – Александра Лазарева. Примечательно, что Георгий Пяткин после войны нашёл его родных и близких. В своей книге он писал:

В письме рассказывалось о семье Александра, его родных и близких (к этому мы ещё вернёмся). Переписка Пяткина с сестрой героя продолжалась вплоть до самой кончины чекиста в 1987 году. Один раз он даже приезжал в Шатки.

Удивительно, но в самом Горьком (сегодня – Нижний Новгород) об этом ничего знать не знали и ведать не ведали – ни ветеранские, ни партийные, ни комсомольские, ни пионерские организации – словом, все те, кто в советские годы занимался увековечиванием военной памяти. Наверное, потому, что книги Пяткина и Германа были лишь одними из многих, которые тогда выходили о Великой Отечественной войне, и они как-то прошли мимо моих земляков. Да и сам Георгий Иванович почему-то никак не акцентировал свой визит на нижегородскую землю, даже по линии его «родного» КГБ.

А фильм «Проверка на дорогах» появился только в годы перестройки, когда на первый план стали выходить совсем иные герои (а порой и откровенные антигерои)…

В 90-е годы Лазаревым заинтересовался известный нижегородский журналист Вячеслав Вениаминович Фёдоров, который и поныне занимается розыском неизвестных героев войны нижегородцев. На Александра Лазарева его натолкнула книга Пяткина, где упоминалось о нижегородском происхождении героя. В этой книге многое было запутанно. Вот что рассказывал сам Фёдоров:

– Путаница была прежде всего в книгах… Книга Юрия Германа «Операция “С Новым годом!”» у меня вся в закладках. И вот закладка первая – самая главная.

Здесь же, в книге, подклеены ответы на запросы, посланные мной в разные годы в военкомат города Павлова:

Как же так? Вот же в книге, чёрным по белому написано…

А в 1987 году в Ленинграде вышли воспоминания партизанского командира Г.И. Пяткина. Эту книгу только недавно, и то случайно, удалось достать. И вот что мы узнаём:

И далее:

Понятно, что район не Шаткивский, а Шатковский. Но сколько ни ищите, деревни Лапши там не найдёте. Она располагается по соседству, в Первомайском районе….

О том, что Георгий Пяткин переписывался с сестрой Александра, Вячеслав Вениаминович знал из книги чекиста, но где именно искать эту сестру, представить было сложно – к тому же она уже не жила в Шатках, а переехала в соседнюю Чувашскую республику. В общем, поиск журналиста ничего так и не дал…

Всё, можно сказать, решил случай. В 2010 году автор этих строк начал писать книгу «По следу Вервольфа», которая рассказывала о борьбе органов госбезопасности Горьковской области с немецкой разведкой в годы войны, а также о розыске военных преступников в послевоенное время. Писал я не только о чекистах, но и о тех героях-земляках, которые помогали нашим спецслужбам проводить операции против немецкой разведки. Например, о советском солдате Мансуре Бедретдинове, при помощи которого глава легендарного СМЕРШ Виктор Абакумов сумел организовать одну из самых результативных радиоигр военного времени – «Десант». По её результатам в 1944 году удалось ликвидировать резидентуру германской разведки из числа бывших полицаев на территории Брянской области…

Во время написания книги мне попались статьи Вячеслава Фёдорова о нижегородце Александре Лазареве, прототипе главного героя фильма «Проверка на дорогах». Я включил его неразгаданную на тот момент нижегородскую историю в свою книгу.

И вот в самом начале 2016 года мне позвонил глава Шатковского районного МСУ Алексей Иванович Нестеров. Его после прочтения моей книги сильно заинтересовал Лазарев. Нестеров энергично взялся за поиски и буквально за несколько месяцев не только разыскал родственников Александра, но и собрал некоторые важные архивные документы… Эх, хорошо бы все начальники были такими неравнодушными, как Алексей Иванович! Много бы тогда исторических тайн удалось раскрыть.

Словом, 5 мая 2016 года, к очередной годовщине Победы, на мемориальном военном комплексе районного центра Шатки была торжественно открыта памятная доска в честь Александра Ивановича Лазарева. Как того и хотел чекист Георгий Пяткин, памятная доска в его честь установлена совсем рядом с могилой ленинградки Тани Савичевой…

На открытии вместе со многими жителями района присутствовали родные брат и сестра героя – это та самая Валентина Лазарева, которая переписывалась с Георгием Пяткиным. Помню, как на этом торжественном мероприятии Вячеслав Фёдоров спросил у сестры:

– Валентина Ивановна, что же вы все эти годы молчали?!

– А меня никто ни о чём и не спрашивал…

И действительно, после Пяткина никто более не интересовался судьбой её брата… Открытие памятной доски дало толчок к новому поиску по архивам, в том числе и по архивам спецслужб. Большую поддержку в этом плане оказала пресс-служба Управления ФСБ по Нижегородской области, с помощью которой удалось провести множество запросов и получить интересующие ответы. Результаты этого кропотливого розыска перед вами…

Родился Александр Лазарев в 1923 году в русской крестьянской семье. Его отец, Иван Николаевич, был из того поколения, на долю которого выпали все суровые испытания ХХ века. В 1916 году из родной деревни Лапша был призван на Балтийский флот. В Кронштадте получил редкую тогда специальность военного водолаза. Матросом прошёл Первую мировую войну и Гражданскую. Был демобилизован только в 1923 году.

Домой он вернулся с молодой и беременной женой Натальей – привёз её из Кронштадта. Она родила первенца Александра. Потом на свет в 1925 году появился и второй сын – Валентин. Но вскоре Наталья умерла от тифа, оставив мужа с двумя малолетними детишками. Иван женился во второй раз на местной девушке Анне Михайловне Морозовой – этот брак принёс ему ещё двоих детей, Валентину и Николая. Несмотря на то что первенцы мужа ей были неродные, Анна Михайловна никогда не делала разницы между ими и своими детьми – ко всем относилась ровно и всех любила. Как вспоминала Валентина Ивановна, жили они все очень дружно. В конце 30-х годов семья из деревни Лапша перебралась в райцентр Шатки.

Александр был не просто старшим сыном в семье. Про таких раньше говорили – первый парень на деревне. Очень живой и порой хулиганистый характер, душа любой компании, умел играть на многих музыкальных инструментах – от гармошки до балалайки. Односельчане потом его с теплотой вспоминали и в годы после войны. По их отзывам, Саша им сильно напоминал главного героя фильма «Дело было в Пенькове» в исполнении Вячеслава Тихонова – такой же озорной и бесшабашный. Кстати, примерно таким же весёлым, неунывающим парнем он остался и в памяти партизан Первой Ленинградской бригады…

В 1940 году Александр закончил 9 классов и уехал из Шатков в областной центр, город Горький, на знаменитый завод «Красное Сормово». Он поступил в систему охраны ВОХР – пропуск ему был выдан 19 июля 1940 года. Чтобы получить оружие, Саша приписал себе четыре года, обозначив себе год рождения 1919-й. С тех пор он и шёл по жизни с этим годом рождения – кстати, это впоследствии внесло изрядную путаницу в его розыск по датам рождения.

В самом начале 1941 года год Саша женился на землячке из Шатков Марии Фёдоровне Давыдовой. Перед самой войной у них родился сын Иван. Забегая вперёд, скажем, что после войны Мария вышла замуж во второй раз. Потом переехала в Крым, в город Судак, но с семьёй первого мужа долго переписывалась – видать, очень любила Сашу. В 70-е годы она уехала на Украину в Запорожскую область, где следы её окончательно затерялись….

На фронт Александр Лазарев ушёл добровольцем. Был послан на краткосрочные курсы командиров-танкистов. Выпущен в звании младшего лейтенанта, командиром танковой роты. Перед отправкой на фронт эшелон с его воинской частью остановился на ночь на станции Арзамас, это с десяток километров от родных Шатков. Саша, по словам родных, ушёл в самоволку домой – чтобы хотя бы на миг повидать родных. Возвращался уже под утро. Провожать его в предрассветных сумерках пошёл младший брат Коля. За окраиной Шатков Саша отправил мальчика обратно домой. На прощание он потрепал братишку по голове и сказал:

– Ну, давай… Может, больше и не увидимся…

Спустя десятилетия брат Николай дрогнувшим голосом, буквально наполненным слезами, пояснил мне:

– Он словно чувствовал, что не вернётся…

Война забрала у семьи Лазаревых обоих старших сыновей. Брат Александра Валентин, призванный в Красную армию, погиб в августе 1944 года. Прошлась война и по главе семьи. Иван Николаевич как опытный военный водолаз был призван в 1942 году. Служил на Черноморском флоте, участвовал в обороне Севастополя. Демобилизовался осенью 1944 года. Гибель детей, три страшные войны, которые самому довелось пройти, сильно подорвали здоровье старого моряка. Он умер в 1949 году – не выдержало сердце…

…На сегодняшний день существуют три официальных извещения о гибели Александра Ивановича Лазарева.

Первое от 21 июля 1944 года № 55/15773, выданное штабом войсковой части № 09456, где говорится о том, что Лазарев служил в 170-м танковом полку этой части в должности командира роты и убит 29 января 1944 года на поле боя. Это настоящая дата его гибели, но погиб он, как мы знаем, в партизанском отряде.

Второе извещение значится 21 ноября 1947 года за № 324, выдано Шатковским военкоматом Горьковской области – «убит 4 августа 1943 года».

Между тем ещё в марте 1945 года отцу из Ленинградского штаба партизанского движения сообщили, что его сын «находился в партизанских соединениях Ленинградской области с 23 сентября 1943 г., куда вступил из плена. 29 января 1944 г. погиб в бою».

Думаю, что такая путаница и разногласия были вызваны множеством причин – и пленом, и участием в партизанском движении, которое по ведомственной части находилось вне армейского подчинения… Плюс ко всему участие в секретной операции в Печках, которая проводилась по линии госбезопасности, долго державшей в тайне обстоятельства и имена участников операции – родным поначалу вполне могли дать не имеющие никакого отношения к действительности «отписки», прикрывавшие настоящие обстоятельства гибели, – правду сообщили только в 45-м году…. Плюс возможные ошибки при составлении документа, когда элементарно могли перепутать даты гибели Лазарева (к примеру, указание на 4 августа 1943 года), – аналогичных примеров военных лет в этой связи можно привести множество…

К сожалению, до сих пор точно неизвестна та воинская часть, в которой до плена служил Александр. В Центральном архиве Министерства обороны РФ местом службы младшего лейтенанта Лазарева указан тот самый 170-й танковый полк, о котором упоминалось в «похоронке» от 21 июля 44 года. Но эта «похоронка», как уже убедились, больше похожа на чекистское прикрытие. Так что и со 170-м полком ничего не ясно. Как неизвестна и дата пленения Александра…

Георгий Пяткин в своей книге пишет, что, по словам самого Александра, в плен он попал осенью 1941 года под Ельней. Что ж, возможно, это и так – родные вспоминают, что с фронта получили только одно письмо (следующие и последнее – только в 1943 году, из партизанского отряда) – то есть в плен он попал где-то в самом начале войны…

Таким образом, на сегодня с большой долей уверенности можно говорить лишь о пребывании Александра Лазарева в партизанском отряде. А к партизанам Первой Ленинградской бригады он перешёл из рядов власовской РОА. Дата зачисления в отряд – 24 сентября 1943 года. Из донесения штаба бригады в Центр:

«В сентябре 1943 года из гарнизона деревни Межничек, охранявшего железную дорогу Дно – Дедовичи, на сторону партизан перешли 32 солдата РОА, которые явились с пулемётом, миномётом, 24 винтовками и боеприпасами. В том же месяце с работ по возведению оборонительных укреплений в районе города Пскова ушли к партизанам 168 советских военнопленных. В октябре 1943 года из гарнизона деревни Большая Горушка Псковского района на сторону партизан перешли 72 солдата РОА…»

Лазарев пришёл с первой группой бойцов – именно он и был организатором и инициатором этого перехода…

…Плен и участие во «власовском движении»… Для многих советских граждан это зловещее сочетание стало настоящей трагедией. Трагедией, которую инспирировали спецслужбы нацистской Германии, проводившие во время войны масштабную пропагандистскую операцию под названием “Wlassow-aktion”, или «акция Власов».

Началась акция примерно с начала 1943 года, когда на фронте и на оккупированной территории Советского Союза стали появляться русские подразделения, обмундированные в немецкую форму, но с нарукавной нашивкой, выполненной в виде щитка с Андреевским синим крестом и аббревиатурой из русских букв «РОА». Немцами было громко заявлено, что это отряды новой «Русской освободительной армии» под командованием бывшего советского генерал-лейтенанта Андрея Андреевича Власова, перешедшего на сторону немцев якобы для борьбы со сталинским режимом.

Однако в реальности никакой РОА как самостоятельной боевой единицы долго не существовало. Нося форму РОА, власовцы на деле служили в совершенно разных немецких подразделениях и структурах – кто работал в военной разведке абвере, кто во вспомогательной полиции, кто просто вёл антисоветскую агитацию, а кто-то «боролся со Сталиным» в карательных отрядах СС или вермахта. Таким образом, РОА была весьма коварным пропагандистским проектом, призванным задурить головы мирному русскому населению, живущему под пятой оккупантов, да ещё смутить советских солдат, сражающихся на передовой, – потому что никакой власовской армии в реальности не существовало.

Ситуация несколько изменилась лишь осенью 1944 года. Тогда, перед лицом угрозы полного военного разгрома, вожди Третьего рейха стали хвататься за самые разные идеи и прожекты, призванные обеспечить спасение гитлеровского режима. Одним из таких прожектов и стало полноценное создание РОА. Предателю генералу Власову на переговорах с главой СС Генрихом Гиммлером и министром пропаганды доктором рейха Йозефом Геббельсом удалось убедить немцев в том, что РОА способна повернуть войну вспять. Мол, как только появится власовская армия, как в неё тут же ринутся сотни тысяч перебежчиков из Красной армии, ненавидящих Сталина, а в самой России немедленно вспыхнет мощное антисоветское восстание. И 14 ноября 1944 года в оккупированной Праге был принят специальный манифест, провозгласивший создание Комитета освобождения народов России. Этот Комитет приступил к формированию полноценных дивизий РОА под эгидой самого Власова и командования вооружённых сил Германии…

Но это будет потом. А в 1943 году РОА представляла собой лишь отдельные воинские подразделения, находившиеся в полном подчинении немецких оккупантов и к которым генерал-предатель имел только номинальное отношение… Возникает закономерный вопрос: как немцам удалось заставить работать на себя такое количество советских людей? Причём людей часто не глупых и даже с хорошим образованием?

Основной причиной перехода к врагу стали, безусловно, тяжкие условия немецкого плена. О бесчеловечном содержании наших военнопленных написаны сотни книг. Лично меня более всего потрясли воспоминания бывшего власовца Леонида Самутина, в которых он описал своё пребывание в лагере для пленных советских командиров возле польского местечка Сувалки. Просто волосы дыбом становятся, когда читаешь о том, как люди были вынуждены зимой спать на снегу, как они десятками умирали от голода и побоев надзирателей, как среди пленных процветало самое настоящее людоедство…

Сегодня среди некоторых историков модна теория о том, что якобы немцы не могли создать пленным нормальные условия существования по причине слишком большого числа захваченных советских солдат в начальный период войны. Мол, в Германии не рассчитывали на такое количество пленных, отсюда и такое «вынужденное» (!) зверское обращение. Ещё говорят о «вине» советского руководства, которое якобы не подписало Гаагскую и Женевскую международные конвенции об обращении с военнопленными – это, мол (чуть ли не «законно»!), развязало руки палачей из СС в деле уничтожения наших солдат.

Смею утверждать, что все эти доводы – полная ложь, которую горе-«исследователи» повторяют вслед за битыми гитлеровскими генералами: те, в свою очередь, в своих послевоенных мемуарах таким образом пытались оправдаться за свершённые ими военные преступления. На самом деле Советский Союз официально подтвердил признание обеих конвенций: Гаагской – в 1941 году, а Женевской – ещё в 1931-м! Поэтому вся ответственность за преступления против наших пленных целиком и полностью лежит на человеконенавистнической политике руководства Германии и её военной верхушки. Это руководство, кстати, 8 сентября 1941 года издало специальное секретное «Распоряжение об обращении с советскими военнопленными», где были такие слова:

«Большевизм является смертельным врагом национал-социалистической Германии. Впервые перед германским солдатом стоит противник, обученный не только в военном, но и в политическом смысле, в духе разрушающего большевизма… Поэтому большевистский солдат потерял всякое право претендовать на обращение с ним как с честным солдатом в соответствии с Женевской конвенцией.

Поэтому вполне соответствует точке зрения и достоинству германских вооружённых сил, чтобы каждый немецкий солдат проводил бы резкую грань между собой и советским военнопленным… Самым строгим образом следует избегать всякого сочувствия, а тем более поддержки… Неповиновение, активное и пассивное сопротивление должны быть немедленно и полностью устранены с помощью оружия (штык, приклад и огнестрельное оружие)… По совершающим побег военнопленным следует стрелять немедленно, без предупредительного оклика. Не следует производить предупредительных выстрелов…

Командирам следует организовать из подходящих для этой цели советских военнопленных лагерную полицию, как в лагерях военнопленных, так и в большинстве рабочих команд, с задачей поддержания порядка и дисциплины. Для успешного выполнения своих задач лагерная полиция внутри проволочной ограды должна быть вооружена палками, кнутами и т. п.».

Из этого документа прямо следует, что гитлеровцы, уничтожая и унижая наших пленных, действовали вполне сознательно и целенаправленно. Одной из преследуемых ими целей как раз и являлась вербовка в ряды РОА и в разведывательные структуры Третьего рейха.

«В целях расширения агентурной работы, – говорил на допросе захваченный в 1945 году руководитель диверсионного отдела абвера Эрвин Штольц, – я предложил Канарису идею: развернуть вербовочную деятельность среди военнопленных Красной армии. Выдвигая такое предложение, я обосновывал его тем, что военнослужащие Красной армии морально подавлены успехами германских войск и фактом своего пленения и что среди военнопленных найдутся лица, враждебные советской власти. После этого и было дано указание провести вербовку агентуры в лагерях военнопленных».

Был разработан и начал осуществляться комбинированный план по обработке советских солдат, составной частью которого стало создание нечеловеческих условий существования. Вот что пишет по этому поводу российский специалист по истории спецслужб Николай Губернаторов:

«Шантажом, голодом, истязаниями, тяжёлым трудом и расстрелами гитлеровцы методично создавали невыносимые условия нахождения в лагерях и ставили военнопленных перед выбором: или умереть от пули, голода и болезней, или соглашаться работать на гитлеровскую армию и разведку».

Понятно, что далеко не все выдерживали такой прессинг и «ломались», идя на измену Родине и воинской присяге. Вот характерное свидетельство полковника немецкой армии фон Рентельна, бывшего коменданта одного из лагерей для наших пленных:

«Военнопленные содержались в чрезвычайно тяжёлых условиях. Люди поголовно были завшивлены, свирепствовал сыпной тиф, питание было исключительно плохим. Все пленные в обязательном порядке выводились на работы. Советские военнопленные были обречены на уничтожение. Я приказал начальнику лагеря построить пленных и объявил им перед строем, что если они хотят сохранить себе жизнь, то могут поступать на службу в немецкую армию. Я заявил военнопленным, что в случае согласия их будут хорошо кормить, снабжать обмундированием, а после войны они получат земельные наделы на своей родине. Согласие на “добровольную” службу в немецкой армии дал 21 человек…»

Из информационной сводки № 11 (от 6 августа 1943 года) Западного штаба партизанского движения о немецких методах вербовки в РОА:

«Базой формирования так называемой “Добровольческой армии” предателя Власова служат в значительной степени военнопленные красноармейцы и командиры, попавшие в плен в 1941–1942 гг. и находящиеся в лагерях военнопленных и концлагерях.

Всех военнопленных, находящихся в концлагерях, среди которых намечается вербовка в армию Власова, прекращают кормить, усиливают издевательства до избиения палками, разжигают антоаонизм, унижение вообще всякого человеческого достоинства. Мерзавцы искусственно создают обстановку жизни военнопленного такой мрачной и ужасной, что он становится безразличным к жизни, к сопротивлению, в силу чего принимает любые условия. Но, давая своё согласие записаться в армию Власова, в большинстве случаев сговариваются группами: “Пойдём, подкормимся, подкрепим физические силы, а там сами решим, с кем воевать”.

Как правило, в том же лагере, где находятся военнопленные, размещают группу власовцев, а возможно, специально подготовленных для этого людей – хорошо одетых, выхоленных, всем снабжённых, с задачей агитировать наглядно, как живут солдаты “Русской освободительной армии”.

Ежедневно в расположении лагеря эти группы занимаются, маршируют, демонстрируют хорошую обеспеченность как питанием, так и всем необходимым.

В этот период приходят вербовщики и начинают записывать всех желающих, а тем, которые категорически отказываются, открыто говорят: “Ну и издыхай с голоду, эх ты, дурак, ведь там ты свою жизнь спасёшь”. Таким гнусным методом начинаются вербовки в сотни власовской армии.

Всех записавшихся сразу переводят в специально выделенную столовую. Кормят хорошо, но жить – для воздействия на других – оставляют в тех же казармах, в которых живут и военнопленные, но им выделяется специальное место и создаются хорошие условия жизни.

Записавшихся в сотню на работу уже не посылают. Они занимаются строевой подготовкой, изучают оружие. После соответствующей подготовки их перегоняют в районы, где поблизости находятся партизаны…. Подготовленные соединения РОА используют в составе карательных экспедиций по борьбе с партизанами, на время экспедиций им выдаётся дополнительный паёк: водка, шоколад, папиросы…

После карательных экспедиций особо отличившимся немецкое командование устраивает приём-банкет, где производятся награждения, отправка в дома отдыха, предоставляют в краткосрочные отпуска и т. д. Таким образом им удаётся втягивать людей на свою сторону».

Впрочем, шли к власовцам не только сломленные и опустившиеся до прямого предательства люди, но и те, кто хотел при первой же возможности уйти к своим. Очевидно, что к этой отважной категории людей принадлежал и лейтенант Александр Лазарев, сумевший не только уйти сам, но и увести за собой в Первую Ленинградскую партизанскую бригаду целое власовское подразделение

…Надо сказать, что Первая партизанская бригада была легендарным соединением. Образовалась она в конце 1942 года на оккупированной немцами Псковщине из нескольких разрозненных отрядов. В это время, как пишет исследователь из Санкт-Петербурга Альберт Фёдорович Стародубцев в своей книге «Дважды невидимый фронт», в леса потянулись не только убеждённые сторонники советской власти, но и те, кто поначалу терпимо и даже лояльно относился к оккупантам, включая и вчерашних полицаев. Эти люди вдоволь насмотрелись на немецкий «новый порядок» и потому со всей решимостью взялись за истребление врага.

В связи со столь резким ростом численности было решено укрупнить партизанские отряды, сведя их в бригады. Одной из них и стала Первая Ленинградская, оперировавшая в районе южнее Пскова и на приграничной с Эстонией территории. При штабе бригады была организована оперативная группа УНКГБ по Ленинградской области под командованием лейтенанта госбезопасности Георгия Ивановича Пяткина.

Какие задачи ставились этим группам, можно узнать из «Положения о работах оперативных групп УНКВД ЛО в отдельных партизанских бригадах», утверждённого 29 января 1943 года начальником штаба партизанского движения Ленинградской области Н.М. Никитиным:

«1. Выявление в партизанских бригадах агентуры противника.

2. Предупреждение антисоветских и изменнических намерений враждебного элемента, проникшего в партизанские бригады.

3. Организация разведывательной, диверсионной и специальной работы на территориях противника.

4. Выявление разведывательных органов противника и их агентуры.

5. Внедрение нашей агентуры в разведывательные органы противника»…

Информация о человеке, ответственном в Первой партизанской бригаде за эти сложные мероприятия, крайне скупа. Вот что о нём говорится на одном из краеведческих псковских сайтов:

«Пяткин Г.И. (1912 год – 1987 год). Место рождения – д. Ивановское Бежецкой вол. Тверской губ. Нач-к особого отдела 1-й ЛПБ. Чл. ВКП(б) с 1939. До начала ВОВ работал уполномоченным НКВД в Великом Новгороде. В годы войны – нач-к особого отдела 1-й ЛПБ на территории Пск. обл. Под его рук. была осуществлена операция по захвату в декабре 1943 важных документов одной из разведшкол немецкого разведцентра “Цеппелин” в д. Печки. Во время операции был захвачен один из рук. школы. По окончании войны Пяткин был нач-ком Палкинского райотдела НКГБ, затем райотдела КГБ. В 1950 переведён в Псков зам. нач-ка городского отдела внутренних дел. После ухода на пенсию 8 лет работал на заводе АТС нач-ком пожарной охраны».

Сам Пяткин про свою довоенную жизнь писал так:

«С юных лет пошёл я по стопам отца, который работал механиком у нас в Бежецке на льнообрабатывающем заводе. Потом и сам там слесарил. Думал, стану мастеровым. В ремесленном в комсомол вступил. Потом мастеровым попал на знаменитую Кузнецовскую мануфактуру, которая к тому времени уже называлась фарфоро-фаянсовым заводом имени Коминтерна. В армии получил два кубаря – был старшим механиком-водителем танка Т-26. С тридцать восьмого – чекист, закончил школу НКВД…»

На первый взгляд – обычная чекистская биография того сложного для страны времени. Но это только на первый взгляд. Если внимательно ознакомиться с мнением людей, знавших Георгия Ивановича при жизни, то вырисовывается очень яркая, неординарная личность. И такого рода людей мне самому в своей многолетней журналистской практике не раз приходилось встречать в жизни – в милиции и в органах госбезопасности.

Про них обычно говорят – это оперативники от Господа Бога! Потому что эти люди попадают на службу не просто по какой-нибудь разнарядке или по случаю, а в силу своего настоящего жизненного призвания. И свою работу они рассматривают вовсе не как надоедливую рутину, а как творческий процесс, постоянно его совершенствуя и добиваясь при этом больших успехов. Именно на таких профессионалах обычно и держится вся наша правоохранительная система. При этом они не гоняются ни за званиями, ни за наградами, ни за должностями – потому что им интересна прежде всего сама профессия, которой отдаются всей своей душой. Как правило, после их ухода из органов они надолго остаются в памяти сослуживцев – именно на них прежде всего и стараются всегда равнять молодых сотрудников.

Как раз таким талантливым оперативником и был Георгий Пяткин. О его профессионализме в годы войны можно судить хотя бы по данным, собранным в книге «Дважды невидимый фронт»:

«Пяткину удалось правильно выстроить взаимоотношения с командованием бригады, что позволило оперативной группе эффективно заниматься внутрибригадным контрразведывательным обслуживанием, а также работой с населением в местах дислоцирования бригады, с военнопленными, содержавшимися в немецких лагерях, с добровольцами РОА. Агентурная работа, проводившаяся среди разных контингентов, позволила решить ряд важных задач, одной из которых являлось пополнение личного состава бригады за счёт скрывавшихся от немцев в лесах местных жителей, а также лиц, служивших у немцев в карательных отрядах, подразделениях РОА и полиции. Под влиянием агентов многие из них решались на переход к партизанам…

С помощью агентуры оперативной группе удалось разложить карательные гарнизоны в деревнях Псковского района: Шванибахово, Москино, Липеты, в результате чего к партизанам ушли более 800 человек, из которых 365 были зачислены в состав 1-й бригады, остальные переданы в другие партизанские формирования».

В общем-то, эта работа шла в соответствии со специальными инструкциями Центра. Одна из них – распоряжение Штаба партизанского движения северо-западных областей и Прибалтики от 6 июня 1943 года «О необходимости вести пропагандистскую работу в формированиях РОА», где, в частности, говорилось:

«Гнусная практика немецких разбойников привела к тому, что некоторые военнопленные, истощённые голодом, под страхом смерти и пыток вынуждены идти в различные легионы или так называемые формирования РОА. Чтобы отрезать им пути к отступлению, этих несчастных людей заставляют принимать участие в карательных экспедициях против партизан. Однако многие из тех, кого силой оружия заставляют бороться против советского народа, являются непримиримыми врагами немецких фашистов и всеми силами стараются перейти на сторону Красной армии или партизанских отрядов.

Чтобы облегчить им такой переход, рассеять все кривотолки и правильно организовать взаимоотношения с перебежчиками, приказываю:

1. Всем партизанским отрядам принимать на свою сторону перебежчиков, легионеров и народников, рядовых бойцов и командиров.

2. Перебежчиков, изъявивших согласие бороться против немцев, оставлять в рядах партизанских отрядов, остальных переводить за линию фронта, снабдив их всем необходимым продовольствием.

3. Перешедшим на сторону партизан подразделениям сохранять их боевую организацию, командный состав, оружие и снаряжение, включая в действующий состав партизанских бригад.

4. На командиров и комиссаров партизанских бригад возлагаю ответственность за установление и поддержание нормальных товарищеских взаимоотношений между старыми партизанами и перебежчиками».

Пяткин проводил эту работу отнюдь не формально – он, можно сказать, поставил агитацию среди власовцев на самую широкую ногу, уводя в лес не просто отдельных людей, а целые подразделения РОА. Но и при этом никогда не забывал и про оперативную работу:

«В связи с быстрым ростом личного состава остро обозначилась задача пресечения проникновения немецкой агентуры в подразделения бригады, для чего требовалось увеличение численности оперативной группы. Не было иного пути решения проблемы, кроме как привлекать к деятельности группы наиболее подготовленных, политически зрелых командиров и бойцов партизанской бригады. Пяткиным на оперативную работу были выдвинуты шесть человек: командир взвода Баранов, командиры рот Сиденин и Семченко, а также бойцы Смирнов, Кузьмин, Терентьев. Сочетание опытных сотрудников и вновь зачисленных (а они знали личный состав не хуже, чем оперработники) позволило усилить агентурные позиции в бригаде за счёт новых вербовок, благодаря чему агентурный аппарат вырос до 120 агентов, из расчёта – один агент на 20 человек. С их помощью были разоблачены 22 агента немецких спецслужб, внедрённых в партизанскую бригаду, и 152 предателя в окружении.

Вот некоторые из них:

– Токарский, он же Ларин Борис Иосифович, бывший лейтенант Красной армии. После пленения завербован немецкой разведкой, обучался в разведывательно-диверсионной школе в Эстонии. В январе 1942 года был выброшен с разведзаданием в советский тыл, после его выполнения в феврале того же года вернулся в город Псков. От немецкой разведки получил вознаграждение в сумме 40 тысяч рублей. Вместе с другими военнопленными в 1943 году был внедрен в 1-ю партизанскую бригаду, но изобличён и по решению партизанского суда в конце 1943 года расстрелян;

– Кирьянова Мария Алексеевна, при немцах работала агрономом Славковичского земельного управления. Являясь агентом немецкой контрразведки, была внедрена в бригаду, но разоблачена и расстреляна;

– Андреева Анна Андреевна, проживавшая в Сошихинском районе, была завербована немецкой разведкой и внедрена в партизанскую бригаду с заданием войти в близкие взаимоотношения с командным составом и в удобный момент уничтожить командиров. По решению партизанского суда расстреляна.

В целом оперативная группа провела в бригаде работу по 198 следственным делам на 206 человек, занимавшихся шпионской, предательской и другой враждебной деятельностью, в том числе склонением к дезертирству, распространением панических слухов и мародёрством.

Серьёзных результатов оперативная группа достигла в контрразведывательной работе в окружении мест дислоцирования бригады. Опять-таки это произошло за счёт приобретения источников информации среди местного населения. Оперативным составом были завербованы 240 агентов, которые были сведены в 7 резидентур, а также 47 агентов-связников, разведчиков-маршрутников, вербовщиков и содержателей явочных квартир. Агентурный аппарат регулярно обеспечивал оперативную группу разведывательной информацией, а также участвовал в подготовке и проведении диверсий.

Успешно действовали две резидентуры, созданные в Пскове. Первая состояла из 10 агентов, каждый из которых имел свое задание. Один доставал взрывчатые материалы и передавал их другому негласному помощнику, который работал кондуктором на железной дороге, а тот – резиденту для использования при проведении диверсий. Другой помощник, работавший бухгалтером в Управлении службы пути в Пскове, предоставлял сведения о графике движения поездов и характере перевозимых немцами грузов. В состав этой резидентуры также входила группа боевиков, которые успешно справлялись с заданиями диверсионного характера.

Так, 1 ноября 1943 г. в железнодорожном депо псковской станции было взорвано 4 паровоза, находившихся там на ремонте.

5 ноября 1943 г. ими же была нарушена телеграфно-телефонная связь на дороге Остров – Псков, на восстановление которой немцам потребовалось двое суток.

21 и 26 января 1944 г. в железнодорожном депо в Пскове они вывели из строя 3 паровоза.

8 февраля 1944 г. в Пскове было полностью сожжено машинное отделение мельницы.

Второй резидентурой руководила женщина, у которой на связи были 8 помощниц и помощников. Одна из них работала на территории немецкой воинской части и давала сведения о технической оснащенности ее подразделений, их численности, пополнении. Другой помощник, работавший на немецком аэродроме, информировал о количестве, типах самолетов, запасах боеприпасов и горючего. Служившая на вещевом складе информатор сообщала сведения о воинских частях в Пскове. Сапожник, принимавший заказы на дому, собирал информацию о лицах, имевших связь с немецкими спецслужбами. Спаренные агенты – подруги, жительницы Пскова – выявляли среди местных жителей тех, кто имел пронемецкие настроения.

В Новоржевском районе была создана резидентура под руководством местного жителя, работавшего у немцев волостным писарем. Он имел на связи 14 агентов, которыми руководил через двух связников. Помимо сбора разведывательных данных, они, выполняя задание опергруппы, сожгли три моста через реку Льста на шоссейных дорогах Новоржев – Сущево и Остров – Псков.

В Сошихинском районе действовала резидентура под руководством также женщины, которая являлась хозяйкой явочной квартиры. На связи у неё были три помощника, в задачу которых входило проведение исключительно разведывательной работы.

Связь с опергруппой резидент осуществляла через связника-маршрутника.

Оперативная группа смогла усилить агентурные позиции в Островском, Порховском, Славковичском и Карамышевском районах. Так, например, одна из помощниц, приобретённая вербовщиком, сумела вывести к партизанам врача-хирурга Порховской больницы Знаменского. В дальнейшем, находясь в бригаде, Знаменский вылечил более 200 больных и раненых партизан. Трое помощников, имевших связь с лагерем военнопленных, постоянно устраивали побеги военнопленных и через агента-маршрутницу переправляли их в партизанскую бригаду.

Один из боевиков, работавший в совхозе “Дербинка”, 14 октября 1943 г. путём поджога уничтожил около 1000 пудов зерна и 25 тонн сена и соломы, заготовленных немцами для воинских частей. Другой боевик 19 октября 1943 г. сжег два деревянных моста на шоссе Соловьи – Лонева Гора. Позже, в ноябре 1943 года, он же поджёг еще три моста.

Боевик, действовавший в Псковском районе, 28 октября 1943 г. сжёг два сарая, в которых находилось 28 тонн сена, заготовленного немцами для кормления лошадей, и три барака, построенных для размещения там раненых солдат.

Боевик-маршрутник 5 ноября 1943 г. в деревне Баево Псковского района сжёг дом вместе с находившимися там документами и имуществом штаба немецкой воинской части, занимавшейся строительством оборонительных сооружений…»

Таким образом, Пяткину не только удалось предотвратить проникновение вражеской агентуры в бригаду, но и проводить результативные ответные удары. В частности, немцам так ни разу и не удалось провести успешную карательную операцию по разгрому бригады: как правило, все их планы заранее становились известными Пяткину и его людям…

Вот с этим человеком и довелось столкнуться Александру Лазареву сразу после перехода к партизанам. В своей книге Пяткин допросы-беседы с Лазаревым описывает так:

«С первых же шагов на чекистской службе я глубоко осознал, что моя работа – это людские судьбы. Ошибок в ней быть не должно. Вот и сейчас передо мной была ещё одна судьба.

Не спеша начинаю беседу с Лазаревым. Всматриваюсь в его лицо, глаза – открытые, смелые. И всё больше проникался симпатией к этому человеку, хотя симпатия авансом, по-моему, дело рискованное. Но для нас интуиция – инструмент не последний и часто меня выручала. Мой первый наставник, старый чекист Фёдор Михайлович Иванов, любил повторять: “Человек подобен драгоценному камню, но, к сожалению, попадаются в нём трещинки, которые простым глазом не разглядишь. Здесь ювелирное мастерство нужно. Так что смотри и смотри, чтобы не прозевать”…

– Садитесь.

И первый вопрос:

– С оружием к нам пришли?

– Да.

…Этот допрос продолжался около двух часов. Впрочем, допросом вряд ли можно назвать нашу беседу. Когда за Лазаревым закрылась дверь, я сказал себе: это наш человек. Но выработанная годами привычка заставляла меня снова и снова перебирать все подробности нашего разговора.

Год рождения – двадцать третий. Мобилизован по первому набору, в восемнадцать лет. Пошёл на фронт, можно сказать, мальчишкой, а теперь позврослел и за спиной два года плена…

Родом – из Горьковской области. Похоже, что так и есть: немного окает… Говорит, что родился в деревне Лапше. Адрес можно проверить через Центр, область-то не оккупирована… Лейтенант, командовал ротой, в сорок первом раненый попал в плен под Ельней. Ну, это придётся пока принять на веру. Как, впрочем, и то, что не клюнул на агитацию власовцев – не пошёл служить в сформированную генералом-предателем “Русскую освободительную армию”. Сам, видать, оказался неплохим агитатором, если сотню военнопленных с собой в отряд привёл. Не с пустыми руками пришли – воевать против фашистов хотят.

И всё-таки целых два года – у них. Сколько людей сломалось, не выдержав страха, побоев, голода и холода. Кое-кого брали посулами, сытой жизнью. Были и честолюбцы, а кое-кто хотел счёты с советской властью свести. К предательству идут разными путями…

Да нет, этот парень не из таких. Я вспомнил взгляд Лазарева – взгляд человека, которому и стыдно, и больно за то, что так случилось помимо его воли. И видно, что он готов на всё, чтобы вернуть доверие к себе…

Все сто человек, пришедших в отряд с Лазаревым, побывали в особом отделе. Многим из них в жизни крепко досталось. Всех их волновало одно: груз пережитого в плену, жгучее желание вернуть доверие Родины. Большинство воевало потом достойно, некоторые сложили головы на псковской земле. Лазарев выделялся из этих ста».

Конечно же, и встреча с партизанами, и допросы в особом отделе были куда жёстче, чем описывает Георгий Иванович, – во всяком случае, наверняка они проходили не менее круто, чем показано в фильме «Проверка на дорогах». Реальный Лазарев, кстати, выдержал не одну такую проверку. Как пишет Пяткин:

«В боях с карателями Лазарев и сдал свой первый экзамен. Дрался он хладнокровно, мужественно, с выдержкой. У партизан был сначала рядовым, потом – командиром отделения. И всё время угадывалась в его поведении выдержка настоящего бойца, на него равнялись другие. Отличился в первом же бою, заменив раненого пулемётчика. Послали в разведку – принёс не только ценные данные, но и трофейное оружие. К тому же сапёром оказался хорошим – с группой подрывников ходил минировать железнодорожное полотно.

А как-то вечером услышал я, как Саша поёт и сам себе на балалайке подыгрывает:

А разговор касался планов проникновения в немецкую разведывательную школу и похищения её главных руководителей.

Эта разведшкола была создана немцами в рамках операции «Цеппелин». О самой этой операции сегодня известно довольно много – информацию о ней легко можно найти как в специальной исторической литературе, так в Интернете. Скажу только – это было детище политической разведки Третьего рейха – Шестого управления имперской безопасности (РСХА), руководимого бригаденфюрером СС Вальтером Шеленбергом. Помимо стандартного шпионажа тылов Красной армии, операция ещё и предусматривала создание «пятой колонны» на нашей территории – групп антисоветских повстанцев, которые смогли бы развернуть диверсионно-террористическую деятельность в советских городах и сёлах. Из архивных данных КГБ СССР:

«В отличие от абвера, где агентуре давали главным образом разведывательно-диверсионную подготовку, органы “Цеппелина” вели помимо обычного обучения длительную национал-социалистическую обработку своих агентов».

Агентуру вербовали из числа советских военнопленных, которых готовили в специальных разведшколах, а потом забрасывали в наш тыл. А поскольку эти люди рассматривались не просто как разведчики, а как политические диверсанты, то специально для них немцами было создано сразу несколько антисоветских организаций, как бы нацеленных идейно на борьбу с большевизмом. Одной из них стал так называемый «Боевой союз русских националистов» («БСРН»).

Союз появился в Офлаге-68 (то есть в лагере советских пленных офицеров) близ польского города Сувалки. Туда вступили те бывшие советские командиры, которые согласились на сотрудничество с немцами и были предварительно отобраны комиссиями СД как лица, «заслуживающие доверия и представляющие интерес для разведывательной службы рейха».

Историческая справка. В марте 1942 года в лагере для советских военнопленных в городе Сувалки под контролем администрации лагеря была создана антисоветская организация Национальная партия русского народа, которую возглавил бывший подполковник РККА Владимир Гиль, принявший псевдоним Родионов. В апреле 1942 года организация сменила название на «Боевой союз русских националистов».

В апреле 1942 года организация попала в поле зрения разведывательно-диверсионного органа VI управления РСХА, и все члены БСРН были переведены в предварительный лагерь организации «Цеппелин», расположенный на территории концлагеря Заксенхаузен.

К июню 1942 года в Берлине из членов БСРН было сформировано боевое подразделение – 1-й Русский национальный отряд СС (также известный как «Дружина № 1»), численность которого составляла около 500 человек, командиром был назначен Гиль-Родионов. А в декабре 1942 года в лагере шталаг 319 в районе Люблина был сформирован 2-й Русский национальный отряд СС («Дружина № 2») численностью 300 человек под командованием бывшего капитана РККА Эдуарда Блажевича.

В марте 1943 года в результате объединения «Дружины № 1» и «Дружины № 2» был создан 1-й Русский национальный полк СС, командиром которого был назначен Гиль-Родионов, начальником штаба – Блажевич. Полк позднее преобразован в бригаду. В августе 1943 года большая часть бойцов бригады перешла на сторону белорусских партизан…

1 мая 1942 года сто бывших военнопленных Офлаг-68, вступивших в «БСРН», были официально освобождены и переодеты в новое чешское обмундирование, которое позднее сменили на форму СС. Среди них оказался и бывший заместитель начальника разведотдела 167-й стрелковой дивизии Красной армии, капитан Владимир Петрович Гурьянов.

По тем скудным сведениям, которые удалось собрать автору этих строк, Гурьянов – 1895 года рождения, уроженец города Кишинёва. В 1915 году окончил Одесское военное училище. На момент Октябрьской революции – поручик Русской императорской армии. Чем он занимался во время революции и Гражданской войны, неизвестно. Скорее всего, занял выжидательную позицию, но при этом революцию, видимо, так до конца и не принял. Одно время являлся преподавателем военного дела в Ленинградском педагогическом институте имени А. Герцена. По его личному признанию, увлекался вопросами военной разведки, вёл в институте даже специальной семинар (эти знания ему потом очень пригодятся у немцев). В 1935 году был уволен и выслан из Ленинграда в Саратов – скорее всего, Гурьянов стал жертвой политических чисток города на Неве, которые последовали после громкого убийства в 1934 году первого секретаря Ленинградского обкома партии Сергея Кирова… Да, знал бы Владимир Петрович, при каких обстоятельствах ему придётся возвращаться в Ленинград… Но не будем спешить.

В Саратове какое-то время он работал в здешней государственной Консерватории по линии преподавания вопросов химической защиты, а в 1937 году Гурьянова арестовали как врага народа.

Из официальных данных по жертвам политических репрессий Саратовской области:

«Гурьянов Владимир Петрович 05.06.1895 года рождения. Проживал в г. Саратове. Инструктор ДЕЗ-дела. Арестован 29.10.37 г. УНКВД по Саратовской области. Осужден в декабре 1937 г. тройкой при УНКВД по Саратовской области к 8 годам лишения свободы за к/р агитацию. Постановлением УНКВД по Саратовской области от 15.01.1940 г. дело прекращено».

Свой арест 37-го года Гурьянов, видимо, советской власти так и не простил. Когда началась Великая Отечественная война, в Саратовской области начала формироваться 167-я стрелковая дивизия. Туда и попал служить призванный в армию капитан запаса Гурьянов, ставший помощником начальника разведотдела дивизии.

167-я дивизия приняла участие в тяжёлых оборонительных боях лета 1941 года в Белоруссии. В августе из-за больших потерь она фактически прекратила своё существование – немало бойцов и командиров соединения попали в плен. Среди них оказался и капитан Гурьянов, добровольно сдавшийся в плен 15 августа 1941 года под городом Рогачёвым. Очутившись в Офлагере-68, он тут же предложил немцам свои услуги. Немцы ввели его в состав «Боевого союза русских националистов» в числе самых первых предателей…

Весной 1942 года первую сотню союза в сопровождении офицеров СД передислоцировали в замок польского графа Замойского, где располагалась «особая часть СС», или «гауптлагерь Яблонь» – подразделение «Цеппелина», которое вело подготовку агентуры по забросу в советский тыл. Но через некоторое время личный состав школы начал самым активным образом привлекаться к «боевым операциям», сводившимся главным образом к убийствам местных евреев и к охоте на польских партизан.

Вскоре большая часть членов союза была сведена в состав «Первого русского национального полка СС “Дружина”», который немцы в качестве обычной карательной бригады бросили против партизан Белоруссии. Однако наиболее ценные кадры «Боевого союза» были оставлены при разведке СД. Касалось это и Гурьянова, который в шпионской школе Яблони преподавал разведывательное дело. В СД он принял псевдоним «Лошков».

Любопытно, но по свидетельству бывших агентов «Цеппелина» формально Гурьянов-Лошков числился военнослужащим «Дружины» в звании майора. Во всяком случае, до самого пленения партизанами Первой Ленинградской бригады он носил полную форму офицера СС, но с русскими погонами (как это и было принято в «Дружине»).

Из справочных материалов КГБ СССР о структуре и деятельности органов немецкой разведки в годы Великой Отечественной войны:

«Разведывательно-диверсионная школа для агентуры из лиц русской национальности была создана “Цеппелином” в марте 1942 года.

Первоначально дислоцировалась в польском мест. Яблонь (близ Люблина), в бывшем замке графа Замойского. Официально именовалась “Главный лагерь Яблонь”; была также известна как “особая часть СС”.

В школе обучались разведчики, диверсанты, террористы и радисты. В основном в школу поступали лица, прошедшие фильтрацию и национал-социалистическую обработку в “предварительном особом лагере для русских”, а также из зондеркоманд “Цеппелина”. В лагере одновременно находилось от 150 до 200 человек.

Слушателей обучали агентурной разведке в тылу частей Красной армии, радиоделу, подрывному делу. Большое внимание уделялось подготовке агентов-террористов: агентура изучала особого типа гранаты со взрывателями замедленного действия и другое специальное оружие.

Обучение в школе продолжалось от 3 до 6 месяцев, после чего из подготовленных агентов комплектовались группы для переброски через линию фронта.

Группа обычно состояла из 2–5 человек. Как правило, в её состав включали радиста с радиостанцией.

Агентура, прошедшая подготовку в этой школе, забрасывалась главным образом в районы Москвы, Ленинграда, Севера и Урала.

Перебрасываемой агентуре обычно давали следующие задания: совершать диверсионные акты на железнодорожном транспорте и оборонных предприятиях, уничтожать средства связи и склады в тылу советских войск, проводить индивидуальные и групповые террористические акты против старшего и высшего командования Красной армии, партийного актива. Рекомендовали также осуществлять акты массового отравления населения в целях провоцирования недовольства против советской власти.

Кроме того, агентура должна была собирать разведывательные сведения о формированиях резервных воинских частей, воинских перевозках, распространять среди населения антисоветские листовки; для печатания их некоторые агенты снабжались шапирографами и бумагой.

Агентам, перебрасываемым в северные районы Советского Союза, рекомендовали устанавливать связь с теми местными жителями, которые в прошлом подвергались репрессиям, были переселены из других районов, и создавать из них повстанческие группы.

Разведчики и диверсанты, забрасываемые в советский тыл, снабжались большим количеством взрывчатых материалов, сильно действующими ядами, комплектами разнообразных воинских и гражданских документов, чистыми бланками для изготовления фиктивных документов и большими денежными суммами.

Обычно агенты были одеты в форму офицерского и рядового состава Красной армии, хорошо вооружены и имели запасную гражданскую одежду.

До лета 1943 года агенты перебрасывались самолётами со Смоленского и Псковского аэродромов.

В августе 1942 года из мест. Яблонь школа переехала в гор. Парчев. Затем, в связи с намерением “Цеппелина” сконцентрировать все особые лагеря “русского сектора” в районе Бреславля, была переведена в гор. Волау (40 км северо-западнее Бреславля)…

В марте 1943 года школа была придана главной команде “Русланд Митте” и стала называться “Ваффеншуле”. Некоторое время она находилась в гор. Глубокое, того же района, Полоцкой области, в здании монастыря, затем в мае 1943 года вместе с главной командой прибыла в Псков и до января-февраля 1944 года дислоцировалась в мест. Печки (в 4 км от гор. Изборска), в помещении сельской начальной школы. Подготовка агентов-радистов и агентурных групп со специальными заданиями проходила в деревне Халахальня, недалеко от мест. Печки.

В этот период школа пополнялась агентами, которые проходили предварительную фильтрацию в мест. Промежица и участвовали в карательных операциях. Кроме того, поступали отдельные группы, прошедшие предварительное обучение на основной учебной базе “Цеппелина” в мест. Зандберг (Германия).

После развернувшегося наступления Советской армии разведшкола вместе с главной командой переехала в курортное мест. Ассари, где находилась в д. 129, по ул. Капуэла, и в дер. Лапемеж.

В период пребывания школы на территории Латвийской ССР в ней ускоренно подготавливали диверсионные и террористические группы из местного населения, которых забрасывали в тыл наступающей Красной армии или оставляли на оседание.

В августе 1944 года школа находилась на станции Межно, в 4 км от Риги по адресу. Межапарк, проспект Визбиас, д. 6, а в сентябре выбыла в Германию, где около полутора месяцев дислоцировалась вместе с главной командой в курортном мест. Кальберг.

В ноябре 1944 года личный состав школы переехал в гор. Тепель (Чехословакия), где к тому времени собрались все разведывательно-диверсионные школы и курсы “Цеппелина”.

Весной 1945 года личный состав школы был направлен в воинские части РОА и частично на пополнение действовавших фронтовых команд “Цеппелина”».

Из аналитической записки, подготовленной Вторым управлением НКВД СССР (апрель 1943 года):

«Выброшенная в октябре 1942 года в район Хвалынска Саратовской области группа немецких агентов-диверсантов из школы Яблонь была привлечена в “Боевой союз русских националистов”. Наряду с заданиями диверсионно-разведывательного характера группа имела специальные указания по линии “БСРН” связаться с антисоветским элементом, приступить к созданию ячеек “БСРН”, вести среди населения пропагандистскую работу, проводя эту работу главным образом через завербованных в организацию “БСРН”. Для распространения среди населения листовок “БСРН” группа была снабжена шапирографом и бумагой.

Аналогичные задания получили и другие группы немецких агентов, выброшенных Яблонской школой на территориях Тамбовской, Ярославской и других областях. Все они являлись членами “БСРН”.

5–6 февраля 1943 г. в г. Бреславле состоялся съезд “Боевого союза русских националистов”, на котором присутствовало 43 делегата от местных организаций БСРН, от немецкого командования и представитель гестапо из Берлина.

На съезде обсуждались следующие вопросы:

а) отчёт Центра “БСРН” о проделанной работе и дальнейших задачах организации;

б) о формах работы и привлечения в ряды “БСРН” русских, призванных немцами на работу в Германию;

в) о работе среди военнопленных в лагерях;

г) о переезде руководства “БСРН” на территорию, оккупированную немцами, для непосредственного общения с русским населением;

д) об усилении вооружённой борьбы с большевиками и подготовке экспедиционных корпусов для выброски на территорию СССР…

Из руководящего состава и актива “Боевого союза русских националистов” известны следующие лица:

… 11. Гурьянов (Гурянов), имя, фамилия, отчество неизвестно, кличка “Лашков”, бывш. капитан Красной армии, из семьи помещика, в прошлом офицер царской армии, преследовался органами НКВД, в армию мобилизован в начале войны, добровольно перешёл к немцам, быв. нач. разведотдела одной из дивизий, работает ст. инструктором в школе для диверсантов. Преподаёт разведдело»…

… Школа «Ваффеншуле», перебравшаяся в 1943 году вместе с Гурьяновым-Лошковым в Печки, непосредственно подчинялась группе «Цеппелин-Митте», переименованной в 1943 году в группу «Цеппелин-Норд», разместившейся в городе Пскове. Не буду подробно описывать структуру самой группы, остановлюсь лишь на самой школе.

Вербовка туда шла в лагерях военнопленных, расположенных главным образом в районе действия группы немецких армий «Север». Для этого в лагеря направлялась специальная, так называемая Ауссенкоманда-1, состоящая из нескольких изменников Родины – главным образом из числа бывших командиров РККА, проверенных немцами на предательской работе. Во главе группы стоял штатный сотрудник СД, унтерштурмфюрер СС Георг Грейфе. До конца 1943 года команда постоянно дислоцировалась в Гатчине.

Вот эти люди и вели вербовочную работу среди пленных красноармейцев.

После вербовки отобранные кандидаты отправлялись в специальный лагерь, расположенный близ деревни Промежице. Здесь кандидатов разбивали на взводы, проводили с ними строевые занятия, и в течение полутора-двух месяцев их проверяли через внутрилагерную агентуру и через агентов – местных жителей. По окончании срока пребывания в лагере шёл отбор – самых толковых направляли в разведшколу в Печках, остальных – в карательные антипартизанские отряды СД, так называемые ягд-команды (по-русски «охотничьи команды»).

Так, в районе деревни Печки действовала ягд-команда, состоящая из двух взводов. По послевоенным данным КГБ СССР, её возглавлял некий оберштурмфюрер Кин (он же Жданов Виктор, 1919 или 1920 года рождения) – уроженец Челябинской области, из уральских казаков, до войны служил в РККА, добровольно перешёл к немцам в начале войны. Его ягд-команда, которую ещё иногда в исторической литературе называют «казачьей сотней», отличалась крайней жестокостью в борьбе с партизанами и подпольщиками Псковщины. Эта же команда охраняла школу в Печках по внешнему периметру, тщательно фильтруя как местных жителей, так и сторонних людей, по каким-то причинам заехавшим в деревню.

Обучение в школе шло 1,5–2 месяца. Судя по заданиям, которые давались агентуре, немцев интересовали расположение военно-промышленных объектов и аэродромов в советском тылу для проведения диверсий, места расположения лагерей для немецких военнопленных, а также возможности создания антисоветских повстанческих банд.

Главным объектом для заброски в 1943 году являлась Вологодская область, которая во время войны приобрела важное значение для северного участка советско-германского фронта – именно через Вологду шло снабжение блокадного Ленинграда, здесь формировались войсковые пополнения для Ленинградского и Волховского фронтов, через область проходили грузы западных союзников, которые выгружались в Архангельске и в Мурманске. А ещё, по немецким данным, глухие вологодские леса стали местом массового скопления дезертиров Красной армии, которые нередко сбивались в опасные уголовные банды. Именно из этих банд немцы рассчитывали создать повстанческие отряды, которые бы дезорганизовали наши тылы…

Как пишет по этому поводу вологодский историк Сергей Кононов:

«На что надеялось немецкое командование, пытаясь организовать повстанческое движение? Может быть, на то, что юг Архангельской области и Вологодчина были буквально забиты сталинским лагерями, а в районе Вельска и Верховежья в далёком 1918 году полыхали крестьянские восстания. Всё может быть. Пожалуй, немецкие теоретики не учи одного, что социальной базы для подобных восстаний уже не было. Тем не менее попытки организовать повстанческое движение продолжились».

Далее Кононов указывает, что этим обстоятельством успешно воспользовалось Вологодское управление НКГБ. Захватив первую группу агентов во главе с бывшим лейтенантом РККА Кузнецовым, Управление затеяло сразу несколько успешных радиоигр с врагом. Первая называлась «Хозяин», которая плавно переросла во вторую – «Подрывники» (игры шли вплоть до конца 1944 года). По легенде этих радиоигр заброшенной на Вологодчину немецкой агентуре якобы удалось выйти на лагеря раскулаченных спецпоселенцев из Украины, которые начали партизанскую борьбу против большевиков. Обрадованные немцы начали щедро снабжать липовых партизан оружием, продовольствием, амуницией и своими шпионскими агентами – всё это неизменно попадало в руки советской контрразведки.

Из архивных данных:

«Норма продуктов питания на одного разведчика школы “Ваффеншуле” при переброске в Вологодскую область:

– 10 000 рублей (старший группы),

– 10 пачек галет,

– одна банка мясных консервов (1 кг), ещё две банки по 300 гр.,

– две банки рыбных консервов по 500 гр.,

– две банки молока,

– два куска колбасы – по 200 гр.,

– две пачки сухарей по 300 гр.,

– 4 коробки шоколада по 100 гр.,

– два кулька сахара по 500 гр.,

– одна коробка сахарина,

– питательный сахар – 200 гр.,

– две пачки ржаного концентрата,

– две пачки чая,

– 10 пачек табака по 200 гр.,

– две пачки махорки,

– 5 коробок спичек,

– консервированный хлеб – две пачки по 500 гр.,

– 2 кг соли,

– две бутылки рома, фляга водки,

– автомат ППШ, пистолет и немецкая финка…»

Кроме того, разведшкола СД перебросила к мнимым «повстанцам» не менее 20 своих агентов, среди которых были и очень ценные кадры…

Одновременно в школе в Печках обучалось не менее 60–80 человек. Они изучали специальные разведывательные дисциплины, в частности легендирование, методы работы советской военной контрразведки и органов НКВД, агентурную разработку. Также курсанты проходили общевойсковую подготовку – топография, стрельба из всех видов оружия, изучение разных видов боёв, методы партизанских действий. Много времени уделялось антисоветской политической работе – «промыванием мозгов» занимались главным образом белоэмигранты, которых в «Цеппелине» служило немало, и идейные активисты «Боевого союза русских националистов» – в ходу была самая разная антисоветская эмигрантская литература. По свидетельству бывших агентов, «особой популярностью» в школе пользовалась мемуарная книга чекиста-перебежчика Георгия Агабекова «ЧК за работой», в которой автор обвинял ОГПУ-НКВД в самых немыслимых преступлениях («разоблачитель» Агабеков бежал из Советского Союза в 1930 году, растратив перед этим большую сумму казённых средств). Книга большими тиражами выходила в Германии.

Окончательная подготовка перед заброской в советский тыл проходила в имении Халахальня, в трёх километрах от Печков. Туда обычно отправлялась группа выпускников числом в 10–12 человек. В течение недели они окончательно «шлифовали» полученные знания, после чего шла заброска в советский тыл – главным образов с аэродрома во Пскове. Как правило, выброшенные агенты организовывались в группу, действовавшую под видом небольших подразделений Красной армии (взвод или отделение), которые, по легенде, якобы следовали на отдых с фронта или занималась заготовкой продуктов в сельской местности. Агенты были хорошо вооружены и имели при себе качественно изготовленные документы. Если та или иная разведгруппа не выходила на связь в течение трёх месяцев, её «списывали» как уничтоженную большевиками…

Насколько успешно действовала эта агентура? Сами немцы очень невысоко оценивали качество этих людей, понимая, что большинство из них пошло в немецкую разведку вовсе не из-за ненависти к советской власти, а из-за желания любой ценой вырваться из лагеря. К примеру, известный немецкий диверсант, агент «Цеппелина» Таврин-Шило (это которого готовили для покушения на Сталина) на допросах в СМЕРШ показал, что главный руководитель «Цеппелин-Норд» штурбанфюрер СС Отто Краус в частных беседах признавался ему, что забрасываемая к Советам агентура ненадёжна, чаще всего после заброски не выходит на связь, а те, кто всё же выходят, передают малоценные сведения. Признавался в этом и Владимир Гурьянов-Лошков, который в 1944 году поведал советским следователям, что на его памяти из советского тыла вернулся только один человек, да и тот сразу же попал под подозрение немцев.

Попадали в школу и настоящие советские патриоты. Так, в октябре 1943 года в школе возникла подпольная организация из 13 человек, которая намеревалась захватить оружие в школе, перебить телефонный кабель, который связывал Печки со Псковым, а потом перебраться через Псковское озеро на восточный, русский берег, где действовало немало партизанских отрядов. Однако подпольщики были выданы предателем, имевшим агентурную кличку «Феоктистов».

Трёх организаторов подполья – клички «Савин», «Грошев» и «Петренко» – после допросов в СД расстреляли в псковском местечке Кресты, остальных отправили в концлагеря. К сожалению, настоящие имена этих героев неизвестны до сих пор. Есть предположение, что под кличкой «Савин» действовал бывший сержант Красной армии Леонид Савельев (уроженец Урала или Сибири). Именно он и был главным организатором подполья (впрочем, эти сведения неточны).

Но были среди агентов и убеждённые антисоветчики, работавшие на врага не за страх, а за совесть. Как тот же предатель «Феоктистов» (он же – Фёдор Сергеев, бывший моряк Черноморского флота, добровольно перешедший к немцам под Севастополем). Ему не удалось уйти от возмездия – в ноябре 1943 года Феоктистова-Сергеева перебросили на Вологодчину в качестве командира шпионской группы. После приземления его сразу же задержали чекисты в рамках операции «Подрывники» – на допросах в СМЕРШе Феоктистов-Сергеев во многом признался, в том числе и в предательстве подпольщиков.

А вот розыскной документ органов СМЕРШ ещё на одного такого деятеля из «Ваффеншуле»:

«Ориентировка на агента-террориста германской разведки Скворцова Василия, 30 лет, уроженца Ленинградской области, бывшего лейтенанта РККА.

Приметы:

Выше среднего роста, худощавый, блондин, нос небольшой, острый, волосы русые, лицо продолговатое.

Находясь во Второй ударной армии, Скворцов в 1942 году сдался в плен, служил в Гатчинской ягд-команде СД. В начале 1943 года переведён в г. Псков в команду “Норд” разведоргана “Цеппелин”. В октябре 1943 года назначен на должность заместителя командира ягд-команды, с которой в районе г. Пскова неоднократно участвовал в облавах на советских граждан, производил аресты и занимался агентурной работой по выявлению партизанского подполья. С начала 1944 года переведён на разведывательную работу. Переброшен в тыл Красной армии…»

Но вернёмся к преподавательскому составу шпионской школы.

Уже упомянутый Гурьянов-Лошков в этой школе стал первым заместителем – преподавал разведывательное и диверсионное дело, составлял учебный план и вёл отбор курсантов. И вообще, практически все преподаватели в школе были русскими (немец только один – обершарфюрер Шлитт). Вот эти люди, кто в разное время значился преподавателем «Ваффеншуле»:

– Александр Голубев, бывший лейтенант РККА, строевой командир личного состава курсантов, вёл физическую подготовку;

– Александр Яковлев, бывший начальник особого отдела одной из наших дивизий, разгромленных немцами в Крыму, преподавал курс агентурной разведки и составлял легенды для агентов (немцы очень ценили этого предателя, в Печки наезжал из Пскова, где проживал постоянно при штаб-квартире «Цеппелин-Норд»);

– Михаил Калугин, кличка «Хохлов» – старший инструктор, руководил изготовлением фиктивных документов;

– Михаил Бирюков, он же Рубанский Алексей Феоктистович, кличка «Дружинин» – главный инструктор (бывший полковник танковых войск Красной армии);

– Александр Блюменталь – унтершарфюрер СС, инструктор радиодела;

– Павел Голосов, клички «Соколов», «Сокольский» – преподаватель радиодела;

– бывшие белогвардейцы Николай Игнатов, Юрий Чухнов и Владимир Назаренко – эти больше специализировались на идеологической обработке, также отслеживали и пресекали просоветские настроения в среде курсантов…

А непосредственным руководителем школы стал обершарфюрер (фельдфебель) СС Игорь Хорват, он же Подлесский Игорь Николаевич, 1901 года рождения. Родился в семье полковника царской армии в Санкт-Петербурге, закончил Горный институт. До войны проживал в Пушкине (пригород Ленинграда), работая инженером на камнедробильном заводе. В начале войны не стал эвакуироваться, а дождался немцев. Примечательно, что буквально сразу после начала оккупации Пушкина ему удалось вывезти всю свою семью в Германию – видимо, за определённые заслуги перед Третьим рейхом, не исключено даже, что он ещё до войны начал работать на немецкую разведку. Некоторое время служил переводчиком СД, а потом пошёл на резкое служебное повышение, возглавив с 1943 года разведывательно-диверсионную школу в Печках. С марта 1945 года и до конца войны – заместитель начальника отдела контрразведки при штабе сборных команд разведоргана «Цеппелин»…

Вот именно этих двух – Хорвата и Гурьянова-Лошкова – и вознамерились похитить партизаны Первой Ленинградской партизанской бригады в конце 1943 года, направив в школу своего разведчика Александра Лазарева…

Сегодня схема этой операции и её проведение вроде как известны – о ней достаточно подробно, главным образом со ссылками на самого организатора, Георгия Пяткина, написали историки спецслужб. Однако в этой официальной версии есть одно существенное противоречие, о котором я хочу сказать подробно.

Итак, Георгий Пяткин в своей книге пишет, что якобы узнал о шпионской школе ещё до появления Лазарева в бригаде и решил внедрить туда своего человека. Сохранился и его официальный рапорт об операции на имя начальника 4-го (диверсионно-партизанского) отдела УНГБ Ленинградской области. В 2006 году этот рапорт был рассекречен…

Там говорится о том, что разведкой партизанской бригады был установлен факт существования немецкой разведшколы в Печках. Пяткин в соответствии с приказами и инструкциями органов госбезопасности и партизанского командования принял решение добыть языка из этой школы.

Но это был Изборский район, который до 1940 года находился в буржуазной Эстонии. Во время войны район также числился за Эстонией, граница которой тщательно охранялась эстонскими пограничниками, плюс усиленная охрана самой школы – партизаны сюда заходили редко, поэтому провести войсковую операцию по захвату языка не представлялось возможным. Единственный выход – направить в школу своего разведчика, который и должен провести операцию по захвату. Выбор пал на бывшего власовца Лазарева.

Для его внедрения, пишет Пяткин, был использован немецкий приказ о добровольной эвакуации жителей Ленинградской области в Германию или на территорию немецких союзников вроде Эстонии – в связи с наступлением Красной армии. Все эвакуирующиеся получали соответствующие документы для выезда. У партизан во Пскове были свои люди, работавшие в немецких учреждениях. Одна из них, имевшая агентурное прозвище «Блондинка», и добыла для Лазарева нужные бумаги.

Лазареву был присвоен агентурный псевдоним «Печковский». Перед ним были поставлены следующие цели:

– узнать, что делают с русским населением, которое эвакуируется в Эстонию;

– пробраться в Печки, устроиться на жительство в деревню и зарегистрироваться в качестве эвакуированного;

– зарекомендовать себя в деревне или на ближайшем хуторе перед немцами с самой лучшей стороны, поступить в эстонскую самооборону, откуда легче всего было поступить уже в охрану школы;

– после поступления в охрану школы узнать руководящий её состав, национальность руководителей и преподавателей, установить их место жительства, систему охраны помещений, пути отхода и подхода к ним, расположение постов, начертить соответствующую схему и т. д.;

– получить каждодневные пароли для караульной службы…

А легенда внедрения, по словам Пяткина, была такова. Лазарева потихоньку вывели из отряда и поселили на дальнем хуторе у одной разбитной вдовушки – под видом дезертира, который и от немцев прятался, и от партизан. Он должен был показывать всем своим видом, что больше всего боится ожидаемого и скорого прихода Красной армии, которая дезертиров не прощает. «Ему нужно было примелькаться в тех местах на случай, если немцы начнут наводить справки», – пишет Пяткин. «Вдовица», жившая на хуторе, являлась хозяйкой явочной партизанской квартиры, да и местный староста был своим человеком – он-то и помог со справкой о лояльности оккупационной власти.

Под этой легендой и с этим документом Лазареву предстояло отселиться из-под Пскова на другой хутор, уже рядом с Печками, работником к богатому эстонцу – якобы подальше «от красных». А уже там найти способ поступления на службу в разведшколу. Перед самым отъездом в Эстонию Пяткин вызвал Лазарева к себе:

«За это время в соответствии с моей инструкцией кое-что существенное изменилось в его облике. Появилась причёска с аккуратным пробором, бакенбарды и усики – словно с карточки начала века. Да и сам он окреп, посолиднел. Уже не доходяга из лагеря, а исправный с виду, которого возьмут на подсобку. Весь крестьянский труд он знал. И полицейский мундир такому молодцу был, как говорится, к лицу. Неужели не клюнут на такую приманку? Должны клюнуть: всё хуже и хуже у них с полицейским резервом. Крепко за последнее время мы сократили им штат.

Шифры, явки, пароли – всё это Лазарев усвоил очень быстро. Временами я просто поражался. Одно слово – прирождённый разведчик. Подобрал ему соответствующую экипировку, кажется, в немецких марках и наших рублях, которые тоже имели хождение на оккупированной территории…

Столько лет уже прошло, а я и сейчас готов повторить боевую задачу, которую поставил перед Александром Лазаревым, слово в слово.

Сели, закурили.

– Слушай, Александр Иванович, и крепко запоминай, – сказал я ему. – Поедешь в Псков. В город войдешь через южный КПП, а дальше, прежде чем на вокзал, проверишь, нет ли хвоста. Маршрут мы с тобой обговорили. Из поезда выйдешь на первой станции после Печор. Там, в Эстонии, зарегистрируешься как эвакуированный. Дальше – на хутор, поближе к Печкам. Наймешься там работником, и из кожи вон, но зарекомендуй себя с самой лучшей стороны. Постарайся старосте понравиться, с полицаями подружись. Твоя главная задача – поступить к ним на службу, а затем проникнуть в охрану гарнизона в Печках. Дальше выявишь командный состав разведшколы, изучишь режим охраны начальства, подходы к жилым помещениям, расположение постов. И последнее: мы должны знать пароль на каждый день при входе в расположение гарнизона и при выходе из него. Вот на первый случай и всё.

Лазарев четко повторил задачу, словно уже совершил этот невероятно сложный, рискованный путь.

– Ну а дальше что? – удивился Лазарев. – Ведь будто все на полуслове оборвалось.

– А дальше… жди указаний. Всё – через тайник».

Вас ничего не смущает? Правильно, очень уж зыбкая легенда, которая могла рухнуть при первой же тщательной проверке со стороны немцев. А такая проверка была вполне ожидаемой – ведь Лазарев шёл устраиваться в шпионскую школу. Но и это ещё не всё.

В книге об этом не написано, но вот в официальном рапорте Пяткина говорится, что чётко был установлен срок задания: «вместе с эвакуацией из Пскова до 1 января 1944 года». А отъезд Лазарева из Пскова состоялся только 25 октября 1943 года…

Даже неспециалисту видно, что для его исполнения требуется куда как более длительное время, а не два месяца! Между тем за столь короткий срок и с такой весьма слабой партизанской легендой Лазарев мог внедриться в лучшем случае в какую-нибудь деревенскую полицию, а вовсе не на сверхсекретный немецкий объект, который, как мы уже убедились, очень строго охранялся и куда попасть стороннему человеку очень и очень сложно!

Кроме того, надо учитывать и эстонский фактор. Да, жили под Изборском в основном русские люди, но советскими гражданами они стали только за год до войны, а многие из них – по понятным причинам – относились к советской власти весьма прохладно и нередко сотрудничали с СД по поимке партизан и подпольщиков. Наверняка таковым был и хозяин хутора, работать на которого поначалу предстояло Лазареву. Кстати, именно по причине лояльности местного населения немцы и расположили свою разведшколу в этих местах…

В общем, должен был пройти весьма немалый срок, прежде чем Лазарев сможет завоевать полное доверие и приступить к выполнению задания.

Неужели Пяткин не понимал, с чем имеет дело?!

Вряд ли – мы уже убедились в его опытности и профессионализме. Отсюда вывод – Пяткин почти был уверен в успехе проникновения Лазарева. Наверное, потому что Лазарев уходил туда, где его уже хорошо знали!

В этой связи нелишне вспомнить сюжет фильма «Проверка на дорогах» – киношного Лазарева партизаны для верного налёта на железнодорожную станцию направили именно туда, откуда он к ним пришёл, то есть в охрану станции. Партизаны воспользовались тем, что перебежчик ещё числился у немцев в отпуске, потому и провели операцию по его быстрому обратному возвращению. А ведь Пяткин был консультантом фильма и потому вполне мог намекнуть режиссёру Алексею Герману о реальном ходе проведения операции «С Новым годом!».

Словом, Лазарев из фильма ушёл на железную дорогу. А вот настоящий…

Чтобы выстроить наиболее вероятную версию, надо указать на один важный факт. Вокруг Пскова во время оккупации располагались не просто власовские подразделения (из одного из них, как мы помним, и пришёл Лазарев к партизанам). Это были части так называемого «1-го гвардейского батальона РОА», чей штаб расположился в деревне Стремутка. Ранее люди из этого батальона служили в полку СС «Дружина» – том самом, где подвизались активисты созданного «Цеппелином» «Боевого союза русских националистов».

Неудивительно поэтому, что и сам «гвардейский батальон» находился у «Цеппелин-Норд» в прямом подчинении. Уже упоминавшийся выше офицер этого батальона Леонид Самутин после войны вспоминал, что среди личного состава активно работала разведка СД в лице Хорвата-Подлесского, вербовавшего людей в некую разведшколу – сегодня мы знаем, что это была школа в Печках. Поэтому не исключено, что ещё до своего побега к партизанам Лазарев, находясь в рядах этого батальона, на предмет вербовки в разведшколу вполне мог общаться либо с Хорватом, либо с Гурьяновым. И видимо, от Александра Пяткин потом и узнал как об этих сотрудниках СД, так и о самой школе.

Кстати, в архивной справке УФСБ по городу Санкт-Петербургу и Ленинградской области, которая имеется в моём распоряжении, об операции в Печках говорится следующее:

«В сентябре 1943 г. на сторону партизан из гарнизона села Межничек перешли 32 солдата РОА. В ходе допросов от них были получены данные о том, что в Эстонии в местечке Печки (на 14 км юго-западнее Пскова) размещается школа при команде “Цет-Норд”, которая готовит разведчиков и радистов, засылаемых в северные области СССР».

А ведь мы уже знаем, что именно с этой группой власовцев и пришёл Лазарев к партизанам. Значит, моё предположение верно – скорее всего, именно он и стал источником информации о Печках. Почему же сам Пяткин не отразил этого обстоятельства ни в своём рапорте, ни в книге, почему он поведал о сомнительной легенде о «дезертире из хутора», мы поговорим чуть ниже. А пока попытаемся выстроить ту настоящую легенду, с которой Лазарев ушёл к немцам…

Поскольку времени с момента перехода Лазарева к партизанам прошло ещё очень мало, начальник особого отдела, видимо, и решил провести дерзкую операцию по внедрению и по захвату руководства школы. Легенда могла быть примерно такой. Да, власовский отряд, где служил Лазарев, действительно перешёл к партизанам. Но Лазарев остался «верным власовской идее», во время перехода ему удалось скрыться, он даже одно время прятался от партизан в какой-нибудь глухой деревне, а потом сумел уйти к своим, в «Цеппелин».

Легенда эта могла подкрепляться тем обстоятельством, что побеги к партизанам в «гвардейском батальоне», по данным историков, приняли во второй половине 1943 года характер настоящей эпидемии. В лес уходили как одиночные бойцы, так и целые подразделения. Немцы порой даже толком не знали, кто именно от них ушёл, а кто остался. Так что сыграть на этом бардаке вполне было можно.

Если это так, то получается, что Лазарев от партизан реально уходил к своим прежним знакомым из СД. И расчёт оказался верным – эти знакомые не только сразу же подтвердили его личность, но и приняли в охрану школы и даже – за верность фюреру и генералу Власову – сделали Лазарева ротным командиром…

А может, Лазарев вообще был завербован в школу ещё до партизан – теми же Хорватом или Гурьяновым. А в Первой Ленинградской оказался как вражеский агент – проникновение в партизанские отряды тоже активно практиковалось «Цеппелином». Кстати, для такого проникновения немцы вполне могли инициировать переход к партизанам целого власовского гарнизона, где явно зрели антифашистские настроения, – немецкая разведка просто «закрыла» на это глаза, чтобы через вполне искренний переход власовцев, коих использовали «вслепую», внедрить к партизанам своего человека.

Однако сразу же после своего появления в партизанской бригаде агент во всём признался начальнику особого отдела. Тот отправил его искупать свою вину прямо в боевое пекло. Лазарев в этих боях показал себя настолько хорошо, что Пяткин решил использовать Александра уже для проведения более сложной партизанской акции. И Лазарев вернулся к немцам с «разведданными», специально подготовленными партизанскими особистами, те обрадовались успешному возвращению агента и перевели его на более безопасную работу в охрану школы, повысив в звании…

В общем, примерно такие обстоятельства и могли способствовать быстрому проникновению Лазарева в Печки.

Но всё же – почему Пяткин ничего такого не сообщил ни в рапорте своему начальству, ни в своей книге, где изложил довольно невнятную и полную противоречий официальную легенду о внедрении?

Думаю, что причина может заключаться в сугубо субъективном факторе. Дело в том, что рапорт писался уже после гибели Александра, и Пяткин хотел представить своего разведчика к государственной награде. Да и привязался начальник особого отдела к этому обаятельному нижегородскому парню чисто по-человечески – ведь Пяткин уже после войны нашёл семью Александра.

Но то военное (да и первое послевоенное) время было сложным и по-сталински суровым. Вряд ли бы в Москве обрадовались тому, что блестящую операцию провёл бывший сотрудник «Цеппелина», пусть даже и раскаявшийся. Даже спустя годы после окончания Великой Отечественной на бывших русских – вольных или невольных – сотрудников СД смотрели с большим подозрением. Бывали и случаи, когда их незаконно лишали заслуженных советских наград и отправляли в места заключения – автор этих строк знает несколько характерных примеров.

Так, 10 августа 1948 года военным трибуналом Горьковского гарнизона был осуждён Фёдор Иванович Аношин, уроженец Арзамасского района Горьковской области. Этот человек, будучи раненым, в мае 1942 года под Керчью попал в плен. Чтобы вырваться от немцев, Аношин согласился на вербовку в знакомый нам «Боевой союз русских националистов».

Аношин поначалу обучался в одной из немецких разведшкол по подготовке агентов-пропагандистов, откуда его перевели во 2-ю русскую «Дружину». Как только «Дружина» прибыла в Белоруссию, Аношин вместе с тремя другими солдатами сразу же бежал в лес к партизанам. Более года потом воевал в Белоруссии, в составе партизанской бригады имени Кутузова, пройдя путь от рядового партизана до командира отдельного отряда. Был награждён медалью «Партизану Отечественной войны» 1-й степени и орденом Боевого Красного Знамени…

Его арестовали уже после войны, в 1948 году, по неправедному обвинению в причастности к «Цеппелину», частью которого и был тот самый «БСРН». Наверное, если бы Аношин служил у немцев в какой-нибудь РОА или в обычном полицейском отряде, то вряд ли бы его тронули, тем более он уже давно искупил свою вину, честно и отважно сражаясь у партизан. Однако всё портил именно «Цеппелин»!

Эта структура у чекистов была на особом счету, за его сотрудниками шла неумолимая охота и спустя много лет после войны. И не всегда разбирательство с этими сотрудниками шло объективно. Под эту «раздачу», видимо, попал и Фёдор Аношин.

Следователь МГБ ничего не хотел слушать – ни того, что арестованный не принимал никакого участия в подрывной деятельности против Советского Союза и не был замечен в карательных акциях, ни свидетельских показаний товарищей Аношина, с которыми тот из «Дружины» ушёл к партизанам. Например, бывшего «дружинника» и партизана Ивана Чуба, который рассказывал следствию о том, что в лес от немцев они бежали при первой же появившейся возможности, как только «Дружину» перевели из Польши в Белоруссию. Не интересовали следствие и отличные боевые характеристики, которые давали на Фёдора партизанские командиры из бригады имени Кутузова.

Следователь, похоже, видел перед собой только ориентировку, подготовленную 2-м Главным управлением МГБ, где фамилия арестованного значилась в целом списке разыскиваемых немецких шпионов:

«Аношин Фёдор, 1921 года рождения… Агент разведоргана “Цеппелин”… Служил в карательном отряде СС “Дружина” под командованием изменника Блажевича».

Не исключаю даже, что существовала некая негласная установка – сотрудников «Цеппелина», невзирая на степень их вины, обязательно привлекать к уголовной ответственности и давать им реальные сроки заключения. Так оно и произошло: Фёдора Аношина приговорили к 10 годам лишения свободы.

Из советских лагерей он вышел только в 1955 году. После чего многие годы добивался реабилитации. В 1982–1983 годы его дело рассматривала специальная закрытая комиссия, состоящая из членов Горьковского обкома партии и областного управления КГБ. Комиссия полностью реабилитировала Фёдора Ивановича, вернув ему все боевые награды и доброе имя…

Так что афишировать Лазарева не просто как бывшего власовца, но и как бывшего сотрудника «Цеппелина» было себе дороже – ведь потом порой несладко приходилось и заступникам этих людей, даже тем из них, кто служил в госбезопасности.

Вот почему Пяткин вполне мог скорректировать свой рапорт в благоприятную для Александра сторону – мол, до внедрения не имел никакого отношения к разведке СД, а был только рядовым власовцем. Тем более операция была проведена по личной инициативе Пяткина, проведена успешно, и начальство явно не намеревалось вникать во все её подробности.

Мало что изменилось и после смерти Сталина – видимо, Пяткин, уже во времена КГБ, всё же доложил о том, что именно Лазарев был источником по школе «Ваффеншуле» (о чём прямо свидетельствует архивная справка УФСБ из Санкт-Петербурга), но публично делать этого не стал – ни тогда, кода консультировал режиссёра Алексея Германа, ни тогда, когда писал книгу «Крах “Цеппелина”». Ведь власовская тема, а уж тем более тема сотрудничества советских людей с «гестаповской» разведкой, вплоть до 1991 года явно не пользовалась, мягко говоря, одобрением со стороны руководства страны.

Сам факт того, что Александр Лазарев «получил» свою посмертную награду – орден Отечественной войны – только в 1965 году и «получил» очень по-тихому, тоже говорит о многом…

Впрочем, несмотря на все личные симпатии к Лазареву, Пяткин прежде всего был профессиональным контрразведчиком. Поэтому и операцию он подготовил с учётом всех возможных факторов, включая и возможное предательство агента «Печковского»: война – штука страшная и жестокая, на ней, увы, бывает и такое. Поэтому никаких явок, паролей он Лазареву не дал. Как не было никакого хутора, где Александр якобы отъедался перед уходом в Эстонию, – это всё более поздняя литературная фантазия автора книги «Крах “Цеппелина”».

Из рапорта Георгия Пяткина:

«“Печковский” очень охотно пошёл на вербовку, не считаясь ни с какими трудностями, предстоящими ему впереди. В силу чего вызвало сомнение в его преданности, а потому я пустил по его пути следования до Пскова наблюдение, для изучения его поведения и связей на маршруте, а также поведения и связи в Пскове».

В общем, Лазарева пустили наугад: получится – хорошо, а не получится, провалится… Что ж, всё равно он ничего особенного про партизан не знал.

Из архивной справки УФСБ по Санкт-Петербургу:

«Агентам-маршрутникам “Лёле” и “Голубевой” было дано задание проследовать по маршруту за Лазаревым и наблюдать за его передвижением до Пскова, регистрировать все его остановки и их причины. Агенту “Блондинке” было дано задание принять Лазарева под наблюдение в Пскове и проследить за эвакуацией. Необходимость контрольного наблюдения была вызвана сомнениями Г.И. Птякина в искренности Лазарева… Кроме того, наблюдение помогло бы проверить качество полученных документов.

29 октября 1943 года “Лёля” и “Голубева” сообщили о том, что Лазарев по дороге никем не задерживался и в Псков вошёл беспрепятственно. В городе купил на рынке табаку и бутылку шнапса, а затем отправился на станцию, где собирались выезжающие в Германию. Там он познакомился с девушкой, с которой сел в вагон и отбыл из Пскова. Удачная эвакуация подтвердила также, что документы оформлены по-настоящему и не вызывают подозрений».

Внедрение, а скорее возвращение Лазарева в «Ваффеншуле» прошло успешно. Как пишет псковский историк Елена Сторокожева, Лазарев буквально из кожи вон лез, дабы доказать свою преданность врагу, и ему это вполне удалось – Лазарев стал одним из руководителей охраны школы:

«Иногда он опасался, что переигрывает. Однажды услышал в свой адрес от одного из сослуживцев: “Все мы тут суки, но таких, как ты, ещё не встречали”. Местные его ненавидели, ведь карьеру в школе Лазарев делал стремительно – немцы ему доверяли…»

Спустя полтора месяца, 13 декабря, партизаны от Лазарева получили сообщение:

«Намеченной цели достиг. Ваше задание выполнено полностью. Высылаю схему постов “Ш” и две фамилии с установленными на них данными. Жду ваших указаний на дальнейшие действия».

Две фамилии – это как раз Хорват и Гурьянов…

Вот именно тогда Лазарев и получил задание на их похищение. 20 декабря он отправил партизанам следующее сообщение:

«Согласно Вашего задания ночью всё будет сделано, высылаю декадный пароль на руководящий состав школы, но не полностью. Вхожу в авторитет командования, меня уже назначили командиром роты охраны школы, завожу знакомства вне гарнизона, а в особенности тут в 150 метрах домиках, в которых проживают начальник “Х” и его заместитель “Л”… Жду дальнейших указаний, во мне не сомневайтесь, всё будет выполнено. С приветом Ваш П.»

Спустя неделю он доложил:

«Для выполнения задания приготовился. В расписании дежурств по охране включён на 1 января ответственным дежурным, моим заместителем будет дежурить хороший парень. Высылаю пароль на 1-е число. Жду в назначенном месте».

Пяткин разработал следующую разведывательную комбинацию. Захватить начальника школы и его заместителя предстояло Лазареву. А ему в помощь выделялись три разведчика, хорошо владевшие эстонским, латышским и немецким языками. Они должны были играть роль офицеров СД, прибывших из Пскова. Им выдали настоящие немецкие документы, которые партизаны захватили во время налёта на деревню Жарки. А для солидности ещё и навесили Железные кресты и медали «За зимнюю кампанию 1941–1942 гг.» – по словам Пяткина, эта медаль пользовалась у немцев большим уважением. Впрочем, есть информация, что в группу входило не трое, а пять человек.

«В группу захвата входили партизаны Василий Кузнецов, Сергей Ребров (он в последний момент остался из-за болезни), Женя Тарасов, Лёня Гладковский, Толя Мышинский, эстонец Карел (фамилия неизвестна), – пишет историк Елена Строкожева. – Форму подгонял сам Г. И. Пяткин – она должна сидеть идеально. В ход пошли заранее подготовленные немецкие сигареты, одеколон, награды. Под руководством переводчицы Ольги Захаревич разучивались команды, пароли и даже анекдоты»…

Операцию было решено проводить в день, когда дежурным по школе был Лазарев. Согласно плану, он должен был сымитировать телефонный звонок, после чего сообщить своему заместителю о том, что его якобы вызывает начальник школы. После этого Лазарев идёт на конюшню, запрягает в сани двух лошадей и выезжает на условленное место, где его уже поджидают «офицеры СД» из партизанского отряда. Они вручают Лазареву пакет с указанием маршрута следования. С «офицерами» Лазарев направляется на квартиры Хорвата и Гурьянова, которым объявлялось, что они якобы задерживаются службой СД и отправляются во Псков. Затем все следуют на условленный хутор, где уже ждёт партизанская засада…

Сам же Пяткин для подстраховки вместе с десятью бойцами и тремя пулемётами выдвинулся во вторую засаду, на один километр вдоль дороги на хутор. Это на случай предательства и возможной ответной немецкой игры. Если что-то пойдёт не так, то эта группа, пропустив людей из Печков на хутор, зайдёт к ним в тыл и ударит сзади – чтобы не только уничтожить врага, но и попытаться захватить хотя бы одного языка из школы…

Но всё прошло успешно и чётко по плану. Не вышло только с арестом Хорвата – того неожиданно вызвали в Германию. К сожалению, Игорю Николаевичу Подлесскому (Хорвату) удалось уйти от возмездия. Ещё в середине 50-х годов он числился в розыскных списках КГБ как опасный шпион и диверсант. Остаётся только догадываться, где и на каких эмигрантских задворках он закончил свою жизнь…

А вот Гурьянов-Лошков был захвачен и получил своё сполна. Один из участников операции Василий Кузнецов после войны вспоминал обстоятельства захвата (цитирую по статье Николая Владимирова, газета «Псковские новости»):

«Точно к 12 ночи, как было условлено, мы подъехали к воротам школы. Мощный прожектор с крыши освещал территорию. Навстречу вышел начальник караула (Александр Лазарев. – Авт.), тихо спросил: “Пароль?” Я ответил.

Лазарев вернулся в караулку, видимо, для каких-то распоряжений. Через минуту прыгнул к нам в сани.

Подъехали к церкви. Рядом – дом, у порога которого топтался часовой. Лазарев направился к нему:

– Господа офицеры из Пскова. Пропустить.

Поднялись на крыльцо. Стучим. Дверь открыл вестовой. Лазарев отодвинул его плечом, кивнув в нашу сторону: смотри, мол, кто пожаловал. Тот вытянулся по стойке “смирно”, глаза вылупил – не знает, что делать.

По всему было видно, что хозяин дома давно уже отпраздновал Новый год. В комнате воняло перегаром, на столе стояло несколько бутылок. А сам он храпел на кровати.

Лазарев сорвал со стены автомат, сунул руку под подушку и извлёк парабеллум. Всё это он проделал молниеносно.

– А ну, Гай, в шкаф! – скомандовал он вестовому. – Не то пристрелю.

Скрутили ему руки, кляп в рот забили.

Самым трудным оказалось разбудить Лашкова. Трясли его и по щекам хлестали: не помогает. Вылили на голову графин воды. Чуть-чуть очухался, замычал что-то нечленораздельное.

– Берём сейф, – показал Лазарев на ящик, стоявший в углу.

Попробовали поднять – не тут-то было. Он к полу привинчен.

Где ключ? Обыскали карманы Лашкова – пусто. А время идёт. В любую минуту могут хватиться: куда подевался начальник караула? Что за гестаповцы объявились в деревне? Часовой у крыльца ходит…

Лазарев приставил к виску Лашкова пистолет:

– Ключ от сейфа!

У того в глазах появился страх. Поёрзал руками по груди, потом показал на китель, висевший на спинке стула. В правом кармане была связка ключей. Два поворота – и массивная дверца подалась. За ней лежало несколько папок. Лазарев кинул на пол байковое одеяло и вывалил на него документы из сейфа. В его глубине оказалась ещё одна дверца. Лазарев открыл её, вынув одну-единственную папку с грифом “Строго секретно! При малейшей опасности уничтожить!”.

Завязали узел, помогли Лашкову одеться. Два “гестаповца” (Переодевшихся в немецкую форму разведчики-партизаны. – Авт.), поддерживая под руки, вывели его и вестового на улицу, посадили в сани. Лазарев закрыл дверь на замок, повесил пломбу. Вручив охраннику ключ, предупредил, что вернётся к утру…

Через полчаса мы подъезжали к хутору».

Однако, судя по документам государственной безопасности, всё проходило не так кинематографично – во всяком случае, без шума, кляпов и ломаных сейфов. Кроме того, и по рапорту Пяткина, и по архивной справке питерского УФСБ партизанских разведчиков всё-таки было всего трое. Четвёртым был Лазарев. Из справки:

«На санях группа подъехала к дому, где жил заместитель начальника школы. На стук вышел вестовой, который доложил, что Гурьянов-Лошков спит. Оставив вестового у двери, партизаны прошли в комнату, разрядили висевший на стене автомат, вытащили из-под подушки пистолет и разбудили Лошкова.

Проснувшемуся заместителю начальника школы было объявлено, что он арестован и будет направлен в г. Псков. Лазареву приказали следовать в качестве сопровождающего. В сани партизаны усадили Лошкова, вручили ему разряженный автомат (о чём тот не знал), чтобы “оборонятся в случае нападения партизан”, а другие – Лазарева и вестового. Не вызвав подозрения, группа направилась на хутор Безымянный».

Там Гурьянову и объявили, что он задержан советскими партизанами…

Впрочем, как бы там ни было, операция действительно прошла очень успешно – хотя без стрельбы и погонь. А ведь именно такой «бесшумностью» всегда и определяется успех любой операции спецслужб.

Из рапорта Пяткина:

«Комбинация оказалась составлена удачно, операция прошла хорошо, но только неудачно получилось с арестом Хорвата, т. к. арестовывать его не пришлось ввиду его отъезда в Германию. Арестовывать пришлось только его заместителя Лошкова-Гурьянова. После сообщения Гурьянову о том, что его арестовали партизаны, а не гестапо, последний был поражён, удивлён и высказал: “Я не знал, что так удачно могут партизаны работать”.

Так была мной проведена операция по захвату языка из немецкой агентурно-диверсионной школы. Агент “Печковский” после отдыха при общей операции бригады по налёту на железную дорогу Псков – Карамышево 29 января 1944 года погиб»…

В тот же день из партизанского лагеря от Пяткина в Ленинград ушла радиотелеграмма:

Когда я работал над текстом этой книги, то поневоле пришлось обращаться к теме власовского движения. И не только потому, что Лазарев пришёл к партизанам из рядов РОА. Дело в том, что генерал Власов был земляком героя, из села Ломакино Гагинского района Нижегородской области (Шатковский район находится недалеко, в 70 километрах). И в ходе подготовки текста мне не раз в голову приходил вопрос: как так получилось, что эти два человека, нижегородцы, на какое-то время сойдясь в рядах предательского войска, выбрали себе в итоге совершенно разные судьбы?

Почему один, младший командир Красной армии, записался в РОА только для того, чтобы вырваться из плена и потом уйти к своим, а вот другой, титулованный генерал, вознесённый на самый верх самим Сталиным, вдруг оказался не просто гнусным изменником, но и вообще дал имя всему предательскому движению периода Великой Отечественной войны?

Об Александре Лазареве можно сказать только одно – он был нормальным советским парнем, который даже в сложных условиях сделал то, что и должен был сделать. Ведь самым большим достижением советской эпохи можно считать Человека с большой буквы – социально активного и готового в любой момент прийти на помощь ближнему своему. На воспитание такого человека государство не жалело ни сил, ни средств! Вся система воспитания подрастающего поколения буквально подчёркивала, что нельзя быть равнодушным к любой беде и что в жизни всегда есть место подвигу.

И ведь такого рода пропаганда имела реальные жизненные последствия! Помню, когда учился в школе, газетную статью про парня, который стал свидетелем пожара на колхозном поле. Отправив своего товарища за подмогой, он бросился тушить пожар. Получив страшные ожоги, он впоследствии скончался в больнице. Однако урожай на том поле был спасён…

Такие же примеры можно найти и в современном цикле документальных фильмов из серии «Следствие вели», рассказывающих о раскрытии преступлений в советские годы. Ведущий передачи актёр Леонид Каневский приводит множество примеров, как простые советские люди не боялись осаживать уличных хулиганов и даже вступать в смертельную схватку с матёрыми преступниками. Так, в 1972 году во время вооружённого налёта на машину, которая перевозила заработную плату одного из предприятий Ростова-на-Дону, на защиту кассиров бросились совершенно случайные прохожие. Один из них был застрелен бандитами… Как подчеркнул Леонид Каневский, сегодня ТАКОЕ представить себе сложно, но в то время это считалось чуть ли не в порядке вещей – потому что люди были другие.

Именно эти люди вытянули на себе и Великую Отечественную войну, совершая на ней такие подвиги, которым мы сегодня очень удивляемся, хотя для любого нормального советского человека подвиг Александра Лазарева был в порядке вещей…

Что же касается генерала Власова… Трусом или бездарностью его назвать точно нельзя – для этого стоит только ознакомиться с его биографией. Значит, в его предательском поступке лежали какие-то иные мотивы…

Одно время поклонники Власова – главным образом из числа послевоенной эмиграции – пытались доказать, что генерал перешёл на сторону немцев сугубо по идейным основаниям – мол, антисоветчиком он был ещё чуть ли не с довоенных времён. При этом основные ссылки делались на разговоры самого Власова. Так, находясь уже в плену, он рассказывал капитану немецкой разведки Вильфриду Штрик-Шртикфельдту о том, как тяжело он переживал насильственную коллективизацию, прошедшую в его родном селе Ломакино Гагинского района Нижегородской губернии. Из воспоминаний Штрик-Штрикфельдта:

«Власов рассказывал мне, как он, ранее восторженный приверженец советской власти, которой был обязан всей своей военной карьерой, видел теперь оборотную её сторону. Когда он, будучи уже офицером высокого ранга, приезжал в село, к своему отцу-колхознику, люди при нём молчали, не доверяя ему. Даже водка мало помогала. Он сильно страдал от этого. И молчание это говорило об обманутых надеждах, страхе и нужде».

Несколько позднее, уже возглавив антисоветское движение, Власов в ходе пропагандистского турне по оккупированной России на встрече сотрудникам коллаборационистской газеты «За родину!» (город Псков) фактически развил эту тему (кстати, именно в это время, в мае 1943 года, Лазарев вполне мог вживую увидеть своего земляка, который разъезжал с пропагандистскими акциями по батальонам РОА, разбросанным по Ленинградской области). По словам Власова, якобы с началом войны его былые думы против власти только укрепились, и его стали терзать сильные сомнения – а за правое ли дело он воюет? И якобы сам Сталин начал подозревать его в антисоветизме во время проведения боевых операций Волховского фронта, где генерал командовал 2-й ударной армией. И пока генерал бился с немцами в волховских лесах, у него на квартире якобы прошёл обыск. За Власовым был прислан специальный самолёт. Но генерал разгадал сталинскую хитрость – вывести неугодного командующего в тыл, чтобы тут же арестовать. Поэтому Власов принял решение остаться в окружении… И хотя генерал прямо не признаётся, но намёк его здесь более чем очевиден – не стал выходить к своим, чтобы добровольно сдаться в плен с целью организации антибольшевистского движения…

А в 1946 году на допросах в советском МГБ он признался следователю, что на него тяжёлое впечатление произвели репрессивные чистки в Красной армии, имевшие место в 1937–1938 годы. Они-то во многом и подтолкнули его к последующему переходу к врагу…

Однако до сих по не удалось найти ни единого убедительного факта, который хоть в малейшей степени могли подтвердить эти власовские утверждения!

Так, о реальном отношении односельчан к личности генерала в довоенное время мне лично поведала в 1998 году ещё жившая тогда в Ломакино родная племянница генерала Нина Карабаева:

«Мы все очень любили Андрея Андреевича. До войны он почти каждый год приезжал к нам в Ломакино. Помню, шёл он по селу такой высокий, широкоплечий… Хоть и в высших чинах был, а не чурался общаться с односельчанами. Каждый его приезд был событием для села. По вечерам выступал в клубе, рассказывал о том, что творится в мире…»

А вот что тогда же поведал директор Гагинского районного музея, ветеран Великой Отечественной войны Александр Иванович Поляков:

«А ведь до войны гагинцы очень гордились Власовым. Ещё бы – генерал Красной армии, орденоносец! В 1940 году он приезжал к нам, в его честь организовали митинг, где он выступал с большой патриотической речью… Кто бы мог тогда подумать?!»

Словом, никакого отчуждения со стороны земляков ни за «жестокую коллективизацию», ни за что-либо ещё к генералу не было. Наоборот, односельчане очень гордились своим высокопоставленным земляком, каждый его приезд в село был для них настоящим праздником.

Рассказ Нины Карабаевой косвенно подтверждается и свидетельствами, которые можно найти в уголовном деле, возбуждённом в 1946 году Гагинским управлением МГБ против мачехи генерала Прасковьи Власовой как члена семьи изменника Родины. Никто из опрошенных свидетелей, жителей Ломакино, ни словом не упомянул о каких-либо антисоветских убеждениях – ни у самого генерала, ни у кого-либо из его родственников.

(Любопытно, но в ходе следствия 46 года выяснилось, что генерал во время своих отпускных приездов в Ломакино чаще всего останавливался вовсе не в доме отца, а в доме своего тестя Михаила Воронина, отца жены, Анны Михайловны. И вообще, складывается ощущение, что Воронины поимели от статуса генерала в материальном плане гораздо больше, чем его собственные родители. А сестра жены, Надежда Боровкова, вообще одно время жила в доме генерала – в 30-е годы, во время его службы в Ленинграде. Словом, мне показалось, что с отцом отношения у Власова были не очень хорошие и натянутые – не зря же старался не останавливаться в отчем доме… Может, именно поэтому, а вовсе не по причине «коллективизации» отец не очень стремился к общению с сыном?)

Между тем вся известная биография Андрея Андреевича, вплоть до самой сдачи в плен, может служить настоящим образцом для любого «строителя коммунизма»!

Как верно заметил немец Штрик-Штрикфельдт, если для кого и была советская власть родной матерью, так это именно для таких людей, как Власов. Выходец из самой простой крестьянской семьи, он после Октябрьской революции сделал весьма успешную военную карьеру – за двадцать лет пройдя путь от командира взвода до командующего армией. Всё это время он никак не сомневался в проводимой Коммунистической партией политике. На различных партийных собраниях и мероприятиях красный командир неизменно клялся перед народом в верности делу Ленина – Сталина. Да и в своих анкетах он также уверенно писал: «Никаких политических колебаний не имел. Всегда твёрдо стоял на генеральной линии партии и за неё всегда боролся».

Надо сказать, что воевать Власов начал хорошо. В начале войны он успешно руководил обороной Киева, а под Москвой вверенная ему 20-я армия одной из первых перешла в контрнаступление, закончившееся разгромом ударной немецкой группировки. На Власова буквально посыпался целый шлейф наград и поощрений, включая сюда и внеочередное звание генерал-лейтенанта…

А потом случилась трагедия на реке Волхов. В начале 1942 года при попытке прорвать блокаду Ленинграда в наступление перешла 2-я ударная армия Волховского фронта. Армия поначалу успешно прорвала немецкую оборону, но затем увязла в тяжёлых боях. Немцы быстро пришли в себя и несколькими мощными ударами отсекли армию от главных сил фронта. Спасать армию Ставка отправила именно генерала Власова. Он получил не только пост командарма, но и должность заместителя командующего фронтом с самым широким кругом полномочий.

Однако к моменту прибытия Власова положение армии было уже безнадёжно – части оказались совершенно обескровленными и, по сути, разгромленными; боеприпасы, медикаменты и продовольствие находились на исходе. Было принято единственно правильное в таких условиях решение: отдельными группами, с боями прорываться обратно к своим.

Далеко не всем это удалось сделать. Многие бойцы и командиры 2-й ударной погибли в боях. Одним из них был начальник политотдела армии, дивизионный комиссар Иван Васильевич Зуев, который, собственно, и возглавил прорыв основных сил. Когда немцы окружили комиссара, тот долго отстреливался из двух пистолетов сразу, а последний патрон оставил себе. Удивительно, но Зуев тоже был уроженцем Горьковской области из Ардатовского района. Сегодня в городе Ардатове ему установлен бюст, а одна из улиц носит имя героического комиссара…

Но вернёмся к Власову. От организации прорыва армии он фактически самоустранился. В последних числах июня 1942 года Власов с небольшим отрядом штабных командиров ушёл на восток и… пропал без вести. Между тем его упорно искали. Сталин по-прежнему верил генералу и вовсе не считал его виновником в разгроме 2-й ударной армии (ведь катастрофа случилась ещё до его приезда на Волхов). По некоторым данным, Верховный даже хотел поручить Власову после его выхода из окружения важный участок фронта в районе Сталинграда. Генерала искали действовавшие в этом районе партизаны, фронтовые разведывательные группы, которые, неся тяжёлые потери, каждую ночь уходили на поиски во вражеские тылы. Наконец, с самолётов сбросили шесть поисковых оперативных групп сотрудников НКВД – почти все они погибли в боях с немцами, а поиски так и не дали результатов. И только в конце лета 42 года наконец пришло известие, шокировавшее Сталина, – Власов захвачен немцами…

Очевидно, генерал – несмотря на его последующие рассказы – поначалу не собирался сдаваться врагу. Всё произошло случайно. Как свидетельствуют архивные документы органов госбезопасности, Власова и его походно-полевую жену, повариху Марию Воронову, захватили русские полицаи из деревни Туховежи, куда генерал, переодетый в гражданскую одежду, решил наведаться за едой. Так получилось, что они нарвались на старосту, который и выдал их немецким оккупантам.

А ведь если б не эта случайность со старостой, судьба генерала могла бы сложиться совсем по-иному! Он мог благополучно выйти из окружения и, как сталинский любимец, совершить на войне блестящую карьеру, вплоть до получения звания маршала Советского Союза. Смотришь, маршал Власов потом учил бы всех нас патриотизму на примере своих военных подвигов и достижений. Но, увы – жизнь толкнула его в немецкий плен и в конечном счёте на предательство…

Так когда же случилась сама измена, и что, собственно, подтолкнуло генерала на такой шаг?

Пожалуй, единственным свидетельством на сей счёт являются воспоминания уже упомянутого немецкого капитана Вильфрида Штрик-Штрикфельдта. Именно он в августе 1942 года привлёк Власова к работе на немцев в Винницком лагере для военнопленных генералов и офицеров Красной армии. По словам Штрикфельдта, он по поручению своего непосредственного шефа, начальника разведслужбы германского Генерального штаба «Иностранные армии – Восток» полковника Рейнхарда Гелена искал среди русских военнопленных личность, которая могла бы возглавить антисталинское движение русского народа, и Власов обратил на себя внимание немцев прежде всего своим высоким статусом, который он занимал у себя на Родине.

Начались долгие беседы, носившие чрезвычайно доверительный характер – ведь Штрикфельдт был не просто немцем, а русским немцем, родом из Санкт-Петербурга, во время Первой мировой войны служил в Русской императорской армии, а после революции принял активное участие в белом движении. Капитан в своих мемуарах указывает, что поначалу ему удалось выявить критическое отношение Власова к советской власти, а потом он стал задавать Власову вопросы такого характера – не является ли борьба против Сталина делом не одних только немцев, но и делом прежде всего самих русских и прочих народов Советского Союза? Власов якобы серьёзно задумался и через некоторое время, после серьёзных мучительных размышлений, сделал выбор в пользу борьбы с большевизмом.

Эти воспоминания красочно дополняет современный историк из Санкт-Петербурга Кирилл Александров. Надо сказать, что Александров, на мой взгляд, является одним из самых компетентных исследователей в теме немецкой оккупации. А уж по проблемам власовского движения ему, пожалуй, сегодня равных нет – он изучил и обработал не один десяток соответствующих документов из архивов России, Германии и США. Вот только жаль, что объективные, взвешенные выводы из изученного ему сильно мешает сделать личный антисоветский настрой. Поэтому творчество Кирилла Михайловича, увы, фактически направлено на историческое оправдание генерала.

Так вот, словно дополняя Штрикфельда, в одной из своих работ он пишет, что, мол, антисталинские настроения витали среди всех обитателей лагеря, пленные офицеры и генералы на чём свет костерили своих начальников за бездарное начало войны, за проигранные сражения, за собственную горькую судьбу и т. д. Якобы многие приходили к выводу о порочности всей советской системы. Но вот переходить от слов к делу мало кто решался. Александров подчёркивает, что один только Власов сумел принять «мужественное решение» (?!) и бросить громкий и прямой вызов Сталину:

«Власов не принуждался к сотрудничеству с противником путём насилия и угроз. Смерть ему не грозила, и в лагере для военнопленных у него существовала очевидная возможность свободно выбрать в плену ту модель поведения, которая в наибольшей степени соответствовала личным интересам. Инстинкт самосохранения требовал пассивного поведения, чтобы благополучно пережить плен и дождаться окончания войны. Но Власов повёл себя вопреки инстинкту…»

Да, что и говорить – герой!

Однако обратим внимание на следующие обстоятельства. Вильфрид Штрик-Штрикфельдт писал свои мемуары спустя много лет после войны, когда в разгаре была уже война холодная. Это новое противостояние вновь сделало Власова одним из инструментов идеологического противоборства Запада и Советского Союза. О том, как «акция Власов» оказалась востребованной американцами, подробно описал в своём исследовании «Третий рейх и русский вопрос» историк Сергей Дрожжин. По словам Дрожжина, инициатором «власовского возрождения» оказался Рейнхард Гелен, возглавивший после 1945 года БНД, разведслужбу Западной Германии. Он же и выступил заказчиком «воспоминаний о Власове» своего бывшего подчинённого Штрик-Штрикфельдта. Поэтому объективность таких мемуаров, а значит, и их историческая достоверность вызывают большие сомнения!

Что же касается оценок Александрова… Конечно, нельзя исключать того, что наши пленные офицеры в разговорах между собой ругали и своих начальников, и кремлёвских сидельцев. Вообще, известная доля критической оппозиционности, наверное, всегда была свойственна советско-российскому офицерскому корпусу. Я сам вырос в семье военного и с детства помню, как в частных разговорах, особенно во время застолья, товарищи офицеры могли и Брежнева как следует ругнуть, и непечатными словами разобрать поведение какого-нибудь вороватого генерала, и крепко припомнить какую-либо неудачную операцию в горах Афганистана, и как следует «перемыть кости» бездельникам-политработникам, коих насмешливо именовали между собой не иначе, как «политрабочими»… Да и сегодня от офицеров в адрес высокого и очень высокого начальства можно услышать такое, что порой просто удивляешься, как наша страна ещё не докатилась до военного переворота! Так что можно представить, что и как обсуждали между собой офицеры, имевшие несчастье попасть в плен.

Но ведь это совсем не означает, что подобная критика должна обязательно толкнуть их на сторону иноземного врага, на измену воинской присяге! Ибо есть вещи, которые всегда, при любом политическом режиме были и остаются святыми для человека, носящего армейскую форму… И которые презрел генерал Власов!

Поэтому я думаю, что никаких особых душевных метаний, на которых настаивает Александров, он не испытывал. Просто опытный разведчик-пропагандист Штрик-Штрикфельдт смог просчитать эгоистичный характер Власова и умело сыграть на его слабостях. А слабости эти были очевидны – завышенная самооценка, болезненное самолюбие и сильный стресс после попадания в плен, с чем генерал явно не справился. Оно и понятно – карьера в Советском Союзе шла как по маслу, без каких-либо проблем и потрясений (его в том числе обошли стороной и жёсткие политические чистки в Красной армии, которые периодически проводились на протяжении всех 30-х годов). Он, можно сказать, гладко и ровно шёл от одной вершины к другой… и вдруг – плен, что в личном плане означало конец любым карьерным чаяниям и надеждам.

И Штрик-Штрикфельдт дал ему такую надежду – не просто восстать против прежних кремлёвских благодетелей, не просто вернуть себе генеральский статус, но и обрести перспективу стать во главе всей России. Тем более никакого особого «мужества» для такого шага не требовалось – шёл 1942 год, немцы сильно теснили Красную армию и рвались к Сталинграду, наши западные союзники тогда серьёзно засомневались в том, что мы выдержим эту войну, в стране нарастали чрезвычайно опасные панические настроения, о чём свидетельствовал крайне суровый сталинский приказ № 227 («Ни шагу назад!»). Так что военное поражение Советского Союза для многих неустойчивых людей стало делом вполне очевидным. И Власов с умелой подачи немецкого капитана-разведчика просто поспешил запрыгнуть в вагон «грядущих победителей».

Говоря проще, генерала банально завербовали по всем правилам и законам, которые издавна известны разведслужбам всего мира…

Думаю, что лучше всего сложившуюся ситуацию обрисовал историк Борис Соколов, который при всей своей нелюбви к советской власти был вынужден признать, что на предательство генерала толкнули весьма банальные причины, не имеющие к «антисоветской идейности» никакого отношения:

«…бывший командующий 2-й ударной армии генерал-лейтенант Андрей Андреевич Власов стал противником Сталина не по убеждению, а силой обстоятельств, попав в июле 1942 года в германский плен. Шансов на продолжение карьеры в Красной армии у него не осталось, это Власов отлично понимал. Пленных ведь Сталин не жаловал, и генералов том числе.

Даже в случае советской победы Андрей Андреевич, при самых благоприятных для себя обстоятельствах, мог рассчитывать на какую-нибудь незначительную должность, вроде начальника военной кафедры в каком-нибудь вузе. Такова была судьба тех вернувшихся из плена генералов, кому посчастливилось избежать ГУЛАГа или расстрела. Летом 1942 года казалось, что вермахт вот-вот одержит полную победу на востоке… Власов решил, что надо поставить на Гитлера, возглавить РОА, а после германской победы и всю Россию, пусть в урезанных границах и зависимую от рейха».

О полном отсутствии у генерала какого-либо идейного стержня ярко говорит и факт того, как грубо и бесцеремонно нацисты с ним обходились. Как уже говорилось, в конце 1942 – начале 1943 года Власов совершил несколько пропагандистских поездок по оккупированным территориям, где рассказывал жившим там людям о массовом «русском освободительном движении», направленном против диктатуры Сталина, о грядущей антибольшевистской «Великой России, равном союзнике Великой Германии» и ещё много разных красивых сказок противосоветского характера. Однажды все эти разговоры дошли до Гитлера, не намеревавшегося, как известно, ни под каким видом возрождать российское государство. И фюрер разразился страшным гневом!

Власову жёстко дали понять, что он нужен немцам лишь в качестве чисто пропагандистского инструмента, без каких-либо реальных обязательств со стороны рейха. И только! А чтобы генерал не испытывал никаких особых иллюзий, его фактически посадили под комфортный домашний арест на частной вилле в пригороде Берлина, где он со своим немногочисленным окружением прозябал до конца 1944 года. Презрение немцев к бывшему советскому военачальнику было таково, что на протяжении всего этого времени от его имени продолжали выпускаться разного рода листовки и прокламации, направленные на разложение наших войск. Но тексты большинства этих воззваний… даже не согласовывались с автором!

Казалось бы, после такого наглого обмана и унижения, как идейный вождь своего движения, он должен был глубоко оскорбиться и решительно выразить свой протест – наотрез отказаться от дальнейшего сотрудничества с врагом, попытаться бежать от немцев, потребовать перевода обратно в лагерь… Да мало ли имеется способов лишний раз подчеркнуть свою действительную, а не мнимую независимость! Но Власов предпочёл униженно смириться.

«Вот каков борец диктатуры Сталина, – с иронией пишет генерал-лейтенант юстиции А.Ф. Катусев, исследовавший власовское движение с юридической точки зрения. – Ему плюют в лицо, а он, утёршись, продолжает выслуживаться перед чужеземным диктатором, несущим его стране разруху и рабство».

Ситуация изменилась осенью 1944 года. Тогда, перед лицом угрозы полного военного разгрома, вожди Третьего рейха стали хвататься на самые разные идеи и прожекты, призванные обеспечить спасение гитлеровского режима. Одним из таких прожектов и стала попытка полноценного создания «Русской освободительной армии». Генерала Власова вызвал на переговоры глава СС Генрих Гиммлер, который ещё совсем недавно презрительно именовал Власова «славянской свиньёй». Без особого труда Власову удалось убедить впавшего в нервозное состояние шефа СС в том, что РОА способна повернуть войну вспять. Мол, как только на фронте появится власовская армия, в неё тут же ринутся сотни тысяч перебежчиков из Красной армии, «ненавидящих Сталина», а в самой России немедленно вспыхнет мощное антисоветское восстание.

И вот 14 ноября 1944 года в оккупированной чешской Праге был принят специальный Манифест, провозгласивший создание «Комитета освобождения народов России» – КОНР. Ревизионисты частенько пишут о том, с каким восторгом якобы приняли сей Манифест русские люди, которые по самым разным причинам оказались на территории Третьего рейха. Однако это не так. Яркое тому свидетельство – личные впечатления власовца Леонида Самутина:

«“Большевики отняли у народов право на национальную независимость, развитие и самобытность”, – говорилось в Манифесте. Но у нас в батальонах РОА были и татары, и узбеки, и таджики, и белорусы, и представители кавказских народов. Они все прекрасно знали, что именно при советской власти они получили и свою письменность, и свои газеты, литературу, возможность развивать своё собственное, национальное искусство. Единственное, что у них было “отнято”, – это засилье местных религий, байств, ханов и кулаков. Эти “национальные формы развития” действительно были прикрыты советской властью, но призывы к их реставрации поднимут ли массы этих народов на борьбу с советской властью? Сомнительно… В позитивной части программы, объявленной в Манифесте, бросалось отсутствие чего-либо нового, по сравнению с программными положениями большевизма. В Манифесте перечислялись одно за другим все права, которыми и без того владели все граждане Советского Союза…

…Что мы наделали, безумцы? Во имя чего, во имя какой цели изменили Родине, своим соотечественникам, пошли служить врагам своей страны и своего народа. Что мы могли предложить ему взамен того, что он имел и что мы все имели вместе с ним? Вечерами в своей комнате я доставал свои бумаги и раз за разом перечитывал тот документ, единственный программный документ, который смогло родить наше “движение”, пресловутый Манифест Комитета, возглавляемого Власовым. Пустота, бессмысленность и демагогическая трепотня этой бумаги, прокламирующей все эти “действительные” свободы, открывалась всё с большей и беспощадной ясностью… Сколько раз за эти четыре года приходилось рисковать жизнью, становиться на самый край пропасти – всё оказалось во имя лжи, неправды, прямой и примитивной измены».

О том, что Самутин был далеко не одинок в столь критических мыслях, сама за себя говорит и вся оставшаяся эпопея власовского движения. Сразу после принятия Манифеста КОНР, под эгидой командования вооружённых сил Германии, приступил к формированию подразделений РОА. Однако удалось сформировать лишь одну полнокровную дивизию, которая, выступив в марте 1945 года на фронт, не только не сумела поднять Красную армию против Сталина, но и быстро оказалась деморализованой неудачными атаками советского плацдарма в районе реки Одер.

После этого власовцы решили больше не воевать «против сталинского ига». Они самовольно оставили свой участок фронта и ринулись на запад, навстречу наступавшим западным союзникам, надеясь найти у них политическое убежище. По пути умудрились ввязаться в драку с немцами, у которых возникли проблемы в Чехословакии: почувствовав приближение краха Третьего рейха, восстали чехи. Власовцы решили помочь восставшим. Сложно сказать, зачем – то ли им вздумалось поквитаться с фрицами за былые унижения, то ли просто выслужиться перед союзниками, представ перед ними в образе «бойцов антинацистского сопротивления»… Во всяком случае, в районе Праги между власовцами и их бывшими немецкими хозяевами закипели ожесточённые бои, которые, впрочем, быстро завершились, после того как стало известно о приближении советских войск – обе стороны конфликта поспешили убраться подальше на запад.

Немцы были буквально в шоке от таких вывертов сподвижников Власова! Я, конечно, никоим образом не восхищаюсь таким человеком, каковым был фанатичный гитлеровец, глава бельгийских нацистов и генерал войск СС Леон Дегрель. Но не могу не согласиться с оценкой Власова, данной Дегрелем уже после войны:

«В нём было слишком много от предателя. Разве можно так быстро менять свою идеологию, да еще находясь в плену?…И моё недоверие к Власову подтвердилось, когда он предал Гитлера в случае с Прагой. Предатель не может изменить своей природы».

Оказавшись в зоне американских войск, власовская «армия», можно сказать, разбежалась куда глаза глядят – от выдачи Советскому Союзу каждый спасался в меру своих сил и возможностей. Но верхушке движения не повезло, практически вся она, включая самого Власова, была без всякого сожаления передана американцами командованию Красной армии. Любопытно, что после ареста, при обыске, у бывшего советского генерала изъяли, помимо всевозможных немецких документов, ещё и… книжку командного состава РККА и коммунистический партийный билет. Зачем так тщательно хранил свои советские бумажные регалии «убеждённый антикоммунист» Власов, как он ими собирался воспользоваться, так и осталось загадкой…

…И ещё об одном «идейном» мифе, связанном с именем Власова. Ревизионисты любят твердить о том, что якобы власовское движение было целиком и полностью инициировано вовсе не нацистами, а германскими военными, многие из которых якобы были даже убеждёнными антифашистами. Мол, такими «оппозиционерами» были капитан Штрик-Штрикфельдт, его начальник Гелен и ещё ряд других офицеров вермахта. Согласно этой версии, все они с самого начала войны резко выступали против чудовищной оккупационной политики, проводимой нацистами, и даже ратовали за создание на занятой вермахтом территории самостоятельного русского государства, в противовес сталинскому режиму. Вместе с Власовым им якобы пришлось вести серьёзную – чуть ли не вопреки самому Гитлеру (?!) – борьбу за полноценное признание «русского освободительного движения» со стороны официального Берлина.

Что на это можно сказать? Да, создателями Власова-политика действительно были немецкие военные, это потом его прибрали к своим рукам эсэсовцы во главе с Гиммлером. Но вот были ли эти люди настоящими друзьями России, пусть даже и антибольшевистской? Сомнительно. Всем этим «друзьям» довольно точную характеристику, на мой взгляд, дал бывший советский и российский дипломат Юлий Квицинский в своей книге «Власов – путь предательства»:

«Штрик-Шрикфельдт был из тех типичных прибалтийских немцев, которые люто ненавидели большевиков и были убеждены в том, что любят Россию. Правда, любили они не Россию, как она есть, а Россию своей мечты – сильно уменьшенную в объёме, намного более слабую, приспособленную для вывоза сырья и нефти в Германию, зависящую от импорта немецкой продукции и научного интеллекта, не мешающую господству Германии в Европе… Их нередко страстные рассуждения о желании дружбы с Россией в качестве предисловия всегда имели массу оговорок о необходимости коренного изменения роли Российской империи, или Советского Союза, в современном мире…

“Борьба с большевизмом” была лишь удобным предлогом требовать от России того же самого, что требовала от неё кайзеровская Германия. Они всей душой одобряли то, что делал Гитлер. Не одобряли они лишь того, как он это делал».

В общем, цель у этих «друзей России» и Гитлера была одна – завоевание жизненного пространства на Востоке. Вот только Гитлер делал это с солдатской прямотой, зверски обращаясь с завоёванными народами, а немецкие военные предлагали более хитрый план – не лишать совсем русских своей государственности, но чтобы эта государственность целиком и полностью находилась под контролем Германии.

Мало того, через «альтернативное» Сталину правительство «немецкие друзья России» намеревались победоносно завершить свой поход на Восток, развязав в нашей стране гражданскую войну. В ноябре 1943 года командир 203-го отдела абвера капитан Райхард – тоже надо полагать, «друг России» – настрочил своему начальству целую докладную записку, которая так и называлась – «О необходимости превращения восточного похода в гражданскую войну». Райнхард предлагал немедленно создать на оккупированной территории антибольшевисткое русское правительство, с которым Германия заключила бы мир:

«Этот мир лишит русский народ любого основания продолжать войну против немецкого народа, ложно изображаемую как “Отечественную”. Мир с Германией придаст правительству, которое сможет его заключить, такую же популярность, какая в 1917 году позволила немногим большевикам привлечь на свою сторону массы, когда они заключили обещанный мир… Из числа сотрудников специальных команд и подразделений должны быть отобраны и подготовлены способные пропагандисты, которые должны забрасываться на неоккупированную территорию. Существует возможность за непродолжительное время усилить беспорядки и усталость от войны, объединить и активизировать сохранившиеся с прежних времён силы сопротивления против Сталина и развязать в конце концов гражданскую войну, которая означала бы решающий поворот в восточном походе».

Спрашивается, а для нашего народа какая была разница, как его собираются покорить и унизить – через прямые кровавые акции СС или через нацеленную на гражданскую войну «мягкую» оккупационную политику покровителей Власова из вермахта? Как верно подчеркнул Квицинский, хрен редьки не слаще.

Кстати, писал своё произведение Квицинский на основе многих подлинных документов. И к таким документам, на мой взгляд, вполне может быть причислена докладная записка некоего Хильгера, бывшего советника германского посольства в Москве, датированная августом 1942 года. Она была составлена на основе беседы Хильгера с рядом пленных русских офицеров в Винницком лагере для военнопленных. Среди этих пленных был и Власов, который, будучи уже завербованным Штрикфельдтом, принялся доказывать немецкому дипломату необходимость создания «независимого русского центра», который-де станет разлагать Красную армию и готовить свержение Сталина, чтобы на обломках Советского Союза создать новое русское государство, союзное Германии.

Знаете, что ответил Власову и одному его приспешнику дипломат-интеллигент Хильгер, который по всем ревизионистским признакам являлся «тайным противником Гитлера»? Цитирую документ дословно:

«Я ясно сказал советским офицерам, что не разделяю их убеждений. Россия в течение ста лет является постоянной угрозой Германии, вне зависимости от того, было ли это при царском или при большевистском режиме. Германия вовсе не заинтересована в возрождении русского государства на великорусской базе » (Выделено мной. – В.А.).

То есть, по мнению этого «друга и антифашиста», Прибалтика, Украина и даже Кавказ должны войти в состав рейха. И «русский патриот» Власов не увидел в этом ничего особенного…

…Некоторые нынешние поклонники Власова сегодня говорят о том, что идейность генерала доказывается тем, что Власова не судили открытым судом – мол, Сталин боялся смелых высказываний подсудимого и его сподвижников. Эта байка также первоначально родилась в годы холодной войны, в среде второй русской эмиграции. Эмигранты друг другу рассказывали, что захваченным НКВД сподвижникам Власова от имени Сталина обещали сохранить жизнь, если они отрекутся от своих убеждений. Некоторые колебались, но большинство во главе с Власовым якобы твёрдо стояло на своём, громко заявив о том, что-де изменниками они не являются и что на предстоящем суде громко заявят о своей ненависти к советскому режиму.

Как пишет эмигрантский историк Екатерина Андреева, Власова якобы предупредили о том, что если он не признает своей вины, то будет «зверски замучен». Андреева приписывает Власову следующий ответ: «Я знаю, и мне страшно. Но ещё страшнее оклеветать себя. А муки наши даром не пропадут. Придёт время, и народ добрым словом нас помянет…» Да, не дать, не взять, а прямо-таки последние слова идущих на свою Голгофу первых христиан!

Якобы по этим причинам суд над Власовым и его товарищами был закрытым и скорым…

Разумеется, это всё легенды, не имеющие ничего общего с действительностью. Тем не менее в наше время Кирилл Александров попытался их реанимировать, придав им «научную основу». Прежде всего он указывает на то, что в переходе Власова на сторону немцев нет ничего… противозаконного. Мол, государственная измена большевистскому режиму – и не измена вовсе, так как сам режим пришёл к власти незаконным путём:

«Строго говоря, ни РСФСР, ни СССР государствами не были, а, по определению доктора исторических наук А.Б. Зубова, представляли из себя “внезаконные властные структуры, типологически сходные с разбойничьими бандами”. Тот же историк, не затрагивая никоим образом сущностного акцента власовского движения, задаётся справедливым вопросом в принципе: “Можно ли ставить в вину измену такому государству?” Здесь же стоит упомянуть и о фиктивности УК РСФСР 1926 г., на основании статей которого якобы “судили” власовцев. Кодекс был принят органами узурпаторской власти, возникшей в результате вооружённого мятежа в октябре 1917 г., и тем самым имел неправовое, беззаконное происхождение. Не может быть признано правомерным уголовное наказание, применённое на основании беззаконного уголовного кодекса».

«Новаторский» подход, не правда ли? Не нравится автору этих строк советская власть, поэтому она исторически «нелегитимна» и измена ей вовсе не является изменой (кстати, профессор Зубов – это тот деятель, который недавно признался в симпатиях к Гитлеру и который выступил против воссоединения Крыма с Россией, – это так, для общего представления о нынешних антисоветчиках)…

Вообще, юридическая легитимность той или иной власти в истории – вопрос весьма и весьма относительный. Как я уже говорил, любую историческую ситуацию можно довести до полного абсурда и доказать, что, к примеру, восшествие на престол династии Романовых в самом начале XVII века носило весьма сомнительный характер, что это было вовсе не волеизъявление всего народа через Поместный собор, а лишь результат нечистоплотных интриг боярской знати. И тому есть очень серьёзные свидетельства – специалисты подтвердят. Или возьмём приход на Русь Рюриковичей, за которым, скорее всего, стояло отнюдь не добровольное призвание варягов на княжеский трон со стороны новгородских русичей (как о том повествуют летописи), а банальный захват славянских земель кучкой викингов-авантюристов (в Европе того времени такие случаи были сплошь и рядом).

Поэтому при желании под сомнение можно поставить всю непростую тысячелетнюю историю российской власти!

Историк, как мне кажется, должен считаться с фактическим положением дел того или иного времени, с реальной обстановкой изучаемого периода (даже если она тебе не нравится по каким-либо причинам), иначе это будет уже не наука, а псевдонаучная фантастика. А реальность середины XX века была такова – историческая Россия существовала под названием Советского Союза, и она в это самое время подверглась, наверное, самому страшному со времён Батыя и Смуты иноземному нашествию. И священной обязанностью любого россиянина, независимо от его политических убеждений, было пойти и встать на защиту Родины. Поэтому любой перешедший на сторону врага автоматически становился обычным изменником, что бы он не твердил потом в своё оправдание. Тем более когда речь идёт о высокопоставленном генерале, который к тому же был обязан советской власти всей своей успешной карьерой… Но для ревизионистов, как мы уже убедились, понятие воинского долга является пустым звуком, если этот долг касается присяги советскому государству.

Поэтому, развивая свою мысль о «незаконности» сталинского режима, Кирилл Александров постепенно переходит к мифу о «зверских пытках», которые якобы применялись к власовцам:

«У нас нет прямых доказательств применения пыток по отношению к подследственным… Однако есть целый ряд косвенных указаний на возможное применение физических истязаний к отдельным подследственным в лучших традициях сталинской юстиции: в материалах следствия есть фраза Абакумова (Руководитель военной контрразведки СМЕРШ, его ведомство вело оперативно-следственную разработку Власова и его приближённых. – В.А.) в письме на имя Сталина, Берии и Молотова о том, что на некоторые вопросы Власов “пока отвечает” отрицательно, зафиксированные в протоколе допроса Буняченко (Командир Первой дивизии РОА. – В.А.) требования следователя “говорить правду”, огромные несоответствия между временными рамками допросов и объёмом протоколов и т. д.».

Ещё Александров указывает на то, что ряд следователей СМЕРШ, которые вели дело власовцев, был позднее, уже в 50-х годах, уволен из органов именно за необоснованное применение пыток…

Что на это можно сказать… Никаких прямых и убедительных доказательств своему предположению Александров не приводит. Мало того, у меня складывается ощущение, что Кирилл Михайлович, в силу своих личных идейных убеждений, не раздумывая, просто на автомате повторяет сказочки о «пыточных зверствах», кои в глазах ревизионистов, правозащитников и прочих либеральных десталинизаторов являются обязательным атрибутом сталинской эпохи. До наших дней дошли рассказы самих власовцев, правда, хотя и не таких важных, как сам генерал и его окружение. К примеру, уже упоминавшийся Леонид Самутин очень подробно описал эпопею своего ареста в 1946 году и что потом с ним произошло.

Сам он, будучи лейтенантом Красной армии, в начале войны попал в плен, после чего добровольно пошёл на службу к немцам. Во власовской РОА дослужился до чина поручика, занимался вопросами пропаганды. Конец войны застал его в Дании, откуда пришлось бежать в Швецию. В 1946 году шведские власти передали Самутина англичанам, а те, в составе группе таких же изменников, – уже советской стороне, в особый отдел 5-й ударной армии, стоявшей на севере Германии.

Вот что вспоминал Самутин:

«Мы все ждали “пыточного следствия”, не сомневались, что нас будут избивать не только следователи, но и специально обученные и натренированные дюжие молодцы с засученными рукавами. Но опять “не угадали”: не было ни пыток, ни дюжих молодцев с волосатыми руками. Из пятерых моих товарищей ни один не возвращался из кабинета следователя избитым и растерзанным, никого ни разу не втащили в камеру надзиратели в бессознательном состоянии, как ожидали мы, начитавшись за эти годы на страницах немецких пропагандистских материалов рассказов о следствии в советских тюрьмах».

Самутин опасался, что на следствии всплывёт факт его пребывания в составе БСРН и 1-й Русской национальной бригады СС «Дружина» (в этой бригаде Самутин служил до вступления во власовскую армию). Правда, он непосредственно не участвовал в карательных акциях, но резонно опасался, что само членство в «Дружине» может добавить в его дело дополнительных обвинений. Однако следователя, капитана Галицкого, больше интересовала служба у Власова:

«Он повёл своё следствие в формах, вполне приемлемых. Я стал давать свои показания… Галицкий умело поворачивал мои признания в сторону, нужную ему и отягчавшую моё положение. Но делал он это в форме, которая тем не менее не вызывала у меня чувства ущемлённой справедливости, так как всё-таки ведь я был действительно преступник, что уж там говорить. Но беседовал капитан со мной на человеческом языке, стараясь добираться только до фактической сути событий, не пытался давать фактам и действиям собственной эмоциональной оценки. Иногда, желая, очевидно, дать мне, да и себе возможность отдохнуть, Галицкий заводил и разговоры общего характера. Во время одного я спросил, почему не слышу от него никаких ругательных и оскорбительных оценок моего поведения во время войны, моей измены и службы у немцев. Он ответил:

– Это не входит в круг моих обязанностей. Моё дело – добыть от вас сведения фактического характера, максимально точные и подтверждённые. А как я сам отношусь ко всему вашему поведению – это моё личное дело, к следствию не касающееся. Конечно, вы понимаете, одобрять ваше поведение и восхищаться им у меня оснований нет, но, повторяю, это к следствию не относится».

Спустя четыре месяца Самутина судил военный трибунал 5-й армии. После вынесения приговора прокурор откровенно сказал осуждённому следующее:

«– Считайте, что вам повезло, Самутин. Вы получили 10 лет, отсидите их и ещё вернётесь к нормальной гражданской жизни. Если захотите, конечно. Попали бы вы к нам в прошлом, 45-м году, мы бы вас расстреляли.

Часто потом приходили на память те слова. Ведь вернулся я к нормальной гражданской жизни…»

Уж если не истязали рядовых власовцев, то чего тогда говорить об их начальниках, которых явно пальцем никто не тронул! Мне кажется, ни Абакумову, ни самому Сталину этого и не требовалось. Наверное, им самим было интересно узнать, что эти люди сами скажут в своё оправдание, какие именно обстоятельства могли их толкнуть на путь предательства. И когда Сталин ознакомился с полученными весьма подробными показаниями, ему стало просто противно! Ибо, по большому счёту, главным мотивом этих изменников стали довольно мелкие шкурные интересы – один обиделся за имевшие когда-то место притеснения со стороны НКВД; второй просто струсил на поле боя и, боясь понести за это ответственность, перебежал к немцам; третий разуверился в победе после поражений в первые месяцы войны; четвёртый желал любой ценой выйти из немецкого концлагеря…

И эти людишки, чья «идейность» вращалась прежде всего вокруг собственного «я», пытались с помощью иностранных захватчиков бросить вызов всей советской стране?!

Кстати, брезгливость власовцы вызывали не только у Сталина, но и у белых эмигрантов. Так, видный идеолог русского зарубежья, журналист и писатель Иван Лукьянович Солоневич лично общался в Берлине со многими деятелями власовского движения. Его приговор был беспощаден:

«В советских вариантах ОГПУ я сидел восемь раз. В немецких два раза. Мне приходилось разговаривать с чекистами и коммунистами, с нацистами и гестаповцами – когда между нами не было ничего, кроме бутылки водки, а иногда и нескольких. На своём веку я видел всякие вещи. Ничего более отвратительного, чем “головка” власовской армии, я до сих пор не видал».

Это точно – нет ничего поганее и отвратительнее вчерашних советских номенклатурщиков, перекрасившихся в другой цвет (я сам на таких вдоволь насмотрелся после развала Советского Союза, порой просто плеваться хотелось при виде того, как бывшие партийные идеологи вдруг разом стали «убеждёнными демократами»). А власовская верхушка была именно номенклатурной – бывший генерал-лейтенант Власов, бывший партийный журналист из «Известий» Зыков, бывший генерал-майор Малышкин, бывший первый секретарь райкома партии из Москвы Жиленков и т. д. Эта верхушка вобрала в себе самые худшие номенклатурные черты – не взирая ни на что, оставаться на начальственном верху, у кормушки власти, даже ценой предательства Родины. Как писал Солоневич, этим деятелям было всё равно «чи Сталин, чи Гитлер, главное – быть при портфеле». Данный жизненный принцип и был их подлинной, настоящей идеей…

Я не знаю, почему Сталиным было принято окончательное решение судить изменников скорым и закрытым судом, хотя поначалу предполагалось, что судебный процесс над власовцами станет открытым. Как уже говорилось, ревизионисты пытаются убедить нас, что руководство СССР якобы испугалось, что на процессе генерал и его сотоварищи начнут высказывать свои «антисталинские идеи». Мол, после этого Сталин так и не решился делать процесс публичным.

Сомнительные утверждения, и вот почему. Материалы предварительного следствия ярко показали всю никчёмность власовской идеи, что подтверждалось весьма активными показаниями самих подследственных. И я не думаю, что на суде они бы решились «петь» другие песни. Наоборот, они наверняка бы ещё более посыпали свою голову пеплом, стараясь хоть как-то вымолить себе жизнь (что, в общем-то, подтвердили материалы закрытого суда, состоявшегося 30–31 июля 1946 года).

Если бы у власти были опасения «неправильного» поведения власовцев, то с ними наверняка поступили бы точно так же, как когда-то большевики проделали с попавшим к ним в руки белым генералом Евгением Карловичем Миллером. Этот генерал, возглавлявший в эмиграции «Русский общевоинский союз», в 1937 году был тайно похищен в Париже агентами НКВД и вывезен в Советский Союз. Предполагалось, что генерала судят открытым судом, где он громко выразит своё покаяние в «преступлениях против советской власти» и призовёт эмиграцию к отказу от борьбы с красной Москвой. Но ничего из этого не вышло. Судя по всему, Миллер наотрез отказался сотрудничать с большевиками и тем более выступать на открытом процессе. Понятно, что ни о каком открытом суде после этого не могло и быть речи. Старого генерала, так и не отказавшегося от своих монархических убеждений, тихо умертвили где-то в лубянских подвалах. Были уничтожены даже протоколы его допросов – до наших дней дошла лишь короткая справка о содержании Миллера в тюрьме, да несколько его прошений на имя наркома Николая Ежова с просьбами сугубо личного характера. И всё! Видимо, белый генерал наговорил следователям такого, что власти не решились оставлять эти явно резкие антисоветские высказывания потомкам.

Сравните – как это резко контрастирует с поведением окружения Власова, которое чрезвычайно быстро стало давать признательные показания обо всех своих преступлениях. И эти следственные материалы до наших дней дошли, что называется, целиком и полностью! Так что предпосылок для неожиданного поведения власовцев на открытом суде не было никаких…

Думаю, что Сталина к закрытости процесса толкнули совсем иные мотивы. Страна ещё не отошла от потрясений минувшей войны. Ещё не зажили многие раны, в том числе и сугубо психологического характера. Вся страна напоминала одного сильно усталого человека, вернувшегося с тяжкого сражения. Тот, кто был на войне, подтвердит мои слова – такому человеку поскорее хочется быстрее окунуться в мирную, спокойную жизнь и хотя бы на время вычеркнуть из памяти все свои военные невзгоды. Это потом можно будет проанализировать случившееся, понять, что, собственно, произошло и как удалось выжить на войне. Но это будет потом, а пока вся сущность человеческого организма требовала нормального забвения, вплоть до полного душевного выздоровления.

Вот и здесь у воевавшего и победившего государства во главе угла стояли вопросы восстановления разрушенного хозяйства, налаживания мирной жизни, ликвидации голода, холода, детской беспризорности, повальной нищеты. И в этот самый момент показывать едва отошедшим от страшного военного лихолетья людям далеко не самую красивую страницу войны, демонстрировать предателей и изменников, занимавших не самое последнее место в советской политической системе… В общем, открытый процесс мог оставить в душах наших людей далеко не самый лучший осадок и даже породить определённые подозрения по отношению ко всем властьимущим – ого, сколько высокопоставленных сволочей оказалось во время войны! А может, не все ещё выявлены? И куда смотрели кремлёвские начальники, когда до войны двигали будущих изменников на большие и важные должности?

Видимо, чтобы лишний раз не будоражить общество и не порождать к власти подозрительно-враждебных настроений в сложный восстановительный период, когда снова требовалась жёсткая консолидация всех без исключения советских людей, и было принято окончательное решение судить Власова и его приспешников в закрытом порядке. Тем более особо доказывать их вину проблем не было – все они на протяжении войны уже были заочно осуждены за измену Родине и приговорены к смертной казни, процесс только закреплял уже вынесенные приговоры военного времени. Что и было сделано летом 1946 года…

…Но иногда я думаю – а может, Сталин, вынося вердикт о закрытости суда, всё-таки был не прав? Может, как раз требовался именно открытый процесс, чтобы весь мир увидел ничтожность и предательскую убогость власовской идеи и эта тема была бы закрыта раз и навсегда? И тогда исчезла бы всякая почва для мифологии генерала Власова?

Вопрос отнюдь не риторический. Потому что полный запрет на власовскую тематику, явная недосказанность в советское время привели к парадоксальному результату – «акция Власов» оказалась весьма результативной. Но отнюдь не в годы Великой Отечественной, когда наш народ, сплотившись вокруг тогдашнего политического руководства, в своём абсолютном большинстве не поверил во власовские призывы, а в наше, постсоветское время, когда, увы, появилось немало желающих «пересмотреть», ревизовать советскую историю. Власов для них стал «героем антикоммунистического сопротивления». Не случайно эти люди сегодня нагородили вокруг этого предателя множество мифов и легенд, вроде мифа об «идейности» Власова или о его «незаконном осуждении».

Сегодня эти люди пытаются навязать ещё и легенду о якобы небывалой массовости власовского движения.

Это очень любимый «конёк» ревизионистской историографии. Переделыватели нашей истории целые страницы посвящают рассуждениям об «огромном количестве» советских людей, пошедших на службу к гитлеровцам. Называют цифры то ли в миллион человек, то ли в полтора, согласившихся надеть вражескую военную форму. Мол, та-а-акого никогда не было в российской истории! И виноваты в этом, конечно, исключительно «бесчеловечная советская власть» и «людоед Сталин», которые-де были настолько ненавистны населению СССР, что советские люди прямо-таки массами ринулись записываться во всевозможные «добровольческие» подразделения, набираемые фашистскими оккупантами…

Что на это можно сказать?

Тема коллаборационизма в годы Второй мировой войны является сложной не только для России. Ведь с немецкими захватчиками сотрудничало множество бельгийцев, поляков, голландцев, французов и представителей прочих европейских стран, завоёванных нацистами. В Югославии, например, вообще кипела настоящая гражданская война всех со всеми. Одни только сербы тогда разделились на четников-монархистов, воевавших под знаменем бежавшего в Лондон короля, красных партизан, дравшихся под командованием коммуниста Иосипа Тито, и фашистов-коллаборантов, поклявшихся в верности Гитлеру! Резали они друг друга без всякой пощады и с такой жестокостью, что приводили в ужас даже немецких военных.

А французы, которые вроде бы до сих пор считаются нашими союзниками по войне, умудрились сформировать для немцев целую дивизию СС, где, по последним данным, служило гораздо больше людей, чем во всём Движении Сопротивления генерала де Голля! И что, это сталинские репрессии подвергли французов на столь массовое сотрудничество с врагом? Или советская коллективизация?

Мне кажется, что сложившаяся ситуация была связана с необычностью характера Второй мировой войны. То была не просто схватка между отдельными государствами, а настоящее смертельное противостояние враждующих друг с другом идеологий – нацизма, коммунизма и либеральной демократии. Во всяком случае, Гитлер изо всех сил старался придать войне именно такой характер. И как видно, действовал он в этом плане отнюдь не безуспешно…

Что же касается нашей страны, то сотрудничество с врагом, увы, имеет в России свои давние традиции. Вспомним времена татарского ига и кто водил врагов на Русь. Не русские ли князья, которые таким вот гнусным образом решали свои властные амбиции? А эпопея князя Курбского? А многочисленные изменники, которые якшались с иностранными интервентами во времена Смуты начала XVII века или во времена гражданской войны уже в веке XX?

Стоит признать, что в страшные и в переломные моменты русской истории наш народ проявлял не такое крепкое единство, какое нам, наверное, хотелось бы видеть. И на то, очевидно, были свои объективные предпосылки и исторические причины. Не исключением в этом плане стали и суровые годы Великой Отечественной войны.

На примере лейтенанта Александра Лазарева я уже указывал главную причину перехода к врагу – это тяжкие условия немецкого плена. Однако это была отнюдь не единственная причина изменнических шагов. По поводу проблемы сотрудничества с немецкими оккупантами, в частности представителей русской интеллигенции, автору пришлось как-то общаться с известным специалистом по данной тематике, преподавателем Государственного университета имени Ярослава Мудрого (город Великий Новгород), профессором Борисом Николаевичем Ковалёвым. Вот какими мыслями он со мной поделился:

«Тема сотрудничества наших граждан с немцами не так проста, как она рисовалась в советские годы, когда предмет изучения Великой Отечественной войны носил больше пропагандистский, чем научный характер. Лично я вижу три главные причины такого рода соглашательства.

Во-первых, это шок от первых месяцев войны. Вспомним, о чём перед войной вещала советская пропаганда – хотя бы по фильму “Если завтра война!”. Там говорилось, что воевать мы будем только на чужой территории и врага разгромим очень быстро – малой кровью могучим ударом.

А что произошло в реальности, летом 1941 года? Разгромленными оказались мы, а немцы продвигались по нашей земле буквально семимильными шагами. И у определённой категории людей возникло чувство растерянности. Чувство, что власть неуклонно и окончательно меняется. А эти люди привыкли обслуживать власть, каждый на своём месте и не важно, какую. Без этого они просто не представляли своё будущее, поскольку привыкли занимать особое, привилегированное положение в обществе.

Во-вторых, свою негативную роль, конечно же, сыграл и тоталитарный советский режим, с жёсткой партийной идеологией, с подавлением любого инакомыслия. А у русской интеллигенции, как известно, такое положение дел всегда вызывало протест. Этим людям казалось, что “цивилизованная Европа” обязательно вот-вот придёт на помощь. И вторжение Гитлера многие наши интеллигенты восприняли как оказание такой помощи. Тем более что немцы в своих пропагандистских листовках писали – они идут “в крестовый поход” против ига большевизма, за освобождение всех европейских народов, в том числе и русского. Здесь надо помнить, что в России ещё с дореволюционных времён сложилось глубокое уважение к Германии – у нас любили её культуру, качество её продукции, трудолюбие немецкого народа.

В-третьих, среди интеллигентов было немало обиженных советской властью. Кстати, как раз на такую категорию и делали свою основную ставку немцы. Например, у нас в Великом Новгороде после начала оккупации при приёме в создававшуюся полицию немцы требовали от кандидатов доказательства “страданий от советской власти”. Речь шла о справках об освобождении из “лагерей НКВД” и иных документах, подтверждающих статус жертвы сталинских репрессий…»

Да, идейная антисоветская составляющая у некоторых коллаборационистов конечно же была. Но отнюдь не у всех изменников. Скажу даже больше, идейные антисоветчики, по всей видимости, во всей коллаборационистской массе составляли абсолютное меньшинство. Большинство же на сотрудничество с врагом толкал вынужденные жизненные обстоятельства. Во время работы над книгой «По следу Вервольфа» мне довелось подробно познакомиться с рядом уголовных дел, возбужденных против власовцев уже после войны на территории Горьковской области – это те, кто так и не решился, подобно Лазареву, уйти к своим. И знаете, ни в одном из них я не нашёл каких-либо признаков твёрдой антикоммунистический идейности подследственных!

Так, власовский пропагандист Александр Баталов, арестованный в 1948 году, показал на допросе в МГБ, что в начале войны он был осуждён военным трибуналом за самовольное оставление своей воинской части в подмосковной Балашихе: этот бывший уголовник был страшным циником и не собирался за кого-либо проливать свою «драгоценную» кровь. Отбывать наказание его отправили на фронт. Но поскольку воевать он не хотел, то тут же перебежал к немцам, которые завербовали в пропагандисты для антисоветской обработки наших пленных – агитировал в пользу врага на Курской дуге. А когда немцы стали терпеть поражения, то Баталов бежал и от них, переодевшись в форму красноармейца…

Примерно такой же путь прошёл дезертир Красной армии Александр Поляков, пытавшийся в 1941 году укрыться от войны в своей родной деревне. За проявленную трусость он также был осуждён отправкой на фронт в штрафное подразделение. Под Ржевом добровольно сдался в плен. Затем были служба в карательном батальоне «Березина» и работа в качестве гестаповского осведомителя в лагере для советских военнопленных, расположенного в Австрии. А уже откуда его с самыми лучшими характеристиками немцы направили на службу в разведывательное подразделение Вооружённых сил КОНР. В 1946 году Полякова задержали сотрудники СМЕРШ. На допросах он клятвенно уверял следователей, что никогда ничего не имел против советской власти. Просто так «жизнь сложилась»…

А бывший старший сержант Красной армии Иван Галушин, ставший у немцев власовским лейтенантом, после ареста в 1947 году честно и прямо признался чекистам, что просто не выдержал жестоких условий немецкого плена. А когда согласился на немецкую вербовку и поступил на службу к Власову, то быстро понял свою ошибку. Но, увы, ничего поделать уже не мог – уйти обратно к своим мешал страх наказания за измену Родине…

Никакой особой «идейности» у изменников Родины не припоминал и ветеран Горьковского управления КГБ, полковник Владимир Фёдорович Котов, который многие годы после войны разыскивал и сажал на скамью подсудимых самых разных военных преступников, – его воспоминания я широко использовал при написании «Вервольфа». На памяти Котова был только один-единственный случай, когда в его руки попался вроде бы «идейный» враг.

Было это сразу после войны, когда Котов, демобилизовавшись из рядов Красной армии, рядовым стажёром только начинал свою чекистскую службу в далёком Приморье. Он работал тогда в спецпоселениях, где проживали наши бывшие военнопленные, проходившие фильтрационную проверку. Один раз ему приходилось разбирать дело некоего Михаила, который утверждал, что, находясь в плену, был вынужден пристроиться в качестве обслуги в хозяйственный взвод 581-го батальона германской армии – мол, только работал при кухне, колол дрова, носил воду, стирал бельё немцам, и ничего более.

Но к тому времени чекистам стало известно, что за вывеской 581-го батальона вермахта скрывалось особое полицейское подразделение, проводившее беспощадные карательные акции против мирного советского населения. И когда Михаила буквально «припёрли к стенке» этими и другими выявленными фактами, тот сразу изменился. Вместо вроде бы забитого, недалёкого и испуганного бывшего военнопленного перед чекистами вдруг предстала совсем иная личность. Весь её внешний вид буквально излучал ненависть! Михаил бросил оперативникам: «Да, я был унтер-офицером, командиром взвода в этом батальоне и принимал участие во всех карательных акциях. Я ненавижу вас и очень жалею, что в своё время мало вас уничтожил, красная сволочь!»

Впрочем, такие «смельчаки» были скорее исключением, чем правилом…

Очень ярко ситуацию с «идейной твёрдостью» власовцев характеризуют обстоятельства пленения самого генерала Власова. Захватила его в мае 1945 года небольшая группа наших разведчиков во главе с капитаном Якушевым из 25-го танкового корпуса вблизи немецкого замка Шлиссельбург. Власов находился в зоне пребывания американских войск, чьи командиры дали молчаливое согласие советским представителям на пленение генерала-изменника. Однако генерала сопровождал серьёзный конвой, состоящий из его охраны и членов власовского штаба. Как они могли повести себя в ситуации задержания Власова, было неизвестно.

Но арест прошёл, как говорится, без сучка и задоринки! Американцы молча наблюдали со стороны, как советские разведчики остановили колонну автомашин, в которой передвигались власовцы, а потом… Непосредственно на генерала разведчикам указал командир 1-го батальона 1-й дивизии РОА майор Кульчинский, решивший тем самым заслужить прощение со стороны советской власти. И когда капитан Якушев велел Власову выйти из машины, то никто не бросился к нему на помощь. А «верный» адъютант генерала, капитан РОА Ростислав Антонов, ловко воспользовался возникшим замешательством, резко развернул своё авто и быстренько на нём смылся куда подальше. Только его и видели!

Идти на смерть за «любимого» генерала или хотя бы просто отбить его у чекистов никто из власовского окружения не захотел. Оно и неудивительно – никакой «власовской идеи» в природе просто не существовало, а была только попытка хоть какого-то оправдания своего предательства в военное время. Это чувствовали и сами власовцы, потому и бежали, не оказывая почти никакого сопротивления советским войскам…

И последнее. Сегодня много говорят о «несправедливом отношении» к рядовым участникам власовского движения – мол, сажали их после войны без разбора, давая им чуть ли не 25 лет лишения свободы. Увы, поддался на эту ревизионистскую агитку и режиссёр Алексей Герман, который в новое время наговорил в адрес советской власти много чего нехорошего и явно непродуманного, в том числе и по поводу её репрессивной политики.

Как же на самом деле власти поступали с такими людьми?

Власовцев обычно судили по части первой 58-й статьи тогдашнего Уголовного кодекса (государственное преступление, совершённое советскими военнослужащими). Ведь согласитесь, что осужденные не просто дали свое согласие сотрудничать с врагом, выйдя из лагеря военнопленных, но ещё и надели чужую форму, получили в свои руки оружие и дали клятву на верность нацистской Германии. А это, как ни крути, есть прямое нарушение советской воинской присяги!

По мнению известного российского военного историка Александра Дюкова, репрессивная политика по отношению к изменникам Родины прошла как бы несколько этапов:

«Эта политика с течением времени существенно смягчалась и становилась всё более дифференцированной. Рядовой сформированного оккупантами какого-нибудь полицейского батальона в 1942 году арестовывался и был строго судим за измену Родине; в 1944 году точно такой же рядовой полицейский подвергался проверке на тех же основаниях, что и вышедший из окружения красноармеец, после чего направлялся на работу в народное хозяйство или призывался в Красную армию. Однако если рядовой-коллаборационист при приближении Красной армии ушёл вместе с немцами и был впоследствии репатриирован обратно в СССР, то он направлялся в ссылку сроком на шесть лет».

То есть изменников в большинстве случаев отправляли вовсе не за колючую проволоку в ГУЛАГ, а на всевозможные народные стройки, включая сюда и восстановление разрушенного войной хозяйства. Жили они в спецпоселениях, где нередко пользовались полной свободой передвижения.

Вот характерное свидетельство живущего в Карелии писателя и краеведа Е.Г. Нилова:

«Власовцев привезли в наш район вместе с военнопленными немцами и разместили их в тех же лагерных пунктах. Странный был у них статус – и не военнопленные, и не заключённые. Но какая-то вина за ними числилась. В частности, в документе одного такого жителя значилось: “Направлен на спецпоселение сроком на 6 лет за службу в немецкой армии с 1943 по 1944 год рядовым”. Но жили они в своих бараках, за пределами лагерных зон, ходили свободно, без конвоя».

Примерно такую же картину довелось наблюдать и советскому журналисту Юрию Сорокину, который ребёнком в 1946-м приехал в Кузбасс, куда его мать завербовалась на работы в шахты. Здесь же работали и те, кто был признан изменником Родины:

«Жили власовцы по тем временам с излишеством, по два-три человека в комнате 12–15 кв. метров. После нашего приезда их уплотнили – один барак отдали нам. Жизнь предателей абсолютно ничем не отличалась от нашей жизни. Работали они, как и все, в зависимости от состояния своего здоровья, кто под землёй, кто на поверхности. Продуктовые карточки у нас были одинаковые, зарплата – по труду, нормы выработки и расценки были едины для всех работающих. Власовцы свободно передвигались по городу, при желании могли съездить в соседний город, сходить в тайгу или за город отдохнуть. Единственное, что их отличало от других, – они были обязаны сначала раз в неделю, потом – раз в месяц отмечаться в комендатуре. Через некоторое время и это отменили. Власовцы могли обзаводиться семьями. Холостякам разрешали вступать в брак, а женившимся – вызывать семьи к себе. Помню, как в наших бараках стало тесно, и во дворах зазвенели детские голоса с говором ставропольских, краснодарских, донских жителей. Да и не только их…»

Конечно же, офицеров РОА судили гораздо строже. Им нередко давали реальный тюремный срок, до 10 лет лишения свободы. Но это имеет своё объяснение. Ведь в своём большинстве они в прошлом являлись командирами Красной армии, а с командира за любые преступления всегда спрос строже, чем с рядового…

Большинство рядовых власовцев было освобождено к 1952 году, причём в анкетах за ними не значилось никакой судимости, а время работы в спецпоселениях зачли в общий трудовой стаж. Правда, после освобождения их ставили на особый учёт и внимательно следили за их дальнейшей жизнью. Мало того, специальными циркулярами и всевозможными закрытыми партийными постановлениями этих людей не разрешалось повышать по службе, им вообще всячески препятствовали в осуществлении любого рода служебной карьеры. По этому поводу в 1947 году на 29-м пленуме Горьковского обкома ВКП(б) даже специально поднимался вопрос.

Так, один из участников пленума в своём выступлении отметил следующее:

«Бдительность у нас ещё не стала важнейшим законом всей нашей работы, ещё не стала повседневным правилом поведения каждого работника, каждого коммуниста как на службе, так и в быту. До сего времени на наши заводы и предприятия, в советский аппарат и в другие учреждения берут непроверенных людей и этим вредят нашему государству…»

Выступавший как раз имел в виду тех наших граждан, кого во время войны уличили в сотрудничестве с немецкими оккупантами…

С одной стороны, несправедливость такого положения дел была очевидна: человек вроде бы формально не осужден, и потому никто не должен ему мешать нормально трудиться и жить. Но, с другой стороны, надо понять и жестокую логику того времени.

Страна, едва закончив одну войну, тут же окунулась в новое противостояние, теперь уже на фронтах холодной войны. А это противостояние в любой момент могло обернуться настоящими боевыми действиями. В таких условиях любой бывший пособник нацистов автоматически рассматривался как потенциальный представитель «пятой колонны».

И действительно, кто мог дать гарантию, что человек, давший слабину в Великую Отечественную, не может аналогично поступить уже в новой войне? А что будет, если при этом он будет занимать важный и ответственный пост в нашем государстве?

Да, ситуация сложилась очень спорная и неоднозначная, её можно критиковать и осуждать. Но всё же, повторяю, своя логика здесь есть, и её просто обязан учитывать любой исследователь прошлого. Иначе мы никогда не поймём ход нашей и без того непростой отечественной истории.

А в 1955 году вышел Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР, даровавший полную амнистию всем бывшим немецким пособникам (кроме отъявленных палачей, замаранных кровью мирных людей). Амнистировали и тех, кто после войны не пожелал возвращаться домой и остался жить за границей. Эти люди были полностью реабилитированы, им полностью возвратили все права советских граждан…

…Прошлись репрессии и по семье генерала Власова. Его отец умер в апреле 1944 года – говорят, что сильно его подкосило известие о предательстве сына. Так что перед Законом «О членах семьи изменника Родины» отвечать пришлось только двум несчастным женщинам – жене Анне Михайловне и мачехе Прасковье Васильевне, которым предательство генерала навсегда искалечило всю оставшуюся жизнь. Обе сроком на пять лет были сосланы в отдалённые районы страны…

А больше из родственников генерала-предателя, вопреки разным домыслам, никто не пострадал. Как вспоминала его племянница Валентина Карабаева, её мужа на фронте пару раз вызывали в особый отдел, где интересовались его родством с Власовым. Но потом разобрались и больше не беспокоили.

У самой Валентины Владимировны на войне погибло трое братьев, то есть родных племянников генерала-предателя. Их имена сегодня значатся на памятном обелиске, воздвигнутом жителями села Ломкино своим односельчанам, павшим в боях за Родину. И на том же обелиске можно насчитать двенадцать Власовых, не вернувшихся с фронта, – эта фамилия когда-то была очень распространена на селе.

Вечная им память! И если вдуматься, то своей героической смертью эти люди, да и тысячи других нижегородцев, не вернувшихся с войны, включая и лейтенанта Александра Лазарева, отстояли честь своей малой родины и избавили её от малопочётного и позорного клейма быть местом, где когда-то родился самый известный предатель Великой Отечественной войны…

Отыскал недавно в подшивке сводку Совинформбюро за последний день 1943 года:

«В течение 31 декабря западнее Невеля наши войска вели наступательные бои, в ходе которых заняли более 60 населенных пунктов…

На Витебском направлении наши войска вели наступательные бои, в результате которых выбили противника из нескольких сильно укрепленных опорных пунктов его обороны и перерезали шоссе Витебск – Орша.

Войска 1-го Украинского фронта, в результате смелого маневра и в результате решительного штурма, овладели областным центром Украины – городом и железнодорожным узлом Житомир, а также с боями заняли более 150 населенных пунктов…»

На следующий день сообщалось:

«В течение 1 января наши войска на всех фронтах подбили и уничтожили 85 немецких танков. В воздушных боях и огнем зенитной артиллерии сбито 11 самолетов противника…»

О нашей операции, в результате которой была обезглавлена и обезврежена одна из крупнейших шпионско-диверсионных школ «Цеппелина», по понятным соображениям сообщения быть не могло.