Научный редактор Валентина Бологова

Издано с разрешения Avery, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC и литературного агентства Anna Jarota Agency

Нам нравится думать о себе как о вершине эволюции, к которой мы двигались неотвратимо и решительно – сначала прочь из первичного бульона, затем вниз с деревьев, а потом гордо, с заслуженным чувством превосходства зашагали по земле, освоив присущее лишь нам прямохождение.

Не люблю никого огорчать, но на эту сияющую вершину мы поднялись далеко не в одиночку. Нам очень помогли. И я имею в виду не наших предков-обезьян и даже не тот астероид, который так удачно стер с лица планеты динозавров, освободив для нас местечко. Я говорю о микробах.

Вернее сказать, нам оказывала поддержку триллионная армия бактерий, грибов, вирусов и архей – всех микроорганизмов, населявших нашу планету за миллиарды лет до того, как на ней появились мы, и уже миллионы лет обитающих в наших телах. Каждый из нас содержит в себе такое их множество, что это превосходит самое пылкое воображение. Поэтому слова Уолта Уитмена – чистая правда.

Но мы не просто вмещаем в себе эти неисчислимые множества – мы еще и зависим от них. Не будь их, мы никогда не приобрели бы такую совершенную иммунную систему, не научились бы извлекать из пищи самые разные, необходимые нам для нормального существования питательные вещества, да и в целом наши тела были бы пристанищем всяческих болезнетворных микроорганизмов, гостеприимно распахнутым для них как снаружи, так и изнутри. Иными словами, мы в отсутствие микробов были бы скорее мертвы, чем живы[1].

Однако в последнее время мы стали скверно обращаться со своими микробами. Виной тому и наша неуемная страсть к прогрессу, и свойственная нам научная неразборчивость, доходящая порой до топорности, – а если к этому добавить некоторую долю присущей нам самонадеянности, то становится понятно, почему мы умудрились с такой скоростью запустить процесс разрушения сложной и исключительно важной экосистемы человеческого тела. Буквально на глазах исчезает мир наших микробов, имеющий собирательное название микробиота человека, или микробиом человека[2].

И происходит это именно сейчас, когда мы только-только начинаем понимать значение микробов для нашего здоровья. Мы вскрываем связи между изменением микробиоты и ожирением, аллергией, диабетом и даже депрессией – недугами, которые все сильнее терзают человечество, несмотря на прогресс в медицине.

Если мы взглянем на наше повседневное поведение глазами наших микробов, нам покажется, будто мы нарочно осложняем их жизнь, а то и делаем ее практически невыносимой. Словно в приступе слепой ярости, мы воюем с нашими самыми верными соратниками. Мы изыскиваем всё новые способы лишить наших микробов средств к существованию, а то и вовсе погубить их. Всего за несколько поколений мы решительно свернули с пути долгой человеческой истории, переступив даже через еще более длительную историю эволюции наших предков.

Мы развязали войну против собственных микробов. Возьмем хотя бы необдуманный прием антибиотиков[3]; и даже, черт возьми, то, что мы обзавелись канализацией, всего за пару-тройку поколений[4] в корне изменило нашу древнюю микробиоту. Удар по ней оказался стремительным и действенным – по сути, он привел к ее катастрофическому вымиранию за несколько десятилетий (на фоне 200 000 лет человеческой истории). Если принять время существования нашего вида, скажем, за сутки, это случилось за ничтожные секунды. Но последствия для всего человечества оказались колоссальными, и мы только начинаем осознавать те изменения, которые происходят с нашим здоровьем.

Есть, однако, еще одна могучая сила, влияющая на нашу микробиоту, – фактор, который за последние поколения тоже очень круто изменился. И фактор этот, а именно еда, находится почти полностью под нашим контролем.

Все, что мы едим, сильнейшим образом влияет на состояние наших микробов. Причем мы делаем это каждый день и по нескольку раз. А ведь пищевые привычки никогда еще не менялись с такой скоростью, как это происходит сейчас. Наши прабабушки не пробовали ни капли кукурузного сиропа с высоким содержанием фруктозы, не говоря уже о газировке с искусственным подсластителем. Еще несколько поколений назад мир знать не знал, что такое консервы. Фактически все время, что наш вид существует на планете, мы были охотниками и собирателями. Даже самое древнее из наших пищевых новшеств, а именно земледелие, с эволюционной точки зрения возникло мгновение назад.

Сегодня мы все больше понимаем, что почти вся наша пища – от йогурта с пробиотиками до спаржи с жирной свиной отбивной – оказывает сильное воздействие на наши микробы, а они, в свою очередь, влияют на нас. Причем очень быстро: то, что мы съедаем за обедом, способно изменить состав нашей микробиоты за сутки. Мы все яснее осознаем, что микробы играют ключевую роль в том, какое воздействие – хорошее или плохое – наш рацион оказывает на наше здоровье.

Начиная со времен Галилея наш разум постепенно преодолевал силу притяжения антропоцентрического мировоззрения. И микробиом может служить еще одним, пусть и шокирующим, напоминанием: мы не можем считать себя властелинами Вселенной – мы и собственным телом управляем лишь отчасти.

На протяжении почти всей нашей истории мы, сами того не осознавая, давали нашим микробам кров и стол, сделав их своими. Не оставаясь в долгу, микробы защищали нас от болезнетворных микроорганизмов, снабжали калориями и витаминами, совершенствовали иммунную систему и, по всей видимости, даже влияли на наше настроение. Пока изменения в наших генах, среде обитания и рационе были медленными и постепенными, наши микробы успевали приспосабливаться к нам, а мы – к ним.

Сделка, что и говорить, была выгодной обеим сторонам. Получалась своего рода улица с двусторонним движением, и выживание было обеспечено всем его участникам. Многие виды или штаммы микробов так долго жили в человеческом кишечнике (тысячелетия за тысячелетиями – от наших предков-приматов и даже с еще более давних времен), что наш пищеварительный тракт стал единственной возможной для них средой обитания. Иными словами, наши микробы нуждаются в нас ничуть не меньше, чем мы в них. А может быть, и больше. Как отмечают авторы статьи, опубликованной в журнале Nature, «микробиота каждого человека кровно заинтересована в его благополучии». Если гибнем мы – гибнут и микробы, по одиночке и все скопом. А ведь никому не хочется, согласитесь, остаться без дома… или оказаться стертыми с лица земли.

Так что же нам делать? Понятно, мы никогда не сможем вернуться к тому состоянию, когда наши предки жили в гармонии со своими микробами[5]. Но это вовсе не означает, что мы должны сбрасывать со счетов результаты экспериментирования с едой тысяч предшествующих поколений. В конце концов, наше тело и наши гены – насколько можно судить – все еще тяготеют к образу жизни и рациону наших предков, живших сотни, если не тысячи лет назад. И даже если мы не готовы отказаться от современных удобств и вернуться к непритязательному образу жизни времен глубокой архаики, все же можем уделять чуть больше внимания еде.

По мере того как кимчи, комбуча или кефир всё чаще появляются на полках наших супермаркетов, будет логично узнать побольше об этих продуктах и разобраться в том, какое место они занимают в национальных кухнях мира. Конечно, многие ферментированные продукты, которые мы покупаем в магазине, имеют лишь отдаленное сходство – с точки зрения вкуса, питательной ценности и микробного состава – с теми традиционными продуктами, которые ели наши предки. И если уж мы продолжаем все больше рафинировать нашу пищу, нам не помешает изучить, какую важную роль играли цельные, богатые пищевыми волокнами продукты во многих традиционных кухнях мира.

Более того, разные блюда возникали не в изоляции друг от друга. Как и любой элемент человеческой культуры, они являлись частью разнообразного рациона, богатого витаминами, белками и волокнами. Изучение традиционных видов пищи в их локальном контексте – как их готовят, с чем едят, как люди встраивают их в повседневную жизнь – позволяет лучше понять их место в культуре. Однако едва ли стоит рассчитывать, что простое добавление к стандартному американскому рациону[6] бутылочки комбучи поможет вам обрести физическую форму и психическое здоровье как у буддийского монаха. А вообще то, что мы задумываемся о такой возможности, служит прежде всего напоминанием, что у многих из нас есть пищевой компас (меня наверняка поймут те, кто не раз, забредая в книжные магазины, перебирал бесчисленные издания по диетологии).

Эта книга задумана не для того, чтобы обогатить вас очередным рецептом быстрого похудения или чудотворным способом исцеления, – отчасти потому, что я сама не верю подобным методам, а отчасти потому, что изучение микробиома нашего пищеварительного тракта находится еще в зародышевом состоянии. Скорее, это первая попытка исследовать множество путей, которые мы, люди, изобрели, чтобы накормить самих себя и своих микробов. Это призыв осознать – мы обязаны постоянно включать такую еду в наш рацион. Это побуждение пробовать новое и учиться любить простые продукты – сырые, немытые и грубые. Это путешествие, открывающее перед нами уже практически забытое многообразие вкусов и исчезающий мир традиционных домашних кушаний[7].

В этих продуктах порой бывает заложена неимоверная народная мудрость, которую лишь надо уметь почувствовать, как вы чувствуете аромат и вкус пищи, приготовленной из таких продуктов, – то, что не способны воспроизвести даже самые совершенные промышленные методы обработки.

Чтобы отыскать пищу, наиболее дружественную нашим микробам, я отправилась по местам, которые, во-первых, считаются ее родиной, а во-вторых, славятся долголетием и отменным здоровьем своих жителей. Я изучала и дегустировала местную кухню в самых разных уголках планеты: на побережье материковой Греции, на многолюдных улицах Сеула, в деревушках Швейцарских Альп, в ресторанах Токио с самой изысканной кухней – все для того, чтобы выяснить, каким образом пища помогает нашим микробам лучше помогать нам. Мне удалось не только познакомиться с огромным количеством вкуснейших блюд, но и встретить самые разнообразные, самые здоровые микробиомы.

Итак, ради блага наших микробов и в заботе о собственном благополучии давайте посмотрим, к каким достижениям привели тысячелетия человеческой цивилизации и кулинарного творчества. Постараемся выяснить, какие традиционные блюда продлевают жизнь людям и их микробиотам, наделяя и тех и других более крепким здоровьем и, возможно, делая нас даже чуточку более счастливыми.

Давайте узнаем, как нам научиться культивировать свою внутреннюю среду – и делать это как можно лучше.

Чтобы понять, как позаботиться о нашем микробиоме, прежде всего нужно разобраться, что он собой представляет и как мы, вольно или невольно, меняем его на протяжении жизни. Приглядимся к нашим микросожителям и постараемся понять, как они поселяются в нашем теле и как влияет на них наш образ жизни.

Большинство наших микробов обитает в кишечнике[8]. Кто-то живет там постоянно, другие просто проходят сквозь него. Сам факт, что эти микробы существуют, стал относительно недавним открытием для ученых. А их исключительную ценность для нашего физического и психологического благополучия нам только предстоит осознать.

Прежде чем порассуждать о взаимосвязи между микробиомом и нашим здоровьем, давайте разделим всех микробов на две основные категории: на тех, кто постоянно живет в кишечнике человека, то есть его резидентов, и тех, кто бывает там время от времени. Конечно, разделение это весьма условно и не совсем соответствует взглядам самих микробов, но в то же время это ключевое различие, которое часто упускают из виду, обсуждая кишечную микробиоту, особенно в связи с пищей человека. Подобное упущение приводит к путанице, когда мы пытаемся разобраться в тех отрывочных данных, которые удается собрать о наших микросожителях.

Мы часто недооцениваем упомянутое различие или вовсе не учитываем его, тем более на фоне пылкого энтузиазма по поводу ферментированных продуктов-пробиотиков с живыми бактериями – тех, которые содержат штаммы бактерий или грибов с доказанным благотворным влиянием на наше здоровье. Мы радостно кидаемся на все новые вкусы комбучи, на лучший кимчи из кудрявой капусты, на самый что ни на есть аутентичный кефир из козьего молока. Стоит ли упрекать нас? Ведь все это действительно интересная, живая, полезная пища с насыщенным вкусом и такими настоящими пузырьками. Вот только микробы, обитающие в этой пробиотической пище, не являются постоянными жителями нашего кишечника. Они и впрямь хороши для здоровья, спору нет, но им не под силу оживить, так сказать, вялую микробиоту. Сосредотачиваясь только на этих продуктах, мы пренебрегаем заботой о микробах, которые живут в нас все время. А они, микробы-аборигены, больше всего нуждаются в клетчатке. Сложной, грубой, необработанной, такой исконно-посконной клетчатке, которая почти исчезла из нашей рафинированной пищи. Клетчатка – это естественный пребиотик, который обеспечивает пищей постоянных обитателей нашего кишечника, пищей, без которой они не могут обойтись.

Микробы, образующие постоянное население нашего пищеварительного тракта, берутся не из йогурта и не из квашеной капусты. Это наши естественные сожители, которых мы получаем при рождении, в младенчестве и раннем детстве, а то, что достается нам во взрослой жизни, лишь небольшие дополнения к уже сложившемуся микробиому.

Эти кишечные микробы чрезвычайно важны для нашего здоровья и выживания. Они помогают тренировать нашу иммунную систему. Они находятся в постоянном диалоге с нашей нервной системой. И они же помогают поддерживать хрупкое равновесие в нашем пищеварительном тракте. «Эти микробы эволюционируют, приспосабливаясь к своей среде обитания», – говорит Джастин Сонненбург, микробиолог и иммунолог из Стэнфордского университета. А мы эволюционировали, приспосабливаясь к ним. По словам ученого, «мы не просто несем в себе случайный набор нажитых где-то микробов – мы передаем их друг другу из поколения в поколение». За многие тысячелетия адаптивной эволюции скромные кишечные микроорганизмы стали самыми нашими верными союзниками.

Кто же они, эти наши невидимые глазу друзья? Как правило, в нашем кишечнике преобладают бактерии, принадлежащие к типам[9] Bacteroidetes и Firmicutes, на которые приходится в совокупности около 80 % нашей микробиоты (хотя в ней присутствуют представители еще как минимум десяти других типов). К типу Firmicutes относится, в частности, хорошо знакомый нам род Lactobacillus[10]. Тип Bacteroidetes включает, помимо прочих, и два рода – Bacteroides и Prevotella. Еще один распространенный тип, возникший довольно рано, это Actinobacteria, к которому принадлежит род Bifidobacterium (обычный компонент грудного молока, естественный пробиотик[11]). Все эти группы микробов распространены не только в человеческом кишечнике, однако среди них есть виды, которые обитают исключительно в нем. И для них наш пищеварительный тракт – это весь их мир, как для нас – планета Земля.

Популяции этих микробов в кишечнике весьма динамичны. Большинство отдельных микроорганизмов имеют очень краткую продолжительность жизни: по сути, каждое утро вы просыпаетесь с совершенно новым поколением микробов внутри. У некоторых из них, например у представителей рода Lactobacillus, жизненный цикл составляет всего-то двадцать пять минут, а есть и такие, которые живут и умирают еще стремительнее. Поэтому пока ночью вы видите сны о съеденной накануне сочной сосиске в тесте, в популяции лактобацилл успевают смениться двадцать поколений – и бактерии, с которыми вы проснетесь, уже совсем не те, что их предшественники, которым вы накануне желали спокойной ночи. По человеческой шкале разница примерно такая же, как между вами и вашими предками, жившими в XVI веке[12]. За время смены поколений микробы могут претерпевать множество изменений, особенно если среда их обитания тоже меняется, например: из-за возрастания рН (снижения кислотности), поступления новой пищи, отсутствия любимой микробами клетчатки или атомной бомбы в виде антибиотиков.

Кишечник – не самая дружелюбная среда для микробов. Наш пищеварительный тракт – довольно суровое место. Кислота в желудке растворяет пищу, облегчая ее переваривание, заодно обезоруживает большинство чужеродных организмов – от вирусов до бактерий, попадающих туда ежедневно. Кроме того, кишечник в идеале представляет собой густонаселенный мегаполис, куда чужакам просто не пробиться. Сандор Кац, кулинар и известный последователь практики живой ферментации, считает кишечник «конфликтной средой с высочайшим уровнем конкуренции». По его словам, «обитающие в нем бактерии вовсе не склонны подвинуться и гостеприимно воскликнуть: “О да! Входи, дорогой, будем соседями!”» Это жестокий мир, в котором микробы поедают микробов. И для нас это очень хорошие новости. Лишь изредка случается, что какому-нибудь микробу – болезнетворному или иному – удается преодолеть пищеварительные барьеры и размножиться в нашем кишечнике.

Впрочем, встречаются микробы, которые все-таки умудряются уцелеть в этом опасном путешествии. Кое-кто из них вызывает болезни, например некоторые штаммы кишечной палочки Escherichia coli, а других, вероятно, можно считать нейтральными. И лишь ничтожная доля действительно полезна.

Не важно, хорошие они, или вредные, или вовсе безобидные, – ни один из этих микробов не считает наш кишечник родным домом.

Меньше всего хотелось бы лишать читателей их радужных иллюзий, но столовая ложка йогурта – даже целый ящик – не поможет восстановить естественный микробиом и вернуть идеально здоровый кишечник наших прародителей. Не важно, насколько убедительна реклама той или иной марки йогурта или сколько в нем активных бактерий самого «здорового» штамма. Да, эти микробы совершенно счастливы в своем водянистом мире, насыщенном лактозой йогурта. Они действительно поразительным образом преодолевают все угрозы, подстерегающие их со стороны соляной кислоты во время пищеварительного процесса. Но при этом они… абсолютно не приспособлены к длительному проживанию в человеческом кишечнике.

Почему же нет? Неужели в стремлении пополнить свой рацион благотворными микробами мы все время выбираем не тех? Неужели при всех наших изощренных методах отбора мы настолько недалеки, что нам не по силам обогатить нашу пищу хорошими пробиотическими микробами? Быть может, всему виной родные микробы-резиденты, безжалостно вытесняющие из нашего кишечника полезные штаммы? Но ведь если ученые еще поднажмут, смогут наконец создать пищу, содержащую правильные микробы, которые сумеют обосноваться в нашем пищеварительном тракте и остаться там навсегда.

Одна группа ученых провела довольно остроумное исследование с целью выяснить, почему бактерии-пробиотики не живут в кишечнике постоянно. Для начала они взяли так называемых безмикробных мышей (то есть выращенных в абсолютно стерильных условиях и не содержащих никаких микроорганизмов ни внутри, ни снаружи). Они лишены какой бы то ни было врожденной микробиоты, способной конкурировать с новыми микробами. Потом исследователи взяли образцы почвы теплого, кислотного и богатого микроорганизмами болота, поскольку по основным показателям эта среда была сходна со средой мышиного пищеварительного тракта. По их гипотезе, новые микробы, попав в кишечник этих мышей, будут процветать и размножаться. Однако после множества попыток заселить пустой кишечник мышей густым супом из, казалось бы, подходящих болотных кандидатов исследователям так и не удалось добиться, чтобы хоть один микроб задержался там надолго. Даже при обилии потенциальных микробов-резидентов и полностью свободном от конкурентов кишечнике новые обитатели в нем так и не закрепились. Эти микроорганизмы были приспособлены к жизни в болоте, а не в мышах, хотя, так сказать, климат и там, и там был довольно похожим.

Многие из наших пробиотических бактерий – хоть из йогурта, хоть из аптечных капсул – отчасти похожи на этих болотных микробов. Они могут выжить в кишечной среде, но не приспособлены для существования в ней длительное время. По сути, они там лишь проездом. Как выяснили ученые, после приема пробиотиков иногда через неделю, иногда спустя две-три недели от их присутствия в пищеварительном тракте не остается ни следа – грустная новость для тех, кто рассчитывает, что съеденные за последний месяц йогурты пополнят их микробиоту на многие годы вперед[13]. При этом, как указывают исследователи, не так уж плохо, что эти пищевые микробы – пробиотики не облюбовали наш кишечник и не сделали его своим пристанищем. В конце концов, эволюция очень долго трудилась, чтобы скорректировать список жильцов нашего кишечника и привести к нужному балансу количество его постоянных жителей и временных посетителей. А мы, люди, не всегда действуем разумно, вмешиваясь в равновесие естественных экосистем.

Тот факт, что эти микробы проходят через наш кишечник транзитом, не означает, что их нужно списывать со счетов. Ведь именно с них, микробов-посетителей, и начинается самое интересное. Многие из таких пищевых микробов покидают наш организм вместе с едой. Другие могут задержаться на некоторое время в тонком или толстом кишечнике, и, находясь там, они вовсе не сидят сложа руки – они действуют. Допустим, во время пикника на природе вы лениво наблюдаете за муравьем, бегущим куда-то по своим делам и пересекающим расстеленную на траве скатерть с едой. Вряд ли вас займет мысль, сможет ли что-нибудь натворить одинокий муравьишка. А теперь представьте, как к вашей поляне приближается целая колония муравьев, причем насекомые собираются ходить по ней изо дня в день, – и вы поймете, что перемены неизбежны. Так и микробы в нашем кишечнике. Их огромное множество, и они постоянно что-то едят, что-то усваивают, что-то выделяют – причем делают это не только бактерии-резиденты, но и посетители. А значит, любые вещества, которые микроб потребляет или выделяет в вашем кишечнике, могут воздействовать на среду его обитания и таким образом оказывать влияние на самого хозяина[14]. Ученые даже начинают подозревать, что одного физического присутствия микробов может быть достаточно – благодаря белкам на их поверхности, – чтобы влиять на нашу иммунную систему.

Раз микробы так важны для нашего здоровья, невольно возникает вопрос: как мы, люди, помогаем им в этом? Даже поверхностный обзор традиционных кухонь мира показывает, что за долгое время человеческие сообщества придумали собственные рационы, предназначенные для питания и защиты как самих людей, так и их микробиоты[15]. Говоря о создании пищи с помощью микробов, известный нью-йоркский шеф-повар Дэвид Чанг, основатель сети ресторанов Momofuku, постоянно использует такие слова, как коренной, туземный, естественный, экологичный. Подобную лексику можно встретить при обсуждении чего угодно – от флоры до антропологии. Пожалуй, такая терминология понадобится при рассмотрении нашей незаслуженно забытой микробиоты. Ведь, по сути, как мы скоро увидим, все, что с ней связано, тесно переплетено как с понятием человеческой культуры, так и с тем местом, которое мы занимаем в нашем мире.

После того как мы тысячелетиями питались традиционной, «культурной» пищей, в нашу жизнь вмешалась наука. Произошло это в XIX веке, когда Луи Пастер ввел в научный оборот микробную теорию, согласно которой болезни вызываются не миазмами[16], как считалось ранее, а микроорганизмами. С тех пор мы неутомимо изгоняем микробов из нашей пищи и нашей среды обитания[17]. И хотя пищевые пробиотические микробы не так полезны, как мы предполагали, их присутствие в нашем рационе по-прежнему очень значимо – при условии, что мы употребляем их достаточно часто и регулярно.

Начав самозабвенно пастеризовать все подряд без разбору, мы запустили механизм промышленного производства пищи. Следующий беспощадный удар мы нанесли, когда взялись за удаление пищевых волокон. И добили введением в рацион огромного количества простых углеводов. В итоге мы лишили наших микробов-аборигенов их любимой еды.

Таким наплевательским отношением к нашей благотворной микробиоте мы разом отвергли отточенный тысячелетиями традиционный рацион и возвели на пьедестал нарезанный белый хлеб – правда, в последнее время его место заняли витаминизированные батончики. Мы отказались от сбалансированной кухни наших предков ради вкуса – и нашей едой стал править маркетинг. Мы отбросили в сторону веками складывавшуюся культуру питания, в которую любые изменения вносились продуманно и постепенно, – и без колебаний приняли систему, созданную для удовлетворения сиюминутных прихотей. И наука всячески способствовала этому, рафинируя старые и синтезируя новые ингредиенты с рекордной быстротой, стремясь отвечать нашим новым пристрастиям. Сравните сегодняшнюю пищу с той, что ели люди всего несколько поколений назад, не говоря уже о тысячах лет назад. И вероятно, вы поймете, какая катастрофа приключилась у нас внутри.

Новые технологии эффективного измельчения и перемалывания, механизированные всего пару столетий назад, позволили легко отделять грубые составляющие зерен. От этого резко снизилось содержание клетчатки в самой обычной пище – хлебе и рисе. До того как это произошло, большая часть человеческой пищи была чрезвычайно богата клетчаткой и прочими неусваиваемыми сложными углеводами, которые в значительном количестве содержатся в растениях: зерновых, овощах, фруктах, зелени – и питают множество полезных бактерий, населяющих наш кишечник.

Большинство микробов обитает в мире, который почти целиком держится на том, от чего наше тело вот-вот готово избавиться. Их дом – это последняя остановка съеденной нами пищи, перед тем как она окончательно нас покинет. Таким образом, зная, что содержится в толстом кишечнике, остается лишь удивляться, что стенки этого важнейшего человеческого органа состоят всего из единственного слоя клеток. Эта граница и должна быть тонкой, чтобы обеспечить всасывание из кишечника питательных веществ и воды, а также для поддержания работы иммунной системы. Однако не менее важна и целостность этого барьера (между трубкой, набитой протофекалиями и микробами, и остальным нашим телом). Поэтому наш организм приобрел защитный слой слизи на внутренней стенке кишечника, чтобы добавить дистанции между содержимым толстой кишки и кровотоком. Эта слизь служит и другой цели: она обеспечивает микробов-резидентов дополнительной пищей. Состоит слизь из сложных углеводов, которыми – в отсутствие клетчатки – могут питаться кишечные бактерии. Организм человека регулярно обновляет этот слой – и для обеспечения защиты, и для подкармливания микробов. Когда микробам-резидентам не хватает их любимого питания, которое они получают с нашей едой, они жадно набрасываются на слизистый слой, причем их прожорливость часто опережает регенеративную способность организма вырабатывать достаточно слизи для защиты кишечных стенок.

И вот здесь начинаются серьезные проблемы. Клетки кишечной стенки хорошо знают, что им не положено контактировать с микробами, поэтому, когда в слизистом слое появляются прорехи и микробы добираются до самой стенки кишечника, иммунная система начинает бить тревогу. Если соединения между клетками повреждены, стенка кишки теряет свою целостность и становится более проницаемой, тогда содержимое толстой кишки просачивается вовне. А кишечные бактерии и частицы непереваренной пищи – совершенно не те вещества, которым следует болтаться в нашем кровотоке. Этого иммунная система не приветствует (и правильно делает). Она срочно принимается за работу, побуждая защитные клетки переходить в наступление и атаковать чужеродные частицы. Это создает общую обстановку воспалительного процесса, который закономерно связан с артритом, диабетом, болезнями сердца, раком и прочими заболеваниями, которые получают все большее распространение. Некоторые врачи даже подозревают, что это состояние, известное как повышенная кишечная проницаемость, или синдром дырявого кишечника, отчасти является причиной роста пищевых аллергий[18].

Судя по обнаруженным археологами древним амбарам, люди начали запасать пищу – например, дикий ячмень – в больших количествах очень давно, как минимум 11 000 лет назад, то есть даже раньше, чем возникло земледелие. Но не все продукты могут храниться так же хорошо, как высушенное зерно. Мясо, скажем, для длительного хранения нужно засаливать. Такой способ консервации требует большого количества соли (не всегда доступного) да и не всегда подходит для прочих продуктов.

Еще один способ сохранить пищу съедобной надолго – позволить ей начать портиться. Главное – обеспечить контроль над процессом разложения за счет поддержания нужной температуры, солености, доступа воздуха, а в некоторых случаях намеренного добавления определенных бактерий или грибков. Как люди по всему миру научились управляться с огнем, водой, растениями и животными, так они сумели поставить себе на службу невидимый мир микробов.

Вдруг оказалось, что при умелом обращении с микробами можно целую неделю пить утреннее козье молоко, осеннюю капусту можно есть всю зиму, а свежевыловленная рыба спокойно долежит и до следующего года. И все это благодаря деятельности микробов, которую мы называем ферментацией или брожением, то есть процессом превращения сахаров в кислоты, спирты, а иногда и щелочные соединения[19]. Столь агрессивная среда, создаваемая полезными микроорганизмами, удерживает вредоносных микробов на расстоянии. Во многих случаях брожение даже повышает пищевую ценность ферментированных продуктов.

Если случайные генетические мутации могут со временем приводить к возникновению тонких эволюционных адаптаций, не потребуется большого усердия, чтобы представить подобное – только ускоренное – усвоение новшеств в обработке продуктов. Допустим, одна группа людей обнаружила источник пищи или процесс, который дает им возможность стать здоровее и сильнее; в полном соответствии с дарвиновской логикой этот новый элемент культуры быстро будет распространяться в этом сообществе[20]. Как правило, усвоение выгодных пищевых стратегий не требует чего-то большего, чем доступ к исходным ингредиентам и обучение новым полезным навыкам. Неудивительно, что новые способы обработки пищи быстро заняли свое место в арсенале полезных человеческих умений. Сначала – приготовление природной пищи. Затем – ее выращивание. Вслед за тем – культивирование в более широком смысле, включая ферментацию[21].

За тысячелетия экспериментов способы приготовления пищи, не вызывающей осложнений, прочно закрепились в человеческих популяциях. Каждое поколение совершенствовало методы брожения в соответствии с местным климатом и сезоном и обеспечивало себя запасами долгого хранения и вполне надежными источниками калорий и ценных питательных веществ на протяжении всего года.

Помимо собственно питательной ценности, ферментированные продукты постоянно снабжали нас большим разнообразием микробов. Многие современные ученые полагают, что наш организм нуждается в частом поступлении внешних микробов, которые выполняют примерно те же функции, что и наша резидентная микробиота, усиливая ее эффективность и принося другую пользу.

Мы все время находимся во власти конфликтующих импульсов: с одной стороны, нам хочется удовлетворять тягу к сладенькому, солененькому или калорийному, а с другой – мы стремимся следовать новейшим рекомендациям по здоровому питанию, хватаясь то за обезжиренные, то за низкоуглеводные продукты. Но какой бы выбор мы ни делали, отказываясь от сахара, соли или лишней химии, волей-неволей мы выказываем крайнее пренебрежение к триллионам организмов, которые эволюционировали вместе с нами (и внутри нас), помогая нам поддерживать собственное здоровье.

И дело не только в том, что мы неправильно выбираем пищу, – мы в принципе ведем неправильный образ жизни.

Не только наш нынешний рацион в корне отличается от того, каким он был во времена наших предков, – весь наш образ жизни превратился в нечто совершенно противоестественное… в том числе и из-за излишней чистоты. Люди и животные – не единственные обладатели микробиоты в нашем мире. Микроорганизмы живут повсюду, в любой среде: свои резидентные микробы есть и в почве, и в морской воде, и в вашем доме… и даже в вашей кофеварке. Большую часть нашей эволюционной истории мы непрестанно контактировали с внешними микробиотами, принадлежащими той же среде, из которой вышли мы сами. Даже когда мы начали строить себе жилища, пол в них всегда оставался грязным. В то время не было ни стеклопакетов, ни многослойных фильтров, ни антибактериальных чистящих средств. Мы жили в окружении естественной и разнообразной природной микробиоты. Все это круто изменилось за пару столетий – и привело к драматичным последствиям.

Давно известно, что дети, растущие в деревне, – то есть в постоянном контакте с землей, животными и всем прочим, что городские жители привыкли считать грязью, – меньше склонны к заболеваниям, вызванным гиперфункцией иммунной системы, таким как аллергия и астма. Но с тех пор, как примерно полтора столетия назад микробная теория заболеваний получила всеобщее признание, мы принялись энергично вычищать нашу среду обитания. Первоначальные преимущества казались поистине неисчислимы. Достаточно упомянуть жителей Лондона, которые перестали страдать от вспышек холеры. Пациенты, перенесшие хирургическую операцию, могли отныне не бояться гангрены из-за нестерилизованного скальпеля. Наконец, большинство из нас были избавлены от дракункулёза – инфекционного гельминтоза, вызванного гвинейским червем. Однако, получив все эти преимущества, мы с нашей одержимостью чистотой зашли слишком далеко. Вооружившись достижениями химии, микробиологии – и, конечно, маркетинга, – мы имеем все меньше выгод и все больше проблем. Сейчас мы стали слишком чистыми, и наше тело тоскует по тем многочисленным внешним микробам, которые некогда помогали нам поддерживать иммунное равновесие. Идея эта обрела такую популярность в научной среде, что оформилась в так называемую «гипотезу старых друзей». Суть ее проста: сейчас мы испытываем сильную нужду в микроорганизмах, которых с такой одержимостью искореняли.

Кроме того, наша способность обеззараживать все вокруг не беспредельна. Даже если мы, приложив максимум усилий, изведем поголовно всех микробов в наших домах и квартирах, микробы из внешней среды могут вернуться и отомстить. Например, есть исследования, которые свидетельствуют, что в больницах с замкнутой системой кондиционирования уровень обсемененности патогенными бактериями выше, чем в больницах, где палаты проветривают, просто открывая окна[22].

В отличие от дикой природы, окружавшей наших предков, среда, в которой мы обитаем сегодня, способна дать нам очень немногое. Зачастую там, где мы живем, именно мы являемся самым богатым источником микробов. Ученые обнаружили, что, если мы въедем в только что убранный гостиничный номер, всего за несколько часов мы заселим его нашим набором бактерий. По выражению микробиолога из Ратгерского университета Марии Глории Домингес-Белло, в джунглях место колонизирует нас, а в городе мы колонизируем место. Микробный баланс оказался полностью сбит. И, что еще хуже, мы сами стали крайне обедненным источником микробов.

В прошлом, когда рождался ребенок, он появлялся на свет без всякого стерилизующего мыла и антибактериальных ванночек. Он проходил через родовой канал, после чего его принимали руки (нестерильные, без перчаток) другого человека. Никто не кидался мыть его и не уносил от матери, чтобы уложить в пластиковую клетушку. Но мы, рожденные в Пастерову эпоху, вступаем в жизнь в обстановке тотального микробного недостатка. Трудно не согласиться, что в определенной степени чистота, конечно, спасает новорожденных и их матерей от инфекций. Но, как и во многих других сферах жизни в XXI веке, неумеренная тяга к чистоте нарушает исторически сложившееся микробное равновесие.

Первые минуты жизни играют важнейшую роль в формировании нашей микробиоты. Если ребенок рождается естественным путем, через родовой канал, он сталкивается с обитателями микробиоты материнского влагалища, которая менялась на протяжении всей беременности, готовясь к моменту рождения. Нередко к этим первым микробам-колонизаторам примешиваются и микробы из материнского кишечника, попадающие сюда при нормальном контакте с фекалиями. В результате кожу и рот ребенка (а следовательно, и его пищеварительный тракт) заселяет тот же набор микробов, который с незапамятных времен представлял собой естественную первую бактериальную ванну. Этот особый «микробный коктейль» обеспечивает богатую, разнообразную и хорошо отлаженную палитру функций, поддерживающих пищеварительную, иммунную и прочие системы ребенка в первые недели, месяцы и годы жизни.

Дети, рожденные путем кесарева сечения, сначала контактируют не с представителями вагинальной и кишечной микробиоты, а с микробами кожи медицинского персонала и своих родителей, а также с микробами, населяющими больничную среду. В итоге младенцы приобретают совершенно иной базовый набор микроскопических компаньонов. Люди все чаще выбирают именно этот путь появления на свет своих детей. В Соединенных Штатах сорок пять лет назад кесарево сечение делали всего 5 % рожениц. Менее чем за двадцать лет их доля достигла почти четверти. В некоторых странах Латинской Америки она взлетела почти до половины. Разумеется, есть случаи, когда данная операция необходима, но чаще кесарево сечение выбирают по желанию.

Популяции микробов, приобретенные при рождении, остаются с нами на многие месяцы, а то и годы. Домингес-Белло утверждает, что с полной уверенностью может сказать, как был рожден четырехнедельный грудничок, исследовав состав микробов в образце с его подгузника. И через год, как говорит она, мазок, взятый с кожи ребенка, достоверно укажет, был он рожден естественным путем или нет.

Даже у детей, прошедших через родовой канал, микробное наследие совсем иное, чем прежде. Исследования показали, что современные матери, сами имеющие обедненный состав микробов, не способны передать детям устойчивую микробиоту.

Но и те микробы, которые достались нам по наследству, тоже под угрозой. В США врачи назначают около 258 млн курсов антибиотиков, то есть примерно восемьдесят человек из ста принимают антибиотики. Каждый год! Причем очень часто речь идет об антибиотиках широкого спектра, которые действуют на многие типы бактерий сразу. Такая массированная атака хороша, если врач не знает, какая именно разновидность бактерий является возбудителем заболевания, и решает истребить их всех с помощью фармацевтического огнемета. Жертвами антибиотиков становятся не только болезнетворные микробы. Под удар попадают и вполне невинные сторонние наблюдатели, многие из которых эволюционно приспособлены к жизни в нашем кишечнике, – и однажды утратив, нам очень трудно их вернуть.

Безусловно, есть немало случаев, когда назначение антибиотиков – необходимая мера. Но не всегда это так. В Швеции частота назначения антибиотиков составляет около 38 курсов на каждые сто человек в год, и вроде бы без каких-либо пагубных последствий таких «малых доз» для жителей. (Вероятно, некоторые даже скажут, что отсутствие антибиотиков идет им на пользу.) Антибиотики не способны помочь ни на йоту при любых недомоганиях, вызванных вирусной инфекцией, – а именно они становятся наиболее частой причиной обращения к врачу в сезон простуды и гриппа. Действие антибиотиков основано на том, что они разрушают стенки бактериальных клеток, блокируют механизмы их восстановления или еще каким-либо образом вмешиваются в специфическую жизнедеятельность бактерий[23]. Прибегать к этим препаратам в расчете победить вирусную инфекцию – все равно что использовать, скажем, криптонит против летучих обезьян из страны Оз. Прием антибиотиков при вирусном заболевании может сделать наш организм более уязвимым для инфекции. Но пациенты, желая как можно быстрее избавиться от неприятных симптомов, часто сами требуют от врачей быстрого, действенного лечения, которое зачастую подразумевает антибиотики. (Противовирусные препараты тоже существуют, но лучшее средство против обычных вирусов, как правило, обильное питье и постельный режим, то есть не самые популярные методы при нашем стремительном образе жизни и привычке полагаться на лекарства.)

Любопытно, что в США частота назначения антибиотиков неравномерна по регионам. Она значительно выше в южных штатах (примерно один курс на человека в год), чем на западе страны (приблизительно шесть назначений на каждые десять человек в год). Что еще любопытнее, эти различия совпадают с географическим распространением ожирения. Разумеется, данная корреляция мало что говорит о причинах и следствиях, но фермеры не один десяток лет знают, что, если постоянно скармливать скоту небольшие дозы антибиотиков, животные быстрее набирают вес. А мы только сейчас начинаем задумываться, не стоит ли поискать похожие закономерности у нас самих.

Нам известно, что антибиотики могут вызвать опустошение в кишечнике взрослого человека. Что говорить о детях, у которых кишечная микробиота только формируется – и при этом самым деятельным образом участвует в образовании иммунной и нервной систем. Этот вопрос необычайно важен, потому что дети тоже пьют антибиотики, и очень много.

Дети в США успевают получить в среднем 20 курсов антибиотиков до своего восемнадцатилетия. Самый большой процент приходится на малышей до двух лет – примерно 1300 рецептов на каждую тысячу детей. Это без учета доз, которые многие младенцы и их матери получают в рамках общепринятой практики при родах. Какие-то микробы у детей восстанавливаются, однако специальное исследование показало, что часть бактерий в детском кишечнике не удается обнаружить даже четыре года спустя после окончания приема одного-единственного курса антибиотиков. И тем не менее около 70 % детей, обращающихся к врачу с обычными респираторными инфекциями, покидают его кабинет с рецептом на антибиотики. Хотя более 80 % этих инфекций вызваны вирусами, а не бактериями. Эти цифры говорят об угрозе, которая нависла над нашей кишечной микробиотой и над нашим здоровьем.

Ученые обнаружили, что дети, которым назначали антибиотики в первые полгода жизни или несколько раз в течение первых месяцев жизни, к двухлетнему возрасту имели больший вес, чем полагается при их росте. Кроме того, нарушенная антибиотиками кишечная микробиота могла повышать риск развития аллергии, а также влиять на поведение. По данным исследователей, если женщина принимает антибиотики до рождения ребенка – и даже до начала беременности, – это может влиять на будущих детей, поскольку эти препараты нарушают ее микробиоту, которую наследуют новорожденные.

На наших микробов влияют и многие наши решения и поступки, над которыми мы порой даже не задумываемся.

Все, что так или иначе воздействует на среду нашего кишечника, может подавлять одни виды бактерий и, напротив, способствовать размножению других. В частности, антисекреторные препараты, например ингибиторы протонной помпы и антациды, приносят временное облегчение при изжоге и кислотном рефлюксе, но, понижая кислотность в пищеварительном тракте, они заодно ослабляют его защиту против чужеродных микроорганизмов и ухудшают условия для резидентной микробиоты. Одна из причин, почему многие кишечные бактерии так полезны, именно в том и заключается, что они вырабатывают кислоту. Тем самым они понижают вокруг себя рН, затрудняя выживание потенциальных патогенов. Исследования показывают, что препараты, нейтрализующие кислоту, действительно снижают разнообразие кишечных микробов и повышают риск инфекционных заболеваний, таких как пневмония, а также дефицита витаминов и микроэлементов (потому что кислота помогает расщеплять молекулы пищи, облегчая усвоение важнейших для нас веществ).

Другие факторы, связанные с нашим образом жизни, такие как вскармливание детскими смесями, хронический стресс[24], курение[25], недостаток физической активности, тоже могут повлечь за собой неблагоприятные изменения в нашей микробиоте.

Недостаток разнообразия – вот ключевое изменение в микробиоте, которое отражается на нашем здоровье.

Какую бы экосистему мы ни взяли, разнообразие всегда является важнейшим показателем ее здоровья и устойчивости. Разнотравный луг или лес со сложным составом древесных пород всегда успешнее противостоят вселению инвазивных растений и лучше справляются с изменениями среды, чем монокультурные сообщества[26]. Многочисленные исследования показывают, что люди, которые питаются традиционной пищей и живут по традиционному укладу, обладают гораздо более разнообразным составом микробов в кишечнике. Например, сообщества, обитающие в стороне от современного глобализованного мира – где-нибудь в джунглях Амазонии или на высокогорьях Танзании, – имеют на 30 % более разнообразную кишечную микробиоту, чем жители развитых стран. У представителей южноамериканского индейского племени яномами разнообразие микробиоты почти на 60 % выше, чем у среднего американца или европейца. По сути, если мы построим диаграмму разнообразия кишечной микробиоты этих жителей Южной Америки и представителей африканских народностей, а также статистически «здоровых» североамериканцев, обе группы аборигенов окажутся ближе друг к другу. Так, те из нас, кто живет в так называемых развитых странах, в каком-то смысле оказываются заметно беднее этих народов.

Тем не менее даже обедненная кишечная микробиота современного человека может похвастаться оставшимся богатством. Изучая жителей развитых стран, ученые, к своему удивлению, обнаружили, что уровни разнообразия микробиоты не соответствуют типичному распределению, при котором у большинства людей среднее количество видов бактерий, а у относительно немногочисленных групп – очень низкое или, напротив, исключительно высокое. Вместо этого кривая распределения оказалась седловидной формы, с двумя большими «лагерями» по краям – с относительно низким уровнем разнообразия и относительно высоким, причем различия между этими двумя группами достигали ошеломляющих 40 %. При этом люди, попавшие в группу с низким разнообразием микробиоты, с большой вероятностью имели лишний вес или страдали ожирением. Другие исследования показали, что у людей с воспалительными заболеваниями кишечника, например с язвенным колитом или болезнью Крона, разнообразие кишечной микробиоты примерно на 25 % ниже, чем у здоровых людей. Уменьшение разнообразия микробов связано с воспалительными процессами. Хроническое воспаление создает среду, выборочно поддерживающую сообщества микробов, которые еще больше усиливают воспаление – таким образом, возникает порочный круг, повышающий риск многих заболеваний, включая артриты, деменцию и некоторые виды рака.

Микробное разнообразие также может быть основным показателем здоровья и у людей с лишним весом. Наблюдая небольшую группу пациентов с ожирением во Франции, исследователи обнаружили, что среди людей с одинаковым избытком веса те, кто придерживался более здорового питания (критериями которого они считали ограниченное потребление сахара и обилие фруктов, йогуртов и супов), имели более разнообразную микробиоту, чем те, кто меньше заботился о здоровом рационе (потребляли много сахара, мало фруктов и йогуртов). Изучая оба профиля ожирения (с низким и высоким уровнями разнообразия микробиоты), ученые выяснили, что люди с низким числом кишечных микробных генов (показатель низкого разнообразия) с большей вероятностью имели в составе микробиоты бактерий, способствующих развитию воспаления, тогда как люди с высоким числом микробных генов имели больше видов, противодействующих воспалению, таких как бактерия Faecalibacterium prausnitzii, защищающая нас от некоторых заболеваний кишечника и других органов. Тот же исследовательский коллектив обнаружил, что у этих пациентов именно низкое число микробных генов более надежно, чем избыточный вес, служило индикатором инсулиновой резистентности (предвестника диабета). Дальнейшие исследования показали, что, если представителям обеих групп пациентов с ожирением (с низким и высоким разнообразием кишечной микробиоты) помогали сбросить вес за счет улучшения рациона, это приводило и к возрастанию микробного разнообразия. «Полученные результаты подтверждают обнаруженную ранее связь между долговременными пищевыми привычками и структурой кишечной микробиоты», – пишут авторы этой работы. Они также полагают, что «постоянное регулирование микробиоты можно осуществлять за счет изменения рациона». Эти исследования наглядно показывают, как важен дружественный микробам рацион для того, чтобы сохранить свое здоровье на долгие годы.

Есть во всем этом и кое-что хорошее, а именно: мы уже не так мало знаем о наших микробных сообществах. И можем выбирать образ жизни и рацион, которые помогут сделать нашу микробиоту лучше, здоровее и разнообразнее. Причем изменений не приходится ждать неделями и месяцами. Благодаря малой продолжительности жизни бактерий и быстрой смене их поколений изменения в среде их обитания способны привести к большим переменам в их популяциях и функциях в течение одной ночи.

Эти поразительно быстрые сдвиги были засвидетельствованы в тщательно выстроенном эксперименте, который провели ученые из Гарвардского университета. Микробиолог Питер Тернбо, ныне работающий в Калифорнийском университете в Сан-Франциско, и его коллеги набрали десять добровольцев, чтобы изучить, как наш рацион влияет на микробиоту. Ранее они уже обнаружили, что микробиом мышей существенно зависит от того, чем кормят грызунов[27]. Теперь оставалось найти людей, согласных питаться одним и тем же пять дней подряд.

Тернбо и его коллеги разделили испытуемых на две группы: первая придерживалась диеты, состоящей исключительно из продуктов животного происхождения (мясо, яйца, сыр), вторая питалась только растительной пищей с высоким содержанием клетчатки (овощи, зерновые, зелень, фрукты и пр.). Участники эксперимента, имевшие самые разные предпочтения в пище (включая одного пожизненного вегана), начинали с очень разным составом микробиоты. В ходе исследования ученые видели индивидуальные различия в микробиотах каждого испытуемого, в то же время внутри каждой группы микробные профили и состав активных генов микробов обретали определенное сходство. Судя по всему, наша микробиота обладает поистине поразительной способностью приспосабливаться к тому, чем мы питаемся. Иногда это к добру, а иногда и к худу. Тем больше причин задумываться о наших микробах, когда мы решаем, что бы такое съесть в следующий раз.

Однако прежде чем мы возьмемся за вилки и ножи, чтобы погрузиться в удивительный мир еды, питающей наших микробов, давайте для начала узнаем чуть больше о самих наших маленьких, но таких важных партнерах, которые считают нас своим домом и отвечают за наше здоровье.

Большинство из нас всю жизнь живет в полной уверенности, что они неповторимые существа с уникальными, присущими только им чертами. Независимо от того, осознаем мы это или нет, в каждом из нас живут еще сотни видов, для которых наше тело – родной дом. В одном только кишечнике их насчитывается от ста до двухсот видов. И каждый из нас в любой момент носит в себе порядка 40 триллионов дружественных микроорганизмов – это примерно в 6000 раз больше, чем людей на планете. То есть наше тело – довольно густонаселенное место с динамичной внутренней жизнью.

Как правило, эти микробы существенно меньше размером, чем человеческие клетки. Все вместе они весят от силы несколько фунтов, и большая их часть скучена в толстом кишечнике. При том, что они очень малы, они в то же время необычайно деятельны. В основном каждый микроб занят созданием клеточных стенок и выработкой ферментов – одним словом, трудится не покладая рук, как микроскопический персонаж очаровательных комиксов Ричарда Скарри. И несмотря на малые размеры, в совокупности эти микробы обладают колоссальной активностью и столь же колоссальным потенциалом.

Как правило, говоря о микробиоте, или микробиоме, мы подразумеваем микробное сообщество, обитающее в нашем пищеварительном тракте, главным образом в толстой кишке. Но у человека есть и другие микробиоты – на коже, во рту, в носу и на прочих участках его тела. Каждый из этих участков отличается собственной очень интересной экологией, поэтому любой отдельно взятый биом имеет совершенно разную среду обитания. Едва ли мы ожидаем встретить одни и те же растения и одних и тех же животных в Атакаме, одной из самых засушливых пустынь мира, и во влажных тропических лесах Амазонии. Точно так же кожу наших плеч и подмышечные впадины населяют разные популяции микробов. Даже на правой и левой руках у нас живут разные микробные сообщества. Для кого-то наше тело – щедрые джунгли, а для кого-то – голая пустыня.

Прежде чем мы начнем разбирать, какое значение имеют микробы для нашего кишечника и нашего здоровья, будет полезно получить общее представление о том, как устроен и как работает наш пищеварительный тракт. Давайте же начнем с еды.

История съеденной нами пищи – с того самого момента, как последний кусочек покидает кончик вилки, чтобы оказаться у нас во рту, – исполнена приключений, достойных страниц авантюрного романа. Расстояние около девяти метров она преодолевает за десятки часов и претерпевает удивительные превращения. На всем пути ее продвижения пищеварительный тракт активно взаимодействует со всем остальным телом посредством нервов, нейромедиаторов, гормонов и иммунной системы. Развитию сюжета способствует искуснейшая работа мышц, под действием которых пища продвигается, сдавливается, перемешивается и перемещается в направлении своего исхода.

Хотя мы и считаем пищеварительный тракт внутренней (и очень личной) частью нашего организма, на самом деле он представляет собой самый открытый канал нашего сообщения с внешним миром. По сути, это трубка, по которой ежедневно проходит масса чужеродного материала, – хочется надеяться, что съедобного. Подобно второй коже, этот тракт обладает большой поглощающей способностью, позволяя нам извлекать из пищи необходимые питательные вещества. На страже его порядка и здоровья стоит бдительная иммунная система, готовясь атаковать каждый потенциально вредоносный элемент, способный проникнуть сюда за те пятьдесят с лишним часов, которые требуются съеденному обеду, чтобы завершить свое путешествие и покинуть наш гостеприимный организм.

Начинается все с кусочка пищи. Допустим, с ложки картофельного салата. Когда салат попадает в рот, нам ничего не остается, как начать интенсивно его пережевывать, и он тут же подвергается воздействию ферментов, которые, разрушая химические связи, позволяют измельчить еду до еще более крохотных частиц[28]. Затем пища проглатывается и попадает в пищевод. Спустившись по нему, она натыкается на запертую дверь – сфинктер, который открывается и позволяет пищевому комку – так теперь называется проглоченная порция нашего салата – попасть в наполненный кислым соком желудок. Пропустив пищевой комок, сфинктер тут же закрывается, чтобы не дать кислоте обжечь нежную слизистую пищевода. (Если кислота все-таки попадает в пищевод – по причинам, которые могут быть связаны и с вашими микробами, – мы получаем такую неприятную вещь, как кислый рефлюкс.)

Желудок – среда очень суровая: рН здесь опускается до 2,5. И в целом обстановка напоминает мешок с постоянно взбалтываемым и пенящимся горячим уксусом. Большая часть пищи разрушается вследствие механических сокращений и под воздействием едкого желудочного сока[29], который химически разъедает связи, еще недавно удерживавшие пищевой комок. Через три-пять часов то, что некогда было картофельным салатом – а теперь превратилось в химус, – покидает неспокойную среду желудка и поступает в ленивый ручеек кишечника. В тонком кишечнике к работе подключаются другие пищеварительные соки, активно принимающиеся за дальнейшее расщепление оставшихся частиц пищи, и большая часть питательных веществ всасывается в кровь. Протиснувшись через этот извилистый отрезок длиной в шесть с лишним метров и подвергнувшись перевариванию и всасыванию, то, что осталось от картофельного салата, переходит в виде однородной кашицы в толстый кишечник. Здесь эта кашица проводит последние часы в нашем теле, где из нее вытягивается остаток влаги, а затем все лишнее идет на выброс. Но это далеко не конец драмы, как мы полагали раньше.

Теперь за дело принимаются микробы. Пищеварительный тракт населен ими по всей длине, от начала и до конца. Несмотря на неблагоприятную кислую среду, живые организмы все же встречаются в желудке – например, иногда полезная, а иногда вредоносная бактерия Helicobacter pylori. Чуть больше микробов появляется в тонком кишечнике[30], но, как мы уже знаем, основная их часть обитает в толстой кишке.

Наш густонаселенный толстый кишечник – последний шанс вытянуть из пищи (с помощью микробов) все, что осталось в ней полезного. Большую часть существования нашего вида такая возможность была крайне важной, учитывая скудость пищи. Многие из микробов – обитателей нашего толстого кишечника снабжают нас дополнительными ценными витаминами, например витамином K, и улучшают всасывание некоторых микро– и макроэлементов, например кальция. В зависимости от состава нашей микробиоты бактерии могут извлекать из съедаемой нами пищи дополнительные 15 % калорий. Лабораторные мыши, выращенные в безмикробной среде, потребляли больше пищи и набирали меньший вес, чем мыши с нормальной микробиотой. Если же таких мышей заселяли микробами, они быстро достигали нормального веса, хотя ели при этом меньше. Согласитесь, это немалое преимущество, если вам приходится добывать пищу в природе. Возможно, сейчас вы подумаете, что хорошо бы избавиться от этих мелких негодников (подумать только, сколько лишнего картофельного салата можно было бы тогда есть!). Но, как мы увидим дальше, избавление от этих микробов ни к чему хорошему не приводит.

Чтобы выяснить, какие именно микробы оказывают нам эти ценные услуги, ученые решили начать с конца, то есть взять образцы материала, так сказать, в месте его естественного выхода[31]. Однако, «хотя брать образцы свежего кала довольно просто, полученные на их основе данные не дают полного представления о том, что происходит в кишечнике», отмечает команда исследователей, опубликовавшая свой труд в журнале Gut («Кишечник»). Как мы уже видели, тонкий и толстый кишечник выполняют очень разные функции: в первом всасываются в основном питательные вещества, а во втором – вода. И еще «нам известно, что тонкий кишечник отличается иным составом и количеством бактерий», пишут они. Другие ученые применяют иную тактику исследований.

«По большей части мы изучаем какашки», – прямолинейно заявляет мне Джонатан Эйзен, биолог-эволюционист и специалист по микробам из Калифорнийского университета в Дейвисе, когда одним погожим весенним деньком я иду поболтать с ним в местный парк. Как обычно, он щеголяет шикарной бородой и майкой с надписью на любимую тему (на этот раз, увы, не со знаменитым призывом «Спроси меня о трансплантации кала»). «Есть ли толк в пробах кала? – спрашивает он и сам же отвечает: – Да, кал – отличная штука. Нам удалось узнать очень многое, но есть одно но: в фекалиях содержится все, что можно найти в пищеварительной системе вообще». По его словам, попытки составить полную картину кишечной микробиоты на основе одних лишь образцов кала сродни попыткам получить полное представление об Австралии, подбирая мусор, который выносит одна-единственная река. Конечно, можно собирать и изучать перья, ракушки, кости и исследовать химический состав воды, но это не поможет вам понять, что на самом деле происходит выше по течению, – например, насколько важную роль играют нелетающие птицы казуары, оставляя везде вместе со своим пометом семена съеденных плодов и тем самым участвуя в распространении растений, в том числе банановых деревьев. Или, скажем, есть ли конкуренция за места обитания между варанами и собаками динго. Поэтому вместо того, чтобы полагаться на отходы кишечной «реки», Джонатан предлагает другой способ: «…лучше было бы по-настоящему проникнуть внутрь этой системы и изучить ее составляющие прямо на месте». Однако проделать это на людях не так-то легко. «До сих пор очень мало кто изучал образцы из полости кишечника. На самом деле мы очень плохо представляем, какие виды там обитают и как они распределены».

Тем не менее, утверждает он, ученые все же сумели выявить в этих отходах некоторые закономерности. «Если вы станете кормить сотню людей пищей одного и того же состава, то в среднем с микробами в их кале будут происходить похожие вещи», – говорит Эйзен. Но ударение он делает на словах «в среднем». А мы знаем, что все мы очень разные – и наши микробы тоже.

Но кто же они, эти наши маленькие спутники? Обычно мы склонны представлять себе этих скромных тружеников, обосновавшихся в нашем кишечнике, как аморфную и безликую массу существ, которые все примерно на одно лицо, но, как нам скоро предстоит удостовериться, они происходят из эволюционно очень удаленных друг от друга групп. Возможно, когда вы думаете о микробах, у вас перед глазами встает цветная картинка в объективе микроскопа. А может, лишь расплывчатый образ невидимых глазу, но от этого не менее противных ползучих тварей. Но если попытаться описать, как эти организмы выглядят и чем они занимаются, слово «микроб» окажется столь же пространным, как слово «животное». Толку в таком описании и того меньше.

Дело в том, что мы носим в своем кишечнике ни много ни мало все три домена жизни: бактерии, эукариоты (одноклеточные и многоклеточные организмы, клетки которых содержат ядро) и археи[32]. Вирусы тоже чувствуют себя в нашем кишечнике как дома, но следует ли считать их живыми организмами – вопрос спорный, поскольку размножаться они могут лишь в чужих клетках. Каждый из этих доменов, в свою очередь, объединяет совершенно разные царства и типы. К одной только эволюционной ветви бактерий[33] могут принадлежать организмы, в генетическом отношении не менее (а то и намного более) непохожие друг на друга, чем человек и, скажем, мох или померанский шпиц и амеба. При этом все мы – и люди, и померанские шпицы, и амебы, и мхи – относимся к домену эукариот. Большинство эукариотических обитателей нашего кишечника – это грибы. Относительно недавно (в историческом плане) мы также имели и множество отнюдь не микроскопических многоклеточных сожителей, таких как паразитические черви.

При том, что разнообразие наших микробов чрезвычайно велико, индивидуальные микробиоты людей могут разительно отличаться друг от друга. Скажем, у вас и вашего соседа (да и любого другого человека из любой точки земного шара) 99,9 % общих генов, однако ваши микробные сообщества могут пересекаться лишь в весьма незначительной степени[34]. А сейчас ученые все чаще обнаруживают, что даже один вид микробов в вашем кишечнике может иметь менее половины общих активных генов с микробом того же вида, но из кишечника вашего соседа.

Эти гены – очень важный компонент микробной активности, а следовательно, их влияние на среду и на нас самих очень велико. Активированные гены отражают, насколько деятелен микроб, чем он склонен питаться и как он взаимодействует – или воюет – с другими микробами. Иными словами, микробиом – это своего рода генератор генов. Каждая микробиота содержит в сотни раз больше генов, чем наш собственный человеческий геном. То есть каждый из нас носит в себе гораздо больше микробных генов, чем человеческих. Так что если вы все еще склонны думать о себе как об исключительно человеческом индивидууме, вероятно, настало время пересмотреть это крайне устаревшее представление.

Кто же они такие, эти наши безликие микроскопические сожители? За многие годы исследований ученые разработали разные способы классификации этих организмов. Например, бактерий принято делить на три категории в зависимости от формы их клеток: бациллы, кокки и спириллы.

Бациллы – это самые привычные нам бактерии в форме палочек, которые под микроскопом зачатую выглядят как россыпь лекарственных капсул или как длинные опушенные колбаски. К бациллам относятся очень многие виды, от Lactobacillus plantarum, присутствующего в кислой капусте, до Bacillus anthracis, возбудителя сибирской язвы. То есть внешний вид бактерии еще ни о чем не говорит.

Кокки имеют шаровидную форму, и обычно они очень маленького размера. К ним относятся, например, Streptococcus thermophilus, ключевой ингредиент йогурта, и Staphylococcus aureus, возбудитель стафилококковых инфекций (включая и такую опасную лекарственно-устойчивую форму, как метициллин-резистентный стафилококк).

Спириллы (если вы еще не догадались) похожи на спираль, или, точнее, на штопор. Насколько нам известно, в мире болезней и еды они играют менее значимую роль, но все равно приятно знать, что есть и такие безумно занятные микробы.

Микроскопические грибы, встречающиеся в нашем кишечнике и в нашей пище, отличаются даже большим разнообразием форм, нежели бактерии. Некоторые из них, например дрожжи рода Saccharomyces, без которых не могут обойтись ни пекари, ни пивовары, имеют овальную форму. Представители рода Geotrichum, присутствующие в некоторых кисломолочных продуктах, больше похожи на палочковидные бактерии из группы бацилл. И есть еще Aspergillus. Эта разновидность грибов, которую культивируют для ферментации соевых бобов, образует совершенно удивительные головки, где развиваются их споры. В полном «цвету» эти спороносные головки похожи (под микроскопом, конечно) на распустившуюся стрелку какого-нибудь роскошного декоративного лука.

Эти формы и признаки определяют, как микробы взаимодействуют, воспроизводят себе подобных и двигаются. Большинство бактерий размножаются митозом, делясь пополам: ДНК и все важнейшие органеллы удваиваются, клетка увеличивается в размерах, после чего на ее поверхности появляется перетяжка, которая, все больше углубляясь, разделяет клетку на две (теоретически) идентичные клетки. Грибы размножаются разнообразными способами, в том числе и упомянутым выше – за счет спор. Грибы – неподвижные существа, тогда как многие бактерии имеют тонкий «хвостик» – жгутик, с помощью которого они перемещаются в пространстве, а также мелкие ворсинки – пили, позволяющие им прикрепляться к разным поверхностям.

В качестве первого шага к пониманию, как все эти микробы влияют на наше здоровье, необходимо разобраться, с кем именно мы имеем дело – и в нашем кишечнике, и в нашей пище.

Этот «список исполнителей» не полон и, скорее всего, еще некоторое время таким и останется. Пока последние несколько столетий ученые с увлечением каталогизировали потрясающее разнообразие населяющих нашу планету растений и животных, наши микробы оставались толком не изученными. Понятно почему. Во-первых, их нельзя увидеть невооруженным глазом. Кроме того, большинство кишечных микробов – анаэробные, а потому плохо себя чувствуют в нашем кислородном мире (в том числе и в наших лабораториях). До недавнего времени в микробиологических исследованиях нам приходилось полагаться только на организмы, которые удавалось вырастить в чашках Петри. Ясно, что, если взять мазок в одной среде и посмотреть, что из него вырастет в совершенно другой, это далеко не лучший способ выяснить, кто же на самом деле живет в той, первой среде. Это примерно как взять образцы растений и животных из Амазонки, переселить их в пустыню Атакама и посмотреть, кто из них там приживется. Естественно, то, что выживет и даже будет процветать на сухом песке, едва ли будет напоминать исходное изобилие речных видов. Но многие десятилетия нам приходилось довольствоваться только этим способом, и мы даже не представляем себе, насколько богато и разнообразно микробное население нашей кишечной «Амазонки».

Теперь же мы вооружены методами молекулярной генетики, которые гораздо достовернее могут сказать нам, кто живет в той или иной среде, даже если в лабораторных условиях эти организмы не выживают. Сейчас генетический анализ делается довольно быстро и относительно недорого, благодаря чему мы можем, прогнав наши пробы через секвенатор, получить реальное представление о том, сколько организмов умирает, а сколько – выживает. Исследователи смотрят на различия в специфическом участке гена рибосомальной РНК – 16S рРНК. У нас и у бактерий этот ген устроен по-разному, так что это простой и быстрый способ отсортировать бактериальный геном от генетического материала человека. К тому же он заметно различается от вида к виду, поэтому теперь ученые могут составлять списки видов, просто сравнивая последовательности 16S рРНК, без трудоемкого анализа полного генома каждого организма. Раз-раз – и все микробы подсчитаны. Может быть, этот метод и неидеален, ведь он едва ли дает полное представление о популяциях наших микробов и их динамике, но он гораздо более совершенный, чем попытки выращивать колонии бактерий в лаборатории.

Данные, полученные в ходе таких генетических исследований, привели к множеству поразительных открытий в отношении нашей кишечной микробиоты. Но даже когда нам кажется, что мы нащупали многообещающую связь между составом микробов и здоровьем, очень важно все тщательно проверить и перепроверить.

Приведу пример: в микробиомах североамериканцев и европейцев обычно доминируют бактерии, принадлежащие к двум типам: Bacteroidetes и Firmicutes, причем Bacteroidetes заметно преобладают. Ряд небольших исследований, проводимых на протяжении нескольких лет – и на лабораторных животных, и на людях, – выявил интересную закономерность: у особей с ожирением соотношение Bacteroidetes и Firmicutes оказывалось предсказуемым образом смещено. Стройные люди обычно имели больше Bacteroidetes, а обладатели избыточного веса отличались непропорциональным обилием Firmicutes.

Торжественный звук фанфар! Вы его слышите? Проблема лишнего веса решена, достаточно сместить это соотношение в сторону «стройной» пропорции с преобладанием Bacteroidetes. Гуру здорового питания дружно кинулись составлять подходящий рацион.

Но, увы, такое простое решение не работает. Более масштабные исследования не обнаружили какой-либо статистически значимой связи между ИМТ (индексом массы тела) человека и соотношением Bacteroidetes и Firmicutes. Да и вообще, можно ли говорить о том, что столь широкая таксономическая категория, как тип, способна определять наш вес? Вы же не скажете: «О, мне пришлось оставить мою новорожденную дочку дома, но ничего страшного – там за ней присмотрит парочка хордовых». Здесь как раз очень важно, кого именно из представителей этого обширного типа вы оставили посидеть с вашим отпрыском: медведей, гуппи или бабушку с дедушкой. Или, например, если доктор порекомендует перейти на растительную диету, вы же не броситесь грызть корень первого попавшегося болиголова (если только вам совсем не дорога жизнь без бекона). С какой же стати нам ожидать, что все представители целого типа бактерий будут более однообразными, чем организмы, окружающие нас в макромире?

Такого рода поучительные истории побуждают нас вдумчиво подходить к различиям нашего микробного населения. Как мы уже видели, помимо типов (а также классов, порядков и семейств), бактерии нашего кишечника делятся и на многочисленные рода[35] – одни экзотические и почти неизвестные, а другие, вроде Lactobacillus и Streptococcus, хорошо знакомые и довольно полно изученные. Однако не следует забывать, как важно опуститься еще ниже – до видового уровня.

Оба эти рода относятся к типу Firmicutes, и оба являются молочнокислыми бактериями. Выработка молочной кислоты – и у тех видов, которые содержатся в пище, и у тех, которые живут в кишечнике, – весьма полезное для нас свойство (сбраживание пищи и поддержание кислотности пищеварительного тракта соответственно). Но если вид Streptococcus thermophilus помогает нам делать йогурт и много других вкуснейших кисломолочных продуктов, то Streptococcus pneumoniae (возбудитель пневмонии) и Streptococcus pyogenes (возбудитель целого ряда заболеваний, от фарингита до некротического фасциита) могут вызывать серьезные нарушения здоровья, в том числе смертельные. Как подчеркивал один греческий ученый, мы должны подходить к поведению микробов с теми же мерками, с которыми подходим к другим формам жизни. Скажем, померанский шпиц – полностью одомашненное (по мнению некоторых, даже чрезмерно) животное-компаньон, но дикий волк может (и даже наверняка постарается) убить вас, хотя оба они принадлежат к одному и тому же роду Canis. То же самое можно сказать как о представителях рода Streptococcus, так и о представителях многих других родов.

И все же, чтобы действительно разобраться, как эти микробы – и резиденты, и транзитеры – работают, мы должны погрузиться на уровень еще ниже видового, то есть рассмотреть отдельные штаммы. Например, очень многие штаммы кишечной палочки Escherichia coli совершенно безвредны и живут в нашем кишечнике, не создавая никаких проблем, а некоторые могут даже оказывать благотворный эффект, как штамм-пробиотик Escherichia coli Nissle 1917[36]. Однако другие штаммы этого вида, например Escherichia coli O157, могут нас убить. Таким образом, точное определение штамма в экспериментальной среде или в пище – ключевое условие для того, чтобы понять, какое влияние может оказывать тот или иной микроб.

Все это невероятно трудно, а данных так невообразимо много, что разложить их по полочкам пока не получается. Но даже если нам удастся хотя бы немного поскрести поверхность этого богатейшего и сложнейшего мира микробов, выигрыш для нашего здоровья может быть очень и очень велик.

Некоторые склонны называть микробиоту «забытым органом». Тем самым, как мне кажется, они недооценивают значение микробов. Как мы уже отмечали, микроорганизмы помогают нам перерабатывать съеденную пищу и усваивать из нее больше калорий и минеральных соединений. Но это далеко не все. Они постоянно общаются с нашей иммунной системой, поддерживая ее тонус. Они помогают регулировать уровень гормонов. И они же являются частью нашей крайне сложной системы нервной регуляции, которая управляет в том числе и нашим настроением. В общем, это совсем не те три фунта, которые вы хотели бы сбросить (хотя доброе обращение с ними, возможно, и помогло бы вам избавиться от балласта).

По всей видимости, микробы связаны с набором веса и ожирением более сложным образом, нежели простым усвоением из пищи дополнительной энергии. Хотя изменение соотношения Bacteroidetes и Firmicutes вряд ли является той «серебряной пулей», которая, как полагали раньше, раз и навсегда позволит решить проблему лишнего веса, в нашем кишечнике наверняка найдутся и другие закономерности, связанные с избыточной полнотой (которой страдают более 160 млн в США и около 2,1 млрд по всему миру). По данным исследователей, если безмикробным мышам подселить микробов человека с ожирением, эти мыши тоже начнут набирать вес. Возможно, микробы воздействуют на гормоны, из-за которых мы чувствуем себя сытыми или голодными. Другие исследователи полагают, что микробы способны влиять на усвоение нами пищи и даже лекарств. Это могло бы объяснить, почему люди так по-разному реагируют на одни и те же препараты. Еще микробы могут бороться с неблагоприятными состояниями, которые возникают при ожирении. А микробы, помогающие укреплять эпителиальную выстилку кишечника, могут снижать количество вредных соединений, которые просачиваются наружу и вызывают слабое воспаление в жировой ткани.

Сходным образом микробный баланс может способствовать или укреплению здоровья, или его ослаблению в зависимости от образа жизни и рациона. Например, бактерия Prevotella связана с культурой питания незападного образца, то есть с рационом, состоящим традиционно из растительных продуктов, – так питаются многие африканцы. В то же время Prevotella преобладает в кишечнике пациентов из западных стран, болеющих СПИДом, а потому считается приметой дисбактериоза – нарушения микробного баланса[37].

Задача иммунной системы – защищать нас от чужеродных вторжений. Микробы, безусловно, сильно отличаются от нас генетически. Однако иммунная система терпит присутствие огромного количества различных микроорганизмов (и даже во многом зависит от них), чтобы полноценно развиваться. Таким образом, в ходе эволюции между микробиотой и иммунной системой сформировались отношения, напоминающие очень сложный танец, захватывающий и чарующий.

Сейчас уже общепризнано, что одна из причин роста аллергий в последнее время – а также, возможно, и некоторых аутоиммунных заболеваний – это наша неумеренная тяга к чистоте. У нашего тела вроде бы нет оснований бороться с пыльцой, но у многих людей иммунная система распознает эти крохотные растительные пылинки как врагов и переходит в атаку, порождая воспаление, слезотечение и выделение слизи из носа. Гигиеническая гипотеза возникла в 1980-е годы в результате исследований детей из многодетных семей. Выяснилось, что такие дети, особенно младшие братья и сестры, гораздо реже страдают аллергиями по сравнению с ровесниками, которые были единственными детьми в своих семьях. Ученые предположили, что если дети в раннем возрасте подвергаются воздействию большего количества микробов и частиц окружающей среды (в том числе при контактах с другими детьми – носителями микробов), то их иммунная система научается атаковать только действительно вредные чужеродные агенты и более мягко реагирует на менее угрожающие частицы, будь то цветочная пыльца или белки арахиса. Для себя я объяснила это так: если бы мой пес еще щенком столкнулся с парочкой настоящих грабителей, он не стал бы так люто облаивать вполне дружелюбного почтальона, приносящего нам каждый день газеты.

Таким образом, поколение детей, которые (включая меня) проводили время, играя на улице в грязи, имело возможность еще в раннем возрасте столкнуться с чужеродными частицами и экзотическими микробами, расширяя тем самым «словарный запас» собственной иммунной системы. Любопытно отметить, что в формировании здоровой иммунной системы, как показывают недавние исследования, наши внутренние микробы могут играть намного более важную роль, чем внешние агенты. И еще один немаловажный факт – детский организм должен установить контакт со своими внутренними микробами во вполне определенный период. Ученые обнаружили, что в развитии ребенка существует, по-видимому, некое окно чувствительности, когда нарушение микробиоты (например, в результате слишком раннего употребления антибиотиков) может иметь последствия, которые будут сказываться всю жизнь, повышая риск связанных с иммунитетом заболеваний, таких как астма или аллергии.

Нестабильная иммунная система опасна. Она может слишком бурно реагировать на безвредные чужеродные частицы, а еще способна восстать против собственного организма. Ученые активно изучают связи между кишечной микробиотой и аутоиммунными заболеваниями, такими как болезнь Крона или язвенный колит, которые возникают, когда неспособная к саморегуляции иммунная система приводит к хроническим воспалениям и повреждению тканей своего же организма.

Генетический профиль некоторых людей делает их более уязвимыми к воспалительным заболеваниям кишечника. Однако, по словам Гэри Ву, исследователя-гастроэнтеролога из Медицинской школы Перельмана при Пенсильванском университете, человеческими генами можно объяснить не более 30 % риска заболеть болезнью Крона и всего 10 % риска приобрести язвенный колит. «Это значит, что риск возникновения этих заболеваний зависит от внешних причин». А некоторые факторы среды могут запускать вредоносные изменения в микробиоте, смещая баланс иммунной системы таким образом, что она сама начинает способствовать развитию иммунопатологических заболеваний. При этом Гэри Ву советует обратить внимание на то, как быстро выросла за последние десятилетия доля людей, страдающих болезнью Крона. «Раньше в Азии – в Китае, Японии, Индии – воспалительные заболевания кишечника встречались относительно редко, – говорит он. – Но по мере того как эти общества становятся все более промышленно развитыми, частота встречаемости этих болезней стремительно растет». По его мнению, одной из причин может служить дисбаланс кишечной микробиоты, возникающий в результате перехода к образу жизни индустриального общества.

Жизнь в излишне чистой среде имеет и еще одно нехорошее следствие, на этот раз вполне макроскопическое: отсутствие паразитов. Хотя то, что мы избавились от глистов, принято считать положительным достижением, большую часть нашей эволюции (а также эволюции наших домашних животных) паразиты были нашими постоянными спутниками. По мнению многих ученых, вполне вероятно, что наше тело в эволюционном смысле даже нуждается в них. Это тоже часть гипотезы «старых друзей», предполагающая, что иммунная система человека скучает по паразитам и в их отсутствие ведет себя не совсем правильно.

Наряду со множеством изменений в нашем образе жизни (пастеризованные и рафинированные продукты, стерильно чистые дома, частый прием антибиотиков) изгнание паразитов (солитеров, анкилостом, остриц) в развитых странах совпало с ростом аллергий и аутоиммунных заболеваний. Возможно, звучит несколько нелепо, что при огромном числе факторов, влияющих на наше здоровье, именно отсутствие паразитов мы считаем реальной причиной его ухудшения. Однако ученые стали наблюдать за состоянием пациентов, которым вновь ввели паразитов, и результаты оказались впечатляющими, хотя сам процесс исследования явно не для слабонервных в силу своей, скажем так, тошнотворности[38].

Лечить астму с помощью глистов? На самом деле идея не такая уж бредовая. Я общалась с исследователями из Гарвардской медицинской школы в ту пору, когда эти работы только начинались, и в то время сама концепция вызывала нескрываемое отвращение (тем большего уважения заслуживают исследователи, умудрившиеся протащить такую тему через ученый совет). В подобных исследованиях обычно используют виды, в естественных условиях не паразитирующие на человеке (например, свиной власоглав), чтобы исключить риск постоянного заражения глистами или передачи их другим людям. Яйца червей вводят орально, обычно с напитком (пьем до дна!), после чего им дают созреть в кишечнике. Находясь там, эти глисты (по-научному – гельминты) оказывают заметное влияние на человеческие гены, участвующие в работе иммунной системы. Присутствие глистов ослабляет болезнь Крона, язвенный колит и, возможно, другие заболевания брюшной полости, а также аллергии. Поиск положительных эффектов продолжается.

Новейшие исследования посвящены сложным взаимодействиям не только между кишечными паразитами и нашими генами, но и между паразитами и нашими микробами. В одной работе было показано, что некоторые черви способствуют росту бактерий, которые борются со штаммами, вызывающими воспаление. Такого рода взаимодействиями могут объясняться и корреляции, которые ученые много лет наблюдают между глистными инвазиями (и естественными, и вызванными искусственно) и способностью организма противостоять болезни Крона и иным иммунным заболеваниям.

Обитатели нашего кишечника помогают иммунной системе отбиваться от инфекций. С одной стороны, это достигается тренировкой иммунной системы, чтобы она научилась лучше справляться с болезнетворными агентами – например, вызывающими простуду, грипп или гастроэнтерит. Впрочем, микробам не обязательно каждый раз задействовать иммунитет. Кишечник, заполненный здоровой, разнообразной микробиотой, слишком тесен, чтобы в него мог пролезть еще какой-нибудь патоген: микробы-резиденты и так вовсю используют его жилую площадь, а также пищу. В эксперименте, где мышам вводили вредные бактерии Salmonella, исследователи неоднократно наблюдали, что местная микробиота просто подавляла чужеродные организмы, не позволяя инфекции развиться. Однако если мышам перед инфицированием давали антибиотики, которые начисто сметали всех нормальных микробов, животные с большей вероятностью заболевали. Образно говоря, новому сорняку было гораздо проще захватить свежевспаханное поле, чем густонаселенный тропический лес.

Патогенам совсем не обязательно проникать из внешнего мира. Они могут расти и развиваться внутри. Любое серьезное нарушение устоявшейся кишечной микробиоты – например, курс антибиотиков – может привести к тому, что выжившие бактерии расплодятся и возьмут верх над остальными. Если у вас где-то затаилась колония потенциально патогенного штамма кишечной палочки (Escherichia coli), а равновесие микробиоты нарушилось, эта горстка микробов может получить достаточно свободного места, чтобы размножиться и распространиться. Исследования показали, что если численность бактерий Bacteroidetes снижается, уязвимость микробиоты возрастает, а значит, возрастает и риск роста хотя бы одного патогенного вида. А при чрезмерно большой численности (даже теоретически) безобидные микробы могут вызывать болезни.

Микробиота умеет отбивать атаки чужаков еще одним способом, которым микробы защищают свое жилище уже миллиарды лет. С самого момента своего возникновения микроорганизмы вырабатывали специальные соединения, призванные держать других микробов на расстоянии. И с тех пор в микромире идет настоящая гонка вооружений – появление все новых соединений для обезоруживания других соединений, что порождает естественную устойчивость к антибиотикам. Нам, конечно, приятно думать, что именно мы, такие умные, изобрели антибиотики, но на самом деле первыми их изобрели микробы. А мы только нашли им собственное применение[39].

Будучи очень важным иммунным центром, кишечник тесно связан с нервной системой, включая и 100 млн обслуживающих его нейронов[40]. Это партнерство побудило исследователей заняться поисками связей микробиоты с нашим настроением и патологиями мозга. Особенно заманчивым выглядит тот факт, что примерно 80 % серотонина в нашем теле – нейромедиатора, дефицит которого приводит к депрессии, – вырабатывается именно в кишечнике. И действительно, ученые смогли подтвердить, что у людей с тяжелыми формами депрессии состав кишечной микробиоты отличается от того, который присущ здоровым людям.

Помимо того что толстый кишечник и головной мозг связаны между собой миллионами нейронов, они напрямую контактируют через мощный разветвленный блуждающий нерв, за счет которого микробиота получает еще одну возможность воздействовать на центральную нервную систему. Исследования на животных показали, что этот канал связи обеспечивает не только контроль над воспалением, но и влияние на функции мозга и настроение. Самые первые эксперименты выявили, что у мышей, выращенных без микробов, нервная система развивается иначе. Некоторые ученые даже надеются отыскать связь между микробиомом и аутизмом – еще одним заболевание, распространение которого стремительно растет.

По-видимому, состав микробиоты имеет отношение и к тревожным состояниям. Микробиота мышей, которых разлучали с матерью в раннем возрасте и которые потому проявляли симптомы тревоги и депрессии, отличалась от микробиоты мышей, которым давали провести счастливое, безмятежное детство рядом с мамами. Решив добавить к этому эксперименту еще больше интриги, исследователи обнаружили, что если по тому же протоколу отлучать от матери безмикробных мышей, никакого негативного эффекта на них это не оказывает. Очевидно, микробы определенным образом влияют на настроение и поведение – и это можно формировать с раннего возраста. Изучая этот вопрос, ученые обнаружили, что перенесение кишечной микробиоты от людей, часто испытывающих тревогу, безмикробным мышам тоже вызывало у испытуемых грызунов тревожное поведение.

Чтобы больше узнать о взаимосвязях микробов и настроения, полезно выйти за пределы организма. Похоже, нерезидентные микробы способны избавлять мышей от депрессии. Как мы можем об этом судить? Поговорить с мышью по душам едва ли получится, но ученые нашли другие способы выяснить, как мыши себя чувствуют. Например, плавательный тест. Мышь помещают в небольшой сосуд с водой, выбраться из которого ей не по силам, и смотрят, как долго она будет грести лапками, прежде чем сдастся и просто пассивно повиснет в воде (пока исследователи не спасут ее). Мыши с симптомами депрессии «падают духом» гораздо быстрее, чем здоровые зверьки. Исследовательская группа из Ирландского национального университета в Корке решила посмотреть, как можно попытаться облегчить депрессию у мышей и помочь им продержаться на плаву подольше. В своем эксперименте они проверяли эффективность аптечного препарата-антидепрессанта и штамма Bifidobacterium. Сработали оба. Тот же эффект наблюдался и в эксперименте, где использовался штамм Lactobacillus.

По данным еще одного исследования, актинобактерии (как, например, микобактерия Mycobacterium vaccae, которая встречается в почве и с которой мы контактируем через воду или растения) и представители типа Firmicutes (в особенности лактобациллы) могут снижать тревожность у животных.

Испытания на людях тоже дают хорошие результаты. В одном таком исследовании ученые сканировали мозг здоровых взрослых добровольцев методом функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ). После этого часть испытуемых в течение месяца ежедневно пила молочные пробиотические напитки (в составе которых были бактерии Bifidobacterium animalis, Streptococcus thermophilus, Lactobacillus bulgaricus и Lactococcus lactis[41]). По истечении месяца мозг у людей из контрольной группы выглядел как раньше, а у тех, кто употреблял смесь пробиотиков, обнаружились изменения в активности отделов мозга, связанных с эмоциями и ощущениями.

Конечно, нам еще очень многое предстоит выяснить, прежде чем тех или иных микробов начнут назначать при расстройствах психики, но упомянутые исследования, можно сказать, заложили многообещающий фундамент. И теперь накопленные знания побуждают ученых исследовать новый класс пробиотиков, получивших название психобиотики.

Несмотря на все современные научные достижения, до сих пор лучшие доказательства того, что микробиота влияет на здоровье, связаны с процедурой, название которой звучит очень сомнительно. Речь идет о трансплантации фекальной микробиоты (в просторечии – пересадке кала) от одного человека другому. Пусть лечение пиявками или кровопускание выглядят более благородными (и даже более гигиеничными) процедурами, для тех пациентов, которые вынуждены прибегнуть к подобной манипуляции, чужие какашки и связанные с ними преимущества однозначно перевешивают чувство отвращения.

Эти пациенты страдают от очень неприятной и зачастую крайне опасной инфекции, которую вызывает C. diff, сокращенно от Clostridium difficile[42]. Симптомами инфекции при чрезмерном разрастании этой болезнетворной бактерии в кишечном тракте являются диарея, лихорадка и сильные боли в животе; иногда эта болезнь приводит к смерти. Пациенты нередко подхватывают ее в больнице, хотя частота возникновения ее вне больничных стен в настоящее время растет с тревожной быстротой. Многие из тех, кто страдает инфекцией C. diff, заболевают после лечения антибиотиками широкого спектра, начисто уничтожающими прочие виды бактерий (плохие тоже, но вместе с ними хорошие и нейтральные). Это расчищает путь патогену, который принимается усердно размножаться, заполоняя кишечник. Он выделяет вещества, которые разрушают связи, поддерживающие целостность кишечной выстилки, а также другие токсины, которые просачиваются в кровь и разносятся по всему телу. Во многих случаях инфекцию C. diff удается успешно лечить дополнительным применением антибиотиков, но все чаще случается, что такой подход не срабатывает. В итоге после нескольких курсов антибиотиков пациенты остаются с усугубляющейся инфекцией и скверным прогнозом. Поэтому врачи стали прибегать к трансплантации фекальной микробиоты.

На самом деле этот способ лечения тяжелых гастроинтестинальных расстройств имеет довольно давнюю историю. Еще в 1950-х годах, до того как был выявлен возбудитель инфекции, группа очень смелых (или сумасшедших) врачей из Денвера, штат Колорадо, начала лечить пациентов с тяжелыми кишечными симптомами фекальными клизмами – причем на удивление успешно. Но задолго до того, еще в XVI веке, китайский врач Ли Шичжэнь рекомендовал «желтый суп» из фекалий для лечения болей в животе, диареи и других кишечных заболеваний. И еще раньше, в IV столетии, китайский писатель и алхимик Гэ Хун предписывал оральную дозу суспензии из кала при сильных поносах или пищевых отравлениях. Похоже, идея такого «повторного посева» отнюдь не нова.

Трансплантация фекалий, при которой микробы из пищеварительного тракта здорового человека вводятся больному, в нашу эру избирательной, персонализированной медицины выглядит довольно грубым методом. Но, ко всеобщему удивлению, он оказался таким успешным в борьбе с Clostridium difficile, что испытания с целью проверки его эффективности были досрочно прекращены, а испытуемых вместо очередных антибиотиков стали лечить трансплантатами. При 90 % выздоровлений продолжать воздерживаться от лечения пациентов пересадкой кала сочли неуместным и неэтичным.

Прежде эту процедуру осуществляли при помощи клизмы или носового зонда. Сейчас исследователи усовершенствовали процесс трансплантации: пациенты принимают пилюли с фекалиями проверенных доноров (по сути, таблетки из какашек). Есть и другой подход – автотрансплантация: если пациенту предстоит пройти серьезный курс лечения антибиотиками, он может «сдать на хранение» запас своей единственной и неповторимой микробиоты (в виде замороженного кала). А после лечения, если микробы кишечника сильно пострадают, их можно будет восстановить сразу во всей полноте. Появились и стартапы, которые работают над созданием искусственных микробиомов на основе чистых, выращенных в лаборатории микробных сообществ, полностью устраняя все особенности трансплантации фекальной микробиоты, которые вызывают отвращение. Однако, как выяснилось, искусственно создать сильный, живучий и функциональный микробиом с нуля не так просто.

После поразительных успехов в лечении C. diff ученые энергично ищут другие недуги, с которыми можно будет бороться с помощью новых – или, по крайней мере, измененных – микробиомов. В одном исследовании ожирения удалось показать, что введение кишечной микробиоты стройных доноров людям с метаболическим синдромом помогает вновь повысить их чувствительность к инсулину (и тем самым остановить развитие диабета). Другие исследовательские группы стараются найти способы лечения воспалительных заболеваний кишечника и даже аутизма.

Моделирование микробиомов для поддержания здоровья пока выглядит футуристическим проектом, хотя на самом деле оно уходит корнями в традиционные практики целительства и традиционное питание, которые зачастую неотделимы друг от друга. Мы наконец начинаем обращаться к веками накопленной мудрости, и постепенно питание возвращает себе положенное ему место как фундаменту полноценного здоровья. К счастью, еда – самая доступная и при этом приятная форма профилактики болезней. Итак, давайте подумаем, из чего мы извлекаем эти уроки, и рассмотрим передающиеся из поколения в поколение традиции приготовления и потребления пищи – традиции, поставившие себе на службу великую силу микробов.

Микробы поступают в наш организм не только при рождении и с материнским молоком – на протяжении всей жизни мы получаем их из внешней среды: из воды, воздуха и домов, от домашних питомцев, коллег и партнеров. А еще из того, что мы едим[43]. Какие микроорганизмы мы вводим в свой организм, а также насколько хорошо себя чувствуют полезные микробы-резиденты в нашем организме, во многом зависит от рациона питания. Кроме того, еда – это одна из тех немногих вещей, которую мы в состоянии взять под контроль. И которая может доставлять нам море удовольствия и новых впечатлений. В этой области большинство из нас вполне может приложить усилия, чтобы вскормить разнообразный, здоровый и процветающий микробиом.

Возможно, забота о питании уже существующих в нас микробов не так увлекательна, как приобретение новых, экзотических микроорганизмов, причем миллиардами. Но многие ученые убеждены: лучшее, что вы можете сделать для ваших микробов, – это обеспечить им правильное питание.

Чем же лучше всего кормить наших микробов? Если коротко, то клетчаткой. Ее еще называют пищевыми волокнами. Мы давно знаем, что клетчатка очень полезна. Она помогает снизить потребление калорий и благоприятно влияет на работу кишечника. А еще, возможно, это самый действенный способ поддерживать наши резидентные микробы. Это, так сказать, их хлеб с маслом.

Пищевые волокна представляют собой длинные молекулы – углеводные цепочки (полисахариды)[44]. Поскольку звенья этой цепочки соединены прочными химическими связями, наш организм практически не способен их переваривать. У нас, у людей, просто нет нужных ферментов, которые могли бы расщеплять разные типы клетчатки, поэтому волокна добираются невредимыми до нижних отделов кишечника, где полезные микробы начинают пировать на этих ненужных нам отбросах. Волокна, которые благоприятствуют росту и здоровью таких полезных микробов, носят название пребиотиков.

В последние годы и десятилетия мы не слишком заботились о поставках этого крайне необходимого «фуража» нашим микробам-резидентам. А при недостатке корма их популяции, естественно, идут на убыль, лишая нас множества благ.

В настоящее время среднестатистический американец потребляет примерно 15 г клетчатки в день – около половины от количества, рекомендованного правительством США. Причем эти 30 г клетчатки составляют лишь треть (а то и меньше) того количества, которое содержится в более традиционном дневном рационе. Но даже этот максимум составляет лишь малую долю того, что наши предки, судя по всему, ели каждый день. То есть мы съедаем 10–15 % клетчатки, необходимой нашим микробам. Естественно, они страдают от этого дефицита – а вслед за ними страдаем и мы.

«В прошлом люди, вероятно, потребляли по 100–150 г клетчатки ежедневно, – говорит Роберт Хаткинс, специалист по питанию из Университета Небраски – Линкольна. – И это, безусловно, влияло на нашу микробиоту на протяжении десятков тысяч лет. Мы же полностью изменили наши пищевые привычки, перейдя на попкорн и чипсы, всего лишь 50–100 лет назад. Наша микробиота была бы совершенно другой, если бы мы продолжали потреблять натуральные пребиотики в прежнем количестве».

Например, в ходе археологических раскопок в пещерах пустыни Чиуауа, где люди жили около 10 000 лет назад, были обнаружены доказательства «интенсивного использования» ими в пищу местных растений с высоким содержанием пребиотических пищевых волокон. Изучая найденные там остатки приготовленной пищи, человеческих костей и копролитов (окаменевших экскрементов), ученые пришли к выводу, что жители тех мест ежедневно съедали около 135 г инулина – специфической разновидности пищевых волокон, очень любимой микробами. Как мы увидим в дальнейшем, этот важнейший пребиотик служит пищей микробам, которые оказывают нам очень важную услугу, вырабатывая противовоспалительные вещества. А вот современное потребление этих пищевых волокон в США и Европе составляет, по имеющимся оценкам, всего «несколько грамм» в день. Что, конечно, очень и очень мало, если сравнивать с древними культурами. И наших микробов это совсем не радует.

Можно предположить, что древние жители американской пустыни являли собой некий особый случай, но мы знаем, что на протяжении нашей истории люди, как правило, потребляли гораздо больше волокнистой пищи. На разнообразие палеолитической диеты указывает множество исследований. Например, изучение одного древнего поселения в Израиле, возраст которого составляет 23 000 лет, показало, что его жители потребляли не менее 142 видов растений (включая семена, орехи, фрукты и зерно)[45]. И хотя специального анализа на содержание клетчатки в их рационе не проводили, впечатляющее разнообразие растительной пищи подразумевает, что они потребляли большое количество клетчатки, причем в самой разной форме.

Даже в относительно недавнее время люди регулярно потребляли много разнообразных пищевых волокон. Примерно 5300 лет до н. э. где-то в районе современной австрийско-итальянской границы жил древний человек, известный как Этци (Эци, Отци), или ледяной человек. Он прожил примерно 45 лет, погиб и оказался заморожен в леднике, где его случайно обнаружили в 1991 году. Одна из исследовательских команд проанализировала содержимое его пищеварительного тракта и выяснила, что незадолго до смерти он ел самые разнообразные продукты: пшеничные отруби, ячмень, льняное семя, местные фрукты, овощи, коренья, а также мясо – козлятину и оленину. Кроме того, ученые обнаружили в его толстом кишечнике большое разнообразие микробов.

Рационы, богатые клетчаткой, не исчезли с лица земли. Анализ ее потребления, проведенный в середине ХХ века, показал, что многие африканские народы по-прежнему питаются относительно традиционной пищей и потребляют от 60 до 140 г пищевых волокон в день.

По данным современных исследований, у африканцев, придерживающихся более или менее традиционного типа питания, в кишечнике преобладают бактерии рода Prevotella (индикатор рациона, богатого углеводами, в том числе клетчаткой). Напротив, афроамериканцы, живущие на стандартном для США рационе, демонстрируют преобладание бактерий Bacteroides (которые являются показателем рациона, обогащенного продуктами животного происхождения, – наиболее распространенного в Штатах). Важно отметить: прослеживается определенная корреляция между пищевыми привычками и тем, что у афроамериканцев наблюдается большой риск развития колоректального рака. Правда, исследователи обнаружили, что можно быстро снизить – буквально за две недели – уровень одного из онкомаркеров, если перевести пациента на диету с высоким содержанием клетчатки (более 50 г в день). Обратный сдвиг наблюдается у африканцев, которые переходят на пищу с высоким содержанием жиров и белков и низким содержанием клетчатки[46].

Этот сдвиг очень хорошо заметен в исследованиях кишечной микробиоты людей, которые мигрировали в развитые страны и резко перешли на совершенно другой тип питания. Меняется не только состав их микробов – у них одновременно возрастает риск многих заболеваний, ассоциированных с западным образом жизни, например воспалительных заболеваний кишечника (ВЗК).

В каком-то смысле у всех нас происходит подобный сдвиг, только более плавный и продолжительный. Даже если в течение жизни наш рацион оставался примерно одинаковым, за последние несколько поколений он изменился довольно сильно.

Что означает для нашей микробиоты, когда мы меняем на долгий срок свои привычки в питании? В этом пытается разобраться Эрика Сонненбург, старший научный сотрудник Медицинской школы при Стэнфордском университете. «Мы начали проводить такие эксперименты, отслеживая состав рациона и микробиоты, – рассказывает она мне за ланчем, состоящим из овощного салата с фасолью, в кафетерии Стэнфорда, где мы сидим вместе с ее мужем и коллегой, микробиологом Джастином Сонненбургом. – Когда мы перевели мышей с человеческой кишечной микробиотой на диету, из которой убрали всю клетчатку – то есть то самое, от чего зависит питание микробов, – мы увидели очень быстрое и очень заметное снижение разнообразия микробов в кишечнике. Даже если такая диета поддерживалась очень недолго, всего несколько дней, падение разнообразия было стремительным – всего за сутки. Затем, когда мы вновь вводили в рацион мышей пищевые волокна, все более или менее возвращалось к исходному состоянию»[47]. И это замечательно, ведь мы всегда можем прийти на помощь своей микробиоте, снова обогатив пищу клетчаткой.

«Потом мы задумались, – продолжает она, – что это не совсем то, что на самом деле происходит с [западной] диетой. Да, мы лишаем наш рацион клетчатки, но делаем это на протяжении долгого времени, за которое у нас появляются дети, и их мы тоже сажаем на рацион почти без волокон. И вот вопрос: что произойдет с нашими мышами, если мы затянем наш эксперимент надолго? И может ли то же самое происходить с людьми? Даже ставя опыт на одном поколении мышей, мы сразу обнаружили, что, когда мы кормим их пищей с низким содержанием клетчатки в течение длительного времени – скажем, несколько недель, – а потом начинаем снова вводить в рацион клетчатку, происходит некоторое пополнение микробного разнообразия. Но, вероятно, их микробиота восстанавливается не полностью». Это навело супругов Сонненбургов на мысль, что длительный недостаток пищевых волокон может нарушить кишечную микробиоту навсегда.

Чтобы проверить эту гипотезу, Эрика и Джастин, написавшие вместе книгу «Здоровый кишечник»[48], и их коллеги позволили мышам с человеческой кишечной микробиотой размножаться, причем кормили их либо богатым клетчаткой кормом, либо кормом, в котором содержание клетчатки было очень низким. Главный вопрос заключался вот в чем: если у мышей-матерей, рожающих детей, микробиота уже нарушена, какие последствия это будет иметь для будущих поколений? «Сценарий легко себе представить: некоторые разновидности микробов не будут передаваться потомству просто потому, что их будет слишком мало», – поясняет Эрика. – И действительно, мы видим заметное снижение разнообразия при переходе от родителей к потомству. Потом новое снижение к третьему поколению и еще одно – к четвертому. Со временем при недостатке клетчатки микробиота приходит к стабильному состоянию с очень низким разнообразием».

История эта очень невеселая – особенно если подумать о том, как стремительно сократилось потребление пищевых волокон в западных странах всего за несколько поколений. Сонненбургов больше всего интересовало, могут ли микробы, утраченные за те несколько поколений, когда мыши питались кормом с недостатком пищевых волокон, восстановиться, если пищу снова обогатить клетчаткой? «Последнему полученному поколению – четвертому по счету – мы снова ввели клетчатку в рацион, – рассказывает Эрика, – но восстановления кишечной микробиоты так и не произошло. Прежнее разнообразие не вернулось. Видимо, потому, что нужных микробов просто не осталось в кишечнике и им неоткуда было взяться». Даже если популяции микробов, пусть и очень слабые, еще сохранялись у предшествующих поколений, то «уровень их присутствия был столь мал, что их не стоило принимать в расчет», сетует она. И даже когда в рационе мышей снова появилась клетчатка, «восстановить прежнее состояние микробиоты они уже не могли».

Что же все это означает для нас? «Наши результаты наблюдений за мышами полностью согласуются с тем, что мы, жители западного мира, сделали со своей микробиотой», – говорит Эрика. Последствий у этого явления, как мы скоро увидим, очень много – одно хуже другого.

Сложные волокнистые углеводы, которыми питаются дружественные нам микробы, приносят нам много пользы (при посредничестве самих микробов). Например, пребиотики помогают нашим микробам обороняться от патогенов, улучшают иммунную систему, способствуют усвоению минеральных веществ, усиливают чувство насыщения и благоприятствуют снижению веса, ослабляют диарею и аллергии, смягчают воспаление и симптомы ВЗК, повышают чувствительность к инсулину, защищают кишечник от рака и, возможно, снижают риск сердечно-сосудистых заболеваний. Так что даже если бы вся богатая клетчаткой пища напоминала витаминизированные зерновые хлопья 1980-х годов, неотличимые по вкусу от старого картона, ради всего этого их стоило бы есть, не морщась, в больших количествах. Но, как мы узнаем из следующих глав, к счастью для нас, полезнейшие пищевые волокна легко получить из самой разной – и весьма аппетитной – традиционной пищи из разных уголков мира.

А пока давайте посмотрим, что еще мы успели узнать об этих замечательных веществах, которые кормят наших микробов. Пожалуй, лучше всего из них изучены инулин, фруктоолигосахариды (ФОС), галактоолигосахариды (ГОС) и устойчивый крахмал. Где же их найти, эти соединения с зубодробительными названиями? Многие из них содержатся в огромном количестве растений, десятки тысяч которых съедобны. Но вам совсем не обязательно гоняться за ними по всему миру или целыми днями жевать траву – большинство можно найти на полках самых обычных продуктовых магазинов[49]. Для начала сойдут бананы и лук-порей.

Инулин, наверное, самый изученный пребиотик. Мы знаем, что он в большом количестве входил в рацион древних жителей пустыни Чиуауа. Инулин представляет собой полисахарид (то есть длинную цепочку из мелких углеводных молекул, от всего нескольких до многих десятков) и приносит нам пользу тем, что кормит наших полезных резидентных микробов. Его много во фруктах и овощах, но больше всего в корне цикория (откуда его и выделяют для пищевых добавок). Кроме того, он содержится в луке-порее, репчатом луке, чесноке, лопухе, спарже, недозрелых бананах и еще множестве растений, которых насчитывается аж 36 000 видов.

Один из лучших пищевых источников инулина – клубни растения под названием топинамбур, он же земляная груша, или иерусалимский артишок, по-научному – подсолнечник клубненосный. Подземная часть этого скромного и непритязательного растения образует узловатые, покрытые золотисто-коричневой кожицей разветвленные клубни, части которых соединяются самым причудливым образом. Очень живучие, напоминающие картофель клубни топинамбура имеют множество как преданных сторонников, так и ненавистников. Сейчас его расхваливают как ЗОЖ-продукт с низким гликемическим индексом, с высоким содержанием сложных углеводов и низким содержанием простых крахмалов. Впрочем, еще несколько десятилетий назад считалось, что питаться им можно только в голодные годы либо же отдавать на корм скоту, а в 1980-е годы его рассматривали главным образом как источник биотоплива. Но для нас (и, что еще важнее, для наших микробов) топинамбур – богатейший кладезь пребиотиков. К тому же у клубней приятный сладковатый вкус, благодаря чему они хороши и в жареном виде, и в пюре, и даже сырыми в салатах.

Инулин – даже без учета его пользы для микробиоты кишечника – уже давно добавляют в пищу в качестве низкокалорийного заменителя жира и сахара (указывая его на этикетке как «экстракт корня цикория»). Одна команда исследователей подчеркивает, что эти разновидности инулина «имеют нейтральный вкус и используются для улучшения вкусовых качеств и переносимости низкокалорийных продуктов». Сегодня из-за пребиотических свойств инулина о нем все чаще говорят как о функциональном пищевом ингредиенте.

Ключевое полезное свойство инулина заключается в том, что он благоприятствует росту бифидобактерий, лактобацилл и других «хороших» кишечных микробов. Одно исследование достоверно показало, что дополнительное употребление инулина (10 г в день в течение месяца) ослабляло у испытуемых проявления диареи путешественников. Другая группа исследователей обнаружила, что 8 г инулина в сутки помогали подросткам лучше усваивать кальций. Однако избыток инулина – особенно если принять его сразу, тем более не имея к нему привычки, – может вызвать чрезмерное газообразование и вздутие кишечника (обычные побочные эффекты микробной ферментации)[50].

Другой ключевой пребиотик – это олигофруктоза, или фруктоолигосахариды, представляющие собой цепочки молекул фруктозы. Они не такие длинные, как молекулы других пребиотиков (не более десяти звеньев), поэтому легче расщепляются в передних отделах толстого кишечника. Экстракты ФОС, которые вы можете купить в магазинах, чаще всего изготавливают из агавы, но в каких-то количествах они есть и в инулин-содержащих растениях (топинамбуре, репчатом луке, луке-порее и др.), а также в зерновых культурах – пшенице и ячмене. Корень цикория и здесь молодец – в нем содержится от 15 до 20 весовых процентов (то есть число граммов растворенного вещества в 100 г раствора) инулина и от 5 до 10 % олигофруктозы. Это вещество часто применяют как естественный подсластитель (примерно на треть или вполовину он уступает сахару по сладости). Как и инулин, олигофруктоза стимулирует рост различных видов бифидобактерий. Исследование ФОС и инулина показало, что у испытуемых, получавших их в качестве добавки к пище, падал уровень маркеров воспаления и наблюдалось смягчение симптомов ВЗК. Согласно результатам еще одной работы, повышенное потребление инулина и фруктоолигосахаридов помогало испытуемым снизить вес.

Перейдем к третьему пребиотику – это галактоолигосахариды (ГОС). Они представляют собой цепочки молекул галактозы, которые, как и ФОС, частично расщепляются еще до того, как достигнут толстого кишечника. В естественном виде небольшие количества этих соединений содержатся в молоке (не только коровьем, но и козьем, овечьем и т. д.), а в чуть более высоких концентрациях – в йогурте. По структуре молекул они сходны с веществами, которые есть в женском молоке и известны как олигосахариды грудного молока (ОГМ). Но те ГОС, которые добавляют в пищу (включая детские молочные смеси), изготавливаются искусственно (зачастую с помощью гриба Aspergillus oryzae – того самого, который служит для производства соевой пасты мисо, так как он питается лактозой). Одна группа исследователей обнаружила, что добавление в пищу ГОС повышало численность бифидобактерий и улучшало состояние людей, страдающих ВЗК, а другая – что 5,5 г ГОС в день помогало страдающим диареей путешественников.

Как ни странно, среди разнообразных сложных соединений из арсенала пребиотиков мы находим простые крахмалы, которые содержатся и в такой высокоуглеводной пище, как картофель, белый рис и даже макароны. С одной только поправкой: все эти продукты нужно сначала приготовить, а потом охладить. Это так называемый ретроградный устойчивый крахмал. Он встречается, когда подвергнутый тепловой обработке простой крахмал – набравший воду и превратившийся в гелеобразную массу – остывает и кристаллизуется, в результате чего его матрикс становится непроницаем для наших пищеварительных ферментов. В этом случае он достигает наших оголодавших микробов в более или менее нетронутом виде и может послужить им пищей.

Кроме того, мы можем найти разные виды устойчивого крахмала (его еще называют резистентным или неперевариваемым) в самых разных продуктах. Больше всего его в чечевице, кукурузе и фасоли, еще он присутствует в ячмене, вигне, рисе, пшенице, кукурузной муке, овсе и прочих зерновых и бобовых, а также в недозрелых бананах и манго. Иначе говоря, чем глубже переработка продукта – скажем, получение белой муки из цельного пшеничного зерна, – тем меньше в нем остается устойчивого крахмала. Как и другие пребиотики, устойчивые крахмалы способствуют разбуханию каловой массы и оказывают другое благоприятное влияние на кишечник.

При нашем исключительно рафинированном рационе важно следить, чтобы все эти некогда обычные компоненты здоровой пищи не исчезли с нашего стола. Чтобы мы не упустили ничего из этого пестрого разнообразия пребиотиков, диетологи и микробиологи предлагают есть побольше самой разной клетчатки. Поскольку эти пищевые волокна бывают разной длины и сложности, в процессе пищеварения их расщепление происходит на разных стадиях. Например, ФОС имеют относительно короткие молекулы, поэтому ферментируются бактериями довольно быстро, ближе к началу толстого кишечника, тогда как инулину и устойчивым крахмалам с их более крупными молекулами требуется больше времени для ферментации, и их могут использовать микробы, обитающие дальше вниз по кишечнику. Если просто увеличить потребление одного типа клетчатки, это может привести к снижению разнообразия кишечной микробиоты, поскольку микробы, которым лучше всего подходит именно этот тип пищи, могут чрезмерно размножиться и вытеснить остальных. Ирония в том, что, несмотря на беспрецедентное обилие и разнообразие доступной нам сегодня пищи, мы предпочитаем придерживаться очень строгих ограничивающих диет (даже при отсутствии пищевых аллергий) и отсекать целые группы продуктов в надежде сбросить вес или обрести более ясное мышление. Подобное решительное исключение из рациона важных пищевых категорий может затруднить их повторное возвращение – в том числе из-за перестройки нашей микробиоты, которая может просто утратить способность расщеплять те или иные вещества. Разнообразие – это не только приятная приправа, придающая жизни остроту, но и ключ к здоровью нашего кишечника.

На случай нехватки клетчатки у наших полезных микробов-резидентов в рукаве спрятан козырной туз. Они могут начать питаться нами – то есть состоящей из сложных углеводов кишечной выстилкой, которая спасает микробов от голодной смерти при недостатке нормальной пищи. К сожалению, этот самый защитный слой слизи, покрывающий наш кишечник изнутри, очень дорог и нам самим, поскольку именно он держит наших микробов на удалении от нежной и уязвимой кишечной стенки и лежащей за ней полости тела и кровеносных сосудов.

Слизь, состоящая главным образом из муцина, отчасти служит как раз для того, чтобы поддерживать существование наших полезных микробов. Муцин – естественный секрет кишечных клеток, призванный помогать благотворным бактериям, так сказать, пережить трудные времена. Эта оболочка постоянно обновляется, нарастая снова и снова. Но если голодный период затягивается, микробы с жадностью набрасываются на этот вспомогательный источник пищи. А как мы с вами уже обсуждали, нарушение барьера приводит к повышенной кишечной проницаемости, или синдрому дырявого кишечника, что создает благоприятные условия для попадания микробов и частичек пищи в кровоток, а это, в свою очередь, приводит к воспалительным процессам[51]. Описанное состояние может способствовать селекции микробов, вызывающих воспаление, тем самым запуская опасный порочный круг.

Как мы уже выяснили, рацион с большим содержанием пребиотиков может усиливать барьерные функции кишечника. Однако, как было показано (по крайней мере на животных), рацион с обилием жиров снижает толщину слизистого слоя – отчего, вероятно, жирная пища может приводить к хроническим воспалениям и способствует развитию заболеваний, связанных с нарушением обмена веществ. Это хорошо видно на примере ожирения. Исследования подтвердили, что ожирение сопровождается не только снижением разнообразия микробиоты, но и истончением защитной слизистой оболочки, выстилающей кишечник. Поэтому при любых сомнениях, что бы съесть, выбирайте клетчатку.

Ученые продолжают изучать, насколько важны пищевые волокна для поддержания целостности кишечных стенок. Эрик Мартенс, микробиолог из Мичиганского университета, и его коллеги решили посмотреть, насколько связано потребление пищевых волокон и толщина слизистого слоя. Для начала они взяли безмикробных мышей и подселили им набор человеческих микробов, часть которых была известна своей способностью питаться муцином. При этом одну группу мышей кормили пищей с высоким содержанием клетчатки, другую – кормом без клетчатки, а третьей давали попеременно то один, то другой корм – «как если бы мы сами один день вели себя плохо и питались в “Макдональдсе”, а другой день были умницами и ели полезные цельнозерновые продукты», поясняет он. В группе, получавшей много клетчатки, слизистый слой оказался относительно толстым. А в группе, где клетчатку совсем не давали, «он очень заметно истончился». Но даже если «вы будете чередовать эти рационы через день, вы окажетесь где-то посередине – и это свидетельствует о том, что если вы и будете есть много клетчатки, но не каждый день, этого не хватит, чтобы полностью защитить вас от бактерий, живущих в вашем кишечнике. Чтобы иметь здоровый кишечник, волокна в большом количестве нужно есть каждый день».

Когда мы едим пищу, содержащую пребиотики, наши микробы отвечают нам благодарностью, создавая вещества, которые помогают умерить воспаление или защитить нас от инфекций. Эти вещества – их называют метаболитами – представляют собой побочные продукты жизнедеятельности микробов, – иначе говоря, микробы выделяют их в процессе переваривания собственной пищи. К счастью, для нас эти побочные продукты очень полезны[52].

Многие из них относятся к группе короткоцепочечных жирных кислот (КЦЖК). Возможно, это название не наполняет вас страстным желанием заиметь такие штуки у себя в кишечнике, но в действительности они делают много полезного для здоровья нашей толстой кишки и не только. В частности, эти водорастворимые молекулы легко всасываются в кровь и затем разносятся кровотоком, становясь важнейшим источником энергии для клеток всего организма – от толстой кишки до головного мозга.

Как следует из названия, эти вещества – кислоты, а значит, они помогают понижать рН в кишечнике. Это создает в нем крайне привлекательные условия для жизни полезных бактерий, таких как Lactobacillus и Bifidobacterium, которые процветают исключительно в кислой среде. Одновременно кишечник становится менее гостеприимным по отношению к патогенным микробам. Полезные бактерии, в свою очередь, производят больше КЦЖК. Эти вещества вдобавок помогают регулировать водный и натриевый обмен в кишечнике и способствуют усвоению важнейших минералов, например кальция. Среди КЦЖК ведущую роль играют ацетат, пропионат и бутират[53].

Ацетат, в частности, питает мышцы, головной мозг и другие ткани. Пропионат работает в печени, где помогает снижать уровень холестерина. Вместе с бутиратом он также регулирует иммунную функцию и работу кишечника. Бутират – излюбленная пища клеток, выстилающих нашу толстую кишку. Он помогает им нормально расти и размножаться, что делает его, согласно одной из недавно опубликованных работ, «самым полезным с точки зрения здоровья толстого кишечника». Устойчивый крахмал, с которым мы познакомились чуть раньше, по-видимому, особенно хорош для преобразования (при участии микробов) в бутират – еще одна причина, почему он является таким ценным пребиотиком. Бутират может стать и общим показателем здоровья микробиоты, причем здоровья в более широком смысле, ведь нездоровая микробиота производит его меньше. Например, пониженное содержание бутирата связано с диабетом второго типа. Кроме того, у пациентов с колоректальным раком снижено количество микробов, продуцирующих бутират.

Итак, короткоцепочечные жирные кислоты имеют прямое отношение к нашему здоровью. Например, благодаря исследованиям на животных стало понятно, что эти жирные кислоты защищают от пищевых аллергий, а значит, нужно кормить микробов пищей, необходимой для их производства. Как мы отмечали выше, недостаток пребиотиков в нашей пище может привести к синдрому дырявого кишечника, при котором частицы еды «сбегают» из пищеварительного тракта в кровоток, провоцируя бурную реакцию иммунной системы. Исследователи проследили и еще один возможный путь возникновения пищевых аллергий, связанных с кишечником. Они обнаружили, что если мышей, предрасположенных к аллергии на арахис, кормить пищей с высоким содержанием клетчатки, способствующей формированию сильной КЦЖК-продуцирующей микробиоты, то аллергия у подопытных животных не возникнет. Если тех же мышей держать на «западном» рационе с высоким содержанием жира и сахара и низким количеством пищевых волокон, аллергическая реакция на арахис возникает с гораздо большей вероятностью. Почему же так? Оказывается, жирные кислоты, которые вырабатывают хорошо питающиеся микробы, связываются с иммунными клетками, смягчая тем самым иммунную и воспалительную реакцию организма и защищая его от потенциальной пищевой аллергии. Ученым надо было подтвердить, что дело именно в микробах, и тогда они пересадили микробиоту от питающихся клетчаткой и защищенных от аллергии мышей группе безмикробных мышей. И действительно, те оказались менее склонны к аллергической реакции на арахис. Следовательно, чтобы уберечься по крайней мере от некоторых пищевых аллергий, нам надо лучше кормить собственных микробов.

Попросту говоря, чем больше пребиотиков в вашей еде, тем больше пользы от ваших микробов. По оценкам ряда исследователей, каждые 10 г пребиотических углеводов, достигающих кишечной микробиоты, добавляют нам 3 г полезных бактерий. То есть, ежедневно обеспечивая нашим микробам 10 г «корма», мы приобретаем целых 3 триллиона новых организмов. А всего лишь надо есть побольше цельнозерновых продуктов – ну и холодного картофельного салата.

Теперь, когда речь зайдет о пребиотиках, вы вполне можете, вспомнив популярную фразу «Построй его – и они придут»[54], сказать: «Съешь пребиотики – и они размножатся». Поверьте, достаточно съесть «его», еще один продукт с пребиотиком, – и тогда «они», наши микробы, помогут нам избежать целого ряда заболеваний, которые все больше распространяются по планете. Все, что для этого нужно, – быть чуть внимательнее к тому, чем мы кормим своих микробов.

Эти выводы год за годом подтверждаются научными работами. Ярким примером может служить исследование двух групп детей – одной из Италии, другой из Буркина-Фасо, – в котором сравнивали образ жизни и рацион детишек от одного года до шести лет. Итальянские дети, все из Флоренции, питались более или менее стандартной едой западного образца, то есть с высоким содержанием животного белка, жира, сахара и простых крахмалов и ожидаемо низким содержанием клетчатки: дети младшего возраста потребляли ее около 5,5 г в день, дети постарше – около 8,5 г в день. Дети из Буркина-Фасо принадлежали к народности моси и жили в хижинах в небольшой деревушке. Их образ жизни мало чем отличался от существования людей после неолитической аграрной революции, случившейся около 10 000 лет назад. Они ели мало животного белка (время от времени в их рационе бывало куриное мясо, а также термиты в сезон дождей), зато много клетчатки и сложных крахмалов. Основу их рациона составляли просо и сорго (в виде каши), вигна и овощи. Все это давало в общей сложности удвоенное суточное количество клетчатки по сравнению с рационом европейских детей – у малышей оно составляло около 10 г в день, а у детей постарше – чуть больше 14 г. Возможно, это гораздо меньше, чем ели наши предки – охотники и собиратели, но все равно удвоенное потребление клетчатки, особенно у детей в период формирования иммунной и нервной системы, – большой плюс для микробов и будущего здоровья организма.

Внимательно изучив бактерии, обитающие в кишечнике у детей из обеих групп, ученые выявили ряд заметных различий. У итальянских детей микробиота предсказуемо имела типичный «западный» состав с преобладанием Firmicutes (порядка 64 %) и сниженной долей Bacteroidetes (порядка 22 %). Микробиом у детей из Буркина-Фасо имел обратное соотношение, с обилием Bacteroidetes (около 58 %) и намного меньшей долей Firmicutes (около 27 %). Что еще любопытнее – это присутствие или отсутствие определенных бактерий в каждой из групп. Так, у детей моси в кишечнике обнаружены виды следующих родов: Prevotella, Treponema и Xylanibacter, ни один из которых не был найден у детей из Италии. Эти бактерии обладают рядом генов, позволяющих эффективно расщеплять «трудные» для переваривания пребиотики, присутствующие в богатом растительной пищей рационе. Кроме того, европейские дети имели более высокие концентрации вредоносных бактерий.

Еще одно красноречивое наблюдение касалось потребления калорий. Приступая к исследованию, ученые тщательно отбирали здоровых детей, которые имели примерно одинаковый рост и вес в пределах каждой возрастной группы. Однако, несмотря на тот же вес, дети из Буркина-Фасо потребляли на треть меньше калорий, чем дети из итальянской группы. «Рацион играет ведущую роль в формировании микробиоты», – отмечают авторы по результатам исследования. И «присутствие этих трех родов бактерий может быть следствием высокого потребления клетчатки, что максимально повышает эффективность извлечения энергии из перевариваемых растительных полисахаридов». Иными словами, благодаря бактериям Prevotella, Treponema и Xylanibacter дети из Буркина-Фасо могли извлекать больше питательных веществ из их растительной пищи, поэтому им требовалось существенно меньше калорий.

Вдобавок в образцах кала детей из Буркина-Фасо было обнаружено значительно больше короткоцепочечных жирных кислот, а еще в четыре раза больше полезных масляных и пропионовых кислот, чем у детей из Италии. По всей видимости, причиной тому является обладание «правильными» микробами, а также богатый клетчаткой рацион. Как отмечают авторы, «цельное зерно – это концентрированный источник пищевых волокон, устойчивого крахмала и олигосахаридов, а также углеводов, которые избегают расщепления в тонком кишечнике и подвергаются ферментации в толстой кишке, с образованием короткоцепочечных жирных кислот».

Это исследование помогло выявить две закономерности: во-первых, существует прямая зависимость между здоровьем человека и его здоровой микробиотой (как у детей народа моси), а во-вторых, следование западному образу жизни (в плане питания) таит неочевидные опасности. «Упрощение микробного состава угрожает тем, что генетический пул нашей микробиоты может утерять потенциально полезные экологические генные резервуары, позволяющие адаптироваться к новым условиям», – пишут авторы. «Полученный урок, – продолжают они, – доказывает, как важно собирать и сохранять образцы микробного разнообразия из районов, где влияние глобализации на рацион выражено пока несильно». Мы не только теряем этих важных микробов в индивидуальном порядке – мы вот-вот можем лишиться их в глобальном смысле. И очень может быть, навсегда.

Разумеется, эти открытия вовсе не означают, что мы все дружно должны перейти к питанию термитами в сезон дождей. Но они лишний раз напоминают, как сильно мы отклонились в нашем рационе и нашем образе жизни от исходного и как сильно эти сдвиги влияют на невидимые сообщества нашего кишечника. И сейчас мы только начинаем ощущать все долговременные последствия этих перемен.

Конечно, далеко не все изменения, произошедшие за последние столетия, так уж плохи. Один из важнейших успехов здравоохранения в ХХ веке – мы сумели защититься почти от всех пищевых патогенов. Несомненно, это грандиозная победа – то, что мы теперь избавлены от острых (и иногда смертельных) отравлений испорченными молочными продуктами или мясом с ботулиновой палочкой. Но в то же время чрезмерная тепловая и прочая обработка еды изгнала из нее многих полезных и безобидных микробов, которых люди глотали с каждым куском пищи на протяжении тысячелетий.

Теперь, когда мы узнали все о резидентных микробах и о пище, которая им нравится, самое время приступить к знакомству с манящим и таинственным миром пробиотиков – и такой характерно пузырящейся ферментированной пищей, где их можно найти. Это они – микроскопические обитатели кимчи, кефира и комбучи, те самые микробы, которые дороги нам тем, что успевают принести пользу нашему здоровью, проходя через наш пищеварительный тракт. Вот почему мы специально культивируем их в процессе ферментации.

Ферментация как способ преобразования пищи переживает возрождение. До того как были изобретены безопасные методы консервирования и все поголовно поставили холодильники, пищу можно было сохранять ограниченным числом способов: ее сушили, засаливали, мариновали в уксусе или ферментировали. Зачастую только так и можно было обеспечить себя источником калорий и питательных веществ в голодные периоды. В наши дни ферментация, разумеется, нужна не только (и не столько) для того, чтобы сохранить пищу съедобной немного дольше. Скорее, сейчас это способ придать блюдам новый вкус, запах и текстуру, сделать их более интересными. И конечно, тренд на ферментацию связан с обещанием улучшить наше здоровье.

Но прежде чем мы двинемся дальше, необходимо сделать одно важное замечание: не все ферментированные продукты – пробиотики. Очень жаль, но это так. Хотя хлебная закваска делается на основе фантастически богатой живой симбиотической культуры бактерий и дрожжей, а пиво – на основе пивных дрожжей, это не означает, что имеются научные доказательства полезности этих микробов или что они остаются живыми в готовом продукте, не говоря уже о нашем кишечном тракте. С точки зрения кишечного микробиома нас как раз больше всего интересуют микробы, способные выжить после всех этапов приготовления пищи, ее обработки и переваривания[55]. А еще они должны не просто остаться живыми, но и эффективно работать. То есть, строго говоря, чтобы заслужить звание пробиотика, микроб должен приносить человеку ощутимую пользу.

У некоторых пробиотиков в послужном списке есть помощь в какой-нибудь специфической ситуации, например при антибиотик-ассоциированной диарее. Другие могут оказывать благоприятное действие в разных ситуациях. Но нет такого штамма, который был бы полезен на все случаи жизни. А это, как известно, повод для фрустрации. «Пробиотики превратились в нечто вроде непутевых родственников традиционной медицины, – объясняет исследователь из Ирландского национального университета в Корке, микробиолог Колин Хилл, – их переоценили и слишком разрекламировали». Из-за чего они вызывают двойственные чувства. «По мнению потребителей, пробиотики либо лечат от всего на свете, либо вообще не работают». Но, признает Хилл, такое положение постепенно меняется, пусть и очень медленно. Все больше людей начинают разбираться в нюансах действия пробиотиков.

Отчасти проблема кроется в том, как мы рассуждаем о пробиотиках. Довольно нелепо говорить «таблетки лечат рак» или «таблетки помогают от головной боли». Вам обязательно понадобится выяснить, какие именно таблетки, как часто их нужно принимать и в каком количестве. Возможно, разные таблетки могут помочь в лечении одного недуга или одни и те же таблетки – в лечении разных болезней, но вы вряд ли станете лечить рак ибупрофеном или глушить головную боль препаратами для химиотерапии. Однако зачастую к пробиотикам и потребители, и даже врачи относятся именно так – как к средству «от всего», невзирая на вид, штамм или дозировку. Хотя большинство пробиотиков, в отличие от лекарств, безвредны и не имеют побочных действий, даже если применять их не так и не в том количестве, все же эффекты, которые они оказывают на наш организм, могут весьма расходиться по последствиям. И это заставляет нас снова вспомнить о таксономических различиях. Стадо диких кабанов и выводок ручных хомячков способны произвести очень разный эффект в одной и той же обстановке (скажем, в вашей гостиной). А если речь идет о бактериях, которые охватывают домен живых организмов, мы вполне можем ожидать не меньших различий в их поведении, чем между, допустим, филодендроном и пумой. А ведь мы еще не учли грибы или, если переходить на макроуровень, паразитов.

«Я верю, что пробиотики реально полезны», – утверждает Хилл. Нам только нужно научиться правильно относиться к ним. Иными словами, пора перестать думать об одном каком-нибудь пробиотике как о всемогущей панацее и начать разбираться в них как в отдельных, очень разнообразных живых организмах, какими они и являются. И чтобы не ошибиться, нужно провести еще огромное количество исследований и выявить все множество видов микробов и их штаммов, чтобы понять и объяснить, как и почему конкретно взятый микроб оказывает именно это конкретное воздействие в именно такой конкретной ситуации.

Эти полезные транзитные микробы мы можем потреблять множеством разных способов. Например, в виде пищевых добавок, состоящих из изолированных штаммов или их смеси. Или в виде специально обогащенных микробами продуктов, таких как пробиотические йогурты. И есть еще еда – та, которую провели через процесс естественной ферментации ради того, чтобы она лучше хранилась, была вкуснее или питательнее. Именно с такой едой наш кишечник получает самую богатую палитру микробов – а иногда заодно с ними и полезные пребиотики.

Продукты, которые производятся промышленным способом, даже обогащенные микробами, никогда не бывают такими разнообразными, как продукты, получаемые путем традиционной ферментации. Даже в специализированных магазинах здоровой пищи с самым богатым ассортиментом мы найдем лишь ограниченное число видов микробов. Большинство «пробиотических» йогуртов содержат от силы пару добавленных в них штаммов (хотя, конечно, есть и такие, где этих штаммов наберется добрая дюжина, а то и больше). Но что такое пара групп микробов – хорошо, пусть даже дюжина – для густонаселенного мегаполиса нашего кишечника?

Более богатый мир бактерий и грибов содержится в продуктах, которые ферментируются естественным образом. Совсем не обязательно, что они поселятся и освоятся в нашем кишечнике или что окажутся особенно полезными. Зато такое богатство видов создаст больше возможностей для разнообразного – вероятно, и полезного тоже – воздействия на нас.

«Я твердо убежден, что любая ферментированная пища, с ее микробной экологией, хороша для нас, ведь благодаря ей мы постоянно обучаем нашу иммунную систему с помощью широкого спектра полезных микробов», – говорит Дэвид Миллс из Калифорнийского университета в Дейвисе – микробиолог, изучающий микробов, пищу и их влияние на здоровье. Иными словами, микробы должны и дальше оставаться частью нашего рациона. «Я поклонник того, чтобы получать с едой как можно больше разных микробов, – продолжает он. – Наша иммунная система и создана для этого». В конце концов, мы, люди, основную часть нашей эволюционной истории жили в гораздо более насыщенной микробами (проще говоря, более грязной) среде, чем в том противоестественно чистом, стерилизованном мире, в котором мы существуем сейчас.

«Если говорить о здоровье, думаю, есть такие состояния – особенно если речь идет о кишечнике, – при которых просто употребление живых микроорганизмов с пищей может оказывать сильное благотворное действие», – поясняет Миллс. «Эволюция сформировала нас так, что мы должны были все время контактировать со множеством бактерий – в том числе и в те времена, когда еще не знали ферментированной пищи, потому что наша еда никогда не была такой стерильной, как сейчас, – добавляет он. – Вполне допускаю, что наша иммунная система предназначена как раз для того, чтобы испытывать на себе воздействие большого числа микробов – так сказать, просеивать их, чтобы наша микробиота умела распознавать опасность или адекватно реагировать на изменения в рационе. Мы эволюционировали, чтобы получать с едой большое количество живых организмов. Но сейчас мы этого не делаем».

Колин Хилл заходит настолько далеко, что предлагает разработать особые диетические рекомендации по ежедневному употреблению живых микробов. «Я не против обработанной пищи, я просто говорю об очевидных вещах: подвергая нашу еду глубокой обработке, мы теряем очень много живых бактерий». Тех самых бактерий, к которым, по его словам, наше тело приспособилось в ходе эволюции.

Разумеется, сказанное не означает, что всем нам следует немедленно вернуться к допастеровской модели питания. Мы не опасаемся заболеть брюшным тифом, попив молока, а кусок мяса или колбаса не грозят нам ботулизмом, и в этом есть своя прелесть. «Само собой, нам и дальше следует избавлять нашу пищу от любых патогенных микроорганизмов, – соглашается Хилл. – Но нельзя просто взять и начать закармливать людей микробами. Я за разумный подход». И один из способов разумно подойти к питанию – употреблять ферментированную пищу, которая будет снабжать нас широким спектром безопасных для здоровья микробов.

Как выяснили ученые, пища, которую мы едим, не просто снабжает нас транзитными микробами или обеспечивает кормом нашу резидентную микробиоту. Она способна делать нечто большее, а именно менять генетический ландшафт этой самой микробиоты. Такое возможно потому, что для бактерий характерны гораздо более гибкие отношения с собственным генетическим кодом, чем для нас с вами. В этом смысле бактерии, так сказать, отличаются очень свободными нравами. Они запросто могут обмениваться кусочками своего генома с соседями, чтобы прикинуть, подойдет ли им такое новшество. Понадобилось вдруг научиться переваривать кишечную слизь? Спроси у соседа-приятеля – может, у него найдется подходящий для этого ген. Пытаешься выжить после того, как твой хозяин принял двойную дозу антацидов? Спроси новеньких бактерий, которые только что прибыли. И вуаля – старого микроба вполне можно научить новым трюкам[56]. Эта склонность бактерий в сочетании с необычайно быстрыми темпами их деления – готовый рецепт поведения, который один ученый описал как «оппортунистический дрейф». Некоторые сторонники живой ферментированной еды даже считают это доводом в пользу постоянного обновления общего геномного пула кишечной микробиоты за счет поглощения новых микробов с их генами.

Чтобы понять, какое влияние имеет на микробиоту человека обмен генами между бактериями, рассмотрим довольно интересную историю, имеющую отношение к рациону питания японцев. Вернее, речь пойдет об особенности их рациона – это употребление ими в пищу морских водорослей. Большинство людей и их помощников-микробов не способны переваривать особый тип углеводов, который преобладает в водорослях. Тем не менее за многие тысячи лет население Японских островов выработало эту способность – и все благодаря собственным микробам. В их кишечнике обитает бактерия Bacteroides plebeius, вырабатывающая ферменты, которые расщепляют эту распространенную в стране пищу и помогают максимально извлекать из нее питательные вещества. История замечательная, но самое любопытное – этот полезный фермент исходно не присущ данному виду бактерий. Кодирующий его участок генома был заимствован от совершенно не родственного ему вида Zobellia galactanivorans, который обитает в океане и как раз питается водорослями. Способность извлекать дополнительные питательные вещества из водорослей оказалась настолько ценной, что кишечные бактерии человека присвоили себе этот участок генома, а потом передали его поколениям своих потомков, которые стали полезны и людям. И это еще одна причина употреблять больше дикой, живой, насыщенной микробами пищи. Никогда не знаешь, какой еще полезный генетический трюк смогут исполнить ваши микробы.

Когда ученые открыли пробиотики, а затем пребиотики, они (а также производители продуктов питания и пищевых добавок) задумались: а как мы можем обратить себе на пользу и то и другое сразу? Так возникла идея синбиотиков (syn в слове synbiotic означает «синергизм»), то есть таких продуктов, которые содержат разом и полезные микробы, и их любимый корм.

Но, как часто бывает, – нарочно или случайно – был упущен один важный нюанс. Подобно тому как разные виды транспорта – автомобиль, самолет или космический шаттл – можно заправлять только определенным видом топлива, так и разным видам полезных микробов годятся в пищу далеко не все пребиотики. Например, если вы снабдите олигофруктозой именно тот штамм Bifidobacterium, который ею питается, вы получите синбиотический продукт, поскольку он будет способствовать размножению Bifidobacterium. И напротив, если вы добавите олигофруктозу к штамму Lactobacillus, который не способен разлагать это соединение, никакого синергизма не добьетесь. Учитывать подобные детали довольно сложно, но и не брать их в расчет – значит обесценивать работу по созданию искусственного синбиотика. Не лучше ли обратиться к продуктам естественного брожения, таким как кимчи или квашеная капуста, которые уже представляют собой готовые синбиотики?

Многие ученые пришли к выводу, что такие элементы рациона способны влиять на микробный баланс, сдвигая его в лучшую сторону. Да, конечно, пробиотики проходят через кишечник транзитом. А пребиотики помогают поддерживать лишь те виды микробов, которые уже содержатся в нашем пищеварительном тракте. Но, даже учитывая все эти ограничения, мы получаем немало пользы от подобных продуктов, ничего при этом не теряя.

Нам нужно изменить свой подход к кишечнику. Мы привыкли думать о нем в категориях возделывания сада или даже огородных грядок, но его следует воспринимать как чрезвычайно сложную и разнообразную экосистему, которую мы должны беречь и лелеять, пусть даже толком еще не понимая, как она устроена. Если угодно, представьте, будто мы растим и оберегаем в своем пищеварительном тракте уникальные дикие джунгли.

И секрет заботы об их процветании кроется, конечно, не в баночке с пробиотическим йогуртом. И не в банке с капсулами. Ответ мы найдем, если сумеем заглянуть в самую суть той традиционной культуры питания, когда продукты с большим количеством клетчатки и естественного брожения были самой обычной нашей едой. Весьма сомнительно, что легкая корректировка нашего чудовищно искаженного рациона поможет избавиться от хронических заболеваний или предупредить их возникновение. Но если мы разберемся, как наша пища кормит нас самих и наших микробов, начнем лучше понимать, как наша еда влияет на наше здоровье – при участии микробов как посредников. Не зря же мы прошли через тысячелетия кулинарных проб и ошибок, которые обеспечили тончайшую сонастройку рациона и кишечной микробиоты. На то, как готовили и чем питались поколения наших предков, влияло огромное количество разных факторов – климат, экология, особенности местной культуры, а также пищевые потребности организма. Древняя человеческая кухня просто обязана была как-то способствовать и процветанию нашего микробиома – иначе мы вымерли бы. До недавнего времени мы мало что знали о составе и важности нашего микробиома – да что там, мы даже не догадывались о его существовании. Но как биологический вид мы, несомненно, развили в себе разносторонние умения подкармливать и поддерживать его.

И сейчас самое время научиться этому заново.

Самый эффективный, а заодно и приятный способ сделать это – погрузиться в удивительный мир живой «микробной» кухни: древней, странной, иногда экстравагантной. Заниматься изучением этой кухни лучше всего в местах, где еще стоят ее очаги, где сохранились ее натуральные продукты питания, где еще произрастают ее овощи, фрукты и травы, – там, где она возникла, совершенствовалась и процветала поколение за поколением. В тех местах пищу до сих пор готовят старым добрым способом из натуральных продуктов, мало чем напоминающих те суррогаты, которыми забиты полки наших магазинов – разве что названия у них одинаковые. В тех местах пища все такая же восхитительно дикая, неочищенная, полноценная и разнообразная. Места эти разбросаны по всему миру: высокогорные деревушки Греции; людные городские рестораны Сеула; насчитывающая 700 лет компания по производству мисо в Японии; пропахшая плесенью пещера в Швейцарии, где делают сыр. За время путешествия мы сможем отведать (и переварить) все местные кухни; мы насладимся едой, приготовленной из продуктов, обогащенных полезными микробами; мы научимся традиционным способам ее приготовления. Мы обязательно подготовим много вопросов, чтобы задать их ученым, занимающимся современными, самыми передовыми исследованиями. Мы совместим умение правильно приготовить настоящую еду со знаниями о новейших достижениях в изучении микробиоты человека – и полученный результат постараемся донести до своих тарелок, чтобы все это было наконец усвоено.

В современном лексиконе, связанном с пробиотической пищей, одно слово прописано крупнее всех остальных: «йогурт».

Десятилетиями многие мелкие производители йогурта намекали на содержание в нем живых и активных микробных культур, вкрадчиво нашептывая сторонникам здоровой пищи таинственные слова, похожие на магические заклинания: Lactobacillus acidophilus, Lactobacillus bulgaricus, Streptococcus thermophilus.

С 2000-х годов, когда наука начала нащупывать связь микробов, обитающих в нашем пищеварительном тракте, с нашим здоровьем, крупные компании-производители ухватились за эту идею, превратив привычный молочный продукт в золотую жилу[57].

Впрочем, о пользе йогурта было известно задолго до того, как реклама этого продукта наводнила телеэфир, и даже до того, как в 1970-х его стали продавать в магазинах здорового питания. По сути, именно полезные свойства йогурта и положили начало научному изучению пробиотиков. Историю появления йогурта и его использования в качестве народного лечебного средства можно найти в культурах всего мира, от Скандинавии до Ближнего Востока и Индии. Согласно персидским легендам, секрет исключительного долголетия Авраама (сто семьдесят пять лет) и его плодовитости (четырнадцать сыновей) кроется именно в том, что он регулярно ел йогурт[58].

Этот скромный продукт, известный в Восточной Европе как простокваша или кислое молоко, в XIX веке привлек внимание одного выдающегося ученого.

История эта началась благодаря Илье Мечникову, обладателю внушительной окладистой бороды и блестящему русскому ученому, сделавшему много важных открытий. Одно из них определяет наши привычки в еде вот уже более столетия. Мечников заметил, что болгарские крестьяне обладают тем, что хотел бы иметь он сам, – как, собственно, и весь остальной мир, – они обладают долголетием. Подойдя к этому явлению с позиций ученого, он обратил пристальное внимание на их образ жизни и то, чем они питаются, и, проанализировав их рацион, выяснил, что они часто употребляют кисломолочные продукты.

Илья Мечников, уроженец Харьковской губернии (территория современной Украины), первые годы своей научной деятельности посвятил изучению таких малопривлекательных существ, как нематоды. В начале 1880-х годов он занялся исследованием фагоцитоза и в 1888-м переехал в Париж, чтобы продолжить работу в только что созданном Луи Пастером институте. Именно там ученый доработал и оформил свою фагоцитарную теорию иммунитета, за которую впоследствии получил Нобелевскую премию. Позже он стал заниматься проблемами старения и долголетия[59].

Мечников обратил внимание, что некоторые регионы Восточной Европы отличаются необычно большим количеством долгожителей, проживших больше ста лет (примерно вдвое выше средней ожидаемой продолжительности жизни при рождении, которая была в то время в Европе и в США), и это несмотря на очень скудные условия. Внимание Мечникова привлек молочный продукт, который жители этих районов называли кислым молоком и которому отдавали явное предпочтение.

На основе своих исследований он пришел к выводу, что процесс старения запускается вредными бактериями, которые скапливаются в толстом кишечнике (сам он называл его «рудиментарной выгребной ямой» – даже такого масштаба ученый не во всем был провидцем). Эти бактерии, рассуждал он, выделяют в организм токсины, заставляющие иммунные клетки организма атаковать здоровые ткани – от нейронов мозга (что ведет к угасанию умственной деятельности) до меланоцитов волос (что приводит к обесцвечиванию волос, то есть поседению). Данная концепция перекликалась с гораздо более древней и на удивление живучей идеей аутоинтоксикации, или «самоотравления», согласно которой телесные отходы, скапливающиеся в толстой кишке, отравляют тело изнутри, вызывая множество недугов, от головных болей до истерии. Эта весьма популярная теория дожила до XX века и породила самые разнообразные виды, как выразился один исследователь, «кишечного шарлатанства»[60].

По мнению Мечникова, молочнокислые бактерии, вроде тех, которые содержатся в болгарских молочных продуктах, могут снижать эти негативные эффекты, продлевая организму жизнь. Он выяснил, что молочнокислые бактерии, используемые для ферментации продуктов, способны останавливать рост так называемых гнилостных бактерий за счет понижения рН среды. Особую роль в этом процессе он отводил бактерии, которую назвал «болгарской палочкой»[61] (сегодня она известна как Lactobacillus delbrueckii, подвид bulgaricus, или, как ее часто обозначают на этикетках продуктов, просто L. bulgaricus). Он полагал, что она поселялась в кишечнике, вытесняя другие токсичные бактерии за счет выделения молочной кислоты и создания слишком кислой для них среды. Мечников был настолько убежден в этом, что сам начал ежедневно пить молоко с добавлением этой бактерии[62]. Вскоре он привлек на свою сторону других врачей, которые тоже начали прописывать своим пациентам кисломолочную диету.

Слова, вынесенные в эпиграф этой книги: «…зависимость кишечных микробов от пищи позволяет принимать меры по изменению флоры в наших телах и замене вредных микробов полезными», взяты мною из вышедших в 1907 году «Этюдов оптимизма»[63]. Этот труд прославил пользу кисломолочных продуктов на весь мир и на многие десятилетия вперед. Хотя, как выяснится позже, кисломолочные микробы не живут у нас в кишечнике постоянно. И тем не менее теории Мечникова о потенциальном благотворном влиянии на организм определенных кишечных микробов способствовали научному поиску пробиотических бактерий и изучению микробиома в целом. И даже сегодня отголоски идеи о пользе кисломолочных бактерий еще эксплуатируются в продвижении йогуртов[64].

Интересно, что в США йогурт далеко не сразу стал так коммерчески успешен, как в наши дни. В основном его без всякого ажиотажа продавали в иммигрантских сообществах наряду с другими национальными продуктами, напоминавшими о родине и домашней кухне. В начале ХХ века благодаря трудам Мечникова он начал набирать популярность как лечебное средство у сторонников нетрадиционных методов лечения[65]. Но и тогда известность на рынке он не обрел. Примерно в то же время по другую сторону Атлантики молодой человек по имени Даниэль Карассо, сын производителя йогурта, перебрался из Испании во Францию, чтобы изучить управление бизнесом. Затем молодой предприниматель прошел курс бактериологии в Пастеровском институте. Вооруженный современными знаниями, он принял бразды правления отцовской компании. Она называлась Danone – так Даниэля называли в детстве. Во время Второй мировой войны семья Карассо была вынуждена покинуть Европу, Даниэль эмигрировал в США и там с двумя партнерами купил небольшую греческую фабрику по производству йогурта, расположенную в Нью-Йорке. Он дал ей американизированное название Dannon.

Нельзя сказать, что их продукция сразу же стала пользоваться большой популярностью. Покупателями были в основном другие иммигранты – из Греции, Турции или стран Ближнего Востока, привыкшие к кисломолочной пище. Чтобы продвинуть свой йогурт на рынке, бизнесмен обратился к нью-йоркской рекламной компании. Известности он и вправду добился, но не совсем такой, какой хотел: йогурт быстро стал предметом шуток[66]. Однако ситуация в корне изменилась благодаря двум вещам: одной из них оказался журнал «Ридерз Дайджест», а другой – фрукты.

В 1947 году кисломолочные продукты по-прежнему не пользовались любовью ньюйоркцев, и основателям компании пришла в голову идея добавлять в баночки с йогуртом варенье, чтобы сделать его слаще и аппетитнее. Продажи стали быстро расти. Чуть позже, в 1950 году, «Ридерз Дайджест» опубликовал фрагмент из готовящейся к изданию книги «Выгляди моложе, живи дольше» (Look Younger, Live Longer). Ее автор, фанатичный приверженец здорового питания Гейлорд Хаузер, объявил йогурт обязательным элементом диеты. И очень скоро этот продукт (теперь уже сладенький) стал любимым американским лакомством. Карассо в конце концов вернулся в Европу, теперь уже в качестве процветающего бизнесмена. Трудно сказать, действительно ли дело в йогурте, но Даниэль, давший свое имя компании, прожил достаточно долго, чтобы увидеть, как его детище стало ведущим игроком на глобальном рынке. Он скончался в 2009 году, в возрасте ста трех лет.

В наше время предпочтения потребителей снова изменились: производители йогуртов создали немыслимое многообразие фруктовых вкусов. Йогурты самых разных консистенций продавались в ярких привлекательных упаковках: хочешь – пей из бутылочки, хочешь – ешь ложечкой. Сегодня маятник качнулся в обратную сторону – к простому, кислому вкусу и густой консистенции. Полки супермаркета у меня по соседству заставлены сотней наименований йогуртов, что для западного полушария теперь обычное дело: в одной только Северной Америке производство йогуртов оценивается в 6,7 млрд долларов. Спасибо за это Мечникову и парнишке по имени Данон.

Йогурт не был бы йогуртом без этих крохотных ингредиентов, которые не видны невооруженным глазом, – микробов, образующих его культуру. В отличие от других видов ферментированной пищи, например квашеной капусты, которая заквашивается самопроизвольно, классический йогурт требует закваски, то есть особой микробной культуры. Йогурт мы получаем благодаря усердному труду двух бактерий: Streptococcus thermophilus и уже знакомой нам Lactobacillus bulgaricus.

Чтобы сделать йогурт, нужно сначала приготовить среду, в которой эти микробы будут усиленно размножаться. Нагревание молока, во-первых, меняет структуру входящих в него белков, а во-вторых, убивает других обитающих в молоке микробов, которые могли бы составить конкуренцию нашим двум бактериям – изготовителям йогурта; их вводят после и дают им размножиться. Получившийся в итоге йогурт – результат жизнедеятельности бактерий, которые питаются определенными составляющими молока и в качестве побочного продукта выделяют кислоты. Помните те полезные кислоты, которые вырабатываются нашими кишечными бактериями? Тот же принцип соблюдается и здесь – как в большинстве ферментированных продуктов.

В йогурте бактерии S. thermophilus и L. bulgaricus (термофильные стрептококки и болгарская палочка) работают сообща, благодаря чему деликатнейший процесс сквашивания молока проходит быстро и гладко. Менее привередливый термофильный стрептококк быстро размножается и стимулирует рост болгарской палочки. По мере того как рН среды снижается, термофильный стрептококк постепенно сдает позиции, а L. bulgaricus, напротив, занимает доминирующее положение и управляет заключительной стадией ферментации. Как только йогурт приобретает нужный вкус и консистенцию, его тут же охлаждают, чтобы остановить процесс брожения и закисления.

Но если для создания йогурта нужны всего два вида бактерий, почему же некоторые производители хвастаются, что в их продукции присутствуют четыре, восемь, а то и дюжина «живых активных культур»? Их этикетки пестрят загадочными латинскими названиями вроде Lactobacillus rhamnosus и Bifidobacterium bifidum. В сущности, эти бактерии не имеют особого отношения к ферментации молока, их добавляют уже потом – и для пользы, и для увеличения продаж. Собственно, йогурт можно даже пастеризовать после завершения брожения, а потом заново заселить любыми микробами, которые пожелает добавить в него производитель. Иными словами, йогурт превращается в жидкую среду, с помощью которой в организм вводятся разные полезные микробы – независимо от того, играют ли они какую-нибудь роль в его создании или нет. Но, по строгому определению, йогурт, даже с живыми бактериальными культурами, совсем не обязательно пробиотик. Бактерии L. bulgaricus и S. thermophilus считаются стартовыми культурами, а не пробиотиками как таковыми. Да и в любом случае, чтобы доказать, что тот или иной микроорганизм является пробиотиком, его нужно анализировать на уровне конкретного штамма, а ни о чем таком на этикетках «пробиотических» продуктов, конечно, не говорится.

Если не придираться к формулировкам, то «рабочие лошадки» йогурта L. bulgaricus и S. thermophilus подтвердили свою способность передавать их потребителю некоторые свои ферменты, расщепляющие лактозу. Такая поддержка может помочь людям, чувствительным к лактозе, лучше переваривать молочные продукты и, возможно, усваивать из них больше кальция. Еще до того как человек проглотит их, эти бактерии успевают подкормиться содержащейся в молоке лактозой, отчего ее уровень в йогурте падает на 20–30 %. Кроме того, некоторые йогуртовые бактерии могут повышать содержание в нем фолиевой кислоты, ниацина (витамина В3), рибофлавина и других полезных веществ. Так что все эти микробы действительно могут приносить нашему организму пользу даже за пределами пищеварительного тракта.

Исходно йогурт, разумеется, не был просто смесью пастеризованного молока и специальных культур бактерий. Современные йогурты, которые продаются в магазинах, производятся на огромных, сияющих чистотой предприятиях, где температура и состав молока полностью контролируются, а тщательно подобранные штаммы бактерий добавляются в строго определенный момент. Традиционный йогурт и, уж конечно, болгарское кислое молоко (кисело мляко)[67] не всегда изготавливались таким способом. Йогурт, как и большинство ферментированных молочных продуктов, получали путем повторной закваски, то есть используя закваску снова и снова.

Метод прост: из прошлой, уже готовой порции йогурта отделяют небольшую часть, содержащую все необходимое для ферментации бактериальное сообщество, и добавляют в новую порцию подогретого молока. Именно так до сих пор производят домашний йогурт. Например, в Армении и в Грузии местную разновидность йогурта, известную как мацони, делают из коровьего, буйволиного, козьего или овечьего молока и каждый раз, ставя молоко сквашиваться, используют культуры из предыдущей порции. В Монголии кисломолочный продукт под названием тараг делают, добавляя немного готового напитка в свежее коровье молоко и тем самым передавая ему богатейший состав микробов[68]. Впрочем, не обязательно ходить так далеко: точно так же готовят домашний йогурт и у нас. Покупают в магазине йогурт с живыми и активными культурами (чем их больше, тем лучше) и добавляют немного в теплое молоко; затем дают микробам размножиться, а после наслаждаются домашним кисломолочным продуктом – не забывая, разумеется, сохранить немного для следующей закваски.

И все-таки, чтобы не заблудиться среди всех научных сложностей и нюансов приготовлений традиционной еды, я решила отправиться в Грецию. Думаю, здесь, в современном йогуртовом рае, мне будет легче понять мир древней пробиотической еды.

Мы никогда не осознаем, насколько кухня Греции и вся ее культура питания пропитаны йогуртом, пока сами не приедем в эту страну и не сядем за один стол с местными жителями. Уличные гиросы здесь густо намазывают соусом дзадзики на основе йогурта. В фешенебельных афинских магазинах у Акрополя вам непременно подадут чашку чистого йогурта с добавками на выбор, из которых лучше всех – классическая медовая с грецкими орехами. В небольшой гостинице на острове, где мне довелось жить, на завтрак подавали дивное парфе из домашнего йогурта, переложенного слоями богатых клетчаткой овсяных отрубей, сдобренного корицей и, конечно же, медом. Говорят, что библейская «земля, текущая молоком и медом» на самом деле подразумевает «землю кислого молока и меда».

Большая часть йогурта, который потребляют жители греческих городов, производится промышленными гигантами, где состав молока и бактериальные штаммы стандартизованы и находятся под строгим контролем. Однако в сельской местности многие семьи по-прежнему полагаются на мелких местных производителей или готовят йогурт сами. Именно желание познакомиться с культурой домашнего йогурта и заставило проснуться рано утром, выйти на улицу и сесть в припаркованную у дверей моего афинского отеля машину. За рулем ждал рослый и весьма серьезный мужчина.

Георгиос изысканно одет, его английский столь же безупречен. Нашу встречу организовали два местных исследователя, которые изучают традиционную греческую еду в поисках новых микробов. Семья Георгиоса занимается производством сыра (то есть феты), а их близкий друг Димитриос делает йогурт. И вот наш автомобиль уже движется в необычайно оживленном утреннем потоке. Когда мы выбираемся из центра Афин и сворачиваем на Марафон, Георгиос объясняет мне, что хотя этот регион, Аттика, включает в себя такой многолюдный и суматошный город, как Афины, он же славится и обилием фермерских хозяйств. Они продают и молоко, и сыр, но в немалом количестве изготавливают йогурт.

Перед нами простирается знаменитая дорога, перебегающая от холма к холму, а вдоль обочин мелькают продуктовые лавки, шиномонтажные мастерские, пекарни. И вот мы приближаемся к месту, где прошлое тесно смыкается с настоящим, – к Марафону. На этой земле даже если не думаешь о древнегреческих мифах, все равно проникаешься пониманием чего-то героического – ведь здесь изо дня в день, без всякой суеты, рождается на свет традиционный греческий йогурт.

Пунктом назначения оказывается стоящее на отшибе небольшое строение, которое можно легко принять за очередную пекарню или продуктовый магазинчик. Расположенное под углом к главной дороге, оно ничем не выдает своего истинного назначения. У его дверей нас встречает Димитриос – очень дружелюбный молодой человек крепкого телосложения. Его родители начали делать йогурт еще в 1974 году, основав предприятие «Дафна»[69]. Отец Димитриоса заправляет производством, а мать управляет магазином. Едва переступив порог, я сразу же ощущаю запах ферментированного молока – сладковатый и сырой, но отнюдь не неприятный. Местечко напоминает мне старомодное кафе-мороженое или пекарню где-нибудь в Бруклине. Потолок и стены обшиты белыми досками и украшены пастушьими посохами и ведрами – как напоминание о том, откуда ведет свое происхождение здешняя продукция. У стены стоят два простеньких столика, покрытые клеенками, да пара стульев. В стеклянной витрине вместо ожидаемых булочек и пирожных плотными рядами выложены пластиковые баночки и керамические плошки, полные свежего йогурта, – традиционный способ хранить и продавать этот продукт. Возле кассы вместо соломинок и пакетиков с сахаром, как в кафе, – пластиковые ложечки и пакетики с медом.

Ничем не примечательная дверь в боковой части магазина оказывается сказочным порталом, через который попадаешь в святая святых йогуртового производства. За весь процесс, от нагревания молока до охлаждения готового йогурта, отвечает всего несколько человек, включая Георгиоса – пожилого отца Димитриоса. Обстановка в небольшом цехе «Дафны» проста и совершенно не современна: громоздкие старомодные миксеры, чаны для молока и стеллажи, заставленные керамическими горшками и плошками.

Первый шаг в создании йогурта – забор молока от местных овец. Надо сказать, что в Греции, как и во многих других регионах земного шара, слово «молоко» вовсе не значит «коровье молоко»: это может быть молоко овец и коз или даже лошадей, верблюдов и водяных, или азиатских, буйволов (доить их – весьма непростое занятие). То есть молоко любых более или менее крупных травоядных млекопитающих из окрестностей. В Греции с ее гористым ландшафтом коровы чувствуют себя не очень хорошо, зато овцы и козы благоденствуют. Молоко, поступающее в «Дафну», берется от овец, стада которых пасутся на здешних холмах в радиусе 20 км. Овцы забредают так далеко потому, что сейчас не сезон, в другое время года они находят пропитание значительно ближе.

Следующий шаг – подготовка молока. Мы приехали как раз к тому моменту, когда только что доставленную партию молока от здешнего фермера начали нагревать в большом открытом чане, поэтому в помещении стало удушливо-жарко и влажно. Нагревание преследует две цели, общие для очень многих ферментированных молочных продуктов: с одной стороны, оно меняет структуру белков, что позволяет получать более густой конечный продукт, а с другой – убивает потенциально вредные бактерии и заодно расчищает поле для полезных микробных культур, чтобы они творили свою магию без всяких ограничений.

После этого молоко немного остужают, давая ему постоять часа три в уютном тепле при 45 ℃, а затем вводят закваску – порцию йогурта, изготовленного накануне. Йогурту дают постоять еще 2,5–3 часа, чтобы он успел созреть, а потом остужают сутки, чтобы замедлить процесс ферментации. После его можно есть.

В состав бактериальных культур, которые использует «Дафна», входят те же два вида, которые мы находим в любом современном йогурте в любой точке земного шара, – L. bulgaricus и S. thermophilus. Но в то же время это совсем не те лиофилизированные бактерии, которые поступают на молочные фабрики из лабораторий, то есть высушенные и обработанные. Я спрашиваю Димитриоса, где они берут свои культуры, и тот отвечает просто: «Из другого йогурта». Я интересуюсь дальше, допытываясь, откуда же появилась культура для того, другого йогурта, и слышу в ответ: «Из прошлого йогурта… и позапрошлого… и еще раньше». То есть исходные штаммы остаются для них тайной. По словам Димитриоса, по всей Греции «ходят тысячи штаммов». Тысячи… А ведь микробиологи трудятся не покладая рук, чтобы собрать, каталогизировать и изучить все их разнообразие, от высокогорий до равнин и мелких морских островков. Задача перед ними стоит грандиозная. Какие бы древние микробы ни работали над йогуртом «Дафны», они знают, что им делать, и делают это хорошо, совместными усилиями расщепляя лактозу овечьего молока и выделяя молочную кислоту, понижая тем самым рН. Димитриос старается, чтобы рН их йогурта оставался на уровне 4,8: такой продукт спокойно простоит в холодильнике 10–12 дней.

Чтобы йогурт получился густым, они заливают готовый продукт в полотняные мешки и ставят под пресс, удаляя лишнюю влагу. Или просто разливают по керамическим горшкам. «В керамической посуде йогурт хорошо настаивается, – объясняет Димитриос. – Пористая глина впитывает часть влаги, так что через несколько дней йогурт становится очень густым». Такие глиняные горшки пользуются большим спросом перед Пасхой, до которой остается всего неделя. Семья обычно покупает килограмм йогурта для праздничной пасхальной трапезы, в которой это блюдо традиционно занимает главное место (поскольку у матери-овцы, чей ягненок пойдет на праздничный ужин, остается много молока). А иногда семейные греки покупают небольшую баночку в качестве закваски для собственного домашнего йогурта к празднику. Еще пару десятилетий назад даже не обязательно было идти в магазин или на рынок: торговцы йогуртом разъезжали с большими чанами и продавали его прямо на улице.

Продукция «Дафны» ничем не отличается от традиционного греческого йогурта с плотным верхним слоем из молочного жира. Когда корочка трескается, в ложбинки натекает жидкая сыворотка, так что выглядит все это как гористая местность с высоты птичьего полета. Йогурт из овечьего молока более концентрированный и густой, чем из коровьего, и обладает характерным запахом, сразу же наводящим на мысли о скотном дворе, но в хорошем смысле. Семья Димитриоса производит и йогурт жирностью 2 %, более сливочный на вкус, чем многие обезжиренные йогурты в США, а кроме того, в отличие от больших производств, они не добавляют туда желатин или другие загустители, полагаясь исключительно на гомогенизацию. В итоге получается йогурт с более приятной гладкой текстурой и слегка кисловатым вкусом – многие греки предпочитают его более грубой негомогенизированной версии из цельного молока. А если к нему добавить немного меда, вы испытаете чистое блаженство.

Но в создании йогурта кроется еще много такого, чего не могут с ходу заметить наши глаза и уловить наш язык. Процесс ферментации и метаболизм бактерий – это магия, где еще много неизвестного. Бактерии извлекают из молока лактозу и другие соединения и выделяют молочную кислоту и этиловый спирт. Streptococcus thermophilus запускает ферментацию, а когда значение рН опускается ниже 5, основную работу берут на себя Lactobacillus delbrueckii, подвид bulgaricus. Йогурт можно сделать, добавляя эти микробы и по отдельности, но вместе они справляются гораздо быстрее.

Хотя в основе большинства кисломолочных продуктов лежит деятельность этих двух бактерий, среди йогуртов не найти двух одинаковых. То, какими они получатся, зависит от молока (свежего, концентрированного или порошкового; коровьего, овечьего или козьего), температурной обработки и прочих особенностей технологического процесса. Однако очень многое зависит от бактериальных штаммов и их генетического своеобразия. Разные гены могут влиять на метаболизм бактерий и их ферменты, меняя тем самым и конечный продукт ферментации.

Сегодня многие потребители отдают предпочтение не резкому кислому вкусу, а более мягкому. Поэтому в промышленном производстве йогуртов тщательно контролируются все технологические переменные, особенно штаммы микроорганизмов. Как отмечают авторы научной монографии «Производство йогурта и других кисломолочных продуктов» (Manufacturing Yogurt and Fermented Milks)[70], посвященной производству йогурта и других кисломолочных продуктов, «выбор стартовых штаммов имеет ключевое значение для достижения мягкого вкуса», что выражается в значениях рН примерно от 4,2 до 4,4. «Чтобы получить более мягкую консистенцию, без всякого расслоения, необходимы стартовые культуры со штаммами, производящими экзополисахариды, однако грань между желаемой мягкостью и тягучестью или “липкостью” очень тонка», – пишут они. Иногда штаммы выбирают за то, что они придают густоту, в которой хорошо держатся кусочки фруктов, или за их способность противостоять изменениям рН и окислению, из-за чего фрукты бледнеют и выглядят неаппетитно. Таким образом, два классических вида бактерий открывают целый мир самых разных возможностей.

Вероятно, вы уже получили представление о том, как придирчиво подбираются ингредиенты и как строго контролируется процесс современного промышленного производства йогурта. В отличие от того метода, как готовился этот продукт на протяжении всей своей истории – бесконечно используемая повторная закваска и ферментация в открытых чанах, – сегодняшний йогурт делается совсем иначе. Для его приготовления «требуются специальные знания в области микробиологии, физиологии микроорганизмов, технологии производства и криобиологии», указывают авторы «Производства йогурта и других кисломолочных продуктов». Но здесь, как вы понимаете, речь идет о йогуртах, которые продаются в супермаркетах. Делать йогурт в домашних условиях намного проще, и ученая степень по микробиологии вам не понадобится.

Теоретически йогуртовую закваску можно использовать из раза в раз до бесконечности. Однако, как предупреждает эксперт по ферментации Сандор Кац, магазинные йогурты, даже супернатуральные и содержащие «живые активные бактерии», не так надежны и устойчивы, как традиционные йогуртовые культуры. Вот что он рассказал:

От микробиологов он узнал, что магазинные йогурты содержат лишь немногие выделенные бактериальные штаммы. По всей вероятности, этот выверенный и тщательно контролируемый технологический процесс промышленного производства возник «из-за того, что сто лет назад микробиологи никак не могли поверить, что использовать естественное сообщество бактерий безопасно и даже желательно, – объясняет он. – У них все время была эта идея – выделить главные компоненты ферментированных продуктов. Вот они и выделили Streptococcus thermophilus и традиционную болгарскую культуру Lactobacillus bulgaricus».

К слову сказать, благодаря тем давним исследованиям эти бактерии сейчас являются определяющими для йогурта в США и Евросоюзе, и они же внесены в «Кодекс Алиментариус» ООН, представляющий собой свод пищевых стандартов для международной торговли.

Традиционные йогуртовые культуры намного более сложные, они обладают защитными стратегиями, а потому могут выживать на протяжении многих поколений. И в конце концов с помощью волшебной палочки по имени интернет мне удалось заполучить одну старую домашнюю закваску. На ее основе я изготовила уже добрую сотню поколений йогурта.

До того как йогурт захватил полки супермаркетов, и даже до того, как его стали изготавливать на семейных греческих мини-фермах, многие тысячелетия по всему миру его делали вручную. Считается, что он появился еще в неолите либо в Средней Азии, либо на Ближнем Востоке. В теплом климате, без всяких холодильников, свежее молоко хранится очень недолго, спонтанно скисая под действием бактерий из внешней среды или самого молока. В общем, как могли бы поговаривать году эдак в 5000 до н. э., если жизнь сулит тебе лишь прокисшее молоко – опереди судьбу и сделай йогурт.

Ученые полагают, что свежее молоко могли хранить и перевозить в емкостях из кожи или желудков животных, которые сами по себе содержат бактерии, способные запустить процесс ферментации. Кроме того, при хранении кислого молока в кожаных бурдюках из него удалялась лишняя влага, в результате чего получался более густой продукт, напоминающий сегодняшний йогурт. Вероятно, обыкновение хранить молоко в глиняных сосудах тоже возникло в глубокой древности. Как объясняли мне в греческой «Дафне», глиняная посуда вытягивает из ее содержимого влагу, делает его более концентрированным. Кроме того, она служит и другой цели: помогает сохранять йогурт теплым во время его вызревания и холодным после него, тем самым увеличивая срок хранения. Этот метод до сих пор применяется во многих регионах мира, в том числе в Индии и в Непале.

Трудно сказать, какие именно микробы участвовали в ферментации йогурта на заре его истории, но можно не сомневаться, что их было много. Судя по геномной последовательности бактерии L. bulgaricus, так поразившей в свое время Мечникова, она исходно обитала на растениях и лишь со временем встроилась в поколения ферментированных молочных продуктов. То есть мы, люди, одомашнили ее, и с тех пор ее эволюция пошла по пути все более и более эффективного расщепления лактозы.

Болгарский йогурт, он же кисело мляко, возник, вероятно, около 6000 лет назад среди тех, кто населял область, известную нам как Фракия. Древние греки употребляли продукт, который они называли оксигала и, подобно современным грекам, подслащивали медом. Около 2000 лет назад римский писатель Плиний Старший упоминал йогуртоподобный продукт, который изготавливали варварские племена. Плиний Старший рекомендовал его для лечения желудочных недугов, что сегодня вполне подтверждается нашими знаниями о бактериальных достоинствах йогурта. Тюркский лексиколог Махмуд Аль-Кашгари[72] составил в 1070-х годах словарь, в котором привел первое из всех известных описаний йогурта. В XIII веке Чингисхан, судя по дошедшим до нас историческим свидетельствам, кормил свои войска йогуртом из кобыльего молока и внедрял эту пищевую привычку в завоеванных им странах.

В наши дни йогурт и подобные ему продукты присутствуют в рационе и исландских пастухов, и индийских фермеров, и иранских кочевников. По данным одного специального исследования, больше всего йогурта в мире потребляют швейцарцы (примерно 28,8 кг на душу населения в год) и жители Саудовской Аравии (около 22 кг на душу населения в год). Но и остальные не халтурят: по всему миру люди тратят более 50 млрд долларов в год на покупку йогуртов в магазинах, а ведь есть еще множество тех, кто продолжает делать его дома, берет у соседей или на фермерских рынках.

Стоит лишний раз уточнить: когда мы называем все эти продукты йогуртом, мы очень сильно упрощаем. Пища эта столь богата и разнообразна, что слово йогурт здесь так же уместно, как слово хлеб для определения всех продуктов из теста, которые мы готовим выпекая.

В Индии самый распространенный кисломолочный продукт – это дахи, история которого насчитывает минимум 25 столетий. По другой версии, он известен с конца IV тысячелетия до н. э., а значит, восходит ко временам земной жизни бога Кришны. Дахи упоминается в священных индуистских текстах, в традиционной индийской аюрведической медицине он издавна считается очень полезным для здоровья, особенно при кишечных заболеваниях. Бактерии, участвующие в создании дахи (при его изготовлении непромышленным способом), весьма разнообразны, но наиболее типичны лактококки и лейконостоки (которые присутствуют и в квашеной капусте), придающие дахи более сливочный вкус, чем у западных йогуртов.

Дахи также служит основой для ласси – популярного индийского напитка, в который добавляются вода и разнообразные фрукты, подсластители, соль или специи. Часто его смешивают с куркумой и в таком виде используют как лечебное средство при проблемах с желудком.

Другой вид ферментированного молочного продукта давным-давно, еще за 100 лет до нашей эры, возник в Исландии и упоминается в нескольких сагах. Он называется скир и делается примерно так же, как йогурт. Правда, в его приготовлении может использоваться и сычужный фермент, который делает скир более густым и роднит его производство с традициями сыроварения. Проведенные исследования показали, что стартовыми культурами для скира являются бактерии Lactobacillus helveticus[73] и разнообразные дрожжи. Созревший скир традиционно заливают в полотняные мешочки, чтобы сцедить лишнюю влагу, в результате чего получается густая масса, похожая на сметану. Скир укоренился в исландской культуре: в школах здесь проводятся «скирные бои», а метание скира в политиков – распространенная форма протеста. В дома исландцев под Рождество наведываются веселые гномы – братья Йоласвейнары (Йольские Парни, или Святочные Парни, числом тринадцать, в наше время ставшие местной версией Санта-Клаусов). Среди них есть Скиргаумюр (Скирный Обжора), пожирающий все запасы этого продукта в доме[74].

Жители страны, в которой не один Санта-Клаус, а целых тринадцать довольно хулиганистых гномов, наверное, веселые жизнелюбы. Действительно, многие эпидемиологи отмечают, что в Исландии необычно низкий уровень заболевания депрессией – что особенно удивительно, учитывая ее географическое положение: в зимнее время световой день длится не более пяти часов. Тем не менее уровень сезонных психических расстройств тут ниже, чем в США и многих других странах с не столь экстремальными условиями. Как показывает Дафна Миллер, врач и автор книги «Эффект джунглей» (The Jungle Effect), вероятно, потребление большого количества рыбы и мяса овец, питающихся местными лишайниками, очень способствует поддержанию психического здоровья исландцев – ведь их пища богата полиненасыщенными омега-3 жирными кислотами. Но вполне может быть, что устойчивый уровень серотонина поддерживается и благодаря постоянному поступлению в кишечник изрядных порций скира с его микробами.

В Финляндии есть свой кисломолочный продукт – виили. Он маскируется под йогурт или простоквашу, однако это гораздо более сложный продукт – и гораздо более тягучий. Виили не прост по своему составу – это далеко не два вида бактерий нашего бесхитростного йогурта. В его стартовых культурах выявили несколько разновидностей молочнокислых бактерий, а также несколько видов грибков, включая Geotrichum candidum (живет и в корке некоторых сыров). Виили имеет две главные особенности, отличающие его от всех прочих йогуртоподобных продуктов: во-первых, он тягуче вязок, и это благодаря определенным штаммам Lactococcus lactis подвида cremoris и Lactococcus lactis подвида lactis; а во-вторых, сверху он покрыт мягкой пленкой гриба Geotrichum candidum. Гриб этот аэробный, поэтому растет в поверхностном слое, одновременно наслаждаясь доступом воздуха и питаясь молочной кислотой, которую вырабатывают бактерии в нижнем слое. Снижая общую кислотность, этот грибок делает вкус виили более нежным. Иногда он может еле уловимо пахнуть плесенью, но благодаря активной работе коктейля из бактерий конечный продукт приобретает необычайно мягкий сливочный вкус, который так любят местные жители.

Все эти ферментированные молочные продукты в их родной культуре – это не просто блюда, которыми лакомятся время от времени или по какому-то особому случаю. Ими пропитана вся национальная кухня. Местные едят их постоянно, то есть буквально на завтрак, обед и ужин. И следовательно, их кишечная микробиота получает постоянный приток микробов. Пусть каждый из этих микробов проводит в кишечнике относительно недолгое время, но их непрерывное поступление приносит такую же пользу, как если бы они обитали в пищеварительном тракте на правах резидентов. В таких условиях и колонизации никакой не требуется.

Но сколько же реально бактерий поступает в наш кишечник при постоянном употреблении молочнокислых продуктов? Давайте прикинем. В йогурте бактерии составляют примерно один объемный процент. Значит, с одной порцией (условной чашкой) греческого йогурта мы получаем 1,5 г бактерий. Сравните это с пробиотическими пищевыми добавками, где на одну капсулу приходится хорошо если один миллиграмм бактерий, и вы, несомненно, предпочтете иметь дело с куда более полезной – и вкусной – настоящей пищей.

Йогурт, даже во всех своих изменчивых формах, не единственный молочнокислый продукт в мире. В современном западном пробиотическом пантеоне второе по важности место занимает кефир.

Кефир – необычайно любопытная штука. Возможно, на первый взгляд он напоминает разбавленный йогурт, но на самом деле это нечто совершенно иное. Сказать по правде, ученые до сих пор толком не разобрались, как он вообще появился.

Как и йогурт, кефир приобретает свою кислинку за счет молочной кислоты, которую производят бактерии. Но, в отличие от большинства йогуртов, в его ферментации участвуют еще и дрожжи. Именно они придают особую нотку его запаху, а также добавляют небольшое содержание алкоголя и чуть заметную шипучесть (из-за пузырьков углекислого газа, побочного продукта жизнедеятельности дрожжей, совсем как в пиве или шампанском – ваше здоровье!).

Стартовой культурой для кефира служат не определенные бактерии, а так называемые кефирные зерна – мелкие пузырчатые комочки, похожие на миниатюрную цветную капусту. Эти зерна добавляют в молоко и оставляют его сквашиваться на ночь. Когда молоко «закефирится», то есть взобьется, эти зерна отфильтровывают и добавляют в следующую порцию свежего молока.

По легенде, создателем кефира был пророк Мухаммед. Сам кефир он передал своим последователям, но секрет кефирных зерен был известен лишь ему одному. И если однажды кто-нибудь его раскроет, они тут же утратят все свои волшебные свойства. Правда это или нет – никто не знает, но пока никому не удалось взломать кефирный код.

Пока мы знаем лишь, что эти зерна представляют собой симбиотический комплекс из бактерий и дрожжей (symbiotic culture of bacteria yeast, сокращенно – SCOBY), удерживаемых вместе за счет сахаров, жиров и белков. Таким образом, каждое зерно – это очень сложно устроенное сообщество, в состав которого входит порядка тридцати, а то и больше видов микроорганизмов. Во внутренней части зерна преобладают дрожжи, а на его поверхности преимущественно держатся бактерии. Главная составляющая этого комплекса – полисахарид кефиран, который вырабатывается одной из резидентных бактерий (Lactobacillus kefiranofaciens). Кроме него ученые обнаружили в кефире нашу старую добрую знакомую, бактерию S. thermophilus, а также представителей бактериальных родов Lactobacillus, Leuconostoc, Lactococcus и Acetobacter и нескольких разных родов дрожжей. От соотношения всех этих микробов зависит аромат напитка, в котором сочетаются нотки зеленого яблока, ацетона, сливок, алкоголя и кислоты, – по крайней мере, по утверждениям химиков.

В наши дни массовое производство кефира основано не на спонтанном росте кефирных зерен, а на добавлении в исходное молочное сырье тщательно отмеренных доз бактерий и дрожжей, в результате чего получается стандартизованный продукт. В США это смесь лактобацилл и лактококков с небольшой примесью дрожжей (или вообще без них), благодаря чему процесс ферментации проще контролировать, да и алкоголя в конечном продукте получается гораздо меньше. Например, на этикетках кефира, который я часто покупала, перечислено с десяток видов бактерий, но дрожжи вообще не упоминаются. Так что, по-видимому, магазинный кефир мало отличается от обогащенного пробиотиками йогурта с соседней полки.

До недавнего времени изготовление кефира радикально отличалось от стандартных промышленных методов. Традиционно его готовили в бурдюках из кожи, причем в теплое время года прямо на улице и только зимой – в помещении. Как я слышала, иногда эти бурдюки держали возле входа в жилище, чтобы каждый мог на ходу пнуть его ногой – для лучшего перемешивания. После завершения ферментации кефир переливали в сосуд для хранения, а в тот же бурдюк, уже обсемененный кефирной культурой, заливали свежую порцию молока.

Попытки изучить таинственный процесс создания кефира начались уже в XVIII веке. И с тех пор, несмотря на столетия научных исследований и невиданный технологический прогресс, мы по-прежнему далеки от понимания, что же происходит в сплоченном и дружном мирке кефирного зерна. «Если взглянуть на кефирное зерно через электронный микроскоп, станет ясно, что оно содержит множество микроорганизмов, – рассказывает микробиолог Колин Хилл из Ирландского национального университета в Корке. – Мы можем рассмотреть их морфологию, [но] не можем сами вырастить их. Многие пытались разделить их и вырастить в лаборатории по отдельности, но они попросту не растут. Мы можем увидеть там самые разные микроорганизмы. А вот выделить их никак не получается». Метаболизмы всех этих микробов так тесно взаимосвязаны и переплетены – бактерии выделяют одни вещества, дрожжи потребляют их и, возможно, тоже подкармливают бактерии какими-то своими метаболитами, – что даже при всех наших мудреных микроскопах, питательных средах и новейших методах генного секвенирования мы до сих пор не в состоянии постичь и воспроизвести тот результат тонкой сопряженной эволюции, который представляет собой кефирное зерно.

Дальше сложнее. Как именно эти крохотные зерна – которые остаются едиными и не теряют тесной внутренней взаимосвязи – способны воздействовать на весь бурдюк, банку или чан молока? «Само по себе зерно содержит очень сложный набор бактерий и дрожжей. Если бросить его в молоко, молоко сбраживается, становится кислым, с небольшим содержанием алкоголя, и даже обретает небольшую газацию», – объясняет он. Но при этом большинство микробов остаются внутри кефирных зерен, а не циркулируют в молоке. «Мы обнаруживаем разве что одну молочнокислую бактерию и одну разновидность дрожжей, которые выходят и осуществляют ферментацию. А все прочее остается в зернах. При этом, скорее всего, те микробы, что находятся в зернах, тоже питаются какими-то составляющими молока, – говорит Хилл, – но особо бурной активности не проявляют». И что самое любопытное: в ферментированном молоке преобладающие микробы вырабатывают антимикробные соединения, чтобы все посторонние, не относящиеся к зернам микроорганизмы, которым вдруг захочется попользоваться новой и такой питательной средой, даже и думать об этом забыли. Такой вот парадокс. «Удивительно, как микробы внутри зерна не убивают друг друга, – замечает Хилл. – В другой среде, когда микроорганизмы контактируют друг с другом, их отношения складываются совершенно иначе». Одним словом, секрет пророка Мухаммеда – магия кефирных зерен – не дается нам в руки.

Помимо йогурта и кефира, есть еще один удивительный молочный продукт, тоже ферментированный и тоже в высшей степени традиционный, – кумыс. Хотя в чем-то он напоминает кефир – тоже немного газированный и тоже содержит алкоголь, – это лошадка совсем другой масти. Его также получают путем сквашивания молока за счет микробов, но на этом его сходство с прочими обсуждаемыми кисломолочными продуктами и исчерпывается. Этот среднеазиатский напиток полностью жидкий, без всяких комочков и признаков сгущения, и при этом сероватого оттенка. Связано это со свойствами его основы, а именно молока, которое дают лошади.

По своему белковому составу кобылье молоко очень отличается от молока, которое мы получаем от других видов домашнего скота. Оно не сгущается даже при кислотной ферментации и превращается в очень питательный напиток, который пользуется заслуженной славой не одно тысячелетие.

Вероятно, кумыс возник где-то на территории нынешнего Казахстана, где были найдены первые следы одомашнивания лошади. По имеющимся свидетельствам, в середине V века до н. э. скифские племена, кочующие по евразийским степям, привезли этот напиток в Монголию и Китай (похожий продукт в Монголии называется айраг). В XIII столетии путешественник Марко Поло говорил о нем как о весьма приятном напитке. Вкус у него резковатый, и в нем чувствуется алкоголь. Из-за характерного запаха и типа ферментации кумыс иногда называют «молочным вином» или даже «молочным шампанским».

Традиционный процесс изготовления кумыса таков: кобылье молоко заливают в бурдюк из прокопченной конской кожи и дают ему забродить. Бурдюк используется неоднократно, одновременно служа стартовой культурой для ферментации новых порций молока. Если молоко перестает скисать как положено, в него кладут кусок-другой сырого конского сухожилия, чтобы оживить процесс брожения за счет свежих микробов.

Кумыс до сих пор очень популярен в Средней Азии, и, чтобы удовлетворить большой спрос на него, производство этого напитка во многих местах поставлено на промышленные рельсы. Разумеется, трудно ожидать, что какой-нибудь санинспектор благосклонно воспримет куски сухожилий, плавающие в молоке, которое вот-вот будет разлито по бутылкам и поступит в продажу. Копченые бурдюки тоже ушли в прошлое, да и вместо кобыльего молока все чаще используется коровье.

Кумыс считали очень полезным для здоровья: с его помощью лечили заболевания желудочно-кишечного тракта, аллергии, гипертонию и другие сердечно-сосудистые заболевания. В России полагали, что он оказывает целебное действие даже при туберкулезе. В XIX и начале XX века открывались санатории, где практиковали кумысолечение. Там поправляли здоровье многие знаменитости своего времени, в том числе Лев Толстой и Антон Чехов. Состоятельные люди могли себе позволить, борясь с недугами, селиться на этих южных курортах, дышать свежим теплым воздухом и пить кумыс бутылку за бутылкой[75].

Существует и другая необычайно соблазнительная категория молочных продуктов, в создании которых тоже не обходится без микробов: речь о сыре.

Но прежде чем вы кинетесь нарезать себе любимый сыр, нужно примириться с тем, что не все сыры формально можно отнести к пробиотикам. Хотя живые микробные культуры используются при производстве всех сыров, большинство микроорганизмов успевает погибнуть или уничтожаются специально прежде, чем сыр попадет на полки магазинов. Видимо, в погоне за богатым вкусом и длинными сроками хранения некоторые европейские сыровары невольно вывели особые разновидности микробов, которые продолжают жить и трудиться в больших, тяжелых головках зрелого сыра. Сегодня мы пользуемся наследием первых сырных алхимиков, догадавшихся применять невидимую бактериальную магию для превращения молока в нечто совершенно фантастическое и, что особенно важно, способное долго храниться.

История происхождения сыра мало чем отличается от истории йогурта и прочих ферментированных молочных продуктов. Тысячи лет назад пастухи хранили молоко в бурдюках из козьих желудков, содержавших бактерии и энзимы, вроде сычужного фермента, который используется в сыроварении по сей день. После долгих переездов верхом под палящим дневным солнцем всадники с удивлением обнаруживали, что за время пути молоко превращалось в густой съедобный продукт. А если удавалось придать ему дополнительную твердость, он получал еще одно важное преимущество: его было легко транспортировать и хранить.

Сегодня, разумеется, процесс изготовления сыра выглядит иначе, даже если речь идет о чисто домашнем сыре. Тем не менее в основе многих сыров лежат очень интересные микробные культуры, а некоторые сорта, например эмменталь или грюйер, обладают пробиотическими свойствами, достойными самого пристального изучения. И я решила поучаствовать в этом нелегком деле.

Выезжая из Берна, вы увидите, как каменные здания постепенно сменяются холмами и лесами. Извилистыми дорогами вы пойдете среди покатых зеленых склонов, усеянных мелкими фермами и деревянными домиками под остроконечными крышами. Повсюду вы увидите коров. Очень много коров. Еще один поворот – и перед вами открывается сказочный пейзаж на фоне заснеженных альпийских вершин. Дальше вы спускаетесь в долину к небольшой деревушке – живописной, как на открытке. Собственно, это и есть долина Эмменталь, давшая название сыру, который производится здесь сотни лет.

Однако в наши дни эмменталь начинается не здесь. Чтобы этот сыр оставался именно эмменталем, его микробная культура была буквально заморожена – можно сказать, застыла во времени. Как и многие другие, она хранится в холодильниках центральной правительственной лаборатории. Далеко не каждый сыр, произведенный в долине Эмменталь, может так называться. В соответствии с требованиями, предъявляемыми к продуктам с защищенным обозначением происхождения (protector designation of origin – PDO), швейцарское правительство строжайше контролирует качество молока, процесс и используемую культуру, следя, чтобы эмменталь сохранял свои свойства[76]. Сегодня это один из сотни признанных сортов швейцарского сыра, официальные микробные культуры которых хранятся в Берне, в научном институте, где работает швейцарский микробиолог Уэли фон Ах. Фон Ах – большой энтузиаст своего дела, дружелюбный и гостеприимный хозяин – руководит биотехнологической группой в составе швейцарского аграрного исследовательского центра «Агроскоп». Этот научный центр, находящийся в удобно расположенном правительственном комплексе, включает лаборатории, реакторы и холодильники, там изучают и хранят бактериальные культуры, выделенные из самых знаменитых швейцарских сыров и других продуктов – от сыра тет-де-муан («голова монаха») до копченой охотничьей колбасы, – всего порядка 15 000 штаммов[77]. Мы обходим лабораторию, где производится множество стартовых культур, а также шумные холодильники, где эти культуры хранятся, пока не появится необходимость отправить их почтой на сыроварни.

Несмотря на тщательное сохранение культур, производство даже самого титулованного швейцарского сыра не поддается тотальному контролю. Поэтому мои слова насчет «застывшей во времени» микробной культуры следует относить скорее к технологическому процессу. Ведь как только эти лиофилизированные бактерии попадают в руки сыроваров, они начинают жить собственной жизнью. «Эти сыры производятся из сырого молока, и у них есть собственная бактериальная флора», – объясняет фон Ах. Такое исходное богатство «создает трудности, потому что это довольно сложная экосистема». Как только культуры принимаются за дело, между ними возникают различия. Прежде всего сыровар должен пробудить культуру и заставить ее расти. Для этого используется молоко. Но даже то, какое молоко при этом используется – цельное, свежее или концентрированное, – задает направление, в котором будет развиваться культура.

Даниэль Штадлер – один из сыроваров, которому поставляют эту тщательно оберегаемую культуру, чтобы тот производил эмменталь на своей небольшой сыроварне. При ней есть магазин, которым заведует его жена, Бригитта. Они продают не только сыр и прочие молочные продукты собственного производства вроде йогурта, но и всякую всячину: маринованные огурчики, овощные консервы, вино, а также яйца, которые выставлены на прилавок в больших корзинах, чтобы покупатели выбирали их сами.

Соседняя дверь – это вход в маленький производственный цех, где в лучах весеннего солнца, бьющего через высокие окна, все сияет белизной и начищенным металлом. Оказавшись здесь, чувствуешь себя как на фабрике XIX века с рекламной открытки (только с оборудованием и стандартами безопасности XXI столетия). В этом небольшом помещении неустанно суетятся несколько молодых людей – все в белых шапочках, белых майках с красным логотипом «Эмменталь», белых брюках, белых фартуках и даже белых галошах. Только запах разбавляет эту безупречную белизну – запах нагреваемого молока.

Молоко местных коров поступает сюда еще теплым после утренней и вечерней дойки. И тогда начинается работа. Приготовление сыра – это и наука, и искусство одновременно. Прежде чем приступить к ферментации, каждую порцию молока тщательно анализируют, оценивая основные показатели – содержание жиров, белков – и то, во что его можно превратить. Характеристики молока могут существенно меняться в зависимости от времени года и рациона коров, и сыровару необходимо иметь это в виду. В цехе Штадлера есть небольшой закуток, такая мини-лаборатория, где он проводит анализ поступившего молока перед тем, как пустить его в производство. После того как молоко будет признано годным, его пропускают через сетчатый фильтр, чтобы устранить любой мусор, случайно попавший в эту сливочную жидкость. Затем оно поступает в огромный медный чан, который занимает большую часть помещения.

Свои культуры Штадлер держит в маленькой холодильной камере. Разводит он их старомодным способом, используя то же самое молоко, которое идет на изготовление сыра. Он разливает его по литровым банкам, добавляет в каждую небольшое количество культуры и дает постоять, прежде чем использовать в качестве закваски для очередной порции сыра.

К середине утра объемистый чан наполняется молоком, поступившим с утренней дойки, и его начинают нагревать. Когда молоко достигает нужной температуры, Штадлер добавляет закваску из сырого молока с бактериями, которую замешивают в чане большими лопатами. Затем молоко оставляют ферментироваться, в процессе чего оно сворачивается. Пока оно не загустело слишком сильно, его снова тщательно перемешивают лопатами и добавляют сычужный фермент. В нужный момент Штадлер подает сигнал – рычаг поворачивается, и молочная гуща вместе с сывороткой по трубам перетекает из медного чана в небольшие резервуары, расположенные над семью формами для сырных голов. Исходящая паром горячая сыворотка с комками свернувшегося молока изливается в формы. Затем сыворотка сцеживается из форм в подставленную под них большую лохань (потом скормят поросятам). Количество молока кажется колоссальным, но, как замечает Штадлер (а фон Ах переводит со швейцарского немецкого), на каждую головку сыра, которая весит около 90 кг, уходит порядка 1000 л молока[78]. Штадлер берет образцы с краешка формы, чтобы оценить текстуру сырного зерна. Культуры тем временем тихонько питаются себе и растут. Позже, в сырном погребе, они вступят в свои права.

Как только формы наполнятся, начинается процесс прессования. Некогда это делалось с помощью резного деревянного пресса, но сейчас процесс механизирован: пневматические прессы давят на заполняющее формы сырное зерно с заданной силой и даже могут переворачивать его, чтобы прессование шло равномерно. Свежие сырные головы остаются в формах до следующего утра. За ночь бактерии превратят часть лактозы этого протосыра в молочную кислоту, которая послужит пищей для других микробов, таких как пропионовые бактерии. На следующий день головы поместят на двое суток в рассол. Соль улучшает вкус сыра и способствует его хранению, а также вытягивает из него избыток влаги, делая более плотным и твердым.

После извлечения из рассола сырные головы выкладывают на стеллаж в сырном погребе – всего семь полок. Получается сырная башня весом около 635 кг, тут, в этом слабо освещенном помещении, сыр и будет вызревать. Здесь работают несколько вентиляторов, обеспечивающих циркуляцию пахучего воздуха, температура которого поддерживается на уровне 21 ℃. Штадлер проходится по помещению, обстукивая зреющие головы небольшим заостренным резиновым молоточком (похожим на тот, которым врачи проверяют коленный рефлекс). Одна голова издает густой, гулкий звук. «Если постучать по ней, слышно, что она все еще очень молодая», – говорит он. Более зрелые головы громче и резче. «Сыровар всегда умеет определять качество сыра на слух», – подтверждает фон Ах. Заодно Штадлер измеряет сырный круг – полностью созревшая голова сертифицированного эмменталя с маркером PDO должна иметь высоту ровно 19 см.

После того как сыр достаточно долго полежал в первом отделении погреба, его переносят во второе, более прохладное помещение, где едва выше 10 ℃. Запах здесь совсем другой – богатый, влажный, земляной, с сильным оттенком умами[79]. Штадлер берет большую деревянную лопату, немного двигает головы, а потом угощает нас сыром из сердцевины головки, которая была сделана два месяца назад. Хотя она еще не полностью созрела, вкус у сыра сливочный и очень нежный, с легкой кислинкой, лишь с намеком на то, каким богатым и насыщенным он станет в будущем. Хозяин снова запечатывает отверстие в сырной голове и продолжает обход своего царства микробной ферментации. По мере созревания корочка на сыре темнеет, а на самых старых головах видны мелкие белые пятнышки грибной плесени. Все это признаки того, что сыр уже близок к конечной стадии созревания, когда он приобретает насыщенный сливочный вкус с легкими ореховыми нотками. После того как сыр проведет здесь положенное время, его продадут дистрибьютору для окончательного дозревания и отправки на рынок, где эмменталь, можно сказать, ценится на вес золота (за одну сырную голову покупатель может заплатить больше 5000 евро).

Тем временем в цех начинает поступать следующая партия молока, но ей придется подождать до завтра: предприятие Штадлера невелико и обеспечивает лишь один производственный цикл в день, в отличие от больших заводов, где сырные головы, так сказать, крутятся сутками напролет.

В прохладном подвале у Штадлера созревают отборные головы эмменталя для его магазина. В этом маленьком сырном погребе, где сильно пахнет аммиаком – побочным продуктом микробов, которые «заведуют» процессом созревания, на нижней полке лежит трехлетняя голова эмменталя, все еще продолжающая зреть на деревянных дощечках. Со своей шершавой желто-коричневой коркой она стала похожа на большой круглый деревенский каравай. Раз в неделю ее протирают рассолом и переворачивают, соблюдая давний, почти священный ритуал сыроварения – совместного труда человека и микробов.

Хотя человечество занимается сыроварением очень давно, мы все еще не очень хорошо понимаем, как именно происходит этот процесс – по крайней мере, его микробную составляющую. Бактерия Lactococcus lactis, обычно участвующая в производстве твердых сыров, по всей видимости, исходно была связана с миром растений. Но после многих столетий использования для сбраживания молока, подобно болгарской «йогуртовой» палочке L. bulgaricus, она вполне освоилась в этой новой для себя среде и, под неустанным давлением со стороны человека, генетически приспособилась эффективно потреблять лактозу. Как и в йогурте, в сыре разные бактерии научились успешно сотрудничать друг с другом. В частности, в эмментале Lactobacillus delbrueckii, подвид lactis, отвечает за расщепление молочных белков. Затем в дело вступает бактерия Propionibacterium freudenreichii[80], которая растет за счет высвобождающихся аминокислот. На основе этой пищи пропионовые бактерии вырабатывают ацетат и пропионат (напоминаю, что это полезные жирные кислоты, которые вырабатывают и наши собственные кишечные бактерии), придающие сыру ореховый привкус. Эти же бактерии выделяют углекислый газ, пузырьки которого образуют в сыре характерные дырочки – сыровары называют их «глазками».

Эта двухмикробная система держится на очень тесном химическом взаимодействии. Но микробный мир сыров настолько разнообразен и полон удивительных бактериальных штаммов (включая два новых, недавно обнаруженных во французском грюйере) и неожиданных грибных плесеней, что мы только-только начинаем понимать, что же происходит в сыре на самом деле.

Разобраться в этих микробных сообществах нелегко, но очень заманчиво узнать наконец ответ – каким образом все-таки получается сыр. Вполне возможно, что поиск ответа приведет нас к новым открытиям, касающимся эволюции микроорганизмов в самом широком смысле слова. Бенджамин Вульф, изучающий экологию и эволюцию микробных сообществ в Университете Тафтса, поставил страстную любовь к сыру на службу своей научной карьере. «Меня всегда поражало – откуда берется такое количество разнообразнейших сыров, если все они состоят, по сути, из одного и того же базового ингредиента – молока. Источник этого вкуснейшего разнообразия – в разнообразии микробов и их деятельности, направляемой руками талантливых сыроваров», – говорит Вульф.

Такое разнообразие, безусловно, подразумевает, что мы имеем дело с очень сложной микробной динамикой. Вульф перечислил вопросы, которые предстоит решить микробиологам: «Когда вы пробуете камамбер, что в это время творят его микробы? Что между ними сейчас – война или мир? Влияют ли они друг на друга, вырабатывая антимикробные вещества? Или, наоборот, помогают друг другу, выделяя соединения, которые способствуют их взаимному росту? Что происходит, когда микробы эволюционируют рядом с соседями? Дают ли эти соседи им новые возможности для эволюции? А может, напротив, подавляют ее скорость? Большинство предшествующих исследований были сосредоточены лишь на отдельных микробах, живущих поодиночке». А главное чудо сыра возникает именно благодаря тому, что эти микробы живут и работают вместе.

Сыр – одна из многих разновидностей традиционной ферментированной пищи и среды обитания микробов, в которой целые сообщества бактерий и грибов действуют совместно, меняя друг друга[81]. «Мы можем кое-что узнать о том, как эти две очень разные группы микроорганизмов взаимодействуют внутри одного микробиома, – говорит Вульф. – У многих бактерий и грибов, которые растут в этих видах пищи, есть близкие родственники, обитающие в почве или в кишечнике человека. А значит, разобравшись в процессах и механизмах, действующих среди пищевых микробов, мы сможем перенести наши знания и на более сложные естественные микробиомы». Вульф и его коллеги продолжают изучать тонкости этой комплексной динамики с научной точки зрения. Но традиционное сыроварение тоже служит постижению всех этих микробных тайн – просто другими путями.

Всего в часе езды на юго-запад от долины Эмменталь расположен небольшой городок Грюйер, где некогда появился на свет сыр, носящий то же имя. В этом городке, оседлавшем вершину холма, есть сыровар, который решительно отвергает любую механизацию, даже такую скромную, как мы видели в хозяйстве Даниэля Штадлера. Сырные головы он делает целиком и полностью вручную. В своей уютной лавке он процеживает молочную гущу через мелкоячеистую сеть, которую держит пальцами без всяких перчаток; раскрывая сеть, как опытный рыболов, он погружает ее в теплую масляно-желтую жидкость, вынимает, полную сырного зерна, которое переносит в стоящие наготове формы, и заводит свой старый деревянный пресс, вращая рукоять с нужной скоростью. И здесь, на холмах вокруг, немало других сыроваров, которые делают свой сыр точно таким же способом.

Сыр, носящий имя этого городка, широко известен по всему земному шару, и его популярность продолжает расти. Десять лет назад через магазины в мире было продано более 900 000 кг грюйера, а сегодня, несомненно, эта цифра значительно выше. В этом городке вы гарантированно найдете местный сыр на каждом столе – в виде фондю, раклета, супа и чего угодно еще. И даже просто в виде нарезанных ломтиков, которые подают на завтрак. А если вы зайдете в гости к любому местному фермеру, скорее всего, вас будут угощать сыром, который сделан в этом самом хозяйстве.

Жак и Элиан Мюрит владеют в Грюйере маленькой фермой, гостиницей и летним домиком-шале, а также держат стадо в несколько десятков коров. Зимой эта супружеская чета живет в доме при ферме, на окраине городка. Прохладным апрельским утром слышно, как негромко позвякивают тяжелые медные колокольчики на шеях телят, которые пасутся здесь же, на лужайке за домом, прямо у задней двери.

Каждую весну Жак Мюрит вместе со своими коровами – и с порцией стартовой культуры грюйера – перебирается в семейное шале, стоящее среди холмов. Там он проводит все лето вместе с одним из сыновей; они пасут коров на поросших сочной травой склонах, доят их дважды в день, а потом превращают полученное молоко в собственный домашний грюйер.

Этому ремеслу Жак Мюрит обучился почти пятьдесят лет назад у одного старого сыровара и с тех пор каждое лето делает сыр тем же самым способом. Каждый сезон он начинает с того, что выписывает по почте стартовую культуру – ту же, которую получают и другие грюйерские сыровары. Но с этого момента его культура начинает жить своей собственной, прекрасной и счастливой, жизнью. Он добавляет стандартизованную смесь микробов в порцию свежего коровьего молока, создавая тем самым собственную микробную культуру, которая будет служить сырной закваской на весь сезон. Каждый день он будет использовать культивированное молоко из партии предыдущего дня для выращивания следующей культуры, увековечивая собственную линию микробов с помощью бессмертной практики повторной закваски. Ведь микробы, которые будут творить его сыр, берутся не только из официальной культуры, но и с кожи его рук и из окружающей среды. Некоторые исследователи обнаружили даже, что микробиота, сформировавшаяся на старинном деревянном оборудовании, богата полезными бактериями, которые держат на удалении все возможные патогены. Старая как мир техника безопасности до сих пор в действии.

Вот что пишут об этом в одной из своих статей микробиолог Дэвид Миллс и его коллега по Калифорнийскому университету в Дейвисе Николас Бокулич: «Ферментация пищи всегда была процессом, требующим большого внимания и заботы». И далее они говорят о тех, кто готовил такую пищу: «…вольно или невольно [они] влияли на микробные сообщества, отвечающие за процессы брожения, путем прямого или непрямого вмешательства – например, изменяя окружающую среду, контролируя уровень влажности или наводя чистоту. Исторически это был “кустарный” процесс, который совершенствовался эмпирически, методом проб и ошибок, и все традиционные методы ферментации возникли задолго до того, как люди узнали о микробах, которые и обеспечивали эту ферментацию». Тем не менее Жак Мюрит нашел способ выращивать нужных микробов в правильном соотношении, изготавливая свой грюйер, и его вкус остается выше всяких похвал.

Процесс сыроварения – очень нелегкая работа. Мужественные швейцарские сыровары, привыкшие проводить все лето высоко в горах, создали свою собственную неприхотливую кухню. Одно из блюд, характерных для этой непритязательной и наполненной неустанным трудом жизни, – очень простой в приготовлении суп, получивший название суп дю шале. Основные ингредиенты – картофель, лук, свежее молоко и, разумеется, сыр грюйер. «В горах, в шале главная задача – суметь приготовить еду из того, что найдется под рукой. Обычно в горах живут только мужчины[82], и все их запасы – это картофель, лук, молоко и сыр», – объясняет мне по-французски Элиан Мюрит. Иногда в дело идет выращенная на грядке или собранная в поле зелень, а также привезенные из города макароны, но вот морковку в таком супе обычно не увидишь.

В местном ресторанчике «Оберж де ла Алль», расположенном в историческом центре городка, это традиционное блюдо готовят на свой манер. Задняя комната ресторана выходит окнами на стены древнего городского замка и еще более древние Альпы позади него. Суп здесь подают в огромной деревянной чаше – добавку можно брать неограниченно («Ешьте сколько хотите», смело говорится в английском варианте меню). Сливки, шпинат, картофель, мелкие макароны пенне и лук-порей – все вместе создают добротную и сытную, но не слишком изысканную еду. Все это полагается сдабривать гренками и тертым сыром, которые подаются отдельно.

Даже простой фермерский завтрак в Грюйере принято завершать кусочком сыра. Свежевыпеченный деревенский хлеб из цельнозерновой муки подают с домашними джемами, домашним сливочным маслом и, разумеется, грюйером собственного производства – обычно в виде впечатляюще огромного клина. Запить все это можно кофе, чаем и горячим какао.

Возможно, такая еда не слишком отвечает трендам здорового питания, но она представляет собой вкуснейшее сочетание потенциально пробиотического сыра и доброй порции полезнейших пребиотиков в виде цельных злаков, овощей и какао.

Многие из сырных микробов еще только предстоит провести через сотни формальных научных тестов, чтобы понять, можно ли их считать пробиотиками. Некоторые из них, как мы уже знаем, сохраняют жизнеспособность в пищеварительном тракте; другие успели продемонстрировать свою потенциальную полезность, пусть еще и не вполне подтвержденную. Но если мы вернемся к строгому определению, что такое пробиотик, отмечает Колин Хилл, «границы оказываются довольно размытыми. Сыр, как вы знаете, содержит множество бактерий. Это и лактобациллы, и другие организмы. Но лактобациллы, похоже, другие – не те, которых мы обнаруживаем в кишечнике. Они прошли специальную селекцию – скажем, оказались удобны с технологической точки зрения или придавали продукту хороший вкус и так далее и со временем могли сильно измениться, утратив свои пробиотические свойства. Однако они все равно в какой-то степени подтверждают идею, что получать с пищей много живых микробов – это хорошо». В конечном счете все сводится к вопросу: «Что для вас лучше – живые микроорганизмы в сыре или пастеризованный сыр, в котором никаких микробов нет?» И он с полной уверенностью готов ответить, что первый вариант, безусловно, лучше. Если богатый, сложный вкус зрелых сыров сам по себе не является достаточной причиной, то их необыкновенную насыщенность микробами можно считать веским доводом, чтобы отдавать предпочтение именно им.

Не все молочные продукты, получаемые с помощью микробных культур, пришли к нам из кожаных бурдюков или древних погребов. В Японии, например, интерес к ферментированной пище, здоровому питанию и научным открытиям привел к созданию, вероятно, самого первого функционального пробиотического продукта, получаемого промышленным способом. Я имею в виду якульт (Yakult).

В состав якульта входят молочный порошок, патентованный штамм бактерий, ароматизатор и щедрая порция сахара. Эта сладкая смесь расфасовывается в порционные пластиковые бутылочки объемом 60 мл и сегодня продается более чем в тридцати странах. Каждый день люди по всему миру выпивают примерно 28 млн таких бутылочек. Этот пробиотический напиток, изготовляемый в промышленных масштабах, очень далек от традиционной ферментированной пищи. Но и у него есть исторические корни.

История якульта началась на заре ХХ века с исследований японского микробиолога по имени Минору Широта, который необычайно увлекся работами Ильи Мечникова и его идеями о благотворном влиянии полезных бактерий на продолжительность жизни человека и решил продолжить его дело. Занимаясь исследовательской работой в Университете Киото, Широта принялся за поиски других бактерий (помимо «йогуртовой» палочки L. bulgaricus), которые могли бы положительно влиять на здоровье человека. И такую бактерию он нашел – это оказалась Lactobacillus casei.

Штаммы L. casei обнаруживаются во рту и в кишечнике человека, а также в разных сырах, квашенных естественным образом оливках и другой ферментированной пище. Некоторые штаммы считаются пробиотиками за их способность предупреждать антибиотик-ассоциированную диарею и пресекать другие виды диареи. Конкретный штамм, который ученый описал в 1930 году, сейчас известен как Lactobacillus casei Shirota. Позднее он основал компанию по производству напитков, сделав ставку не на историю и традицию, а на промышленный прогресс и науку. Первый продукт под названием Yakult появился на японском рынке в 1935 году[83].

Сегодня главный завод Yakult Honsha расположен у подножия горы Фудзи, в двух часах езды от Токио. Когда я туда приехала, гору затянуло низкими тучами, а затяжной дождь беспощадно поливал чистенькие и аккуратные производственные корпуса. Встречать меня и двух сопровождающих от компании высыпала целая группа людей с зонтиками, и когда мы все вместе прошли через раздвижные двери и оказались в просторном вестибюле, я почувствовала себя так, словно попала в будущее – в футуристический мир функциональной пищевой индустрии.

Завод ежедневно выпускает примерно 1,4 миллиона единиц продукции. Моим личным гидом, сопровождающим меня на экскурсии по заводу, стал рослый, жизнерадостный молодой человек с сияющей улыбкой и модной прической. Одет он был так же, как и все здешние сотрудники, в белый комбинезон из плотного хлопка и белые туфли, – костюм сразу вызывает ощущение деловитости, чистоты и дотошности во всем.

Производственный цех, разумеется, не имеет ничего общего с пропахшими плесенью швейцарскими сырными погребами или скромными греческими лавочками, торгующими домашним йогуртом. Разглядывая его сверху через широкие окна просторного обзорного коридора, идущего по верхнему этажу заводского здания, я вижу больше сотни огромных сияющих резервуаров, соединенных сложной системой труб и подвесных переходов. Каждый такой резервуар возвышается почти на 8 м и вмещает примерно 32 000 л. И конечно, даже речи не может быть о повторной закваске. Наоборот: перед каждым новым производственным циклом встроенный в резервуар моющий механизм полностью стерилизует его изнутри, а все труднодоступные места тщательно вычищаются вручную – этим заняты рабочие в защитных касках и со страховочными поясами – техника безопасности прежде всего. А чтобы не возникло мысли, будто в резервуары случайно могут попасть какие-то лихие микробы, все рабочие, одетые в одинаковые белые комбинезоны, в обязательном порядке принимают воздушный душ – сначала перед входом в производственный цех, а потом перед входом в любой из резервуаров. Каждый получает по шесть комплектов рабочей одежды, и от рабочих требуют, чтобы они немедленно переодевались, если хоть как-то запачкаются. Одним словом, вся эта пробиотическая «фабрика Вилли Вонки»[84] отмыта и продезинфицирована до скрипа.

Однако вместо ожидаемого волшебства я сталкиваюсь с сухой прозой. Производственный процесс начинается с сухого молока. Порошок растворяют в горячей воде, а потом стерилизуют. После охлаждения смесь подают в девственно-чистые культивационные резервуары, туда добавляется культура Lactobacillus casei Shirota. Температура в этих резервуарах поддерживается на уровне температуры человеческого тела, и по прошествии «некоторого отрезка времени» (его продолжительность – тщательно оберегаемый секрет компании) напиток охлаждают, гомогенизируют и перемешивают. После этого концентрированный якульт доставляют в сияющих чистотой цистернах на дочерние фабрики, где его разливают по бутылочкам – это уже вполне похоже на классическую модель Coca-Cola.

Другие заводы Yakult, разбросанные по всему земному шару (включая один в США, к югу от Лос-Анджелеса), выпускают напитки для собственных регионов. Но каждое предприятие, независимо от того, как далеко оно от Японии, использует исключительно бактерии, полученные от японского «материнского штамма».

Под таким же строгим контролем проводится розлив продукции для продажи в Японии. Поток воздуха высокого давления не дает пыли и микробам попадать в разливочные цеха из внешних помещений. Другие продукты Yakult, помимо классического напитка, используют строго анаэробные штаммы. Это означает, что при розливе по бутылкам жидкость не должна контактировать с кислородом. Поэтому компания разработала специальную установку, которая наполняет упаковки так, чтобы их содержимое ни секунды не соприкасалось с воздухом, и еще одно устройство, которое потом проверяет, не просочился ли хоть один пузырек. Как подчеркнул мой экскурсовод, если вы встряхнете продукт Yakult, ничего не услышите, потому что там нет воздуха, а значит, жидкость не может плескаться.

Примерно через тридцать лет после выхода на японский рынок, в 1963 году, Yakult запустил новую маркетинговую компанию, лицом которого стали якульт-леди (Yakult Ladies). В странах Азии и Латинской Америки эти женщины до сих пор развозят продукцию компании по домам и офисам. В принципе они делают то же самое, что привычные для нас молочники, только доставляют не молоко, а пробиотики. И обязательно женщины, то есть «молочницы». Первоначально их функция была просветительской: они разъясняли потребителям, чем так полезен их продукт. Но со временем этот нехитрый маркетинговый прием вырос в нечто большее, одновременно сделавшись ключевым способом дистрибуции. Современные якульт-леди – это мощная организация, насчитывающая более 38 000 женщин в одной только Японии и еще порядка 42 000 в других странах. Помимо того что они являются лицом компании, они выполняют и очень важную культурную роль. Например, после аварии на АЭС «Фукусима-1» в 2011 году ученый из Университета Хидзияма привлек местных якульт-леди к сбору историй, очерков и стихотворений пострадавших местных жителей, которые делились с другими своим опытом; люди доверяли этим женщинам свои переживания, которыми едва ли стали бы делиться с посторонними.

Так как же действует якульт? Исследования показали, что выделенный Широтой штамм, введенный в экспериментальный напиток, при ежедневном потреблении на протяжении зимы предупреждал развитие инфекций верхних дыхательных путей. Ученые также отметили, что он повышает иммунитет и помогает пожилым людям как противовоспалительное средство.

Изучение этого распространенного пищевого штамма также позволило пролить свет на то, какую сложную среду представляет собой наш кишечник – и как мало мы знаем о том, что в нем происходит. Участники еще одного экспериментального исследования две недели пили напиток, содержащий 100 млн живых бактерий L. casei Shirota (по данным компании, в одной стандартной бутылочке якульта содержится около 6,5 млрд таких бактерий). Хотя этот штамм почти не сохраняется в кишечнике после того, как напиток перестает поступать в организм, за время своего присутствия он успевает заметно повлиять на популяции резидентных микробов; в частности, ученые выявили изменения в численности 25 других кишечных бактериальных штаммов[85]. Кроме того, L. casei Shirota вырабатывает соединения, которые ограничивают распространение патогенного штамма Salmonella.

Сегодня компания Yakult производит не только сладкий напиток в крохотных, запечатанных фольгой бутылочках. Она выпускает широкую продуктовую линейку и проводит научные исследования. За 80 лет, минувших со дня ее основания, компания распространила по миру множество других функциональных пищевых продуктов, разработанных микробиологами в ее лабораториях.

Собственный научно-исследовательский институт компании распахнул свои двери в окрестностях Токио в 1967 году. Благодаря ему в 1970-х годах на рынок поступили продукты, содержащие штаммы бифидобактерий (обычно встречающиеся в кишечнике младенцев), а также фармацевтические препараты и даже косметические средства на основе молочной кислоты. Сейчас его ученые заняты изучением пребиотиков для питания полезных бактерий. Некоторые пищевые добавки в виде галактоолигосахаридов (ГОС) были выпущены именно компанией Yakult, а сейчас она запатентовала специально разработанные ГОС (такие как Oligomate), которые способствуют росту бифидобактерий и других полезных молочнокислых бактерий, а заодно могут использоваться в качестве подсластителя.

Сегодня компания присматривается к новому направлению – космосу. В 2012 году она запустила исследовательский проект, нацеленный на изучение влияния пробиотиков на космонавтов, работающих на МКС. «Находясь в космосе, астронавты подвергаются физическому воздействию множества факторов – это и стресс, возникающий из-за жизни в условиях внеземной микрогравитации и ограниченного пространства в тесном корабле, и космическая радиация. С большой вероятностью эти факторы вызывают изменения в их кишечной среде, которые могут привести к нарушению баланса кишечной микрофлоры и ослаблению иммунитета… Цель исследовательской группы – выяснить, сохраняются ли в космосе те же эффекты от приема молочнокислых бактерий, которые были выявлены в наземных условиях.

Компания также продолжает поиски новых пробиотических штаммов, в том числе среди традиционной японской ферментированной пищи. Можно сказать, что развитие молочной продукции – это двигатель эволюции полезных микробов.

Молоко – не просто среда, с которой мы получаем потенциально полезные чужеродные микробы. Оно может быть ключевым источником пищи для наших микробов-резидентов – начиная с наших первых в жизни глотков.

Речь идет о галактоолигосахаридах (ГОС). Эта разновидность пребиотиков встречается в очень малых количествах в большинстве видов молока – хоть коровьего, хоть овечьего и козьего, и даже верблюжьего и кобыльего. Но гораздо больше их в человеческом грудном молоке.

Их там так много, что это обилие долгое время ставило ученых в тупик. С другими составляющими грудного молока все было понятно – ясно, для чего нужны молочные белки, жиры и легко перевариваемые углеводы, служащие строительным материалом и доступным источником энергии, особенно для активно растущего малыша. Но для чего нужны ошеломляющие 20 % молочных углеводов, которые детской пищеварительной системой не усваиваются? Почему в таком энергетически насыщенном, подобранном под нужды развивающегося организма продукте, как грудное молоко, вдруг такое количество бесполезного наполнителя?

Да потому, разумеется, что он предназначен не для младенца, а для его микробов.

Эти ГОС способствуют росту полезных бактерий, включая бифидобактерии и лактобациллы, которые обитают в детском кишечнике. Благодаря постоянному притоку пребиотического «топлива» хорошие бактерии быстро размножаются, вытесняя вредоносных пришельцев, и даже сами вырабатывают антимикробные вещества, поддерживающие здоровье ребенка.

Искусственно созданным молочным смесям такая задача не под силу. Что не удивительно, ведь грудное молоко – не стандартная субстанция, скроенная по единой мерке. У всех женщин состав молока различается, и даже у одной кормящей матери он изменяется по мере того, как ребенок растет. Различия эти включают и сдвиги в составе углеводов, служащих пищей для микробов. К настоящему времени ученые выявили в грудном молоке более 150 подтипов пребиотических соединений, и это, очевидно, не предел. Причем эти пребиотики не те же самые, которые встречаются в других видах пищи. Они как будто специально подобраны для разных микробов и оказывают разное действие: служат пищей для полезных микробов; прогоняют опасных патогенов (например, стрептококков группы B); влияют на функцию кишечной выстилки и то, как садятся (или не садятся) на нее бактерии; повышают кислотность кишечной среды, не давая селиться в ней чужеродным микробам; улучшают абсорбцию важнейших макро– и микроэлементов, включая необходимые для развивающегося организма кальций и магний.

По этим причинам многие компании тратят огромные ресурсы и средства, чтобы решить сложнейшую проблему молочных пребиотиков. Энея Реццонико, руководитель отдела микробиологии человека в Научно-исследовательском центре компании Nestlé в Лозанне (Швейцария), отмечает, что хотя они с коллегами считают грудное вскармливание оптимальным для всех новорожденных, бывают случаи, когда это невозможно. И при искусственном вскармливании молочные смеси, которые послужат лучшей пищей для микробов, будут полезнее и для здоровья самого ребенка. Они признают, что анализ кишечной микробиоты позволяет понять, что ребенок рос не на материнском молоке, а на искусственном вскармливании. Но ученые сейчас интенсивно трудятся над тем, чтобы устранить эти различия. Другие компании, в том числе и Yakult, тоже включились в эту работу, изучая способность разных соединений стимулировать рост важных для здоровья микробов, таких как бифидобактерии.

Грудное молоко – еще и способ введения в организм ребенка нужных микробов. Если угодно, оно и есть наш первый в жизни пробиотик[86]. С молоком матери мы получаем заботливо составленный набор живых бактерий. В частности, в него входит бактерия Bifidobacterium longum, подвид infantis, которая составляет основу кишечного микробиома в начале жизни. Исследования показали, что этот микроб особенно эффективно ограждает организм от инфекций – бесценная услуга для младенца, иммунная система которого еще только начинает формироваться.

Млекопитающие передают своим детенышам микробов вместе с молоком уже 100 млн лет, а может быть, и больше. Помимо этого первоначального введения микробной культуры мы, люди, постепенно выработали и другие способы обеспечивать приток микробов в наш уже взрослый организм с помощью особым образом приготовляемой и сохраняемой пищи – йогурта, кефира, сыра и пр. Возможно, мы так никогда и не узнаем, каким образом возникли эти такие вкусные и такие полезные ферментированные продукты. Как поэтично сказано в одном из отчетов Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, «возникновение методов ферментации теряется во мгле истории».

Задолго до того как появились все эти продукты, требующие тщательного подбора культур и строгого соблюдения рецептуры и технологии приготовления, существовал и другой способ ферментации. Он вполне мог возникнуть и без всякого человеческого участия, но дал поистине удивительные результаты, когда мы слегка направили этот процесс в нужное русло.

Поговорим о нем – о привычном соленом или маринованном огурчике, чье присутствие обязательно в столь любимых нами сэндвичах с пирамидой всяческих деликатесных вкусностей. Поговорим о нем – обычно плавающем с собратьями в банке, наполненной неестественно зеленой жидкостью. Как он далек от своего обласканного микробами прародителя – засоленного или замаринованного по их милости. Поговорим об огурце. Поговорим о микробах и овощах.

В далеком прошлом именно они, микроорганизмы, заправляли процессом консервирования овощей, приобретающих по ходу нежный вкус и, возможно, не лишенных полезных свойств. Сегодня наши любимые делаются путем маринования в уксусе, которое призвано не культивировать микробов, а уничтожать их.

Но секреты заготовки овощей в естественно-кислой среде, то есть квашения, вовсе не утрачены окончательно. Богатый и разнообразный мир ферментированной зелени, овощей и фруктов уцелел – его можно увидеть и на домашних кухнях, и на деревенских рынках, где он только и ждет, чтобы мы снова открыли его для себя во всей красе.

И маринование, и квашение служат для того, чтобы уберечь собранный урожай от порчи и сохранить его в переработанном виде как можно дольше. В результате получаются совсем другие продукты, с новым характерным вкусом – от легкой кислинки до обжигающей остроты. И если пища эта сквашена без добавления уксуса, в ней полным-полно живых микробов. И нам не трудно предположить, какую пользу приносят такие соленья. Впрочем, определенная зависимость здоровья человека от солений, насыщенных микробами, обнаружена довольно давно и хорошо известна в гастрономических культурах мира.

О японских соленьях так и говорят, что они помогают пищеварительному процессу и буквально отводят болезни. Популярное гималайское блюдо – квашеный редис под названием синки[87], как считается, помогает при диарее и болях в желудке. На Гавайях ферментированные клубни таро, растертые в вязкую кашицу «пои», издавна используют для лечения желудочно-кишечных заболеваний, а также аллергий у детей. И хотя мы еще только начинаем постигать действующие в этих продуктах микробные процессы и их потенциальное влияние на наш организм, кажется, наши новообретенные знания нужны лишь для подтверждения того, что уже давно известно в традиционных культурах.

В основе всего разнообразия вкусных блюд и пользы от них лежит единственный, на удивление простой природный процесс.

Сквашивание растительной массы происходит благодаря ее заселению бактериями и грибами из почвы, воздуха и ее собственных микробных сообществ. После того как растение срывают, оно теряет свою естественную способность защищаться и его захватывают микробы. Растения начинают гнить, плесневеть и вообще терять свою пищевую привлекательность.

До XIX века способов сохранять с таким трудом полученный урожай было не так уж много. Фрукты и овощи с большим или меньшим успехом сушили, а еще заливали раствором уксуса (то есть сильной кислотой), который убивал всех микробов – и плохих, и хороших. А примерно две сотни лет назад произошел прорыв – на сцену вышло консервирование[88].

Надо сказать, способ сохранения продуктов путем контролируемого микробного разложения был широко распространен во всем мире с незапамятных времен. Вместо того чтобы позволить диким дрожжам и прочим микроскопическим организмам делать с нашей едой все, что им вздумается, мы сумели разделить и обуздать процесс микробного разложения так, чтобы наша пища изменялась, но оставалась съедобной – и даже становилась еще вкуснее. В отличие от повсеместной стерилизации и пастеризации, которые после возникновения микробной теории заболеваний стали распространяться все шире и шире, ферментация пищи – это, если угодно, наш способ признать преходящую природу жизни и отчасти смириться с ней.

Некоторые традиционные способы ферментации определенных фруктов и овощей подразумевают множество нюансов. Но в большинстве случаев квашение подсоленных продуктов – исключительно простой процесс. Шаг первый – погрузите овощи в рассол. Шаг второй – ждите. Шаг третий – ешьте. Ни тебе уксуса, ни пастеризации. Продукт готов и при этом изобилует живыми микробами.

Это «дикая», естественная ферментация не нуждается ни в стартовой культуре, ни в закваске. Нужно лишь создать для хороших микробов подходящую среду. И конечно, потребуется время. Микробы, участвующие в процессе квашения, принадлежат собственно продукту, им не остается ничего другого, как кормить себя самостоятельно. Иногда надо добавить воды, а еще лучше – извлечь жидкость из продукта, подсолив его и/или мелко порубив. Слой жидкости изолирует продукт от воздуха, создавая условия для процветания анаэробных микробов и не давая развиваться плесени. Соль тоже служит защитой от вредоносных анаэробных микробов. В процессе собственного пищеварения бактерии вырабатывают кислоту, из-за которой жидкость становится непригодна для жизни гнилостных бактерий. И вот через несколько дней или недель (а в иных случаях и лет) вы получаете безопасную, аппетитную и богатую микробами еду, кисленькую на вкус. Квасите ли вы капусту или делаете соленые огурцы – процесс идет примерно одинаково. Но если внимательнее присмотреться к тому, что происходит внутри каждой банки или кастрюли, каждого горшка или бочонка, можно увидеть захватывающе интересное и познавательное действо.

Подобно тому как наше тело служит местом обитания сложных микробных сообществ, так и растения являются носителями богатых микробиомов[89]. И лишь очень небольшая доля этих организмов способна жить – и процветать – в соленой, кислой и бескислородной среде. Но именно эти микробы нам нужны. Потребуется немного времени и некоторое терпение, чтобы собрать их вместе, а потом уговорить вырастить собственные популяции и уничтожить всех посторонних – в этом, собственно, и заключается процесс квашения. И если вы когда-нибудь пробовали делать что-нибудь подобное, наверняка знаете, о чем я говорю.

Вспомним расхожую фразу: главное – не результат, а процесс. Ровно так же и с квашением. С того момента, как вы заливаете исходный продукт рассолом, и до того, как извлекаете последний кусочек, микробная среда в вашей банке или кадушке претерпевает постоянные изменения.

Все начинается с гибели аэробных микробов, в том числе странствующих повсюду спор плесени. Оказавшись отрезанными от столь необходимого им воздуха, они быстро гибнут. Следующими в небытие отправляются микробы, не выносящие повышенной солености. Как правило, на этой стадии бурно разрастается бактерия под названием Leuconostoc mesenteroides (также участвующая в ферментации колбас, но об этом мы поговорим чуть позже) – она счастлива пребывать в соленой анаэробной среде и в ходе своей бурной деятельности выделяет молочную кислоту и углекислый газ. Именно поэтому в начале квашения вы можете с тревогой наблюдать, как рассол начинает пузыриться. Ничего страшного – приоткройте крышку, чтобы в буквальном смысле выпустить газы. Проделав огромную работу и произведя больше кислоты, чем ей самой нравится, L. mesenteroides самоустраняется и уступает место ацидофильным (то есть кислотолюбивым) бактериям, таким как Lactobacillus plantarum[90], которые и принимают бразды правления ферментацией.

Не стоит думать, что квашение – спектакль двух актеров. Несколько – если не десятки – разных видов и штаммов активны на протяжении всего процесса, но время от времени, когда условия становятся наиболее благоприятными, кто-то из них начинает доминировать. Все вместе они весело пируют на бродящем продукте, выделяя вещества, которые делают среду непригодной для вредоносных микробов. Состав действующих лиц может варьироваться – в зависимости от того, какие микробы присутствовали на вашем продукте изначально, чем они питаются и в каких условиях живут. Например, в тепле ферментация обычно идет быстрее, а более низкие температуры замедляют процесс.

Не все бактериальные штаммы в нашей квашеной пище являются в строгом смысле пробиотиками. В сущности, многие из них еще предстоит изучить… или хотя бы определить, к каким группам организмов их отнести. В любом случае они являются для нас дополнительным источником живых микробов и их генов и, возможно, приносят пользу, о которой мы даже не догадываемся.

По всей вероятности, микробная ферментация овощей возникла около 4000 лет назад в Индии и началась она с нашего доброго приятеля огурца. С тех пор квашеные (соленые) огурцы появлялись везде, где выращивали эту овощную культуру. В конце концов, ну сколько можно съесть огурцов за лето? Зато как к месту они бывают долгой зимой, когда еда скучная и однообразная и в ней так не хватает витаминов. В странах Восточной Европы огурцы начали заготавливать путем квашения очень давно, причем в каждой местности это делали на свой лад, добавляя собственный набор специй. В Азии квашеные огурцы тоже известны – например, в виде непальского деликатеса кхалпи.

В наши дни на полках супермаркетов можно видеть небольшие партии квашеных овощей в насыщенном микробами рассоле. Простота их приготовления дает надежду, что этот старомодный способ консервирования по-прежнему распространен и на наших кухнях.

Квашеными бывают, конечно, не только огурцы. Можно квасить свеклу, черешки ревеня, зеленые томаты, морковь, лук, чеснок, папайю, имбирь, дайкон, турнепс, листовую капусту и, разумеется, перчики – одним словом, любые растения, которые вам нравятся. И даже те, которые в ином виде вы бы есть не стали.

Один из самых распространенных продуктов – квашеная капуста. Как и многие другие, в детстве я порой обнаруживала ее в своей тарелке – не помню, чтобы это вызывало хоть какое-то удовольствие. Покупную квашеную капусту извлекали из кладовки, кидали на сковородку и тушили, а потом подавали в качестве унылого гарнира к свиной отбивной. Мы, дети, просто отпихивали ее вилкой на край тарелки, там и оставляли, не притрагиваясь к ней. Разве что в канун Нового года маме удавалось скормить нам с братьями по одной ложке этой гадости, вроде как на счастье, в соответствии со старой немецкой традицией.

Действительно, было бы большой удачей, если бы наша микробиота волшебным образом научилась извлекать из такой капусты хоть немного пользы. Пастеризованная, а затем тушеная – в ней и намека не оставалось на присутствие даже одного, последнего, полезного микроба. Зато сколько живых микробов в традиционно приготовленной квашеной капусте, которую и в наши дни с удовольствием делают обычные хозяйки на домашних кухнях и фермеры в небольших цехах. Приготовить такую капусту своими руками совсем не трудно, тем более что она получается очень аппетитной – с упругой текстурой, хрустящая и сочная. Капусту шинкуют, солят, как следует разминают и давят голыми руками, чтобы из нее вышел сок. Как только жидкости будет достаточно, шинкованную капусту вместе с соком закладывают в емкость так, чтобы она вся была им покрыта. Дальше дело за временем и микробами, которые начинают творить свою магию.

Превращение свежей капусты в квашеную происходит в несколько этапов, за каждый из которых отвечают свои микроорганизмы. Как и другие квашеные овощи, капуста содержит штаммы лактобацилл, которые живут на капустных листьях. Недавние исследования выявили удивительное видовое разнообразие этих микробов, включая Lactobacillus brevis[91] и Lactobacillus plantarum[92]. Эти полезные бактериальные штаммы делают среду слишком кислой для патогенов, особенно таких опасных, как Clostridium botulinum[93].

На этих самых общих сведениях и заканчиваются все наши представления о непритязательной закуске, любимой многими. Бенджамин Вульф по этому поводу произнес страстный монолог: «Думаешь, что знаешь уже все о микробной стороне этого необычайно древнего способа ферментации овощей. Казалось бы, чего проще: наруби капусту, добавь соли, сложи все это в банку – и вот, пожалуйста, квашеная капуста! Но даже базовые аспекты процесса этой ферментации остаются загадкой. Какие бактерии живут на капусте в разных регионах земного шара – одни и те же или разные? А у разных сортов капусты бактерии общие или тоже различаются?» Вместе со своими коллегами по лаборатории, расположенной в окрестностях Бостона, они пытаются выяснить все это, работая над проектом, который в шутку называют «капуста от грядки до кишечника», потому что «нам столько всего еще предстоит узнать о такой, казалось бы, нехитрой штуке, как квашеная капуста».

Помимо живых микробов, квашеная капуста, как и другие ферментированные овощи, добавляет пище выразительный кислый привкус. Собственно, другое название этого продукта – кислая капуста, именно так переводится популярное блюдо немецкой кухни sauerkraut. Кислый вкус ей придает молочная кислота, которую выделяют неутомимые молочнокислые бактерии, в частности лактобациллы. Некоторые считают, что к этой кислинке нужно притерпеться, но стоит привыкнуть к насыщенному, пикантному вкусу ферментированных закусок или гарниров, и еда без них будет казаться пресной и скучной. А главная прелесть живой ферментированной пищи – особенно той, которая делается в буквальном смысле своими руками, – заключается в возможности контролировать ее вкус и текстуру. Любая мало-мальски опытная хозяйка скажет, что если вы оставите овощи кваситься подольше, то получите более мягкий продукт. А если прервете процесс раньше, овощи будут более хрустящими.

Если приглядеться к средиземноморской кухне, то в ее соусах и закусках мы обнаружим еще один чудесный дар микробной ферментации: квашеные оливки. Оливки – необыкновенный плод, пользующийся славой по всему миру многие тысячелетия. Только что снятые с дерева, они сильно горчат, и есть их невозможно. Но еще тысячи лет назад жители Средиземноморья обнаружили, что избавиться от этой горечи можно с помощью ферментации.

Подобно нынешним магазинным огурчикам, большая часть продающихся оливок не содержит живых микробов. При промышленной заготовке их обрабатывают щелоком, или каустической содой, которая устраняет горечь, потом закладывают в пустой рассол, так что итоговый продукт можно считать блеклой имитацией традиционных, естественно ферментированных оливок.

Но в мире еще остались места, где не разучились готовить оливки традиционным способом, полностью основанным на естественной ферментации. Такие оливки – превосходная закуска, достоинства которой дополняются обилием микробов. И разумеется, нет на свете лучше места, чтобы насладиться ими, чем Греция.

Когда выезжаешь из Афин на северо-восток, можно мельком увидеть силуэты гор, с которых Зевс, согласно мифу, наблюдал за судьбоносными битвами[94]. Я отправляюсь в это путешествие за натуральными квашеными оливками в маленькой тесной машине, за рулем которой курит гречанка-микробиолог, а рядом сидит ее коллега. Примерно через час мы пересекаем пролив между материком и Эвбеей – вторым по величине греческим островом. Его покрытые оливковыми рощами холмы вырастают прямо из моря, а потом вздымаются к небу крутыми горными вершинами, поросшими темным сосновым лесом. Свернув с шоссе и устремившись вглубь острова, мы едем через деревушки, где иногда приходится пережидать неторопливо переходящих через улицу коз и где вдоль проселочной дороги старики собирают дикие травы.

В конце концов дорога приводит нас в небольшое прибрежное селение под названием Ровиес, где нас встречает человек, ради которого мы проделали весь этот долгий путь, – Никос Валлис. На этой полоске земли он обосновался около 35 лет назад и, несмотря на преклонный возраст, продолжает работать в оливковом саду, которым семья его супруги владеет с тех самых пор, когда грекам удалось изгнать отсюда турок, то есть с 1820-х годов. А еще он председатель местного оливкового кооператива, и его цель – чтобы все окрестные оливковые сады давали экологически чистые урожаи и чтобы принадлежащая кооперативу фабрика отказалась от обработки оливок каустической содой и перешла на естественную ферментацию. Сегодня эта фабрика производит около 100 000 тонн оливок в год. Но когда Валлис, родившийся и получивший образование в египетской Александрии, переехал сюда в начале 1980-х, он не имел ни малейшего представления о выращивании оливок – и уж тем более о том, как их ферментировать.

Фабрика стоит на самом берегу, обращенная одной стороной к заливу, а другой – к возвышающимся над ней холмам. Безмятежное море так близко, что до него можно легко добросить оливковую косточку. На солнышке во дворе греются бродильные чаны, а легкий ветерок доносит из горных рощ птичий щебет. Несмотря на монотонное урчание сортировочного конвейера и нашу увлеченную беседу о микробных генах, кажется, что время здесь остановилось давным-давно, застыв в идиллическом прошлом.

Ленточные окна, протянувшиеся по верху длинного фабричного строения, освещают его по-спартански скромную обстановку, а сводчатый потолок придает разворачивающемуся под ним ритуалу едва ли не мистериальное величие. Здесь оливки проводят от восьми до девяти месяцев, превращаясь из горьких несъедобных плодов в аппетитнейшее лакомство. Под протянувшейся на уровне второго этажа галереей выстроились в ряд глубокие прямоугольные резервуары – старые чаны для ферментации. Их заполняют оливками с водой и солью, добавляют чуть-чуть молочной кислоты, чтобы микробы взялись за дело. Запечатанные парафином деревянные крышки защищают содержимое чанов от пыли и мусора, а также перекрывают доступ воздуху. Рядом наготове стоят грабли с длинными ручками – они нужны, чтобы регулярно перемешивать оливки.

Валлис очень гордится своими оливками долгого приготовления и простотой, с которой организован весь процесс. «Мы просто закладываем оливки в рассол», – говорит он. По сравнению с оливками, которые обрабатывают щелочью, а потом квасят всего пару-тройку месяцев, его зеленые оливки темнее, у них нет блеска, и на их созревание требуется значительно больше времени. Когда кладешь их в рот, они аппетитно похрустывают и сразу ощущаешь их легкую горчинку. Правда, как признается хозяин, нынешним покупателям больше нравятся плоды посветлее, мягкая текстура и приглушенный вкус оливок, прошедших обработку каустической содой. Я попробовала несколько его оливок прямо из чана. Действительно, вкус очень насыщенный, оттененный солью. С детства я обожаю водянистые черные оливки (настолько, что регулярно получала баночку в подарок на Рождество), а позже с удовольствием лакомилась оливками в масле и с зеленью в пафосных ресторанах, но мне и в голову не приходило думать о каком-то традиционном солении. Но эти греческие оливки сразу же выдали свое благородное происхождение настоящим буйством вкуса.

Чтобы разобраться в процессе заготовки оливок, Валлис взял себе в напарники Эффи Цакалиду, микробиолога из Афинского сельскохозяйственного университета, которая и привезла нас сюда.

Естественная ферментация оливок обычно проходит в три этапа. Первые пару дней, когда рН еще нейтрален, бурно размножаются самые разные микробы. Затем, по мере того как рН снижается, на протяжении пары недель в чанах правят бал молочнокислые бактерии, такие как Lactobacillus plantarum, и устойчивые к кислой среде дрожжи. Их популяции сохраняются до конечной фазы ферментации, когда заметно возрастают в числе дрожжевые грибки вроде Pichia anomala (также активно участвующие на ранних стадиях брожения вина), Saccharomyces chevalieri (еще один вид винных дрожжей) и др.

Изучив множество разновидностей оливок, подвергшихся спонтанной, естественной ферментации, микробиологи обнаружили в них богатейшие микробные сообщества, в том числе потенциально пробиотические штаммы. Одна группа ученых исследовала традиционные для Сицилии квашеные столовые оливки и выяснила, что почти в 100 г этих оливок содержится 1 млрд живых бактерий L. plantarum и L. paracasei (оба вида имеют пробиотические штаммы). Авторы еще одной статьи указывают на наличие 238 разных штаммов молочнокислых бактерий, среди которых 17 обладали признаками потенциальных пробиотиков, а один из них, L. plantarum (штамм S11T3E), проявил лучшие пробиотические свойства, подавляя рост таких вредных бактерий, как листерии.

Уже не одно десятилетие Валлис культивирует и заготавливает оливки, но все равно продолжает с истовым рвением евангелиста нести благую весть об их натуральной ферментации. «Я просто стараюсь, чтобы как можно больше людей узнали об этом», – поясняет он. А его родственник Стефано, напротив, считает, что оливки, приготовленные естественным, за счет природных ферментов, образом, говорят сами за себя и не нуждаются в рекламе: «Тут и доказывать нечего – достаточно их просто попробовать, и все становится ясно». Я попробовала – и вполне склонна с ним согласиться.

На другом краю света, вдали от Греции с ее долго томящимися в чанах оливками, есть страна, где поддерживаются тысячелетние – и при этом очень живые, разнообразные и изобретательные – обычаи изготовления квашеных продуктов. Япония изобилует такой едой – от быстро замаринованного корня лотоса до слив, медленно томящихся в маринаде.

По-японски все квашеные кушанья называются цукэмоно (буквально «маринованное блюдо»). Есть еще слово цукэ («солить, мариновать») – оно последовательно добавляется к названию любого продукта, приготовленного подобным образом (например, хакусай-цукэ – «квашеная капуста»). Впрочем, цукэмоно означает нечто большее, чем микробная ферментация, – это своего рода философия пищи. «Цукэмоно – это превращение, трансформация», – говорит американка Элизабет Андо, кулинар и автор книг по кулинарии, проживающая в Японии уже больше 50 лет. Она поделилась своими представлениями о японской квашеной еде за чашечкой чая в отеле рядом с шумным кварталом Сибуя.

Андо проводит семинары по цукэмоно у себя дома в Токио, откуда в ясный день можно разглядеть вершину священной горы Фудзи. Перед началом программы она опрашивает участников – многие приезжают из США или Великобритании, – в чем, по их мнению, суть и назначение ферментированной пищи. Многие начинают говорить об уксусе, и «почти все убеждены, что цель ферментации – сохранить летнее изобилие на зиму. Но цукэмоно не имеет с этим ничего общего. Да, порой это действительно способ сделать запас на зиму, но эту пищу едят круглый год». На самом деле, утверждает Элизабет, цукэмоно олицетворяет и круговорот времен года, и тайны отдаленных уголков страны, и наследие предков. Она рассказывает об этом, перечисляя названия солений цукэ в разных префектурах, и это звучит так красиво и мелодично, что я невольно заслушалась. Ферментированные продукты украшают практически любой стол, оттеняя достоинства других блюд, придавая неповторимый акцент каждому приему пищи и принося большую пользу здоровью.

Из всех разновидностей цукэмоно есть один продукт, неизменно сопровождающий любое японское блюдо: его как начинку можно найти в суши; его видят рядом со спредом; он лежит почти в каждой коробке для еды Bento (чаще всего эти специальные японские ланч-боксы называют просто бэнто). Это такуан, квашеный дайкон, названный в честь прославленного буддийского монаха, поэта и художника Такуана Сохо, который якобы и придумал это блюдо. В квашеном виде желтоватый корнеплод становится ярко-желтым благодаря добавлению в рассол плодов гардении. Его режут на тонкие дольки, и, помимо прочего, им часто закусывают в конце еды. Тот, что попробовала я, оказался, вопреки ожиданиям, не острым и хрустящим, а довольно нежным, с мягким вкусом и ароматом. Однако, варьируя продолжительность ферментации и добавляя перца, такуан можно сделать как твердым, так и острым – если именно такой нужен для того или иного блюда.

Еще один популярный в Японии квашеный продукт – это умэбоси. Готовят его из умэ – плода, напоминающего нечто среднее между сливой и абрикосом. Этими мягкими квашеными фруктами часто приправляют завтраки и обеды. Умэбоси едят вместе с рисом. Часто, когда собирают бэнто, на вареный рис, которым аккуратно заполняют ланч-бокс, в самый центр кладут одну маринованную сливу. Получается ярко-красное пятно на белом прямоугольном фоне – словно японский флаг хиномару (буквально «солнечный круг»), отсюда и название хиномару-бэнто. Считается, что умэбоси повышает выносливость[95] организма и помогает справляться с болезнями благодаря свойству снижать рН. Бытует одна популярная история, будто обязательное присутствие этих всемогущих квашеных плодов в коробках бэнто однажды предупредило вспышку пищевого отравления из-за положенного в них некачественного риса. Этот случай, по словам Андо, «демонстрирует нам мудрость предков».

Традиция готовить умэбоси насчитывает несколько столетий, хотя самые ранние упоминания отсылают на тысячу лет назад. Во многих местах процесс изготовления почти не менялся на протяжении многих поколений. Как правило, в июне собирают чуть недозрелые кислые плоды умэ, вялят их на солнце, солят, перекладывают красными листьями периллы (по-японски сисо), плотно утрамбовывают и квасят до получения великолепного продукта. Андо подчеркивает: чтобы процесс ферментации проходил как надо, требуется достаточно большое количество плодов, создающее нужную массу и объем. По сути, «почти невозможно получить пристойное умэбоси, взяв меньше десяти кило» – и это, уверяет она, абсолютный минимум. Сама она состоит в группе, которая каждый год собирается вместе, чтобы заготовить партию умэбоси – около тридцати килограмм, – а потом делит между участниками. Элизабет заберет с собой в Токио килограмм-два – «мне этого почти на год хватит». Однако, по ее словам, «большинство японцев хранят готовые сливы несколько лет, прежде чем попробовать. Многие любят выдержанное вино – вот и двух-, трехлетние сливы ценятся больше свежеприготовленных. С годами они становятся мягче, но не портятся». Если их квасили правильно, уверяет Андо, умэбоси «теоретически могут храниться вечно».

С непривычки вкус умэбоси может показаться слишком резким – они очень кислые и довольно соленые; все чересчур, как считают многие даже в Японии. Группа исследователей, изучавшая активацию вкусовых центров мозга, просила японских участников-добровольцев во время фМРТ мысленно представлять, как они едят умэбоси. Даже вызванный воображением, этот «сильный кислый вкус», как писали ученые, давал возможность «наблюдать возбуждение отдельных зон», хотя в реальности испытуемые его не ощущали.

Помимо обычного способа квашения в рассоле, японцы применяют и другой, гораздо более специфический метод, при котором ферментация идет не в рассоле, а в гуще влажных рисовых отрубей. При шлифовке риса удаляется жесткая внешняя оболочка рисовых зерен – эта масса и называется рисовыми отрубями или нукой. Нука, с которой все и начинается, создает свой особый мир нукадоко – ту среду, в которой уже готовятся удивительные соления – нукацукэ.

Квашение нука протекает гораздо быстрее традиционного квашения, когда овощи или фрукты погружают в жидкость. По словам Андо, результат достигается за сутки – а то и за несколько часов. Однако такое «экспресс-квашение» ничуть не менее любопытно с микробной точки зрения, чем более долгая ферментация. Пожалуй, напротив, – оно выглядит более интригующим.

Обжаренные рисовые отруби засыпают в специальный глиняный горшок и смешивают с водой и солью. Получается влажная кашица, в которой и будет происходить квашение. Некоторые добавляют туда водоросли или пиво, еще сырые овощи – для аромата и вкуса, а также для обогащения микробной среды. Нукадоко обязательно перемешивают руками несколько раз в день, время от времени добавляя овощи или кожуру от них, поставляя таким образом новые микробы. Через пару недель смесь уже кишит дрожжами и лактобациллами – и полностью готова к квашению.

Должно быть, этот метод квашения зародился еще в те времена, когда рис начали перерабатывать, отделяя белую часть зерна от внешней бурой оболочки (эта практика существует в Японии с Х века). Чтобы все это богатство в виде оставшейся шелухи не пропадало даром, ей было найдено столь полезное применение. Однако помимо способа консервации пищи, корни которого уходят глубоко в историю японской кухни и японской культуры, квашение нука – еще и прославление смены времен года.

Каждое время года оказывает на нукадоко свое влияние. Так, чем выше температура, тем быстрее идет процесс квашения. Летом, по словам Андо, она закладывает огурцы в кашицу отрубей «перед самым обедом, а на ужин их уже можно есть. Зимой же для этого требуются сутки. Я закладываю их после ужина, чтобы они пролежали в нукадоко до следующего вечера».

Нукадоко меняется не только от сезона к сезону, но и в зависимости от того, какие продукты и на какое время оказываются в этой кашице. «Определенные вещи квасят в определенное время года», – поясняет Андо. Летом много баклажанов. И каждый раз перед тем, как заложить в нукадоко очередную партию, их натирают солью и квасцами. От этого к концу лета «нукадоко выглядит затхлым». Как раз к осени, когда нукадоко пора приводить в порядок, созревает хурма. В осеннюю пору «кожуру хурмы кладут в горшок с нукадоко, чтобы вытянуть [из отрубей] нежелательные соединения и добавить немного сладости. Наверняка все это объясняется какими-то химическими реакциями, но для японцев это просто вековая мудрость, накопленная ими на кухне, это плод длительного опыта»[96].

Естественно, возникает закономерный вопрос: что, собственно, происходит в самой гуще нукадоко, этом влажном месиве из рисовых отрубей?

Этот вопрос может остаться без ответа. Начнем с того, что в каждом доме отруби для квашения существуют в собственной среде и обычно открыты воздуху (в отличие от анаэробного рассола для квашения, которому доступ к кислороду перекрыт). Их ежедневно перемешивают голыми руками, а значит, каждое нукадоко неповторимо: оно содержит индивидуальный набор микробов из окружающей среды и с рук его владельца. Кроме того, особенности нукадоко определяются еще и тем, какие именно продукты в него закладывают, так как каждый овощ или фрукт привносит свою комбинацию бактерий и дрожжей.

По всем этим причинам какого-либо определенного микробного профиля нукадоко не существует. Конечно, большинство сосудов для квашения содержат обилие разных видов лактобацилл. В одном из них исследователи обнаружили штамм Enterococcus faecium (некоторые штаммы этой бактерии используются как пробиотики), эффективный в борьбе с патогенами, например листерией. В общем необычайно богатая и динамичная среда, очень интересная для всестороннего изучения.

Нукадоко, заполняющее сосуд, – это живая система, своего рода грядка, требующая к себе внимательного отношения и нуждающаяся в заботливом уходе. Их никогда не выбрасывают, а многие передаются от поколения к поколению. Если нукадоко не перемешивать и не следить за их состоянием, кашица из рисовых отрубей просто погибает, а вместе с ней – и уникальный микробный мир. Неудивительно, что люди относятся к горшкам с нукадоко почти как к домашним питомцам. И этот метод квашения по-прежнему применяется во многих домашних хозяйствах по всей стране.

Элизабет Андо получает настоящее удовольствие от ритмичного процесса приготовления нукацукэ и уверяет, что ее собственный сосуд с нукадоко ей «очень дорог». Хотя не забывает упомянуть, что не она его создала. «Начало ему положила свекровь моей свекрови». По ее прикидкам, он работает лет сто пятьдесят. Практика квашения в Японии, по мнению Андо, воплощает собой «трансформацию знания» – этакое пространственно-временное культурное преобразование.

Соленые огурцы, квашеная капуста, маринованные оливки и традиционные японские соленья – не единственные виды вкусной, живой ферментированной еды, в которую можно превращать овощи и фрукты. В этом легко убедиться, если заглянуть на оживленный рынок Кёндон в Сеуле.

Мой сегодняшний гид – южнокорейский ресторатор и кулинарный эксперт Дэниел Грей, в свое время учившийся в Америке. Он обращает мое внимание на изобилие ферментированных продуктов, которые от прилавка к прилавку становятся все разнообразнее. Помимо квашеных овощей, рынок радует ферментированными соусами, живыми разновидностями уксуса и соевой пастой, креветками и прочими деликатесами.

Главное в пище, отмечает Грей, – польза: «Корейцы относятся к еде как к лекарству. Конечно, вкус тоже очень важен, но польза важнее всего. И вообще пища делает нас теми, кто мы есть». Пожалуй, последняя мысль стоит того, чтобы ее обдумать и решительно взвесить, чем же мы все-таки питаемся.

Такой подход к еде определяет и процесс ее приготовления. Рецепты ферментации, по словам Грея, передаются из поколения в поколение. Конечно, в каждом можно что-то подправить, но «знак качества» – это если результат «похож на то, что готовила твоя мама».

В этом бесконечном разнообразии традиционных солений есть одно блюдо, которое царствует над всеми, – кимчи.

В сущности, это просто квашеная капуста, но назвать ее «корейским зауэркраутом» язык не повернется. Даже самый стандартный рецепт ее приготовления включает зеленый лук, дайкон, чили, имбирь, соль и ферментированный рыбный соус; все это вместе закладывают в глиняный горшок, закапывают его в землю, где капуста и созревает в течение нескольких месяцев.

Будучи необычайно богато витаминами и клетчаткой, кимчи давно славится своими питательными свойствами. А если его готовить традиционным способом, оно еще изобилует и бактериями, которые даже назвали в его честь, – Lactobacillus kimchii.

Правда, не у всех кимчи пробуждает любовь с первого кусочка.

В Корее эту капусту едят все и всюду – в качестве закуски, гарнира, начинки для блинов, добавляют в супы и рагу. Шведские столы в гостиницах предлагают ее даже на завтрак. Но в корейском ресторане в США я покорно вылавливала сдобренные перцем ярко-рыжие кусочки кимчи, лежащие в окружении других солений на маленьком блюдце, и каждый раз заедала их большим количеством белого риса. Не сказать, чтобы я была привередлива в еде – среди моих дегустационных подвигов муравьи, бычьи тестикулы и даже щупальца живого осьминога, – и в основном мне нравилось все, что я пробовала. И вообще я выросла с сознанием, что маринованные перчики халапеньо для того и появились на свет, чтобы лежать в гамбургере. Но знакомство с кимчи далось мне не просто – очень уж непривычным оказалось это сочетание остроты и кислого вкуса.

Кимчи – это соленье с богатым и весьма пикантным вкусом, полное сложных, изменчивых микробных сообществ и важных пребиотических пищевых волокон. С таким впечатляющим резюме эта пища, безусловно, не заслуживает торопливой, опасливой дегустации. Стоило мне попробовать его тем утром, когда я прилетела в Корею, как вся последующая неделя развернулась передо мной бесконечным листом острой и ароматной пекинской капусты. Мне срочно потребовалось узнать все об этой еде – вездесущей, многоликой, насыщенной микробами.

Кимчи, вне всякого сомнения, национальное южнокорейское блюдо. И по отношению к этому вопросу корейцы не допускают ни малейшего легкомыслия. Употребление кимчи на душу населения составляет в среднем 18 кг в год[97]. В стране имеется очень красиво оформленный музей, полностью посвященный кимчи. И первая корейская женщина-астронавт, Ли Со Ён, брала кимчи с собой в космос.

Кимчи занимает столь важное место в корейской культуре, что процесс его изготовления имеет собственное название – кимчжан. Фестиваль кимчи – День кимчжан – празднуется по всей стране и даже вошел в список нематериального культурного наследия ЮНЕСКО. В этот день каждую осень корейские женщины собираются вместе в просторном открытом дворе, чтобы превратить сотни и тысячи кочанов пекинской капусты в годовой запас кимчи.

Кочаны пекинской капусты замачивают в соленой воде. Затем отдельно готовят маринад, для которого берут шнитт-лук, редис, чеснок, имбирь, острый красный перец и ферментированные креветки. Этой смесью пропитывают листья капусты, промазывая весь кочан, затем кочаны укладывают в емкость, квасят – и едят.

Несмотря на преобладание такого «стандартного» кимчи, это кушанье столь же разнообразно, как и сама Корея, – в каждом уголке, будь то в горах или на побережье, его готовят на свой лад, и эти местные рецепты заботливо передаются из поколения в поколение. Таких рецептов по стране известно более 180.

Кое-где основу кимчи составляет редис, а капуста служит лишь дополнением к нему. В других местах в него добавляют фрукты, которые придают кисло-сладкий вкус, – таков «королевский» грушевый кимчи: в его состав входят редис, груши, цитрусовые, а зерна граната и молотый красный перец придают ему красивый красный оттенок. Подают это блюдо, выложив в красивые розетки. Встречается и кимчи из белокочанной капусты; маринад для него включает шнитт-лук, редис, чеснок, плоды зизифуса, имбирь и шинкованный красный перец. Смоченные рассолом и натертые маринадом кочаны заливают рыбным соусом и оставляют кваситься.

Для некоторых видов кимчи основой служат не овощи, а рыба или морские гады. Один из районов страны славится своим кимчи из зеленого лука и сушеных кальмаров. Для этого кальмаров сначала обжаривают в масле, чтобы их было приятно жевать и после ферментации. В других местах предпочитают готовить более мягкое рыбное кимчи. Например, для приготовления кимчи на основе рыбы-сабли ее сначала долго квасят отдельно, чтобы растворились все кости. В результате получается очень нежное блюдо, которое корейцы ценят необычайно высоко. «Мы закапываем рыбное кимчи в землю, словно это сундук с сокровищами», – говорит одна пожилая кореянка, хранительница этого традиционного рецепта, в короткометражном фильме Музея кимчи «Кимчикан», посвященном ферментированным корейским кушаньям. Такое кимчи считается деликатесом, и подают его только по особым случаям, например для важных гостей.

Все эти экзотические разновидности кимчи лишь небольшая часть его поистине умопомрачительного разнообразия. Множество микробов, участвующих в его создании, происходят из его же ингредиентов, часть которых, в свою очередь, получена путем микробной ферментации – как, например, рыбный соус. А уж явившись, они сразу принимаются за дело. В одном-единственном грамме кимчи содержится около 100 млн молочнокислых бактерий.

Чтобы узнать побольше об этой живой, острой и ароматной пище с научной точки зрения, я отправляюсь прямиком в Корейский научно-исследовательский институт пищевых продуктов. Стоит пасмурное весеннее утро, до пригорода Сеула приходится добираться на нескольких автобусах, и без своего доброго переводчика я ни за что не справилась бы с хитростями городской автобусной системы. Слегка запыхавшись, мы доходим с ним до большого здания, стоящего на лесистом склоне холма; поднимаемся еще выше и оказываемся у институтских ворот. Получив пропуска, встречаемся с ведущим микробиологом Мён Ки Ли, который уже многие годы занимается изучением ферментированной пищи.

Если мы самонадеянно решили, что начинаем понемногу разбираться в микробной подоплеке приготовления наших солений, скажем, на примере немецкой кислой капусты, то кимчи не дает нам повода так думать. Один-единственный сорт кимчи может содержать более сотни разновидностей микроорганизмов. Еще сильнее меня поражают слова Ли о том, что на самом деле «зимой корейцы традиционно выставляют на стол три разновидности кимчи» (говорит он то на корейском, то на английском, так что помощь переводчика здесь очень кстати). Пугающее разнообразие микробов не страшит Ли и его коллег – они решительно намерены разобраться в сложном микроскопическом мире кимчи.

Это настоящее раздолье для микробиолога, поскольку кимчи включает в себя сразу несколько микросред. Однородная ферментированная пища вроде йогурта довольно однообразна по составу – одна баночка мало чем отличается от другой[98]. Но кимчи – это настоящая микропланета, в которой есть и суша, и океан с экологическими нишами, заселенными разными микробами. «В кимчи есть и листья, и корни, и соус – плотные экосистемы и жидкие. А раз есть разные экосистемы, значит, в них живут разные микроорганизмы», – объясняет Ли.

Одно исследование пяти доступных в продаже сортов капустного кимчи выявило в них 348 отдельных микробных штаммов[99]. Самым обычным микроорганизмом в них оказался штамм молочнокислой бактерии Weissella koreensis, обладающий антимикробными свойствами и помогающий бороться с ожирением. Кроме него, ученые обнаружили бактериальные штаммы, реже встречающиеся в ферментированной пище, – например, штамм Lactobacillus sakei, известный по некоторым ферментированным колбасам. Оказалось, что он участвует в настройке иммунной системы и помогает при экземе. Кроме того, исследователи выявили по крайней мере один новый вид Lactobacillus, не описанный ранее. При подобном разнообразии приготовленного в домашних условиях кимчи невозможно не думать о будущих открытиях, о том, какой огромный мир микроорганизмов ожидает ученых – мир неизвестных науке видов и штаммов.

Перед нами пока мелькают лишь отдельные – правда, очень впечатляющие – кадры из будущего длинного сериала, обещающего быть захватывающим.

Кимчи едят не в какой-то определенный момент, а на протяжении всего процесса ферментации. «Готовя кимчи, мы начинаем есть его почти сразу же. И продолжаем по мере его созревания», – поясняет Ли. Поскольку ферментация идет безостановочно, «доминирующие микроорганизмы все время меняются», что делает кимчи невероятно богатым источником разнообразных микробов и при этом чрезвычайно затрудняет его описание. «Обычно в этом продукте преобладают молочнокислые бактерии», – отмечает он. Но на разных этапах ферментации в доминанты могут выбиваться и совсем другие роды бактерий. «Поначалу главную роль берут на себя представители рода Leuconostoc. Но на более поздних стадиях доминирование переходит к Lactobacillus». Таким образом, кимчи принципиально отличается от сыра или йогурта, которые представляют собой конечный продукт, относительно стандартизованный в микробном отношении. Когда же я спрашиваю Ли, не собирается ли он секвенировать «микробиом кимчи», в ответ он смеется. Раз единого профиля кимчи не существует, неясно, что секвенировать.

Сражающиеся между собой микробные популяции влияют на консистенцию кимчи, а также на вкус, оттенки которого зависят от продолжительности их динамичной жизни. Чем дольше идет ферментация, тем мягче становятся хрустящие овощи, а вкус – все более острым и выразительным.

Чтобы сделать процесс изготовления кимчи максимально успешным и удобным для потребителей, компании начали выпускать специальные холодильники. Эти небольшие бытовые приборы, размером с мини-холодильники для напитков, приобрели колоссальную популярность в стране, где кимчи едят буквально в каждом доме. К тому же в больших городах, скажем, в Сеуле, не так-то легко найти свободный клочок земли, чтобы закопать в нем горшок для квашения, кимчи слишком неудобно хранить в обычном холодильнике вместе с повседневными продуктами: оно и места занимает много, и хранить его нужно долго, и запах от него сильный.

По словам Ли, эти холодильники обладают еще одним очень важным свойством, а именно – позволяют настраивать температуру квашения. «Самое важное в ферментации – контролировать температуру, ведь ее колебания влекут за собой бурный рост разных микроорганизмов», – поясняет Ли. Вместе с производителями он участвовал в разработке одного кимчи-холодильника, подбирая такие температурные режимы, чтобы каждый мог ферментировать кимчи по своему вкусу. «Если вам хочется, чтобы кимчи было более газированным, выставьте нужную температуру – и вы получите именно то, что любите. Если же вы желаете, чтобы ваше кимчи имело более выраженный кислый вкус, настройте температуру так, чтобы она лучше всего подходила для микроорганизмов, вырабатывающих кислоту», – объясняет Ли. Как видим, древние традиции удачно сочетаются с современными технологиями.

Несмотря на широкое распространение, популярность и микробное богатство кимчи, его на удивление трудно однозначно отнести к категории пробиотиков – главным образом именно из-за подобного разнообразия. «Проблема в том, что разновидностей кимчи очень много», – заключает Ли, чьи исследования сосредоточены на классическом кимчи из капусты. Но поскольку в капусту добавляют множество вспомогательных ингредиентов, которые по-разному влияют на динамику микробиома, «очень трудно определить, какой функциональный эффект оказывает тот или иной сорт капусты, а какой связан с дополнительными ингредиентами». Из всего множества этих микроорганизмов лишь очень немногие были изучены с целью понять, какую пользу они несут человеку. Но, учитывая многочисленные виды Lactobacillus, включая укрепляющий иммунитет вид L. sakei, а также представителей других родов, потенциальная польза кимчи для здоровья, по-видимому, столь же разнообразна, как и само это кушанье.

Кимчи не единственный вид ферментированной пищи в традиционной корейской кухне. Но, как настаивает Ли, «лучшая пища для людей – это кимчи. Из-за его живых организмов». Впрочем, он сетует, что последнее время корейцы едят не так много разных видов кимчи, как раньше, – всего один или два сорта за каждый прием пищи. «А ведь их обязательно должно быть три, потому что это обеспечивает должное разнообразие микроорганизмов. Разнообразие очень важно» – и для кимчи, и для нашего здоровья, утверждает он.

Помимо целого мира разнообразных микробов, в кимчи есть и кое-что очень важное для кишечника, а именно клетчатка, необходимая для питания наших резидентных микробов. Инулин, содержащийся в чесноке и луке, делает кимчи натуральным синбиотиком, то есть пищей, которая снабжает нас разом и пробиотиками, и необходимыми пребиотиками. Некоторые новейшие сорта кимчи подкрепляют этот статус тем, что в них в качестве пребиотического компонента добавляют олигосахариды. Но какую бы разновидность кимчи вы ни выбрали (или ни приготовили сами), это один из наиболее богатых микробами и пребиотиками видов ферментированной пищи во всем мире. Пусть даже кое-кто считает, что вкус его слишком специфичен и быстро к нему не привыкнуть.

Традиционно десятки таких туго свернутых кочанов укладывают вплотную друг к другу в большой глиняный горшок – онги – так, чтобы капуста была полностью погружена в собственный сок. Затем онги закапывают в землю, чтобы он хранился в прохладе при относительно постоянной температуре и влажности. При этом горлышко сосуда остается выше уровня земли, чтобы зимой было проще добраться до его содержимого. Однако кимчи может спокойно готовиться в любой банке или другой посудине, если держать емкости в прохладном месте. Главное – следить, чтобы кочаны капусты были всегда покрыты жидкостью; собственно, как и при обычном квашении капусты, – чтобы на выступающих из рассола частях не расплодились дрожжи.

Теперь, когда мы погрузились в мир квашения, давайте посмотрим, чем еще эта чудесная пища может быть полезна нашему кишечнику и нашей микробиоте.

Вероятно, нет ничего удивительного, что такие овощи, как капуста, лук и чеснок, – постоянные ингредиенты солений, – служат пищей не только для микроорганизмов, которые участвуют в процессах ферментации, но и для наших кишечных микробов. Помимо того что многие овощи и фрукты прекрасно ферментируются, они еще относятся к числу лучших источников пребиотиков. Например, такие распространенные пребиотики, как инулин и фруктоолигосахариды, питающие нашу микробиоту, широко встречаются в мире растений – вот вам, пожалуйста, еще одна причина, почему обилие растительной пищи в рационе связано с предотвращением многих заболеваний.

Так, основу средиземноморского рациона всегда составляла растительная пища. Во многих районах Греции мясо ели мало и нерегулярно, например раз в неделю. А все остальное время на обеденный стол ставили блюда из овощей, бобовых, злаков, а также сыр и, разумеется, йогурт. Возможно, отчасти причиной тому являлись бережливость и нелегкие условия жизни. Однако такая скромная пища служила грекам – и заодно их микробам – добрую службу на протяжении многих поколений.

В Греции еда в тарелках часто служит отражением того, чем богат тот или иной регион или что приносит то или иное время года. Лучше всего это видно на примере дикорастущих трав (их называют хорта), которые в большом количестве используются в приготовлении множества блюд. Травы едят в их первозданном виде, свежими, едят приготовленными на пару, с оливковым маслом или лимонным соком, кладут в супы и салаты. К хорте относятся и листья одуванчика, и портулак, и листья дикой горчицы, и черный тмин, и жгучая крапива (вареная, конечно), и сотни других растений, выбор которых зависит от времени года, ландшафта и местности. Поскольку дикорастущая зелень исключительно разнообразна, вместе с ней мы получаем и самый широкий набор питательных веществ и пищевых волокон. «Мы едим много хорты, а значит, и много клетчатки», – говорит Костас Пападимитриу, микробиолог из Афинского аграрного университета[100]. Типичный обед, которым я наслаждалась в деревенской харчевне одного греческого селения, расположенного на крутом горном склоне, включал в себя припущенную хорту, пюре из бобов с луком, пирог с фетой, оливки и копченую рыбу в масле. Это была на редкость вкусная и сытная еда, содержащая и живые микробы, и разнообразные пребиотики, которые служат им пищей.

Возможно, сейчас привычный некогда вид греческих старушек, карабкающихся по холмам с объемистыми торбами из мешковины и ножом в руке, отошел в прошлое, однако сбором хорты в Греции занимаются и стар и млад, включая постоянно проживающих в городе афинян. Для многих это занятие ассоциируется с более простой и здоровой сельской жизнью, которую они помнят по детским годам или которая была у их родителей или дедушек с бабушками. Поэтому время от времени они выезжают за город, куда-нибудь в ближайшие горы, чтобы набрать дикой зелени. Те же, у кого нет возможности отправиться на природу, покупают травы на местных рынках. Иногда такая зелень продается в сетевых супермаркетах. Хотя, конечно, собирать ее самому гораздо лучше – и ради экономии, и ради удовольствия прогуляться на свежем воздухе, что само по себе принесет пользу нашему здоровью – и здоровью наших микробов.

Я сижу в маленькой гостинице на побережье и буквально не могу оторваться от изумительного пирога с фетой и зеленью. Я интересуюсь, как они делают такую начинку, и в ответ слышу: «А вы спросите кухарку, которая и за травами у нас сама ходит[101], сколько их в этом пироге, она вам точно скажет: “Больше сотни!”» Правда это или нет, ясно одно: разнообразие дикорастущих трав на греческом столе – это и дань традиции, и повод для гордости.

Точно так же в Греции относятся к кушанью под названием «турлу»; слово это, как объяснил мне хозяин гостиницы, означает «все вперемешку» – идет ли речь об одежде («все, что найдешь в шкафу») или еде («все, что найдешь в огороде»). Тот вариант, которым мне довелось угощаться, представлял собой нечто вроде греческой версии рататуя: смесь тушеных овощей – разумеется, с добавлением хорты – и подливой из йогурта.

В еде, как и в жизни, говорит Пападимитриу, pan metron ariston, то есть «все хорошо в меру».

Конечно, такое пристальное внимание к здоровой пище встречается не только в Средиземноморье. Япония славится своей традиционной кухней, в основе которой лежат продукты растительного происхождения – разнообразие овощей и зелени обеспечивает обильное потребление клетчатки почти с каждым приемом пищи. Для жителей Токио и других крупных городов открыты так называемые антенна-шопы – многочисленные магазины, в которых продаются региональные товары, то есть продукция, доставленная из той или иной провинции. Например, в антенна-шопе «Ямагата» весной я видела пучки дикорастущих трав и ростков папоротника. В «Окинаве», где витает отчетливый полинезийский дух, можно приобрести множество совершенно изумительных продуктов, от момордики (горького огурца) до свежего корня куркумы и лопуха.

Красота и полезность японских кушаний заключается просто в их разнообразии. Конечно, не всегда на стол выставляются десятки маленьких тарелочек и чашечек, но несколько блюд, поданных небольшими порциями, – обычная картина. Однажды я встретилась за ланчем с Юкари Сакамото – американкой, родившейся на Среднем Западе и живущей в Японии. Она работала сомелье в крупных отелях; сейчас организует гастрономические туры по Токио и пишет кулинарные книги. Сидели мы в изысканном токийском ресторане, находящемся в поистине роскошном районе Гинза. Стандартный обед здесь подавали в виде десяти маленьких блюд, включая суп мисо, квашеный дайкон, тушеную зелень, креветочный пирог с бобами и разнообразные овощи. И разумеется, рис. Именно так, по словам Сакамото, выглядит здоровая японская еда: много разных блюд небольшими порциями, с которыми получаешь все необходимое разнообразие питательных веществ, бактерий и пребиотика в виде клетчатки.

Население Японии славится здоровьем и долголетием, тем не менее болезни, которые принято связывать с так называемым западным образом жизни, в том числе воспалительные заболевания кишечника, встречаются здесь все чаще и чаще. Ученые подозревают, что причиной тому стремительные изменения в традиционном рационе японцев. Много веков на Японских островах существовала замкнутая культура, наглухо отгороженная от всего остального мира, с которым она начала общаться лишь полтора столетия назад. Однако и тогда, как пишут японские ученые-медики, «лишь небольшая доля населения могла позволить себе питаться по западному образцу, так что подавляющее большинство островных жителей продолжали придерживаться скудного японского рациона еще около 100 лет. Типичный рацион в то время состоял из самой простой растительной пищи – нешлифованного риса вперемешку с ячменем, супа мисо с кореньями и/или тофу, мелкой жареной и ферментированной рыбы и квашеных овощей». После Второй мировой войны, когда экономика страны пошла в рост, а с ней и благосостояние граждан, «стремительно увеличивалось потребление газированных напитков с высоким содержанием сахара, закусок западного образца с высоким содержанием жиров и углеводов (например, картофельных чипсов), а также животного белка и жиров при одновременном резком снижении потребления пищевых волокон». Наряду с этими изменениями начался вполне предсказуемый рост кишечных заболеваний, таких как язвенный колит и болезнь Крона. В то же время исследователи обнаружили, что многим пациентам с воспалительными заболеваниями кишечника можно помочь, постепенно повышая содержание в их рационе пищи, богатой клетчаткой (например, смеси ячменя с рисом, морских водорослей, фруктов и овощей). «Азиатские страны находятся на перепутье между рационом западного образца и традиционным рационом с обилием клетчатки, низким содержанием жиров и большой долей ферментированных продуктов, – заключают ученые-медики. – Врачам следует поощрять приверженность традиционной пище, чтобы помочь нации сохранить здоровье». Думаю, и всем нам не мешало бы прислушаться к этому совету.

В Китае тоже существует давняя традиция использовать питание для укрепления и восстановления здоровья – а этот путь, как мы уже знаем, начинается с кишечника. «На самом деле у нас, в Китае, не принято разделять пищу и лекарство», – говорит Липин Чжао, микробиолог из Шанхайского университета Цзяотун, когда я встречаюсь с ним на Кейстоунском симпозиуме по молекулярной и клеточной биологии в ходе совещания по кишечной микробиоте и физиологии ее носителей. Многие растения находят применение и как пищевой продукт, и как лекарственное средство, подкрепляя «концепцию пищи как лекарства». Липин продолжает: «А я говорю людям так: если вы принимаете пищу как лекарство, вам не придется принимать лекарство как пищу»[102].

Один из способов добиться этого – выяснить, как питались наши предки. «Если взглянем на традиционную еду, то увидим, что раньше люди питались цельными продуктами», – говорит Чжао. «Без всякой обработки, без рафинирования», полностью сохраняя все питательные вещества, необходимые нам – и нашим микробам. Основа рациона – это сложные углеводы. Но при этом, как отмечает ученый, сегодня даже в сельских районах Китая все труднее найти людей, которые бы придерживались традиционного питания. «Раньше наш рацион был основан на растительной пище. Но мне кажется, что почти везде происходит одно и то же: как только у людей появляется больше денег, они тут же начинают есть больше животной пищи. От этого структура рациона резко меняется, что сразу же сказывается на здоровье». Он сетует, что, хотя экономическое развитие во многих отношениях является благом, «печально видеть, как традиционный, здоровый образ питания постепенно уходит в прошлое, исчезает». Это исчезновение сделалось особенно масштабным с тех пор, как благосостояние китайцев заметно возросло, что привело к упадку традиционного уклада жизни. «Можно сказать, Китай провел самый грандиозный эксперимент в мировой истории. Всего за 20 лет мы изменили образ питания миллиарда человек. И заодно почти мгновенно изменили спектр его заболеваний».

Сейчас китайские исследователи обратились к изучению долгой истории лечебного питания в поисках способов, как лучше кормить кишечную микробиоту жителей Поднебесной в будущем. В ходе одного клинического испытания, где пациентам с диабетом второго типа добавляли в еду традиционную зелень, исследователи обнаружили, что благодаря этому в кишечнике испытуемых выросла численность Faecalibacterium prausnitzii – микроба, вырабатывающего противовоспалительные вещества. В другом испытании детям с тяжелой формой ожирения назначили строгую диету, основанную на растительной пище с высоким содержанием сложных углеводов. У них не только снизился вес, но и заметно изменилась структура микробиоты и состав веществ, которые вырабатывали эти микробы.

Одним из ключевых продуктов в этом испытании стал горький огурец – момордика. Эти удлиненные зеленые пупырчатые плоды издавна использовались для лечения недугов, связанных с пищеварительным трактом, а также рассматривались как важная составляющая рациона долгожителя. «В Китае немало продуктов, которые способствуют поддержанию полезной бактериальной биоты, – говорит Чжао. – Сейчас мы уделяем пристальное внимание момордике, которая была известна и древнекитайской медицине. Согласно ее канонам, “горечь изгоняет огонь из тела”. Если считать, что воспаление – это “огонь”, то горькая пища действительно помогает умерить воспаление». Однако долгое время было неясно, как это происходит, особенно с учетом того, что поступающие с пищей вещества обычно проходят через пищеварительный тракт насквозь. Чжао объясняет: «Это “лекарство” в основном задерживается в кишечнике, почти не поступая в кровоток. А согласно западной фармакологии, если какое-либо вещество не поступает в кровь, значит, оно не работает. Этот парадокс легко разрешить, если понять, что целью воздействия является кишечная микробиота». Наши микробы расщепляют соединения, которые не перевариваются нашими собственными ферментами, и переводят их в форму соединений, которые уже могут поглощаться нашим организмом. Это еще один способ напомнить, что кишечная микробиота выступает в роли важнейшего посредника между тем, что мы едим, и нашим здоровьем.

Разумеется, фрукты и овощи – не единственные растительные продукты, оказывающие благотворное воздействие на нашу микробиоту. Есть еще одна традиция ферментации пищи, которая, вероятно, зародилась даже раньше, чем люди научились заквашивать фрукты и овощи. Существуя во многих формах, она то дарует нам побег от действительности, то одаривает богатым набором микробов.

Допускаю, что самой первой ферментированной пищей в истории оказалась вовсе не капуста, забродившая по недосмотру. Не кефир и не йогурт, для открытия которых требовались долгие путешествия верхом. Скорее всего, впервые люди познакомились с ферментацией, попробовав алкоголь.

Продукты из забродившего зерна чрезвычайно разнообразны – от бражки, приготовленной благодаря микробам из человеческой слюны, до тронутого изысканной плесенью риса, который можно считать одним из основных продуктов во многих азиатских культурах. Это, надо сказать, не привычное нам пиво. Безусловно, ферментированное зерно не только спиртные напитки. Но именно с них начинается наше путешествие.

Когда микробы встречаются с зерном, они расщепляют содержащиеся в нем углеводы, превращая их в алкоголь. Как правило, движущей силой этих ферментационных процессов являются дрожжи, а побочным продуктом их деятельности – углекислый газ, из-за чего конечный продукт получается газированным. Такие напитки – с естественно сброженного пива и до освященного традицией японского саке – важны не только как феномен культуры. Если готовить их традиционным способом, они будут обладать богатым вкусом, содержать токсичные вещества, а еще и микробов.

В наши дни мало какие алкогольные напитки могут похвастаться тем, что поставляют живые культуры в наши бокалы, рюмки и стаканы. Впрочем, если потратить время и как следует поискать, мы найдем напитки, которые окажутся роскошным собранием микробов.

Полагаю, некоторые тонкости процесса изготовления самых первых, богатых микробами напитков наверняка остудили бы пыл современных пивоваров и виноделов, не говоря уже о потребителях их продукции. Дело в том, как именно происходило введение стартовой культуры дрожжей, запускающей брожение измельченного зерна. А начинали этот процесс с его пережевывания.

Зерно – слишком твердый продукт, а потому микробам трудно расщеплять его без посторонней помощи. И люди нашли способ помочь им: они разжевывали семена злаков и сплевывали их. Подход, действенный вдвойне: зерно измельчается и размягчается (и за счет механического перетирания его зубами, и за счет энзимов слюны) – таким образом, крахмал становится более доступным для ферментации и к нему добавляется стартовая доза микробов. Для нас, живущих в пастеровскую эпоху, такой метод запуска брожения выглядит обескураживающим и даже отталкивающим, однако наши предки применяли его очень широко. Так делали и в Китае 9000 лет назад, и в Японии в III веке до н. э., и даже сейчас – в Латинской Америке.

Химический анализ древних глиняных сосудов, найденных при раскопках неолитического поселения Цзяху (современная китайская провинция Хэнань), проливает некоторый свет на раннюю практику ферментирования зерна. Выяснилось, что в этих сосудах содержался напиток из забродившего риса с примесью фруктов и меда. Исследователи подчеркивают, что рис сам по себе не содержит дрожжей или легкодоступных сахаров, необходимых для того, чтобы напиток, следы которого они обнаружили, получился в результате спонтанного брожения. А значит, началу превращения крахмала в пригодные для брожения сахара должны были помочь ферменты человеческой слюны, а также микробы из ротовой полости.

Название японского напитка кучикамидзакэ переводится примерно как «жеваная брага». Более тысячи лет назад жители Японии пережевывали зерна проса, гречихи и даже желуди, а потом сплевывали жидкую кашицу в сосуд, где из всего этого получался алкогольный напиток. Позднее в качестве источника крахмала начали вводить рис, и в итоге получилось известное нам сегодня саке, для изготовления которого уже ничего жевать не нужно.

Аналогичным образом делают и некоторые варианты чичи, популярного в Южной и Центральной Америке напитка. История его восходит к инкам, сегодня традицию поддерживают боливийские индейцы цимане и некоторые другие племена. Джо Элкок, медик из Университета Нью-Мексико, описывает чичу цимане как «приятный на вкус пенистый напиток». Его изготавливают, пережевывая зерна маиса или другие крахмалистые продукты, вроде маниока, а затем сплевывают полученную кашицу в глиняный сосуд, смешивают там с водой и оставляют бродить. Некоторые виды чичи употребляют, когда процесс ферментации еще не завершен – то есть когда алкоголя достаточно для истребления всех нежелательных микробов, а живые микроорганизмы еще в деле. Современные исследования чичи (спонтанно ферментированной, но не обязательно в результате жевания) выявили более 40 видов молочнокислых бактерий, среди которых преобладали представители рода Lactobacillus, включая и наших старых друзей L. lactis и L. plantarum, а также L. rossiae – производителей витамина В₁₂[103].

Раскопки древних захоронений в районе международного аэропорта Кито в Эквадоре дали ученым возможность изучить древний микробный профиль чичи. Вместе с останками, относящимися примерно к концу VII века н. э., в погребениях были обнаружены украшения, одежда, еда и сосуды с чичей. Один микробиолог соскоблил осадок, скопившийся в порах глиняных кувшинов, где хранился напиток, и на основании собранного материала сумел восстановить 1300-летние штаммы дрожжей. Как оказалось, среди них не было современных пивных дрожжей Saccharomyces cerevisiae, на основе которых изготавливается подавляющее большинство нынешних сортов пива по всему миру. Большая часть обнаруженных штаммов относилась к роду Candida, включая и два штамма прежде неописанного вида Candida theae, родственного тому виду, который живет в ротовой полости человека[104].

Вряд ли стоит ожидать, что такого рода напитки появятся на полках магазинов рядом с комбучей, все же они представляют собой исключительно интересный – и в целом безопасный – способ выращивания пригодной к употреблению микробной колонии человеческого происхождения.

Разумеется, существует множество способов сбраживать зерно, не пережевывая его. Совсем не обязательно дожидаться выделения пивных дрожжей, чтобы научиться делать самые разнообразные ферментированные напитки. На протяжении многих поколений люди предоставляли пиву всех мастей возможность бродить, как ему вздумается, с помощью «диких» микробов, одаривая потребителей своих напитков богатым коктейлем из грибов и бактерий.

В наши дни большинство сортов пива производятся в абсолютно стерильной среде и с соблюдением строжайших технологических требований. Для изготовления этого напитка зерно измельчают и смешивают с водой, превращая в горячую полужидкую массу, облегчая высвобождение углеводов. Затем эту массу – пивное сусло – процеживают и снова нагревают, иногда добавляя что-нибудь для улучшения вкуса, например хмель. После охлаждения в сусло вводят дрожжи S. cerevisiae, а потом эту смесь оставляют бродить при строго определенной температуре и строго определенное время, которые зависят от конкретного сорта.

В современной пивной индустрии используют далеко не только исходные старые дрожжи S. cerevisiae – для каждого сорта пива существуют специально подобранные штаммы, и, не дай бог, к ним примешаются еще какие-нибудь микробы. Как указывает одна группа исследователей, «для 99 % пива на нашей планете единственным микробным компонентом является Saccharomyces, и любое отклонение от этого правила считается недостатком». Обычно конечный продукт – для пущей безопасности – пастеризуют и/или фильтруют, чтобы дальнейшая деятельность микроорганизмов не могла повлиять на вкус и физические показатели покинувшего пивоварню напитка до того, как он достигнет потребителя. Все эти строгие требования призваны обеспечить единообразие, чтобы в каждой бутылке с определенной этикеткой напиток всегда был одинаковым на вкус. Естественно, добиться этого можно только в ущерб сложности живой составляющей пивного брожения.

Есть, правда, и такие сорта пива, которые, даже достигнув потребителя, содержат дрожжи и другие микроорганизмы. Пивовары могут отказаться от пастеризации, если их разлитое в кеги пиво будет распределяться по относительно короткой цепочке поставок и все время пребывать в холоде. Благодаря низкой температуре дрожжи переходят в неактивное состояние, поэтому процесс брожения приостанавливается. Другие же сорта пива подвергаются второму циклу брожения прямо в бутылках благодаря повторному добавлению дрожжей.

Некоторые пивовары используют еще более оригинальные методы, которые восходят к самым истокам пивоварения, появившегося тысячелетия назад. Многие производители ламбика (вид бельгийского пива) и кислого эля вообще не применяют никаких пивных дрожжей и специальных стартовых культур. Они целиком полагаются на внешнюю среду, которая и служит источником микробов, запускающих процесс брожения. К их числу относятся, помимо прочих, дрожжи Kloeckera apiculata (которые другие пивовары рассматривают исключительно как загрязняющий чужеродный элемент) и вид с характерным названием Brettanomyces lambicus, а также различные бактерии. Как правило, такому пиву требуется гораздо больше времени для созревания – иногда оно бродит в бочках по три года. За это время постоянно происходит смена доминирующих популяций микробов, что приводит к созданию напитка с характерным кислым вкусом.

Пивные напитки встречаются в разных культурах мира. Например, в Корее к зерну добавляют смесь бактерий, дрожжей и других грибов, которая используется в качестве стартовой культуры для ряда ферментированных продуктов, включая макколли. Макколли – это алкогольный напиток из забродившего риса, который содержит живые микроорганизмы, в том числе дрожжи и разнообразные молочнокислые бактерии[105].

В Турции и на Балканах много веков популярен ферментированный напиток под названием буза. Он изготавливается на основе проса, кукурузы, пшеницы и прочих зерновых путем спонтанного брожения или же добавления в качестве закваски небольшого количества готового напитка. Проанализировав три образца доступной в продаже бузы, группа исследователей нашла в них по меньшей мере дюжину видов молочнокислых бактерий и восемь видов дрожжей. Другая команда ученых в поисках потенциальных пробиотиков решила еще дальше погрузиться в мутные глубины этого напитка и обнаружила сразу несколько штаммов, включая известный пробиотик Lactobacillus rhamnosus, способных выживать в пищеварительном тракте человека и помогать ему бороться с патогенами.

Африка тоже не осталась в стороне: по всему континенту ее жители изготавливают и пьют напитки на основе зерна. В Восточной Африке делают тогву – безалкогольный напиток или кашу, сваренные из маисовой, просяной, сорговой или маниоковой муки, которую затем сбраживают, разводят водой и пьют. Тогва содержит с полдюжины разных молочнокислых бактерий (включая и штаммы потенциально пробиотических видов Lactobacillus brevis и Lactobacillus fermentum) и четыре вида дрожжей, а также другие микроорганизмы, которые обеспечивают потребителей этого продукта дополнительными полезными солями фолиевой кислоты.

Гималайский напиток под названием чанг делают из ферментированного проса, ячменя или риса. Считается, он помогает при простуде и аллергиях. Возможно, именно поэтому говорят, что чанг – любимый напиток мифического снежного человека, йети.

Учитывая, сколько микробов содержится в этих опьяняющих напитках, возникает сильное искушение променять стакан кефира на кружечку чего-нибудь более бодрящего. Увы, исследований, которые бы доказали однозначную пользу «живых» алкогольных напитков, пока совсем немного. При этом уже предпринимались попытки выяснить, как алкоголь влияет на кишечную микробиоту. И результаты здесь не слишком радостные.

Даже умеренное потребление алкоголя может приводить к дисбиозу (нарушению микробного баланса) толстого кишечника, а если пить его в больших количествах, это грозит опасным увеличением численности вредоносных бактерий в тонком кишечнике. Кроме того, алкоголь усиливает проницаемость кишечной выстилки, а, как вы помните, утечка микробов из пищеварительного тракта в кровоток не ведет ни к чему хорошему. Разбежавшиеся по организму микробы провоцируют иммунную систему, что приводит к усилению воспалительных процессов.

«Дырявый» кишечник также отчасти повинен в том, что злоупотребление алкоголем вредит печени, поскольку сбежавшие из него микробы в конце концов оказываются в этом органе. А присутствие микробов в печени, как и в крови, активирует иммунную систему – она атакует, создавая дополнительные очаги воспаления и часто вызывая рубцевание печеночных тканей.

С точки зрения кишечных микробов от алкоголя лучше воздерживаться или по крайней мере употреблять очень умеренно. Есть много других способов увеличить поступление в организм микробов.

Рис – основа рациона жителей очень многих районов земного шара, причем не одну тысячу лет. А еще он сыграл ключевую роль в создании многих весьма почитаемых ферментированных продуктов. Почему? Да потому, что на нем отлично растет плесень.

В западной кулинарной традиции пищу, на которой завелась плесень, тут же выбрасывают без всякого сожаления. Но не везде к этой грибной поросли относятся столь же сурово. Рис, заселенный, можно сказать, одомашненным плесневым грибком под названием Aspergillus oryzae, несет ответственность за появление на свет бесчисленного множества азиатских ферментированных продуктов. В Японии эту плесень, а также зерно, на котором она растет, называют кодзи (означает нечто вроде «цветение плесени»). По сути, вокруг кодзи вращается весь мир традиционной японской кухни. «Не будь на свете кодзи, японцам нечего было бы есть», – заявляет кулинарный гид и автор книг Юкари Сакамото. Благодаря кодзи существуют, помимо прочего, мисо, соевый соус и саке. Главная особенность этой плесени – способность расщеплять содержащиеся в рисе и сое крахмалистые соединения, после чего они легче подвергаются брожению.

Выращивание кодзи – процесс хоть не долгий, но деликатный, требующий изрядного прилежания и бдительности. Это вам не квашеная капуста – нарубил, сложил в кадушку и забыл. Для изготовления кодзи распаренный рис специально засевают плесенью. Иногда это делают с помощью мельницы, посыпая рис слоем плесневых спор. Некоторые приверженцы традиций, обрабатывая рис, даже поют над ним. Получившуюся смесь оставляют на ночь в теплом месте, затем рис перемешивают и оставляют еще на сутки. Конечный продукт представляет собой рисовые зерна, сплошь покрытые нежной белой плесенью с тонким сладковатым запахом, – все вместе напоминает воздушный рис. В чистом виде такой рис имеет сладкий и чуть землистый вкус.

Самым ранним письменным упоминаниям о кодзи в Китае больше 2000 лет. Позднее, около тринадцати веков назад, рис с плесенью добрался до Японии, а потом распространился по всему азиатскому континенту. Генетики специально изучали штаммы A. oryzae из разных регионов Азии, а также наиболее близкие к нему дикие виды, чтобы лучше понять историю происхождения и распространения этого гриба, положившего начало такому разнообразию богатой микробами пищи. Это исследование показало, что все современные штаммы происходят от общей предковой формы, то есть «одомашнивание» A. oryzae произошло один-единственный раз.

Люди работают с A. oryzae очень давно и используют этот гриб для изготовления такого множества самых разных кушаний, что теперь мы обладаем широким набором отличных друг от друга штаммов, каждый из которых предназначен для определенной цели. Например, штамм кодзи для саке приспособлен расщеплять протеины, содержащиеся в рисе, но не в соевых бобах. Поэтому при изготовлении мисо или соевого соуса он и близко не сравнится по эффективности со штаммом, который был выведен специально для создания этих самых продуктов.

При традиционном способе изготовления саке белый рис промывают, затем распаривают и засевают подходящей разновидностью кодзи в качестве стартовой культуры. Затем к рису добавляют немного воды и оставляют бродить. После того как процесс ферментации завершается, кашицу заливают в мешки из ткани и прессуют, отделяя фильтрованное саке от похожего на пирог сгущенного осадка (этот осадок потом станет субстратом для квашения – касудзукэ). В наше время производство саке, конечно, более механизированный процесс, и готовое рисовое вино обязательно пастеризуют. Но и непастеризованное саке, со всеми его микробами, тоже можно найти.

Помимо ведущей роли в изготовлении саке, плесень кодзи также ответственна за амазаке – сладкий ферментированный напиток из риса. При промышленном производстве его кипятят, чтобы пастеризовать и остановить процесс брожения (иначе сладкий напиток со временем превратится в алкогольный). Но его можно пить и до кипячения, то есть с живыми микробами. Амазаке часто подают на праздниках в качестве десерта, а также как детское питание. В Японии это еще и популярный подсластитель и полезный для здоровья заменитель рафинированного сахара. Кроме того, амазаке можно использовать как среду для квашения овощей и фруктов.

Амазаке довольно легко приготовить и в домашних условиях, если у вас есть кодзи (который можно купить в некоторых магазинах или на рынках, торгующих азиатскими продуктами) и рисоварка. Сварите в рисоварке рисовую кашу, а затем добавьте к ней кодзи и немного воды. Оставьте крышку открытой и дайте содержимому созреть. Если хотите, чтобы все получилось идеально, поищите нужную разновидность кодзи.

В неферментированном состоянии многие зерновые также могут послужить важным источником пребиотической пищи для полезных микробов, обитающих в вашем кишечнике. Зерна пшеницы, ячменя и других злаков содержат олигофруктозу (или фруктоолигосахариды, ФОС). Подобно другим пребиотикам, эти соединения не расщепляются нашими собственными энзимами и достигают толстого кишечника в виде целых молекул, пригодных для сбраживания дружественными кишечными бактериями. Известно, что потребление этих веществ ведет к быстрому увеличению численности бифидобактерий и способствует усилению выработки в кишечнике полезных короткоцепочечных жирных кислот. Кроме того, повышая кислотность среды в кишечнике, они улучшают усвоение минеральных веществ.

В одном из исследований было показано, что даже такое незначительное изменение рациона, как употребление на завтрак около 40 г цельнозерновых продуктов в течение трех недель, способствовало существенному увеличению популяции кишечных бифидобактерий и молочнокислых бактерий.

Цельнозерновые продукты на основе овса, ячменя, риса и кукурузы также являются важным источником пребиотических резистентных крахмалов. Так называют соединения из группы крахмалов, устойчивые к перевариванию нашими собственными ферментами (в отличие от простых крахмалов, которые быстро разлагаются на простые сахара). Полезные кишечные микробы обладают ферментами, которые способны расщеплять эти волокна, высвобождая из них пищу для самих себя, а заодно и производя вещества, полезные для нашего организма.

Вдобавок к этим природным формам устойчивого крахмала существует еще и ретроградный устойчивый крахмал. Он содержится в продуктах, насыщенных простыми крахмалами (макаронах, рисе, картофеле и т. д.), которые сварили, а потом остудили. Кристаллизованные крахмалы трудно поддаются разложению в нашем пищеварительном тракте, а потому их углеводные цепочки достигают толстого кишечника в целости и сохранности.

Вопреки расхожему мнению, такие блюда, как салат из пасты, картофельный салат и прочие кушанья из охлажденных крахмалистых продуктов, гораздо полезнее для наших микробов, чем мы это себе представляли.

Есть и другая еда, которая полностью вписывается в этот перечень, а именно суши. Содержащийся в охлажденном рисе устойчивый крахмал представляет собой отличный запас пищи для ваших микробов. В правильных японских ресторанах рис подают комнатной температуры, но если перед этим его не охладили как следует, в нем будет меньше этих полезных веществ. Специальное исследование того, при каких именно температурах происходит кристаллизация устойчивых крахмалов в тех или иных продуктах, доказывает, что для пользы наших микробов рис, пасту и картофель лучше подавать холодными.

Выбирайте, как вам больше нравится употреблять зерновые: в виде пребиотических цельнозерновых продуктов, холодных рисовых блюд или доброго глотка чичи. Но если напитки, в качестве закваски в которых используется слюна, вызывают у вас отторжение, соберитесь с мужеством – можете продегустировать что-нибудь другое, без слюны, – и затем переходите к следующему этапу нашего путешествия.

Мы уже побывали в царстве йогурта, познакомились с миром пива, соленых огурцов и квашеной капусты. Теперь мы покидаем мир кислого брожения и окунаемся в другой, пусть липкий и пахучий, но не менее увлекательный мир, где брожение идет по щелочному пути.

Многие продукты, в частности молоко, овощи или фрукты, очень быстро портятся, вот почему в разных культурах были изобретены способы контролировать процессы, проходящие в этих подверженных быстрой порче продуктах, чтобы хранить их длительное время. С другой стороны, бобовые и семена растений легко хранить в сушеном виде, поэтому даже интересно, зачем человеку понадобилось и их тоже подвергать ферментации. Кроме того, из них получаются, пожалуй, самые странные ферментированные кушанья с очень необычным вкусом и запахом.

Возможно, виной тому неуемное людское любопытство, творческие поиски, а также элементарная рассеянность.

Япония славится хорошим здоровьем и долголетием своих жителей. На Окинаве, самом южном из Японских островов, доля людей, отметивших столетний юбилей, выше, чем где-либо на Земле. И многие из этих патриархов живут совершенно самостоятельно в собственных домах. Почему так? Как правило, говорят о традиции почитать старших, о гармоничном образе жизни, здоровом рационе, богатом морской рыбой, растительной пищей и ферментированными продуктами. Собственно, последнее и является предметом нашего интереса.

В японской культуре ферментировали не только продукты для традиционных солений и приготовления еды на основе кодзи, но и для преобразования другого ключевого продукта – сои. В Японии, да и по всему Дальнему Востоку, соевые бобы давно являются важнейшей составляющей рациона и традиционной кухни. Из сои готовят самую разнообразную еду: эдамамэ, тофу, мисо, соусы. И еще натто.

Безусловно, я была не первым гостем с Запада, кого предостерегали насчет натто. Очень специфическое на вкус и запах, липкое и вязкое, это кушанье выглядит как склизкие испорченные бобы, поскольку, будем откровенны, именно этим натто и является. И к тому же смердит, по словам многих, как самый вонючий сыр. И тем не менее для десятков миллионов людей это привычная составляющая сытного завтрака.

Как раз за завтраком я с ним и познакомилась – в первое же утро моего пребывания в Токио после изматывающего 24-часового путешествия. С восторгом, а также легким трепетом я созерцала маленькую фирменную коробочку с натто, которую мне подали вместе с другими блюдами в отеле. Не без опаски я приподняла крышечку, готовясь к обонятельному нокауту.

Ничего подобного. Я робко потыкала в натто палочками и попыталась выскрести его на порцию риса. От бобов потянулись длинные нити слизи, упрямо отказываясь отрываться от основы. Я обвела взглядом небольшую гостиничную столовую, надеясь увидеть какую-нибудь подсказку, как вести себя дальше, но никто другой, похоже, подобных затруднений не испытывал. Итак, первый же завтрак обернулся непростым испытанием – особенно для того, кто пока не очень хорошо умеет пользоваться палочками и не совсем понимает, что делать с крохотными листочками вощеной бумаги вместо салфеток. А ведь я ничего еще не попробовала!

Поэтому я испытала большое облегчение – а может, даже и некоторое разочарование, – когда все же сумела положить в рот немного натто и не нашла его ни вонючим, ни противным на вкус. На самом деле оно показалось мне довольно приятным, с легким оттенком умами и сладковатым привкусом.

Хотя, возможно, в тот раз я по неопытности просто не распробовала его. Вечером того же дня местный переводчик объяснил мне, что, приступая к натто, нужно сначала как следует размешать его палочками. Тогда оно становится еще более липким и более полно раскрывает вкус и аромат. На самом деле, как утверждал выдающийся японский кулинар и гончар Китаодзи Росандзин, чтобы насладиться этим блюдом в полной мере, надо помешать его ровно 424 раза[107].

Но и до завершения этих 424 помешиваний процесс создания натто необычайно любопытен и включает фазу ферментации – удивительную и в то же время совершенно естественную.

Изготовление натто начинается с того, что цельные соевые бобы промывают и замачивают. Затем их распаривают и оставляют ферментироваться в тепле всего на сутки. Ясно, что столь кратковременный процесс брожения не может сильно преобразить исходный продукт и уж тем более не поможет сохранить урожай дольше, чем другие способы ферментации и простое высушивание. Следовательно, есть другая причина, почему эта пища пользуется такой популярностью на протяжении многих веков.

Тот, кто ее отведает, непременно будет вознагражден щедрой порцией Bacillus subtilis – бактерии, которая помогает стимулировать иммунную систему и бороться с заболеваниями пищеварительной и мочевыделительной систем.

Именно эта бактерия придает натто его специфический запах. Дело в том, что B. subtilis в корне отличается от других наших микроскопических друзей – молочнокислых бактерий, с которыми мы познакомились в предыдущих главах. Эта бактерия – настоящая фабрика щелочной ферментации. Пока мы с вами исследовали все многообразие продуктов, получаемых путем кислого брожения – от кефира до квашеной капусты, – совершенно иной, химически противоположный тип брожения терпеливо ожидал нашего внимания.

Не стоит опасаться, что наш пищеварительный тракт с его кислой средой чем-то угрожает этим вырабатывающим щелочь микробам. Пусть они и создают щелочную среду, в которой рождается натто, сами они вполне способны пережить все этапы нашего пищеварительного процесса. Бактерия B. subtilis, вопреки своему названию, субтильностью не отличается – ни в том, что касается ее жизнестойкости, ни в том, какой вкус и запах она производит. В отличие от куда более чувствительных видов Lactobacillus, B. subtilis славится своей способностью выживать в самых экстремальных условиях, даже в нашем очень кислом желудочном соке или в раскаленной духовке. Более того, она сумела выжить, проведя шесть лет в космосе.

Так каким же образом эта бесстрашная бактерия сумела встретиться с бесхитростными соевыми бобами и научиться превращать их в нечто совершенно неповторимое?

Японцы наслаждаются натто уже много столетий. По легенде, секрет этого кушанья был открыт совершенно случайно (возможно, в 1083 году, во время войны Госаннэн), когда воины, отражая внезапную атаку врага, надолго оставили сваренные соевые бобы в рисовой соломе[108]. Когда они наконец спохватились и попробовали, во что превратились их бобы, новый продукт показался им столь впечатляющим, что они поспешили угостить им одного знаменитого полководца. Так на протяжении многих веков и готовили натто – укладывая вареные бобы в рисовую солому. В начале ХХ века, с развитием микробиологии, производители натто обнаружили, что для запуска ферментации вместо соломы можно использовать в качестве стартовой культуры чистый выделенный штамм B. subtilis.

Сейчас значительная часть натто производится в контролируемых промышленных условиях, хотя на одной из фабрик большая часть работы по-прежнему делается вручную.

Завод Tengu Natto находится в Мито, столице префектуры Ибараки – в самом сердце мира натто. Он стоит у самой обычной дороги, рядом с шиномонтажной мастерской, всего в двух шагах от центральной железнодорожной станции. Небольшое строение распространяет запах сырой соломы, в маленьком магазинчике при входе в тихие послеполуденные часы нет ни души. Прохаживаясь по нему, можно через стекло наблюдать за происходящим в производственном помещении, где рабочие, как в старину, вручную завертывают бобы в тщательно подобранную рисовую солому и укладывают в ящики для ферментации. Поднявшись наверх, попадаешь в маленький, всего в одну комнату, музей натто, рассказывающий об истории этого кушанья. Собственно, за несколько столетий существования завода сам продукт, который на нем производится, не очень изменился. Прежде чем уйти, я все-таки отыскала кого-то из сотрудников и купила традиционно упакованный сверток с натто, чтобы взять его с собой. И узнать, какие же тайны этих волшебных бобов мне откроются.

Префектура Ибараки может считаться центром распространения натто, но на самом деле оно популярно по всей стране. А чтобы подивиться его многообразию, достаточно зайти в токийский антенна-шоп, где продаются продукты из Ибараки. Здесь перед вашими глазами предстанут десятки разновидностей натто – из мелких бобов и из крупных, упакованные в традиционную солому и более привычные картонные коробки. На полках стоит множество других продуктов на основе натто – натто-соусы, натто-кимчи, измельченное натто для приготовления суши-роллов… Есть даже закуска из сушеных ферментированных бобов, известная как хоши-натто, – когда ее начинаешь жевать, она обретает характерную тягучесть.

Заинтригованная многообразием натто, я решила собрать за время своего пребывания в Японии как можно больше разных его сортов, набивая образцами мини-холодильник в моем номере в отеле. К вечеру накануне отъезда коллекция собралась внушительная – от пластиковых упаковок, купленных на железнодорожной станции, до традиционных соломенных свертков прямо от производителей. Все те дни, что я провела в Японии, я не переставала восторгаться числом блюд, которые подавали к каждому приему пищи: всякий раз это обилие маленьких тарелочек и чашечек поражало меня широким спектром вкусов, ароматов и питательных веществ, расширяя мой гастрономический опыт. Усвоив, что такое разнообразие – непременное условие всякой японской трапезы, я тем не менее отважилась на самое настоящее святотатство и устроила себе ужин, состоящий исключительно из натто.

Сначала я открыла маленькую круглую коробочку из обычного продуктового магазина в Мито – натто с приправами в виде соевого соуса и острой горчицы. Оно оказалось довольно липким, но мягким и уже привычным на вкус, а с соевым соусом стало почти сладким. Следующим стал маленький соломенный сверток из антенна-шопа, дополнительно упакованный в пластик с мелкими дырочками для проветривания. Стоило мне чуть раздвинуть слой соломы, как бобы полезли наружу. Не зная точно, как полагается действовать в таких случаях (ужинать я уселась в одиночестве, прямо в номере), я решила есть их из свертка, выцепляя каждый боб палочками. Вкус у них оказался более резкий, но все равно довольно приятный. Затем я приступила к более объемистому соломенному свертку, приобретенному на фабрике Tengu Natto в Мито. Эти бобы тоже оказались с мягким вкусом, хотя добраться до них сквозь плотные слои соломы оказалось не так-то просто. Последним в очереди на дегустацию стоял прямоугольный контейнер, купленный на железнодорожной станции, – натто, смешанное с чем-то вроде мелко рубленных овощей. Увы, тут я малодушно сдалась: очень уж оно оказалось вонючее.

Столь необычный ужин лишь усилил очарование этих удивительных бобов, погрузив меня в необычайно яркие и динамичные вкусовые ощущения. Даже по консистенции разные сорта натто сильно отличались друг от друга, а еще было очень интересно смотреть, как они двигаются, словно живые, даже до того, как я успевала коснуться их палочками. Оставалось лишь поверить в девиз Tengu Natto, который я увидела на сайте компании: «Натто – живое!» Похоже, так оно и есть – даже если не иметь в виду B. subtilis.

Япония – не единственная страна, где люди делают столь невероятные блюда. В Корее есть похожее кушанье под названием чонгукчжан, которое готовят после сбора урожая сои осенью и зимой. Письменные свидетельства о его создании относятся к VII веку н. э. В Гималаях известна местная разновидность натто под названием тунгримбай – особенно липкое кушанье, которое готовят путем ферментирования вареных соевых бобов в бамбуковых корзинах, выстланных листьями местных растений, в течение нескольких дней. Результат этого процесса, по дипломатичному описанию одного исследователя, представляет собой «бурую массу с характерным запахом». Однако в этой клейкой, слякотно-тягучей массе таится множество разных микробов, включая B. subtilis, а также Enterococcus faecium (некоторые его штаммы являются пробиотиками), и разнообразные дрожжи, в том числе Geotrichum candidum (тот самый вид, который определяет характерную склизкую текстуру финского виили).

Однако цельные ферментированные бобы не такие липкие и пахучие, как чонгукчжан или натто. В Китае ферментированная черная соя, известная как доучи, – очень популярная приправа, которую добавляют в соусы и разные блюда. В доучи бобы остаются целыми и получаются не такими склизкими. Любовь местных жителей это кушанье снискало очень давно: археологи обнаружили доучи в захоронении времен династии Хань I века до н. э.

В Африке щелочная ферментация бобовых и семян встречается в самых разных традиционных кухнях. Возможно, самый распространенный ингредиент для ферментации в Западной Африке – это семена паркии: они выглядят как чечевица неправильной формы и являются отличным источником белка и витаминов. Кушанье из этих ферментированных семян – сумбала – известно во многих африканских странах.

Процесс его приготовления весьма трудоемок, однако получаемый продукт обладает высокими питательными свойствами, оправдывающими все затраты. Традиционно сбором плодов паркии занимаются женщины. Из плодов вылущивают семена, которые толкут, чтобы отделить внутреннюю часть от плотной кожуры. Очищенные семена высушивают, а потом ферментируют (или сохраняют, чтобы использовать позднее). Сушеные семена варят, снова толкут и снова высушивают, затем промывают и опять варят. После этого наконец их закладывают в мешки из ткани, придавливают грузом и оставляют бродить около трех суток. Получившуюся в итоге пасту скатывают в небольшие шарики и хранят в таком виде.

Исследователи отмечают, что из-за долгой предварительной варки семян к началу процесса ферментации микробов в них почти не остается, однако, скорее всего, они попадают туда на других этапах подготовки к брожению – с человеческих рук и просто из воздуха. Подобно натто, сумбала претерпевает щелочное брожение, и хотя конечный продукт получается довольно вязким, он все-таки не такой липкий и склизкий. Микробный анализ этого весьма пахучего кушанья показал, что сумбала содержит разнообразные виды бактерий Bacillus, а также многочисленные грибы (включая Penicillium и некоторые виды Aspergillus). Используют ее обычно в качестве приправы, добавляя в тушеные и прочие блюда. Увы, это вкусное и питательное кушанье, которое по-прежнему готовится тем же древним способом, постепенно утрачивает популярность. Как пишет одна исследовательская команда, «происходит это из-за ряда проблем, таких как подверженность порче при долгом хранении, сомнительный упаковочный материал, а также характерный гнилостный запах и липкость». Возможно, будущие открытия полезных микробных свойств сумбалы сделают этот продукт более привлекательным.

Стерильно чистые, запечатанные пластиковые упаковки темпе, которые можно найти на прилавках продуктовых магазинов, конечно, ничем уже не напоминают о прихотливом дрожжевом происхождении этого продукта. Но на самом деле эта популярная, богатая белком еда держится за счет среды из спор – даже в том «прирученном» виде, в каком она попадает в ваш холодильник.

В Индонезии, где темпе едят уже многие поколения, жители наслаждаются огромным разнообразием этих пирожков из ферментированной сои. Чтобы приготовить темпе, соевые бобы размачивают и варят, очищая от кожуры. Поначалу бобы плотно завертывали в листья гибискуса, которые содержат споры гриба Rhizopus oligosporus[109], а потом оставляли ферментироваться. Сейчас этот вид или Rhizopus oryzae добавляют в качестве стартовой культуры напрямую, делая условия ферментации более управляемыми. Затем эту смесь распределяют слоем и оставляют созревать в тепле около суток. За это время грибок успевает прорасти между бобами, склеивая их своим беловатым мицелием. После этого готовый продукт упаковывают и хранят, чтобы использовать позднее. В темпе скрываются и другие микробы, например Klebsiella pneumoniae, Lactobacillus plantarum, Enterococcus faecium (известный своей способностью подавлять рост листерий) и другие бактерии и дрожжи, превращая эту традиционно приготовленную соевую массу в живую, насыщенную микробами пищу.

Все продукты, создаваемые благодаря щелочному брожению и действию плесени, таят в себе целый мир микробов, которые еще предстоит изучить – и использовать в пищу. Но, как хорошо известно, чтобы сохранить бобы, гораздо проще их засушить. Отсюда возникает вопрос: зачем тогда подвергать их ферментации, затрачивая на это столько усилий и обращаясь за помощью к пузыристым дрожжам и специфическим на вкус, пахучим бактериям?

Дело в том, что обработанные таким образом бобы привносят в наш рацион дополнительный набор микробов, а их питательная ценность существенно отличается от тех же бобов в засушенном виде. В ходе ферментации микробы разлагают часть волокон и белков, облегчая их переваривание и усвоение, и даже сами синтезируют дополнительные витамины. При моделировании этих процессов в лаборатории соевое темпе даже способствовало росту в кишечнике бактерий Bifidobacterium. Едва ли наши предки знали об этих замечательных свойствах ферментированных бобов, но наверняка они ощущали пользу, которую те оказывали на их здоровье.

Разумеется, соя – это не только темпе и натто. Эти великолепные бобы присутствуют в нашей жизни в самых удивительных обличьях.

Считается, что традиция делать мисо, то есть пасту из молотых ферментированных бобов сои, зародилась в Китае, причем очень давно – возможно, 5000 лет назад. На Японские острова эта традиция пришла примерно в то же время, что и буддизм, и на протяжении последних 1500 лет мисо оставалось основой японской кухни. При простейшем способе его употребления – в виде супа – небольшое количество мисо разводят в подогретой воде и размешивают, добавляя иной раз немного порубленного зеленого лука (толика пребиотика не помешает) и несколько кубиков тофу. Этот суп подают в японских ресторанах по всему миру.

В самой Японии, однако, кулинарное применение мисо одними супами не ограничивается. Его также используют в качестве маринада и заправки для салатов, кладут в соусы, добавляя солености и вкуса умами. На его основе делают даже сладости – как в префектуре Ямагата: мисо с грецким орехом, завернутое в листья периллы. Им обогащают рассол для квашения овощей. В принципе мисо можно делать не только из любой разновидности сои: для этого годятся также конопляное семя, просо, рожь, ячмень, рис или пшеница да и любые их сочетания.

В сегодняшней Японии разнообразие сортов мисо просто поражает. В одном из токийских антенна-шопов стена холодильного отделения занята полками с мисо, где покупатели могут выбрать любую из десятков его разновидностей. Ячменное мисо легкое и светлое, с вкраплением целых зерен. Рисовое мисо обычно желтого цвета, а зрелое, выдержанное мисо из чистой сои очень густое, темное, с насыщенным и богатым вкусом.

Чтобы получить мисо, исходные бобы или зерно ферментируют с использованием «одомашненного» грибка кодзи – Aspergillus oryzae (хотя в его культуре можно найти и многие другие микроорганизмы). Сами соевые бобы привносят дрожжи и бактерии, которые стимулируют ферментацию, содействуя молочнокислым бактериям. По мере созревания паста мисо также становится концентрированным источником бактерии Lactobacillus acidophilus, которая оказывает положительное влияние на иммунную систему и помогает бороться с инфекциями. В одном исследовании ученые изучали влияние супа мисо, смешанного с натто. Испытуемые на протяжении двух недель ели это блюдо, и у них значимо выросла численность кишечных лактобацилл и бифидобактерий, а также усилилась выработка полезных короткоцепочечных жирных кислот.

В Японии многие производители мисо не только опираются на древние традиции, но и используют старое оборудование. Мое путешествие, целью которого было увидеть медленное созревание мисо в столетних бочках, началось, как ни трудно в это поверить, в сверхскоростном поезде, который мчал меня от Токийского вокзала к побережью мимо мелькающих за окном густонаселенных мегаполисов с их взметающимися ввысь кварталами небоскребов и низкорослыми пригородами. Сделав несколько пересадок, я наконец прибыла в Окадзаки. В этом небольшом городе в центральной Японии расположена одна из самых известных фабрик, производящих мисо, – Hatchō Miso (или «Мисо на Восьмой улице»), продукция которой поставляется даже императору. Свое знаменитое мисо эта стариннейшая компания готовит в очень колоритных, хотя и непритязательных зданиях – невысокие, крытые черепицей корпуса располагаются на Восьмой улице, что находится в промышленном районе города. И вскоре мне предстояло убедиться, что внутри творится настоящее волшебство.

Уже около семи столетий компания занимается производством мисо именно на этом месте – на Восьмой улице в Окадзаки. По легенде, их мисо очень любил местный правитель Токугава Иэясу, родившийся почти пятьсот лет назад (и ставший основателем династии сёгунов Токугава; принадлежавший им замок высится всего в восьми кварталах отсюда)[110]. Этот прославленный военачальник кормил свои войска пищей на основе мисо. Придя к власти и перевезя правительство в Токио, он настоял на том, чтобы к его столу подавали то же самое мисо, вкус которого был знаком ему с детства, – так фабрика в Окадзаки стала официальным поставщиком сёгуна. В конце XIX века компания Hatchō также удостоилась звания поставщика мисо для японского императорского двора и остается им по сей день. Сейчас ею руководит Кюэмон Хаякава, который, как считается, принадлежит к восемнадцатому поколению семьи, некогда основавшей фабрику.

Приступая к приготовлению мисо, соевые бобы промывают, замачивают и распаривают около двух часов. Затем их размалывают и засевают спорами кодзи – но не какими попало, а особенными. Разумеется, для этого не подойдет кодзи, на основе которого делают соевый соус, или даже кодзи, который используют другие производители мисо. Культура кодзи, которую столетиями выращивали в стенах фабрики Hatchō, успела превратиться в самостоятельный штамм, адаптированный именно к здешней среде и местным производственным процессам. Уникальные споры кодзи прорастают на бобах около трех суток. Затем к этой смеси добавляют морскую соль и немного воды, после чего ею плотно набивают большие деревянные бочки. (В прежние времена рабочие на фабрике утаптывали соевую пасту босыми ногами, чтобы выдавить из нее весь воздух.) На фабрике Hatchō мисо вызревает в громадных бочках, которым не меньше ста лет. Сделанные из кедровых досок, скрепленных ободами из плетеного бамбука, они достигают 2 м в высоту. Наполненные бочки накрывают деревянными крышками, выкладывают сверху пирамиду из речных голышей и оставляют ферментироваться[111].

Хранятся эти бочки в одноэтажных, похожих на деревянные амбары строениях, где их содержимое созревает в течение долгого времени – от 24 до 30 месяцев. Массивные, заваленные сверху камнями бочки стоят рядами на небольших платформах; со стороны это похоже на лабиринт большого винного погреба, где все бочки стоят вертикально. В этих строениях, пропахших сладковатым духом преющей под гнетом сои, царит полумрак, а за их дверями хмурится пасмурный апрельский денек.

Процесс приготовления мисо на фабрике Hatchō в основе своей ничем не отличается от того, которому следуют другие производители. Однако вполне возможно, что создание именно этого, особенного мисо, исключительно густого, с насыщенным, богатым вкусом, тесно связано – в микробном отношении – с этими деревянными бочками и старыми деревянными строениями, которые в буквальном смысле можно считать средой для эволюции уникальной культуры.

Мисо настолько тесно связано со своим окружением, что выражение тэмаэ мисо, «мое мисо», – одно из самых расхожих в Японии. Буквально им обозначают мисо, которое вы делаете собственными руками у себя дома, потому что мисо может быть своим у каждого конкретного человека. «Вы можете взять в точности одни и те же ингредиенты – те же соевые бобы, ту же соль и все прочее, – но вкус мисо все равно будет различаться из-за разных бактерий в каждом доме, а также на коже каждого человека, – объясняет мне через переводчика токийский шеф-повар Нобуаки Фусики. – Вот почему все так любят собственное мисо. Обычно, когда вы говорите о чем-то тэмаэ мисо, значит, вам есть за что себя похвалить». Оказывается, микробы – хороший повод одобрительно похлопать самого себя по плечу.

Действительно, многие повара хорошо понимают, как важно готовить собственное мисо. Американский ресторатор Дэвид Чанг, основатель сети ресторанов Momofuku, немало экспериментировал с мисо на своей кухне, ставшей настоящим испытательным полигоном. Он знает, о чем говорит. «Даже если мы все будем следовать одному и тому же рецепту и использовать одни и те же исходные ингредиенты, конечные продукты получатся разными, потому что в них отразится вся уникальность и сложность нашего микробного окружения, – пишет он в статье, опубликованной в международном гастрономическом журнале International Journal of Gastronomy and Food Science. – Мы вступаем здесь в процесс, который связывает нас не только с древними методами, но и с окружающей средой – на самом глубоком из всех возможных уровней».

Еще один продукт на основе перебродивших бобов, который все время на виду, но не так прост, как кажется, – это соевый соус.

Казалось бы, в этой приправе нет ничего замысловатого[112]. Я, например, всегда считала, что он представляет собой смесь соли, соевого экстракта и, возможно, красителей и подсластителей. И если говорить о промышленно произведенных соусах, которые вы покупаете в супермаркетах, то, скорее всего, так оно и есть. Но соевый соус, изготовленный традиционным образом, – один из самых сложных продуктов на основе ферментированных бобовых, богатый и тонкий вкус которого определяется деятельностью сменяющих друг друга плесневых грибов, бактерий и дрожжей. И если употреблять его в исходном виде, то количество микробов в нем просто зашкаливает.

Процесс создания японского соевого соуса, известного как сёю, начинается с уже хорошо знакомого нам грибка кодзи. Согласно традиционной рецептуре, культуру грибка (разумеется, тщательно подобранную) добавляют в смесь цельных вареных соевых бобов и обжаренного зерна. Плесени дают два-три дня, чтобы разрастись на этом богатом субстрате, а потом чуть газированную смесь перемешивают с подсоленной водой.

Последующая ферментация проходит в несколько этапов. Сначала главную роль в ней исполняют кодзи и горстка других микробов. Затем к делу подключаются микробы из окружающей среды, среди которых разные виды Staphylococcus, Lactobacillus и Bacillus. Наконец, на передний план выходят дрожжи – такие как Zygosaccharomyces rouxii (они и отвечают за некоторые специфические вкусы и ароматы соевого соуса). Графики этих перекрывающихся взлетов и падений разных микробных популяций чем-то напоминают срезы древних геологических пластов. Ни о какой простоте, само собой, говорить не приходится.

При таком способе приготовления, по сути, образуется два продукта. Получившуюся в ходе брожения пасту (ее называют мороми) отжимают через слои ткани или пропускают через фильтры. Вытекшая жидкость и есть соевый соус, а оставшуюся гущу мороми можно использовать в качестве заправки для разных блюд сродни мисо или как добавку к соусам. Похоже, соевый соус мог возникнуть при производстве мисо как своего рода побочный продукт, то есть оставшаяся при сцеживании жижа. Хотя поклонники соевого соуса, разумеется, считают, что все было ровно наоборот.

Подобно мисо и другим ферментированным продуктам, которые уже давно идут в пищу, соевый соус тесно связан с историей и конкретным местом. После землетрясения, произошедшего у берегов Японии в 2011 году, обрушившееся на побережье цунами унесло фабрику соевого соуса Yagisawa Shoten («Ягисава Шотен»), которой владел и управлял семейный клан с 1807 года. После того как их плантации и производственные мощности были уничтожены, владельцы фабрики лишились не только создаваемой поколениями продукции и инфраструктуры, но и специфической среды, в которой существовали их микробные культуры – штаммы микроорганизмов, определявшие неповторимость их соуса. Позднее все-таки удалось найти единственную уцелевшую бутылочку – незадолго до катастрофы она была передана в местный медицинский университет для исследований и каким-то чудом уцелела в разрушенной цунами лаборатории. Содержащиеся в бутылочке культуры вернулись к владельцам Yagisawa Shoten, и производство старого соуса возобновилось.

В Японии ферментированная пища – это не только мисо, натто и нукадзуке. Если судить по взглядам японского повара Нобуаки Фусики, ферментация – нечто вроде национальной одержимости. Фусики – создатель токийского ресторана ферментационной кухни Shiojiri Jozojo, где он смело и увлеченно сочетает на свой лад древние методы микробного воздействия на продукты с новыми кулинарными подходами. В названии этого ресторана есть слово, которое обозначает пивоварню и которое сам Фусики частенько использует при описании многих процессов брожения в своей кухне, хотя они далеко не всегда имеют отношение к японскому саке или пиву.

Ресторан Shiojiri Jozojo расположен в тихой части токийского района Сибуя, на чинной, спокойной улице, в самом ее конце. Внутри на первый взгляд все напоминает непритязательную забегаловку, где подают тапас, но стоит чуть приглядеться – и сразу понимаешь, что это место особенное. Стойка у самой двери заставлена банками – в них и ферментированные соевые соусы, овощи, фрукты, и разные сорта чая. С протянутой вдоль балки веревки свисают всевозможные сушеные закуски и лакомства. Скромный, но очень уютный зальчик наполнен атмосферой таинственности.

В тот вечер, когда я там появилась после долгого авиаперелета, ресторан официально не работал, но Фусики приготовил изысканный ужин специально для меня и для парочки своих знакомых – то были местные жители, которых хозяин ресторана попросил помочь с переводом и разъяснениями.

Для начала каждому подали по чашке супа из, само собой разумеется, непастеризованной пасты мисо с тертым картофелем. У супа очень тонкий вкус умами с деликатным мясным ароматом. Следом принесли приготовленные Фусики суши – рис с ломтиком тунца и ферментированной в течение четырех дней пастой мисо с авокадо. Карамелизованный соевый соус красиво оттенял слоеный, похожий на пудинг суп, в котором обнаружились и взбитое яйцо, и слой ферментированных внутренностей речного угря, и рыбная стружка бонито – все это приправлено острым перечным соусом. Следующее блюдо – шарик из ферментированного черного риса с бальзамическим уксусом, обернутый ферментированным желтым тунцом и увенчанный ломтиком редиса, перышками зеленого лука и красной икрой; у него очень тонкий, многогранный вкус, которому ферментированный рис придает чуть подкисший, но по-своему интересный оттенок. Еще один элемент ужина – ломтик тунца, приправленный помидорами, сдобренными чесноком и оливковым маслом.

И это, похоже, только начало. Следующее блюдо подали на лакированном деревянном подносе дивной красоты. Здесь поместились тринадцать разных кушаний – от квашеных бобов до маринованной макрели, от зрелого тофу до ферментированных слив и печени, выдержанной в натто. Каждое блюдо Фусики невероятно искусно сервировано и всегда сбалансировано по вкусу – даже если некоторые его составляющие, скажем, ферментированные внутренности кальмара, довольно сильно бьют по обонятельным рецепторам. У хозяина ресторана веселый нрав, он игрив и общителен. Вдохновение свое он черпает и в древних японских традициях, и в современной мировой культуре. Когда мы обсуждаем его блюда, он признается, что «Триллер» Майкла Джексона навел его на неожиданную мысль: его кухня – это по сути «зомби-еда», которую он оживляет за счет бактерий.

Следующее блюдо, наверное, самая красивая кулинарная композиция, которую мне доводилось видеть. Все вместе похоже на весеннюю диораму, присыпанную крохотными лепестками, в центре которой – миниатюрная композиция в японском стиле: веточки периллы, вставленные в глиняную чашечку, из которой выглядывают две «пьяные» (выдержанные в саке) креветки. Вокруг них прихотливо расставлены девять разных кушаний. Преобладает рыба, но и овощи не дают забыть о себе. Сушеный квашеный редис мягкий и мясистый. Другая разновидность редиса, ферментированная с цветками вишни, имеет поразительно свежий вкус, легкая горечь которого искусно уравновешена цветочными и медовыми нотками. Горка выдержанных водорослей хранит подлинный вкус океана. У меня, больше всего ценящей простоту и привыкшей готовить не больше одного блюда за раз (за что и получила ласковое прозвище Ленивый Повар), голова идет кругом. Когда я отмечаю, что он, должно быть, тратит невероятно много сил на приготовление этих немыслимо изысканных и сложных блюд (которые к тому же сам и подает), Фусики скромно шутит: «У меня множество помощников – бактерии!»

На этом бактериальная вакханалия не заканчивается. Божественно легкий ароматный суп из измельченных креветок в бульоне с проростками папоротника, выдержанных в дрожжевом маринаде, – спасительная передышка перед жаренным на вертеле цыпленком, маринованным в мисо с тимьяном и красным вином, который подается с тертым хреном и бутонами лилий.

И наконец, в качестве простого и незатейливого десерта он приносит каждому небольшую порцию клубничного напитка. Это амазаке, традиционный японский напиток из риса, ферментированного с кодзи. В исполнении Фусики сладость риса приятно оттеняется вкусом йогурта и замыкается ароматом спелой клубники.

Фусики представляет себя «пивоваром», а под этим словом в Японии подразумевают отнюдь не только человека, варящего пиво. Свою «микробную кулинарию» он понимает как способ проникнуть вглубь народных кулинарных традиций и способ экспериментировать со вкусами, текстурами и подачей. Некоторые его блюда, вроде маринованного в мисо и жаренного на вертеле цыпленка, после тепловой обработки неизбежно теряют часть живых микробов. Но примерно две трети его ферментированных кушаний подаются в сыром виде, сохраняя все содержащиеся в них живые организмы. Однако нельзя сказать, чтобы это было его приоритетом. «Больше всего я ценю, что возникает благодаря микробам, – умами, сладость, а еще разные нотки вкуса, то есть все то, что человек не в состоянии создать сам и воспроизвести без их помощи», – объясняет он. В результате его кухня получается очень здоровой. Но для него главное – вкус, а не польза. «Возьмите, к примеру, макробиотическую сырую пищу – в ней вашим приоритетом является польза для здоровья, поэтому она не слишком приятна на вкус», – шутит он, заливаясь своим обычным жизнерадостным смехом.

То, что он позволяет микробам так активно участвовать в приготовлении блюд, неминуемо вносит в его работу элемент непредсказуемости. В ресторане Shiojiri Jozojo царит атмосфера полной микробной вседозволенности. Поэтому я интересуюсь, сложно ли работать, когда любой процесс настолько изменчив. И слышу в ответ: «Будучи японцем, вроде как привыкаешь к капризам брожения, ведь оно может проходить очень по-разному. Чтобы наслаждаться ферментированной пищей, нужно уметь получать удовольствие от такого разнообразия». Когда же я спрашиваю, чего больше в его подходе – искусства или науки, он отвечает, что наука и эстетика неотделимы друг от друга.

Стоит ли удивляться, что Фусики, сочетающий научный подход с эстетическим, – неутомимый экспериментатор? Для приготовления собственного натто он использует стандартную культуру, которая, по его словам, «способна ферментировать все, что угодно». Он испытал ее чуть ли не на двух сотнях продуктов. В конце концов, говорит он, лучший результат все равно получился с вареными соевыми бобами, которые оказались идеальным кормом для этих специально приученных к ним микробов.

И этому есть разумное объяснение: любой организм, который снова и снова используют для одной цели, со временем приспосабливается к этому конкретному процессу – будь то растение, животное, гриб или бактерия. И хотя нам трудно представить себе микробов на месте кукурузы или коровы, мы точно так же одомашниваем разные штаммы, забирая их из природы, где они обитают на растениях, в почве или даже внутри нашего тела, и заставляем служить нам, сбраживая выбранную нами пищу. Культура для натто или, например, кодзи – лишь два примера из множества подобных. Рассказывая все это, Фусики на минутку отлучается в другую комнату и возвращается с большой стеклянной банкой, полной густой, комковатой бурой пасты. Это его собственное мисо шестилетней выдержки, и он настаивает, чтобы мы его попробовали. Паста невероятно темная и при этом очень насыщенного вкуса. Целая вселенная микробов, с которой жидкость в пластиковой бутылочке, стоящая в холодильнике у меня дома, не имеет ничего общего.

Фусики явно неравнодушен к соевому соусу. Его слабость – настоящий, выдержанный соус. Поскольку найти традиционно приготовленный, не прошедший пастеризацию соус довольно трудно, ресторатор делает его сам. «Вот это – действительно соевый соус», – говорит он, указывая на большой керамический сосуд, в котором ферментируется трехлетний соус, сделанный его собственными руками – в самом буквальном смысле. Фусики смешивает основу из ферментированной сои с соленой водой и оставляет смесь бродить, пока она не станет насыщенной и сладкой. Он вручает мне небольшую баночку, чтобы я взяла ее с собой. И инструктирует: «Перемешивай содержимое каждые две недели. Делай это руками, и тогда в соусе будет полным-полно твоих собственных бактерий».

Он неуклонно следует этому правилу, «возделывая» свой шестилетний соус. Фусики держит его в большом стеклянном кувшине, и тот совершенно непохож на любой из соевых соусов, которые я видела раньше, – очень густой, с насыщенным вкусом умами. По его словам, такой старый соус требует особой заботы. Посреди процесса ферментации он его отжимает, сливая жидкость, и в этот момент добавляет к нему еще дрожжей. Со временем смесь становится очень густой, почти как мисо.

Одна из характерных особенностей многих продуктов из ферментированной сои – коричневый цвет, который обычно возникает при тепловой обработке пищи в результате так называемой реакции Майяра. В мисо эта реакция происходит между аминокислотами (составными элементами белков) и сахарами, которые образуются в результате брожения. Этим и объясняется разница между типичным коричневым мисо и его более светлыми разновидностями, которые получаются из бобов, утративших часть своего исходного белка[113].

О себе Фусики со смехом говорит, что превращается в настоящего маньяка, когда дело доходит до реакции Майяра: «Я очень бурно реагирую, когда что-то становится коричневым!» В доказательство он хвалится, что у него откуда-то есть мисо, которому 51 год (то есть это мисо старше него самого). И оно «воняет как конюшня».

Любовью к ферментации в Японии пронизаны не только традиционная кухня и сознание современных кулинаров, но и вся повседневная жизнь.

Существуют книжные серии и аниме-сериалы, посвященные тайнам ферментации, в которых разные микробы дружат с главными героями – людьми. В отмеченном наградами сериале «Моясимон: сказки о сельском хозяйстве» (Moyasimon: Tales of Agriculture) главный герой – студент по имени Такаясу Саваки – обладает даром видеть микроорганизмы и общаться с ними. Эти второстепенные персонажи открывают ему двери в невидимый микроскопический мир, помогая раскрыть схему незаконной продажи саке и отыскать закопанный кивиак (ферментированную тушу тюленя, фаршированную птицами, – гренландское блюдо). Микроорганизмы изображены в этом сериале в виде очень милых персонажей, у каждого из них есть имя и характер[114]. Постоянный спутник Саваки – грибок Aspergillus oryzae, дружелюбный и услужливый микроб, который постоянно сидит у него на плече.

В Японии симпатичные персонажи аниме встречаются повсеместно – на мобильных телефонах, на сумках, в рекламе да и вообще везде. Обычно это трогательные зверюшки, хотя среди них есть и хмурое яйцо, и унылый подгоревший ролл. Но есть еще один персонаж – Небаару-кун[115], или Липкий Мальчик. Он олицетворяет собой натто.

Как и многие подобные ему персонажи, Небаару-кун существует не только в виде одной застывшей улыбчивой картинки – у него множество динамичных образов. Что вполне разумно, ведь он и должен воплощать собой подвижную, изменчивую природу натто. Иногда – на брелоках для ключей или в виде плюшевых игрушек – его изображают с открытым ртом и высунутым языком, и можно подумать, что он таким милым образом выражает отвращение. Хотя вряд ли это сделано намеренно.

В Японии ферментированная еда всегда воспринималась как полезная для здоровья. И этого оказалось достаточно, чтобы мириться с ее вкусом и консистенцией. За ланчем, который я провожу с писательницей Юкари Сакамото, она объясняет мне здешний простой, но революционный подход к еде: «В Японии всегда говорят: “Ешь, ведь это полезно”». В этом все дело. Приятный вкус не главное. «Японцы обожают все полезное», – поясняет она, рассказывая о недавнем телешоу, которое было целиком посвящено полезным для здоровья свойствам натто. И это действительно так. Когда в магазине я поинтересовалась одним ферментированным соусом, продавщица не сказала «он очень вкусный» или «он хорошо подходит для заправки салатов». Хотя и то и другое было бы совершенно справедливо, вместо этого она посоветовала: «Обязательно берите. Он пробиотический».

Такой образ мышления прививается очень рано. Дети в Японии начинают употреблять самую разнообразную пищу, включая натто, с самого юного возраста. Никакого детского печенья тут не существует. Сакамото признается, что первой фразой, которую составил ее сынишка, был иероглиф «опять» и короткое словечко, которым дети называют натто[116]. «Я никогда не готовлю для него что-то специальное. Он ест то же, что и мы», – поясняет Сакамото. И когда дети идут в школу, там им тоже не дают капризничать из-за еды. Учителя настаивают, чтобы все ученики ели то, что родители дали им с собой в бэнто-боксе, причем съедали все до конца.

Конечно, бобовые и семена гораздо чаще едят, не прибегая к ферментации. И в таком, более привычном, виде они тоже могут оказывать благотворное действие на кишечную микробиоту, снабжая ее важными пребиотиками. Наибольшую пользу приносит устойчивый крахмал, который естественным образом встречается во всех разновидностях чечевицы и фасоли, а также в других растениях. Больше всего его содержится в цельных семенах, а чем больше их варят, измельчают или обрабатывают, тем меньше остается нетронутых молекул крахмала для нас. Точнее, для наших микробов.

Пребиотические соединения, служащие едой для микробов, присутствуют не только в привычной для нас пище. На свете есть еще одни волшебные бобы, которые очень хороши для нашего кишечного микробиома, – это какао-бобы.

Примерно в часе ходьбы от швейцарского городка Грюйер находится город Брок, где расположена самая знаменитая в стране шоколадная фабрика Maison Cailler («Дом Кайе»). До недавнего времени ее продукция продавалась только внутри страны, в Швейцарии это самая известная марка шоколада. Компания, основанная в 1819 году, сегодня использует тысячи тонн какао-бобов ежегодно. Похожая на загородное имение фабрика в Броке была построена на рубеже XIX – ХХ веков и по-прежнему остается флагманом компании.

Шоколад стал известен в Европе только в XVI веке, на столетия позже, чем сыровары выкатили из средневековых погребов первую голову грюйера. Однако на родине какао-бобов, в Южной и Центральной Америке, их давно использовали для приготовления знаменитого напитка и тонизирующих снадобий. Генетические исследования показали, что это растение впервые стали применять на территории нынешнего Перу. А анализ остатков из древних керамических сосудов позволил предположить, что люди употребляли какао по меньшей мере 4000 лет назад. Ценилось оно очень высоко, поэтому служило главным образом церемониальным напитком, а какао-бобы одно время даже использовались в качестве валюты.

Попав в Европу, какао быстро распространилось – сначала как пенный напиток. Но одной швейцарской семье пришло в голову превратить его в шоколадные плитки. В начале XIX века Франсуа Луи Кайе основал на северном берегу Женевского озера, недалеко от Лозанны, фабрику по переработке какао-бобов. В то время, как обязательно скажет вам любой экскурсовод по фабрике Кайе, шоколад представлял собой «ломкую, крошащуюся массу». Зять Кайе, Даниэль Петер, в прошлом свечной мастер, придумал, как его улучшить. Он обратился к жившему по соседству Генри Нестле, фабрика которого занималась изготовлением порошкового детского питания, и они вместе разработали современный молочный шоколад. Фабрика Кайе, приобретенная концерном Nestlé в 1920-х годах, по-прежнему закупает всю молочную продукцию на месте, от грюйерских коров, но вот какао-бобы ей приходится доставлять издалека – из Центральной Америки и Западной Африки[117].

Какао и темный шоколад уже много десятилетий считаются полезными для здоровья, поскольку повышают чувствительность к инсулину, улучшают работу сердца и, возможно, снижают тревожность. Ученые полагают, что отчасти все эти благотворные эффекты вызывают содержащиеся в какао полифенолы (такие как флавоноиды). О предполагаемой пользе растительных полифенолов написаны тома, превозносящие целительные свойства красного вина и зеленого чая. Однако, как именно эти вещества работают в нашем организме, до сих пор не понятно. «Самое удивительное в них, что они не перевариваются. Когда все эти полифенолы вместе с продуктами поступают в наш кишечник, они главным образом там и застревают. В этом и заключалась великая тайна», – говорит уже знакомый нам микробиолог Питер Тернбо из Калифорнийского университета в Сан-Франциско. Но, по его словам, «очень небольшая их доля разлагается кишечными бактериями на метаболиты, которые проходят дальше и затем всасываются». Действительно, группа исследователей обнаружила, что «флавоноиды из какао воздействуют на кишечную микробиоту, в результате чего она приобретает более “здоровый профиль” за счет увеличения численности бифидобактерий и лактобацилл».

Разумеется, все это благотворное влияние оказывает само какао, которое в шоколадных плитках существенно разбавлено куда менее полезными сахаром и жирами. Но, возможно, в пристрастии швейцарцев к шоколаду что-то есть. Именно они – самые пылкие любители этого лакомства в мире: каждый швейцарец в год съедает около 10 кг шоколада (примерно вдвое больше, чем каждый житель США). Несмотря на такую, казалось бы, тяжеловатую диету, швейцарцы занимают в мире третье место с конца по смертности от сердечно-сосудистых заболеваний и могут похвастаться одним из самых низких в Европе уровнем заболеваемости раком толстой кишки.

Вдали от альпийских лугов Швейцарии, в лаборатории неподалеку от болот Луизианы, ученые создали искусственный кишечник, призванный раскрыть сокровенные секреты какао. Здесь, в Батон-Руж, им удалось доказать, что если в экспериментальную ферментационную установку, имитирующую человеческий кишечник, с одного конца загрузить какао-порошок, то на его другом конце появятся соединения, обладающие противовоспалительными свойствами.

В этой установке какао подвергается сначала воздействию человеческих пищеварительных ферментов, а затем – кишечных микробов[118]. Эти эксперименты позволили получить необычайно интересные результаты, касающиеся потенциальных пребиотических свойств какао. Выяснилось, что под действием человеческих ферментов из какао высвобождаются флавонолы (тип растительных веществ, которые снижают частоту возникновения многих хронических заболеваний). Затем эти флавонолы подвергаются микробной ферментации, превращаясь в мелкие молекулы, обладающие противовоспалительным действием, которые уже могут всасываться в кровь. Кроме того, обнаруженные в какао растительные полифенолы способствуют росту полезных микробов в пищеварительном тракте.

Одним словом, какао-бобы делают отличную работу. При некотором содействии наших собственных микробов.

Другие лаборатории изобретают еще более динамичные и точные методы, позволяющие разобраться, что все-таки происходит в кишечнике, когда мы едим пищу вроде какао. Я посетила одну такую лабораторию в Швейцарии, чтобы лично понаблюдать за этим захватывающим процессом.

Небольшая комната в Швейцарской высшей технической школе Цюриха, где размещены шесть искусственных кишечников. Внутри каждого булькает бурая жидкость, которую хорошо видно, потому что кишечники эти, а точнее, их лабораторные модели, имеют прозрачные стенки. Каждый из них представляет собой стеклянный цилиндр, соединенный с рядом трубочек. Все это вместе – заполненная фекалиями краса и гордость Кристофа Лакруа, пищевого биотехнолога из Института пищевых исследований и питания при этом университете.

Пахнет в комнате, не будем кривить душой, жидким стулом. Потому что смесь в цилиндрах примерно то самое собой и представляет – настоящие человеческие, так сказать, образцы, только разведенные до жидкого состояния. Этот запах словно сам липнет к вашим ноздрям[119]. Правда, он совсем не смущал сотрудников, следивших за экспериментом. И надо признать, несмотря на обилие, хм, биоматериалов, меры безопасности в лаборатории весьма умеренные. «Здесь ничуть не опаснее, чем в общественном туалете», – уверяет мой проводник по лаборатории Томас де Вутерс. Правда, не забывает добавить: «Только не трогайте ничего без особой нужды». (Что ж, совет вполне уместный и для вышеупомянутых туалетов.)

Вся эта экспериментальная установка представляет собой копию – пусть не по внешнему сходству, но по функции – нижнего отдела человеческого пищеварительного тракта. Проводить пищу по длинным пищеварительным камерам, как это делалось в других экспериментальных моделях, здесь не нужно. В цилиндрах, как и в человеческом кишечнике, поддерживается анаэробная среда. Из донорских образцов кала выделяют микробов, затем культивируют и распределяют по разным камерам искусственного кишечника. Это дает исследователям возможность иметь сразу пять экспериментальных «кишечников», в которые исходно вводится одинаковая микробная популяция плюс один контрольный. Дальше ученые могут всячески манипулировать средой так, чтобы образцы становились похожи по микробному составу на верхние отделы толстого кишечника, или сравнивать их с тем, что происходит в его нижних отделах. Причем эксперименты могут идти непрерывно целыми месяцами.

Эта хитроумная, пусть и весьма пахучая, установка позволяет отслеживать, как меняется метаболизм кишечника и какие экологические сдвиги в нем происходят при изменении условий. В день моего визита ученые анализировали, насколько полно разлагаются кишечными микробами разные пищевые волокна и какие короткоцепочечные жирные кислоты при этом образуются. В частности, их интересовали растворимые волокна, побуждающие микробиоту продуцировать бутират – соединение, стимулирующее рост важнейших клеток кишечной выстилки. Скорость выработки этого полезнейшего соединения, разумеется, зависит от исходного состава микробиоты в образцах, полученных от доноров, так что исследователи проводят серию экспериментов на биоматериале разных доноров, а потом сравнивают результаты и выявляют общие закономерности.

Они также могут изучать разные показатели, связанные со здоровьем, от времени удержания (то есть времени, которое проходит между сами догадываетесь чем) до сдвигов рН. В реальном человеческом кишечнике на эти важнейшие параметры могут разом влиять мириады факторов, разобраться в которых очень сложно. «Жуткая неразбериха», – кратко, но емко описывает де Вутерс динамику, в которой пребывает пищеварительная система людей, живущих своей обычной жизнью. А здесь, в тщательно контролируемых лабораторных условиях, сразу заметно, что небольшое изменение рН – скажем, всего на 0,2 пункта – оказывает сильное влияние на кишечник. «Мы можем увидеть то, что никак невозможно наблюдать у доноров», – поясняет он. Исследователи также анализируют образцы, взятые у людей с воспалительными заболеваниями кишечника и другими болезнями. Или даже искусственно создают уникальные микробные сообщества, а потом следят, как те себя ведут.

Как Кристоф Лакруа и его коллеги отмечают в своей статье, стандартное генетическое секвенирование человеческого микробиома дало науке замечательную возможность выяснить, кто из микробов обитает в нашем кишечнике. Но оно ничего не может сказать о том, как именно они там существуют и что делают. Теперь необходимо начать «постигать сложные межмикробные взаимодействия и выявлять ниши, играющие главную роль в кишечной ферментации», пишут они.

Для этого Лакруа и придумал свои стеклянные «кишечники». «С помощью этих ферментационных камер мы имитируем работу кишечных микробов», – объясняет он мне на превосходном английском, когда я заглядываю в его залитый солнцем кабинет недалеко от лаборатории с экспериментальной установкой. «Еще мы можем культивировать в этих кишечных камерах разные микроорганизмы, чтобы имитировать инфекцию. А затем используем эти модели, чтобы тестировать разные методы лечения, например антибиотиками или пробиотиками».

Лакруа и его коллеги живо интересуются пребиотиками и их влиянием на кишечную микробиоту и ее продуктивность. «Пребиотики – очень важные компоненты, так что их можно использовать специально для усиления той или иной деятельности микробов – либо влияя на их метаболизм, либо способствуя росту некоторых микробных популяций. Сейчас наша главная цель – найти более специфические пребиотики, нацеленные только на определенные популяции микробов. Возможно, для этого потребуется расширить существующее представление о пребиотиках, включив в это понятие больший спектр соединений». И это действительно произошло – уже после нашего разговора, когда ученые согласились, что термин пребиотик должен охватывать любые вещества, помогающие микробам оказывать благоприятное действие на их носителей – в кишечнике или за его пределами. Что вполне разумно: ведь мы будем только рады помочь нашим полезным микробам, где бы они ни обитали – в пищеварительном тракте или на поверхности кожи.

Кроме того, Лакруа и его коллеги теперь могут шире взглянуть и на состав нашего рациона. «Любая пища так или иначе влияет на кишечную микробиоту, – говорит он. – С пищей все еще сложнее, потому что контролировать ее потребление трудно. Мы знаем, что некоторые виды пищи, вроде клетчатки, питают микробов, а значит, меняют баланс их метаболической активности. Но если вы работаете с разными видами пищи, то разнообразие ее компонентов возрастает. А как эти компоненты усваиваются? Как именно они вступают в контакт с микробами? Как влияют на микробов и как меняют их активность? Все это очень и очень сложные вопросы». И вот они пытаются найти на них ответы, анализируя работу шести экспериментальных кишечников одновременно.

Тем временем я сочла своим долгом спросить Лакруа, почерпнул ли он что-нибудь полезное из работы со своими механическими кишечниками для себя и применяет ли он что-нибудь из своих научных открытий. Он ответил, что придерживается сбалансированного питания. «У меня довольно простой подход к еде. Она должна быть качественной, здоровой, приятной на вкус и разнообразной. Это самое главное. Разнообразие необходимо, чтобы естественным путем подпитывать состав наших микробов».

Может сложиться впечатление, что мы уже все обсудили: и кефир, и кимчи, и даже какао. Но есть еще одно царство пищевых продуктов, которого мы практически не касались. И теперь нам предстоит вступить в очень непростую область, полную микробиологических сложностей и вызывающе дерзких блюд. Вы уже поняли, что нас ждет не признающий никаких слабостей мир ферментированного мяса.

Зачем ферментировать мясо? Вопрос очевидный и в то же время настораживающий. Уж если есть на свете пища, за порчей которой нужно следить особенно внимательно, то это именно мясо. Овощи могут осклизнуть, молочные продукты – прокиснуть, зерно – заплесневеть, но испорченное мясо может стать особенно опасным, тем более если на нем поселятся вредные микробы. Отсюда, вероятно, наше врожденное отвращение к запаху гниющей плоти. Однако если вы когда-нибудь пробовали сыровяленую колбасу или рыбный соус, значит, вы уже знакомы с продуктами из ферментированного мяса. И следовательно, знаете, что если такое мясо приготовлено правильно, оно необычайно вкусно.

Большую часть человеческой истории мясо было не повседневной, а редкой пищей. Как правило, ее доступность была ограничена сезонной миграцией животных, переменчивой охотничьей удачей, а позже – с развитием животноводства – затратами времени и ресурсов. А значит, многие народы искали и находили способы, как продлить сроки хранения этого поистине бесценного источника белка и жиров, то есть уберечь от гниения добытое или выращенное мясо. А оно склонно портиться очень быстро – если, конечно, дело происходит не в арктическом климате.

Но если овощи можно квасить, из молока делать йогурт и сыр, а из бобов – пасту, то во что же превращаются ферментированные мясо или рыба?

Ответов очень много: в прошутто, рыбный соус, квашеные суши, сбивающий с ног своим могучим запахом сюрстрёмминг (квашеную сельдь в жестяных банках) и кивиак (потрошеную тушу тюленя, которую набивают целыми тушками морских птиц, зашивают и закапывают в землю, где она ферментируется несколько месяцев). Но прежде чем мы погрузимся в этот причудливый мир ферментированной плоти, давайте начнем с чего-нибудь более простого и знакомого, а именно с колбасы.

Подобно сырам, салями и прочие продукты из ферментированного мяса проходят через специальный, тщательно контролируемый и иногда довольно длительный процесс созревания под воздействием микробов. Если эти мясные продукты приготовлены традиционным способом, они насыщены разнообразными и потенциально полезными живыми микробами.

К сожалению, к мясным деликатесам, которые сегодня оказываются на наших тарелках, сказанное относится далеко не всегда. «В США большая часть колбас и салями проходят стадию термической обработки, которая обеспечивает их пищевую безопасность и увеличивает сроки хранения, – говорит Роберт Хаткинс, исследователь в области ферментированных продуктов и здоровья человека в Университете Небраски – Линкольна. – Эта стадия нагревания инактивирует большую часть бактерий. Но в Европе, особенно в ее южных регионах, люди едят много сухих ферментированных колбас, которые не проходят никакой тепловой обработки, – вот в них действительно полным-полно микроорганизмов».

Есть пара основных разновидностей мяса, которое проходит такую глубокую обработку микробными культурами. Первая – мясо, которое обрабатывается цельным куском, как, скажем, итальянское прошутто или испанский хамон. И то и другое представляет собой целую (в данном случае – свиную) заднюю ногу, которая очищается и на несколько дней, а то и недель, закладывается в соль, чтобы с ее помощью (а иногда и под гнетом) удалить лишнюю влагу. Затем ногу ополаскивают от соли и подвешивают вялиться в течение нескольких месяцев, а то и лет, после чего продают[120], тонко нарезают и едят. Одно исследование выявило в хамоне живые и активные виды Micrococcus и Staphylococcus (встречающиеся на коже человека и животных), они и обеспечивают мясу его характерный запах и вкус.

И есть еще твердые колбасы. Ничего общего не имеющие с колбасками фирмы Jimmy Dean, которые мы все привыкли видеть в пирожках и поджаривать на завтрак. Это смесь на основе мясного фарша, которую помещают в оболочку и оставляют созревать под бдительным присмотром. Их не варят, не жарят и не запекают на гриле, а едят исключительно «сырыми». Правда, такая колбаса имеет не больше отношения к сырому мясу, чем зауэркраут – к сырой капусте: и то и другое подвергается глубокой трансформации, хотя и без всякого нагревания. Микробная ферментация превращает мясо в безопасный и вкусный продукт, который можно хранить очень долго.

Если продолжать аналогию с квашеной капустой, процесс приготовления таких колбас целиком зависит от условий, способствующих процветанию нужных микробов. Как говорит Лео Миле из Швейцарской высшей технической школы Цюриха, занимающийся изучением ферментированных животных продуктов, «в некоторых регионах Европы это по-прежнему делается спонтанно». Иными словами, микробам позволяется появляться и расти, как им заблагорассудится. «Мясо как таковое, в принципе, стерильно. Но в процессе разделки туши оно контактирует со средой. То есть бактерии вроде как вводятся извне. Молочнокислые бактерии помогают ферментировать мясо, а стафилококки способствуют развитию аромата. Этот типичный способ ферментации мяса распространен в Европе повсеместно», – объясняет Миле.

Колбасы можно изготавливать из любого постного мяса – свинины, говядины, козлятины, баранины, конины или верблюжатины. Независимо от того, какое берется мясо, жир к нему добавляют свиной. Для приготовления ферментированной колбасы такого типа постное мясо и жир измельчают в фарш и смешивают, добавляя соль, специи и нитрит натрия (который действует как консервант, а также придает мясу привлекательный розово-красный оттенок). Фарш набивают в оболочку, которую обычно делают из кишок животных, после чего изгоняют все пузырьки воздуха. Молочнокислые бактерии, которые попадают в мясо в ходе его обработки, медленно превращают углеводы (из самого мяса или из добавленного в фарш сахара) в молочную кислоту, подкисляя среду и делая ее менее пригодной для гнилостных микробов.

Исторически в Европе процесс созревания колбас был приурочен к самым холодным месяцам в году: низкая температура способствовала медленной и постепенной ферментации, вместе с тем ограничивая рост нежелательных микробов. Помимо температуры, важнейшее значение имела влажность. В отличие от многих способов ферментации, при которых анаэробная среда создается погружением в рассол, колбасы подвешиваются на открытом воздухе. Однако при недостатке влаги колбаса может сохнуть слишком быстро и от этого потрескаться. Процесс сушки должен занимать от нескольких недель до нескольких месяцев. При правильной ферментации должным образом высушенные твердые колбасы спокойно хранятся при комнатной температуре и умеренной влажности больше года. Для сырого мяса срок невообразимый.

Посмотрим, как это работает. Молочнокислые бактерии понижают рН колбасы до 5 или 5,5. Среди бактерий преобладают виды родов Lactobacillus, Pediococcus, Staphyloccus и Streptococcus. Одно исследование ферментированных колбас, изготовленных традиционным способом на северо-востоке Италии, выявило около 150 штаммов молочнокислых бактерий, большая часть которых относилась к виду Lactobacillus curvatus (его штаммы продаются как пробиотик, помогающий снижать уровень холестерина) или Lactobacillus sakei (поддерживает иммунную систему).

При промышленном производстве изготовители колбас предпочитают не полагаться на случай и специально добавляют в фарш стартовую культуру, добиваясь тем самым более надежных и контролируемых (пусть и уступающих по сложности микробиоты) результатов. Как и в случае с молочными продуктами, разные смеси бактериальных штаммов позволяют разнообразить вкус и консистенцию конечного продукта. «Lactobacillus вызывает быстрое подкисление», – говорится в одном из отчетов Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, посвященном колбасам. «Под действием Pediococcus подкисление происходит медленнее и мягче. Отобранные штаммы Staphylococcus вызывают ускоренное восстановление нитрита, обеспечивают стабильность цвета и снижают риск прогоркания жира». Состав культуры также может зависеть от размера колбасы: для мелких колбас (не более 6 см в диаметре) требуется смесь штаммов Lactobacillus и Staphylococcus в соотношении 50:50, для колбас покрупнее (диаметром до 10 см) используют культуры с преобладанием Staphylococcus, обеспечивающие более длительный процесс созревания.

Может показаться, что вся ответственность лежит на бактериях, но на самом деле это не единственные микроорганизмы, участвующие в ферментации колбас. Снаружи оболочка часто покрывается плесенью, которая развивается спонтанно или добавляется специально. «Правильная» плесень отчасти придает продукту его классический вкус, а также препятствует развитию на его поверхности нежелательных микробов. При анализе турецкой сыровяленой колбасы суджук было обнаружено 225 штаммов дрожжей, включая Debaryomyces hansenii (вид, который настолько хорошо чувствует себя в соленой среде, что его находят во многих сырах и даже в таких экстремальных местах, как Большое Солёное озеро в штате Юта).

Более мягкие полусухие колбасы, которые еще называют летними, подвергаются более быстрой ферментации. Стартовая культура с обилием штаммов Staphylococcus вызывает быстрое понижение рН, стимулируя активность их «напарников» – разных видов лактобактерий. Эти колбасы иногда коптят холодным способом, но, как правило, они зреют от нескольких дней до нескольких недель, прежде чем становятся безопасными для хранения и готовыми к употреблению. Они заметно кислее, чем длительно созревающие колбасы (с рН от 4,8 до 5,4), и содержат заметно больше влаги. Некоторые из них даже полагается не нарезать, а намазывать, как паштет.

У народов, живущих ближе к экватору, есть особые традиции приготовления ферментированных колбас. Вот только готовят их гораздо быстрее, и они содержат больше влаги. Вьетнамское кушанье нем чуа представляет собой кисловатые колбаски из сырого свиного мяса, свиной кожи и дробленого риса с добавлением соли и специй. В отличие от европейских колбас, которые созревают на воздухе, нем чуа плотно заворачивают в листья (обычно банановые) для создания анаэробной среды и оставляют ферментироваться день-два. Добавляемый в фарш измельченный рис служит источником крахмала, которым питаются молочнокислые бактерии, ускоряя ферментацию. В готовом виде нем чуа содержит большое количество разных микробов, включая такие виды, как Lactobacillus plantarum, L. brevis (штаммы которого продают как пробиотики) и L. farciminis (еще один пробиотик, который активно изучают из-за его противовоспалительных свойств). Похожие «скороспелые» колбаски есть и в тайской кухне: они называются наем и тоже содержат штаммы L. brevis и L. plantarum, а также другие виды бактерий и дрожжей.

Прямо противоположный высушиванию способ ферментации состоит в разжижении продукта, то есть превращении его в более жидкую субстанцию, которая также сохраняет природный белок.

В прибрежных районах тропических стран Юго-Восточной Азии, чтобы сохранить улов, готовят рыбный соус. Классический вьетнамский рыбный соус, называемый ныок мам, в чистейшей форме состоит только из анчоусов и соли. Рыбу засыпают большим количеством морской соли (обычно берется одна часть соли на три части рыбы), перемешивают и оставляют бродить в деревянных бочках на год или больше прямо на жаре, при температуре от 30 до 50 ℃. Как только достигнут нужный уровень кислотности, смесь отжимают, а жидкость сливают и фильтруют. Получается соус, которым приправляют самые разные блюда, добавляя к ним некоторое количество Lactobacillus plantarum, Bacillus subtilis и другие полезные виды микробов. Этот соус попадает на стол едва ли не каждого вьетнамца, которых насчитывается около 89 млн; в целом в стране ежегодно производится более 200 млн литров ныок мам. Но этот продукт пользуется любовью не только во Вьетнаме – подобного рода соусы есть во многих других странах: в Таиланде – нам пла; в Японии – сётцуру, а на Филиппинах – патис.

Существует и много других соусов на основе рыбы и морепродуктов, ферментация которых может идти по-разному. «Все они обладают довольно сильным запахом», – говорит о рыбных соусах Элизабет Андо. Действительно, традиционные соусы куда ядренее, чем те их смягченные варианты, которые вы берете в магазинах. При приготовлении многих из них в дело идет все, что поймали, – мелкие рыбешки, угри, креветки, кальмары, осьминоги и пр. В некоторых случаях этот улов сначала высушивают. Порой морских обителей используют целиком, иногда – только их внутренности. Но в итоге всегда получается соленый соус с насыщенным ярким вкусом умами, изобилующий ценными питательными веществами и микробами. Ученые выделили и вырастили культуры микробов из четырех разновидностей азиатских рыбных соусов, обнаружив в них примерно сорок разных видов бактерий и грибов. Анализ тайских соусов из перебродившей рыбы показал наличие более дюжины видов молочнокислых бактерий, включая два новых, не известных прежде. Причем исследование это проводили без генетического секвенирования, а ведь с его помощью, наверное, обнаружили бы гораздо больше видов и штаммов.

Хотя сегодня ферментированный рыбный соус ассоциируется с азиатской кухней, в прошлом он был довольно распространенной приправой и в Европе. Древние римляне приправляли свою еду соусом под названием гарум, рецепт которого переняли у греков. Делали его примерно так: рыбьи потроха обильно засаливали и оставляли бродить. В небольшом городке Амальфи на итальянском побережье по-прежнему готовят разновидность этого соуса под названием colatura di alici, что можно перевести примерно как «жижа из анчоусов». Buon appetito!

Многие методы длительного хранения мяса и рыбы сводятся к получению густой и пахучей массы. Вьетнамская ферментированная рыбная паста мам чуа содержит, помимо прочих видов, Lactobacillus farciminis (его штамм запатентован как средство от расстройств пищеварения) и Staphylococcus hominis (обычно встречается на коже животных, он же определяет и некоторые запахи человеческого тела)[121]. Камбоджийский вариант этого продукта, называемый прахок, делают из потрошеной рыбы, которую давят (традиционно – ногами), солят и оставляют бродить от нескольких недель… до нескольких лет.

Особым зловонием отличается японская паста сиокара – перебродившая смесь мелких морских обитателей, потрохов, риса и соли. «Специфический запах сиокара во многом связан с микроорганизмами», – пишет группа токийских исследователей, обнаруживших, что за выработку кислоты в этом липком, тягучем кушанье отвечает Staphylococcus. В каждой разновидности сиокара преобладает какой-то один ингредиент (кальмары, каракатицы или икра морского ежа). Когда речь заходит о сиокара, в научных статьях с их сухим, академическим языком то и дело встречаются слова вроде «неповторимый», «мощный» и «поразительный» – даже в заголовках. Чтобы дать еще одно представление о силе воздействия сиокара, скажу лишь, что японцы нередко, заглушая ее вкус и запах, запивают эту закуску хорошим глотком виски – заметьте, не наоборот.

Существует множество других способов ферментировать мясо и рыбу, помимо высушивания или превращения в жидкость. Например, заквашивать.

Нельзя не отметить, что мясо, оставленное без всякой обработки, становится очень привлекательным субстратом для ужасной Clostridium botulinum – бактерии, которая производит крайне опасный нейротоксин, вызывающий ботулизм. Собственно, это заболевание долгое время связывали именно с отравлением колбасой, поэтому имя бактерии, как и название болезни, восходит к латинскому botulus, «колбаса»[122]. Впервые эту бактерию выделили в конце XIX века после вспышки ботулизма в бельгийском городке, жители которого отравились сырой ветчиной[123]. Хотя исходной средой обитания C. botulinum является почва, эта бактерия легко может поселиться на нашей пище – растительной или животной – и размножиться на ней, легко перенося даже отсутствие кислорода. Но сильно подкисленная среда для нее смертельна, а значит, ферментированные продукты вполне безопасны.

Соответственно, чтобы избежать этой смертоносной болезни, люди стали подкладывать мясо в рассол с овощами – например, в квашеную капусту или кимчи. А еще можно ферментировать и в кислом молоке. Исландцы традиционно пользовались этим методом, чтобы обеспечить себя полноценным питанием на всю зиму. Одним из типичных зимних блюд у них считается хрутспунгур. Если вам кажется, что даже название трудно переварить, что вы скажете о самом блюде – бараньих тестикулах, набитых в бараний же желудок и заквашенных в молочной сыворотке? Как объяснял мне один исландец, «в готовом виде хрутспунгур похож на желе. Тестикулы получаются такими нежными и кисленькими!» Возможно, сур хвалюр (китовый жир, выдержанный в кислом молоке) кому-то покажется более аппетитным.

В Японии с удовольствием едят рыбу, быстро ферментированную с помощью нука: рыбу, как и овощи, просто закладывают в сосуды с рисовыми отрубями. Но есть и более резкое блюдо под названием нарэдзуси, которое, судя по всему, можно считать предшественником современных (неферментированных) суши. Полагают, что еще до того, как попасть в Китай и Японию, это кушанье появилось в Юго-Восточной Азии двенадцать столетий назад. Тогда оно представляло собой один из способов сохранить то, что выловили рыбаки. Рыбу чистили, солили и закладывали в емкость с бродящим рисом. Со временем вместе с рыбой стали есть и сам рис – так появились своего рода прасуши. И лишь в начале периода Эдо, в XVII веке, японцы обратили внимание на суши со свежей рыбой. Однако по мере того, как эта еда обретала популярность, она утрачивала свое микробное разнообразие. Например, генетический анализ шести разных видов наредзуси выявил более семисот бактериальных штаммов, по большей части принадлежащих к родам Lactobacillus или Pediococcus. Еще один анализ показал, что наиболее многочисленной бактерией в них является Lactobacillus sakei (этот вид помогает бороться с инфекциями).

Еще более зловонным является кусая – японское квашеное блюдо, которое готовят из ставриды на островах к югу от Токио. Рыбу квасят в насыщенном микробами слабосоленом рассоле около суток, а затем сушат на солнце. Рассол обычно хранят годами (передавая из поколения в поколение), и со временем в нем складывается неповторимое микробное сообщество. Название кушанья вполне справедливо переводится как «вонючая рыба».

Похожее блюдо есть в Турции и Греции. Рыбу из рода пеламид – известную в Америке как бонито[124] (не путайте с копченой тунцовой стружкой бонито, которую используют в японской кухне), а в Греции как лакерда – чистят и выдерживают в собственном соку день или несколько, а потом солят и на несколько недель укладывают в удобную емкость, в результате чего получается ферментированная рыба. Такую рыбу можно есть сразу или же, залив оливковым маслом, заложить на долгое хранение. Обычно лакерду подают сырой в качестве закуски с кружочками лука, добавляя тем самым пребиотики к насыщенной микробами пище.

Во многих африканских странах, например в Судане, история ферментации животных продуктов уходит в глубокую древность. Хамид Дирар, исследователь из Хартумского университета и автор книги «Ферментированная пища аборигенов Судана» (The Indigenous Fermented Food of the Sudan)[125], потратил много лет, собирая и изучая разные виды ферментированной пищи в этой стране. Большую часть сведений он получал, беседуя с местными женщинами, ведь они в основном и занимаются ее приготовлением, перенимая традиции у своих матерей и бабушек. «Похоже, суданцы склонны закладывать в микробную печь все мало-мальски съедобное. Это настолько распространено, что можно утверждать с полной уверенностью: суданская кухня – это ферментация», – пишет он в одном отчете для Национального исследовательского совета США. Хамид Дирар ничуть не преувеличивает. Достаточно взглянуть на приведенный им список видов ферментированной пищи, где есть «кости, кожа, копыта, желчные пузыри, жир, кишки, гусеницы, саранча, лягушки и коровья моча»[126].

Среди суданских блюд есть колбаса скин, которую набивают жиром и подвешивают вялиться. Есть твини-дигла – медленно ферментированные на солнце шарики из фарша, сделанного из потрохов животных. Еще более выразительное кушанье под названием беирта делается из мяса козла. Как описывает Дирар, «мелкие кусочки мышц, легких, почек, печени, сердца и прочего перемешивают с молоком и солью и закладывают в глиняный горшок, после чего, по всей видимости, все это квасится в течение некоторого времени».

Твердые части туш животных благодаря микробам тоже можно сделать съедобными. В частности, шкуры и копыта животных ферментируют, закапывая в ил или влажный пепел. Свежие кости можно ферментировать разными способами. Крупные кости с остатками мяса и сухожилий просто забрасывают на соломенные крыши хижин, где они несколько недель или месяцев подвергаются медленной ферментации – так получается продукт под названием адум. Губчатые окончания костей возле суставов дробят на мелкие куски, высушивают на солнце, затем толкут камнями, смешивают с небольшим количеством воды и соли, скатывают в шарики и оставляют ферментироваться. Конечный продукт называется кайду-дигла, то есть «костяной шарик».

Однако, по замечанию Дирара, вместо того чтобы, причмокивая от удовольствия, обсасывать размякшие ферментированные копыта, ими чаще всего приправляют каши из сорго или проса, что делает эти горячие блюда не только сытной основой рациона, но и богатым клетчаткой субстратом для микробов.

Возможно, самая распространенная стратегия сохранения животной пищи заключается не в том, чтобы заквашивать ее в рассоле, превращать в соус и пасту или же толочь ее, а в том, чтобы зарыть в землю. Иногда тушу закапывают целиком, как с корейским ферментированным скатом хонгео-хо, известным своей зловонностью. Бывает и так, что одни животные ферментируются внутри других, примером тут может служить легендарный кивиак – туша тюленя, фаршированная птицами.

Но прежде чем мы перейдем к этим деликатесам, давайте начнем с чего-нибудь попроще, вроде норвежского кушанья ракфиск (что означает «мокрая рыба»).

Этот способ приготовления рыбы был описан в 1348 году, хотя в обиход блюдо, вероятно, вошло значительно раньше. Сотни лет назад в центральных районах Норвегии соль была редким продуктом, поэтому речную рыбу довольно скупо присаливали, а затем плотно набивали в бочки и закапывали в землю, где держали от трех месяцев до года. Перепревая в собственном соку, рыба подвергалась медленной спонтанной ферментации бактериями, среди которых преобладали лактобациллы (и прежде всего Lactobacillus sakei, помощник иммунной системы). Ракфиск ели поздней осенью и зимой – к этому времени выловленная летом рыба как раз «поспевала».

Какова же она на вкус? Группа скандинавских исследователей описывает ее как имеющую «характерный вкус, запах и мажущую консистенцию», отмечая, что «вкус, запах и способность размазываться усиливаются по мере созревания»[127]. Обычно это блюдо подают с хлебом, репчатым луком или луком-пореем, а также со сметаной.

Возможно, более привычный на вкус шведский гравлакс («закопанный лосось») в прошлом готовился так же, как и ракфиск, но сейчас его обычно просто маринуют несколько дней, и для долгого хранения он не годится.

Ряд продуктов, которые должны храниться долго, могут испортиться гораздо раньше срока, указанного производителем. Как нам всем хорошо известно, вздувшиеся консервы в магазине или в кладовке лучше не дегустировать, чтобы не подхватить Clostridium botulinum. Есть, однако, случай, когда вздутая жестянка, наоборот, верный признак того, что внутри нечто полезное, безопасное и (по мнению некоторых) очень вкусное.

Знаменитый своим сногсшибательным запахом шведский сюрстрёмминг продолжает ферментироваться даже после консервирования. И если вы познакомитесь с этим кушаньем лично, то наверняка согласитесь, что его скромное название – «кислая сельдь» – можно смело отнести к величайшим преуменьшениям кулинарного мира.

Заготовка сюрстрёмминга подчинена годовому циклу. Балтийскую сельдь обычно ловят, когда она идет на нерест – с мая по начало июня. Улов закладывают на день-другой в слабый рассол, а затем вынимают и потрошат. После чего рыбу набивают в деревянные бочки, опять-таки с небольшим количеством соли, плотно закрывают крышкой и оставляют на несколько недель для медленной ферментации (лето в северных широтах прохладное). Далее, где-то с начала июля по август, рыбу вместе с рассолом фасуют по консервным банкам и начинают продавать, чаще всего с середины августа (традиционно сюрстрёммингу не положено поступать в продажу до третьего четверга этого месяца). Примерно за полгода микробы, продолжающие свою ферментационную активность внутри банки, выделяют столько углекислого газа, чтобы ее стенки вздулись и банка приобрела характерную форму. До XIX века, когда шведы перешли на консервные банки, рыбу хранили в больших бочках, а потом перекладывали в бочонки поменьше – для домашнего употребления. Начиная с XVII века такие бочонки поставляли в шведскую армию в дополнение к военному рациону – получалась своего рода тушенка задолго до появления консервов.

Как же развивается ферментация в этом случае? Поначалу главную роль играют лактобациллы. Как полагает группа скандинавских исследователей, «вероятнее всего, их источником служат бочки, так как при использовании стерилизованных емкостей характерный запах сюрстрёмминга не возникает» (видимо, авторы рассматривают это как недостаток). Однако это не единственные бактерии, которым достается вся работа. Среди бактерий, продолжающих процесс брожения уже внутри банок, важнейшее место занимают представители рода Halanaerobium. «Эти бактерии выделяют углекислый газ и ряд веществ, которые определяют уникальный запах продукта», – сдержанно отмечают исследователи. Посмотрим, как они описывают, в научных терминах, «ароматический профиль» готового блюда? «Резкий (пропионовая кислота), с оттенком тухлых яиц (сероводород), прогорклого сливочного масла (масляная кислота) и уксуса (уксусная кислота)».

Несмотря на эти новейшие научные открытия в области ферментации, вздувшиеся банки в супермаркете все равно выглядят подозрительно. Чтобы полностью развеять все сомнения потребителей (и свои собственные), Национальное продовольственное агентство Швеции взялось проверить, как поведут себя разные пищевые токсины в специфической среде сюрстрёмминга. После того как рыба претерпела процесс брожения по стандартной рецептуре, ни один из введенных в нее патогенных штаммов обнаружен не был. Таким образом, полезные микроорганизмы, ответственные за брожение, прогнали всех вредоносных микробов и в очередной раз продемонстрировали, что за древними традиционными способами приготовления пищи стоит неизбывная коллективная мудрость наших предков.

Но даже зная, что ферментированная таким способом рыба безопасна, не так-то просто заставить себя съесть ее. Правда, многие любители сюрстрёмминга защищают его, поясняя, что вкус совсем не такой страшный, как запах. Тем не менее вонь от него такая, что банки обычно вскрывают на улице – даже на вечеринках, специально посвященных пиршеству этого деликатеса. Некоторые авиакомпании запрещают его к перевозке, не без оснований опасаясь, что и так уже пребывающие под чрезмерным давлением банки рискуют лопнуть во время полета. А помимо физической силы такого взрыва, он опасен и тем, что в салоне возникнет чрезвычайная ситуация иного характера.

Помимо перебродившей селедки во вздувшихся консервных банках, существуют и другие, возможно, даже более специфические – и интересные с микробной точки зрения – ферментированные блюда. Взять хотя бы акулу в том виде, в каком ее готовят в Исландии.

Хакарль (хаукартль, или хаукарль), знаменитое своим зловонием исландское блюдо, делается из гренландской полярной акулы, мясо которой ядовито, если не приготовить его должным образом[128]. Но исландцы едят его уже семьсот лет, причем заготавливают без соли. Возможно, это кажется странным для народа, живущего в окружении соленого моря. Однако в прежние времена добывать соль в холодном климате, не тратя на ее выпаривание драгоценное топливо, было очень непросто. Вот почему при приготовлении хакарля исландцы находчиво сочетают ферментацию и высушивание – получается двойная сохранность мяса и двойная защита от вредоносных микробов.

Сначала акулу свежуют и рубят на крупные куски. Затем их укладывают на берегу океана в яму с гравием и прикрывают сверху галькой, водорослями и большими валунами, чтобы этот груз выгнал из мяса лишнюю влагу. (При более современном методе куски акульего мяса ферментируют в больших контейнерах под открытым небом.) В этой яме мясо бродит от полутора до трех месяцев. После его выкапывают, режут на куски поменьше и вешают сушиться еще на несколько недель или месяцев.

В ходе ферментации с акулой происходят довольно любопытные вещи, которые заметно отличают этот процесс от того, что мы наблюдаем в других мясных продуктах при кислом брожении. В данном случае бактерии разлагают значительную часть содержащейся в акульем мясе мочевины, из-за чего выделяется большое количество аммиака. И если вы думаете, что некоторые продукты, сброженные молочнокислыми бактериями, имеют резкий запах – например, кимчи или даже тайская колбаса, – то наверняка пересмотрите свое мнение, понюхав прошедшую через щелочное брожение акулу. К запаху акулы – скажем очень осторожно – нужно привыкать, и привыкать долго. При этом рН мяса меняется от 6 (слабокислого) на промежуточных этапах до 9 (сильнощелочного) на стадии готовности. Хакарль обычно подают небольшими кусочками и запивают местным крепким алкоголем (и это многое говорит о вкусе и запахе данного деликатеса – как и в случае с японской пастой из морепродуктов сиокара: при этом не еда служит закуской к алкоголю, а алкоголем буквально заглушают непередаваемые ощущения от еды).

Возможно, у большинства из нас с детства есть привязанность к хотя бы одному виду пищи, который другим может показаться очень странным, но хакарль и здесь стоит особняком. Блюдо из ядовитой акулы заставляет задаваться вопросом: как вообще могло случиться, что такая зловонная еда стала привычной в отдельно взятой традиционной культуре? «Есть веские основания полагать, что в прошлом для людей считались приемлемыми в еде совсем другие запахи и вкусы», – пишет та же команда скандинавских ученых. В мире, где не было ни холодильников, ни консервов, урожаи и уловы портились очень быстро, поэтому пищу употребляли на разных стадиях свежести. Таким образом, «гнилостные или прогорклые запахи считались вполне естественными спутниками повседневной пищи». Ну и, разумеется, в случае хакарля «ферментация превращала потенциально опасный, токсичный сырой продукт (свежее акулье мясо) в продукт вполне съедобный и питательный, а кроме того, конечный продукт можно было хранить на протяжении долгого времени (вплоть до нескольких лет) без риска, что он испортится». Так что, по всей видимости, испорченными следует считать именно нас.

Щелочное брожение рыбы и морепродуктов распространено не только в Северной Европе. Корея, например, может похвастаться своим насыщенно-аммиачным хонгео-хо. Для приготовления этого деликатеса целых скатов зарывают в солому в большом глиняном сосуде и оставляют ферментироваться – без соли, без сока, без пощады. А потом зловонное мясо просто нарезают кусочками и едят, во всем его сыром великолепии. Иногда его подают с кимчи или алкогольным напитком из перебродившего риса, макколли.

Удивительно, но сходные способы приготовления скатов возникали и в других местах. «В Исландии скатов традиционно ферментируют похожим образом, – пишут скандинавские ученые, – складывая их кучей и оставляя ферментироваться от нескольких дней до нескольких недель». И это бродящее мясо несет собственную, очень специфичную микробную популяцию, которую не найти ни в какой другой пище. Среди этих микробов, в числе прочих, встречаются виды, принадлежащие к родам Aliivibrio, Oceanisphaera и Photobacterium, – некоторые из них биолюминесцентные. Говорю об этом на случай, если вам захочется оживить генетический ландшафт вашего кишечника чем-то действительно пикантным.

И наконец, возможно, самым впечатляющим шедевром ферментации является наш любимый кивиак – непревзойденная по силе зловония птичья стайка, замурованная в тюленьей туше. По слухам, именно этот деликатес погубил отважнейшего исследователя Арктики, датчанина Кнуда Расмуссена.

Коренные жители Гренландии, эскимосы, начинают готовить это зимнее блюдо еще весной – в сезон массового прилета люриков (малых гагарок). Эти небольшие черно-белые морские птицы служили важным источником пищи для эскимосов, особенно жителей северо-запада Гренландии, более восьмисот лет. Их издавна ловили с помощью сетей, что позволяло добывать сразу большое количество птиц. Вот только что делать с такой богатой добычей? Как сохранить тушки птиц, чтобы можно было питаться ими долгими арктическими зимами? Конечно, заквасить! Нет под рукой подходящей посудины? Ничего страшного, сгодится и тюлень.

Чтобы получить большое количество очень питательной ферментированной пищи, потрошеную тушу тюленя набивают сотнями люриков – прямо цельными, непотрошеными тушками. Птицы оказываются будто в мешке из шкуры и тюленьего жира. Из фаршированной таким образом туши старательно выдавливают воздух, создавая анаэробную среду – как в любом горшке для квашения. Затем эскимосы закапывают этот «мешок» с птицами в мерзлую землю и ждут – от нескольких месяцев до полутора лет. Так получается изрядный запас ценного птичьего мяса, причем тушки птиц съедаются целиком, от головы до лап (кроме перьев). Всей этой вкуснятиной угощаются по особым случаям и обычно под открытым небом (вероятно, по тем же причинам, что и сюрстрёммингом). Вы еще раздумываете, не отправиться ли в Гренландию и не попробовать этот деликатес лично? Как вам, к примеру, такой отзыв: по вкусу кивиак напоминает «смесь уксуса и самого вонючего из всех голубых сыров, какой только можно себе представить».

Впрочем, датского исследователя Расмуссена погубил не вкус кивиака и даже не его сокрушительный запах. Проведя в Гренландии детские годы, а потом изъездив ее вдоль и поперек на собачьих упряжках, он наверняка был привычен к эскимосской пище. Увы, свалила его пневмония, которую он, как считается, подхватил, ослабнув после пищевого отравления как раз такими ферментированными птицами. Но если кивиак приготовлен правильно, никакой опасности для здоровья он не несет. К сожалению, микробиологических исследований, которые могли бы просветить нас относительно того, что же происходит в потайном мире захороненной в земле тюленьей шкуры, пока еще слишком мало.

Несмотря на множество потенциально благотворных микробов, выявленных в ферментированном мясе, те мясные продукты, которые подвергаются брожению уже внутри нашего организма, оказывают на нашу кишечную микробиоту совсем другое влияние. Учитывая, что в традиционном питании многих человеческих сообществ мясо считалось все-таки распространенной, хотя и не базовой едой, становится понятно, что оно было отнюдь не случайным дополнением к основному, растительному, рациону. Поэтому весьма любопытен тот факт, что мясо оказывает совершенно иной эффект на наш кишечный микробиом, а следовательно, и на наш организм.

В том исследовании, посвященном влиянию рациона на микробиом, которое проводилось в Гарвардском университете (мы обсуждали его в главе 1), десять добровольцев сначала питались исключительно животной пищей, а потом перешли на растительную с высоким содержанием клетчатки (и наоборот). В течение таких пятидневных смен самые сильные изменения наблюдались в группе, сидевшей на животной пище. У этих людей ощутимо менялся состав микробных популяций: они становились терпимее к желчи, которую организм вырабатывает, чтобы легче расщеплять мясо. Особенно заметным был рост численности бактерии Bilophila wadsworthia: он происходил в считаные дни. (Его наблюдали даже у испытуемого, который всю жизнь был веганом, но согласился есть животные продукты ради этого исследования.) Ранее рост B. wadsworthia уже связывали с высоким содержанием жиров и воспалительными заболеваниями кишечника. Другие исследования показали, что обилие жиров в рационе может снижать численность бифидобактерий, являющихся ценными производителями полезных короткоцепочечных жирных кислот, помогающих поддерживать целостность нашей кишечной слизистой, что очень важно для ограничения воспалительных процессов.

Само собой, продукты животного происхождения могут быть очень разными и содержать разнообразные компоненты в разных пропорциях: жиры, белки и прочее. И каждый из этих аспектов по-разному будет влиять на состав нашего кишечного микробиома.

В этом смысле большую роль играют животные жиры. Интересно, что не у всех у них одинаковый эффект – скажем, жир из рыбы и жир из свинины ведут себя в нашем организме по-разному. Благодаря многолетним исследованиям мы знаем, что рыбий жир и жирная рыба оказывают благотворное действие на наше здоровье. Сейчас ученые анализируют, какое полезное участие в этом могут принимать наши кишечные микробы. Так, две группы мышей кормили разной пищей – при этом источником липидов было либо свиное сало, либо рыбий жир. Одиннадцать недель спустя у мышей, питавшихся салом, предсказуемо развились метаболические заболевания, в том числе усилились воспалительные процессы. Кроме того, в обеих группах мышей сформировались ощутимо разные микробные сообщества. У тех подопытных животных, которые ели много сала, возросла доля бактерий Bilophila (их высокая концентрация наблюдается у людей с воспалительными заболеваниями кишечника) и Turicibacter (тоже ассоциированы с ВЗК). Напротив, у мышей, питавшихся рыбьим жиром, оказалось больше представителей Actinobacteria, Verrucomicrobia (тип, к которому относится Akkermansia) и разнообразные формы молочнокислых бактерий.

А что, если это плохое состояние здоровья влияло на состав микробов, а не наоборот? Когда исследователи кормили теми же двумя типами рационов безмикробных мышей, то животные, питавшиеся свиным салом, проявляли меньшую склонность к воспалениям, нежели их «коллеги», наделенные кишечной микробиотой. Таким образом, микробы играют весьма существенную роль в том, как наш организм реагирует – хорошо или плохо – на разные типы жира.

В качестве завершающего эксперимента в своем исследовании с мышами ученые пересадили кишечные микробиомы от мышей, питавшихся салом, и мышей, питавшихся рыбьим жиром, другим мышам, микробиомы которых были по большей части уничтожены антибиотиками. Те мыши, которые были заново заселены сообществами микробов, сформировавшимися на рыбьем жире, оставались более стройными, чем те, которые получили микробов, взращенных на свином сале. Эти результаты предполагают, что не только наши микробиомы находятся под влиянием того, что мы едим, но и они сами отчасти могут поддерживать наше здоровье, даже если мы пичкаем их не самой полезной пищей.

Мы успели выяснить, как пища, которой мы кормим наших микробов, влияет на то, чем они могут накормить нас в ответ. То есть если пребиотическая растительная клетчатка побуждает кишечные бактерии вырабатывать полезные для нас вещества, такие как короткоцепочечные жирные кислоты, то под влиянием других видов пищи микробы могут начать производить менее полезные – а подчас даже вредные – продукты. Это лишний раз напоминает: не все, что делают микробы – пусть даже и «хорошие» микробы, – обязательно хорошо для нас самих.

В рационе западного типа, с относительно низким содержанием цельнозерновых продуктов и овощей и относительно высоким – рафинированных углеводов и продуктов животного происхождения, пребиотиков часто оказывается недостаточно. Поэтому большая часть сложных углеводов ферментируется в верхнем отделе толстой кишки. В итоге, когда пища (вернее, химус, в который пища превращается на этой стадии) достигает нижнего отдела толстой кишки, пригодных для сбраживания углеводов в ней почти не остается. Следовательно, местным микробам приходится ферментировать что-то другое, и в случае западного рациона этим другим оказываются, как отмечают авторы одной статьи в журнале Gut («Кишечник»), «преимущественно белки и аминокислоты».

К несчастью для многих из нас, «ферментация аминокислот приводит к синтезу ряда потенциально вредных соединений, некоторые из них могут играть определенную роль в развитии кишечных заболеваний, таких как рак толстой кишки или ВЗК», пишут исследователи. Эти самые аминокислоты в высоких концентрациях содержатся в мясных продуктах, которые занимают большую долю типичного западного рациона, но не так широко представлены во многих традиционных системах питания или рационах долгожителей. Замыкая этот круг рассуждений, ученые добавляют: «Пищевые волокна или растительная пища, по-видимому, подавляют эти процессы, что подчеркивает необходимость поддерживать ферментацию углеводов кишечным микробиомом». Иными словами: ешьте овощи (а также бобовые и цельнозерновые продукты)!

Пока мы только постигаем свойства веществ, которые вырабатывают наши кишечные микробы. Последние научные данные говорят о том, что некоторые из них обладают мощным действием. «Микробиота может производить целый спектр соединений, подобных лекарственным препаратам, – поясняет Джастин Сонненбург из Стэнфордского университета. Вот только препараты, созданные в фармацевтических лабораториях, тщательно тестируют, а вещества, продуцируемые микробами, – нет. Тем не менее они «всасываются в наш кровоток, участвуют в метаболизме, разлагаются, выводятся через почки или возвращаются обратно в кишечник. Они и сейчас присутствуют в нашей крови, и у нас с вами они разные. Они меняются в зависимости от того, что мы едим». И далеко не все из них полезны для нашего здоровья.

Одним из таких вредных соединений является триметиламин N-оксид (более известный как ТМАО); я упоминала о нем, когда рассказывала про хаукартле – блюдо из мяса ядовитой акулы. Это вещество приводит к дисфункции сосудов и, соответственно, к болезням сердца. Синтезируется оно на основе соединений, которые содержатся в красном мясе (карнитин), а также яйцах и сое (лецитин). У вегетарианцев и веганов содержание ТМАО гораздо ниже, чем у любителей мяса. Больше века назад Илья Мечников утверждал, что обилие мяса в пище обостряет воздействие вредных микробных соединений. И похоже, что его догадка была недалека от истины.

Китайский микробиолог Липин Чжао учитывает в своем питании и традиции, и научные знания. «Я не вегетарианец, но по большей части моя еда состоит из растительных продуктов. Время от времени я ем продукты животного происхождения, но только высокого качества и совсем немного. Нет, я не против животной пищи, просто очень важно употреблять ее не больше, чем вы можете полностью переварить и усвоить. Если часть вашей непереваренной животной пищи достается микробиоте, значит, вы подкармливаете плохих микробов или ваша пищеварительная система перестраивается так, что в ней складываются благоприятные условия для жизни патогенных микроорганизмов. На протяжении нашей эволюции животная пища была труднодостижимой, поэтому я не думаю, что у нас эволюционно установлен какой-то верхний предел для ее употребления. К тому же мясная пища вкусная, поэтому трудно съесть совсем чуть-чуть и вовремя остановиться. Принимаясь за нее, вы зачастую съедаете больше, чем нужно, потому что она доставляет удовольствие. Но, к сожалению, избыток животной пищи меняет среду вашего кишечника, меняет микробиоту, из-за чего возникают проблемы со здоровьем. Это снова и снова подтверждается научными доказательствами. Следовательно, нам обязательно нужно придерживаться сбалансированного рациона, в котором животная пища составляет лишь скромную долю – а не избыточную, как это иногда бывает».

Но как же тогда быть с длительной историей человека как охотника? Казалось бы, весь эволюционный успех человечества неразрывно связан с обилием белка, особенно белка животного происхождения. Перед глазами так и стоит картина: первобытные люди у костра, на котором жарится огромная звериная туша. Этот образ вполне отвечал американскому идеалу середины прошлого века, когда главным блюдом любой трапезы было мясо, – и он же просматривается за некоторыми современными диетами, вроде палеолитической и пр. На самом деле это очень далеко от истины. Вот что говорит Эрика Сонненбург: «Думаю, идея возвращения к рациону, который был ближе нашим предкам, сама по себе неплоха. Только представления о нем несколько искажены – очень многое из него выпало». Пожалуй, и правда выпало. Скажем, орехи. Или коренья. Или плоды и листья. И еще семена.

Наблюдая за теми немногими группами людей, которые до сих пор живут, не зная ни земледелия, ни скотоводства, то есть так, как все человечество жило на протяжении 95 % своей истории, мы видим, что мясо в их рационе скорее исключение, чем правило. По всей вероятности, пещерные люди каменного века были в гораздо большей степени всеядными, нежели хищниками. Разве что эскимосы и другие северные народы, живущие у полярного круга, традиционно употребляют большое количество животного белка, и их микробиота давно адаптировалась к такому рациону.

Одна из групп людей, кишечная микробиота которых довольно хорошо изучена, – коренной народ хадза из Танзании. Это одна из последних на Земле человеческих общностей, которая продолжает жить исключительно охотой и собирательством. Тем не менее, как подчеркивает Эрика Сонненбург, называть их охотниками-собирателями неправильно[129]. «На самом деле они скорее собиратели-охотники», – уточняет она. Конечно, они охотятся на дичь, но значительную часть их рациона составляют дикорастущие коренья, ягоды и мед. Хадза употребляют от 100 до 150 г клетчатки в день – почти в десять раз больше, чем средний американец (и в три-пять раз больше суточной нормы, рекомендованной американским управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов). Нет ничего удивительного в том, что они обладают гораздо более разнообразной, чем у нас, кишечной микробиотой. «Основную часть их пищи, – продолжает она, – составляют именно растения, а мясо, когда его удается добыть, идет скорее дополнением к ним. Зачастую они по многу дней живут как вегетарианцы – просто потому, что добыть дичь удается не так уж часто». Примерно так, вероятно, обстояло дело с человеческим микробиомом во времена наших далеких предков. Кстати, все наши ближайшие родичи в мире животных тоже питаются главным образом растительной пищей. Рацион шимпанзе более чем на 95 % состоит из растений, причем их разнообразие превышает сотню видов. И, как указывают очень многие исследователи человеческого микробиома, во многих традиционных системах питания соотношение остается таким же.

Наши знания о человеческой микробиоте пока еще находятся в зачаточном состоянии. Мы по-прежнему далеки от детального понимания того, как она устроена и как функционирует, но уже с уверенностью можем сказать, что микробы – чрезвычайно важные посредники между нашей пищей и нашим здоровьем. И когда-нибудь мы научимся прослеживать, что происходит в нашем организме с теми или иными веществами, лучше разбираться, от чего зависит наше здоровье и чем обусловлены риски возникновения тех или иных заболеваний. Хочется надеяться, что эти знания позволят нам использовать окно возможностей для своевременного вмешательства на стадии, когда предшественники болезней только появляются в организме. Вероятно, для этого потребуется нечто большее, чем легкая коррекция рациона.

Это в будущем, а пока давайте подытожим, что мы узнали полезного о нашей микробиоте и о том, чем кормить наших микробов, а следовательно, и самих себя.

В США привычку употреблять в пищу живые ферментированные продукты едва ли можно назвать распространенной. Американская кухня, со всеми ее заимствованиями и нововведениями, развивалась по собственному пути, и продукты, полученные путем микробного брожения, никогда не играли в ней заметной роли – если не брать в расчет пастеризованный йогурт. Тем не менее эти продукты, тихонько пузырясь себе в горшках и банках, кувшинах и чанах, прижились в иммигрантских сообществах и завоевали любителей здоровой еды. В последние десятилетия ферментированная пища, заимствованная из других культур и приобретшая местные особенности, стала выходить из тени современной американской кулинарии. Сегодня ее трудно не заметить на фермерских рынках, в специализированных магазинах и даже на полках супермаркетов.

Теперь я могу приобрести комбучу там же, где беру садовые шланги.

Внезапно вспыхнувший интерес к некогда экзотическим, а порой весьма причудливым продуктам не может не радовать – безусловно, это хорошо и для здоровья, и для расширения гастрономического кругозора. Еще лет десять назад раздобыть комбучу или пряное кимчи было непросто, и как хорошо, что теперь мы, начиная осознавать безмерную сложность и действенность такой могучей силы, как микробиота, можем распробовать прелесть новых вкусов, запахов и консистенций, которые умеют создавать только микробы.

А не могли ли эта популярность и пришедшая следом за ней коммерциализация ферментированных продуктов привести к тому, что они утратили что-то важное, например традиции? Или правильное окружение? Или микробные культуры?

Чтобы выяснить это, я отправилась в Калифорнию, в Беркли, где собираюсь встретиться с женщиной, которую по-прежнему больше интересует сама ферментация, нежели извлечение выгоды из повального увлечения ею.

В Беркли, всего в нескольких кварталах от побережья, в промышленной зоне, находится очаг современной американской культуры ферментации, который потихоньку (ладно, на самом деле довольно шумно) продвигает ее вперед, десятками создавая уникальные продукты, пользующиеся бешеным спросом у местных покупателей.

Соосновательница этой «Лавки природных маринадов» Алекс Хозвен и ее коллеги дают своему воображению полную свободу и придумывают всяческую ферментированную еду, изобретательно привнося разные новшества в классические рецепты комбучи, кимчи или касудзукэ.

Внутри их небольшого предприятия все кипит: кто-то что-то рубит и шинкует, кто-то перемешивает и раскладывает по банкам, из динамиков льется музыка 1990-х. Хотя все энергично работают, покупателям здесь рады: их принимают тут же, в рабочем цеху. А недельный запас продукции выставлен в холодильном отделении за стеклянными дверями. Очень удобно. Удобно и для местных жителей, и для Хозвен, которая не слишком заинтересована в сотрудничестве с крупными супермаркетами. «Мне совсем не хочется участвовать в этой гонке за клиентами. Наоборот, мы стараемся, чтобы наш охват был, так сказать, локальным», – говорит Хозвен, крепко пожимая мне руку. Видно, что характер у нее невозмутимый и деятельный. Их продукцию можно купить в лавке и на ближайших фермерских рынках, не более того. При этом объемы продаж не назовешь маленькими: к середине дня той майской пятницы, когда я у них появилась, они уже успели обработать более 200 кг капусты для зауэркраута.

Квашеная капуста стоит в ряду многочисленных продуктов, которые здесь и холят, и лелеют, и очень изобретательно преображают. Но наибольшего внимания удостаивается комбуча. Хотя базовые правила «ухода» за ней довольно просты, по словам Хозвен, «комбучу очень, очень и очень сложно сделать так, чтобы получилось как надо». Единственное, к чему стремится комбуча, – «прокиснуть», поэтому приходится, по словам Хозвен, прилагать немало усилий, чтобы «соблюсти равновесие». Она добавляет: «А в этом много своих тонкостей».

Процесс создания настоящей, живой комбучи – неожиданное зрелище для того, кто привык видеть выстроившиеся на полке холодильника в супермаркете яркие цветные бутылочки с прозрачным газированным напитком (и с соблазнительными названиями вроде «Богиня Гуава» или «Кайенский Чистый»). Зато в названии на китайском языке легко уловить намек – оно означает «гриб красного чая».

Напиток, который мы привыкли называть комбучей или чайным грибом, вероятно, зародился в Китае, скорее всего, больше 2000 лет назад. С того времени он успел снискать любовь в России, откуда в ходе Первой мировой войны проник в Западную Европу. Во время Второй мировой войны его подзабыли из-за дефицита чая и сахара, но затем он снова набрал популярность и ближе к концу ХХ века решительно двинулся дальше на запад, главным образом благодаря сторонникам здорового питания. Английское название комбуча, которым мы пользуемся сейчас, создает некоторую путаницу[130], но, если оставить этимологию в стороне, сегодня это мощный процветающий бизнес[131], ежегодно приносящий только в США порядка 400 млн долларов.

Характерный кисленький вкус комбуча приобретает благодаря микробам из сообщества бактерий и дрожжей – их симбиотической культуре, которая, как вы уже знаете из нашего разговора о кефире, по-научному называется SCOBY (symbiotic culture of bacteria and yeast). Только в этом симбиозе участвуют другие микробы, совсем не те, что ферментируют кефир. Микроорганизмы, создающие комбучу, образуют плотную слизистую массу, которая плавает у самой поверхности жидкости (ученые называют ее биопленкой, и это не добавляет ей аппетитности). Внешне она напоминает серовато-коричневый блин. Первый шаг в приготовлении комбучи выглядит довольно безобидно: нужно всего лишь налить в какую-нибудь емкость достаточное количество подслащенного чая. К этому чаю следует добавить немного готовой, ферментированной комбучи, чтобы ускорить процесс снижения рН, а потом положить в него «блин» комбучи. Выстроившиеся в ряд банки с толстыми, слоистыми симбиотическими культурами отчасти похожи на выставленных в музее морских чудовищ, плавающих в растворе формалина.

Эту жидкость оставляют бродить на некоторое время – от нескольких дней до пары недель. В итоге получается отдающий уксусом, кисло-сладкий, слегка алкогольный газированный напиток. Когда комбуча готова, культуру вынимают и переносят в емкость со свежей порцией чая, повторяя процесс ферментации снова и снова. С каждым новым циклом слизистая масса прирастает слоями и культура утолщается. Когда она разрастается слишком сильно, ее делят и раздают другим изготовителям комбучи. Поскольку эта культура живая, она постоянно изменяется в ответ на новые сорта чая, условия среды или особенности ухода. Поэтому ни одна дочерняя культура, выросшая из материнского «блина», не будет точно такой же, как ее «сестры».

Вы можете вырастить собственную симбиотическую культуру, если у вас есть возможность заполучить немного комбучи в качестве закваски. Небольшие комочки осадка на дне бутылочек с комбучей, купленных в магазине, нередко представляют собой сгустки дрожжей и бактерий. При правильной ферментации из них вырастет симбиотическая культура и всплывет на поверхность. Благодаря этому толерантные к кислороду микробы получат доступ к воздуху, одновременно защищая жидкость внизу от плесневых грибов и других нежелательных микробов.

У дрожжей и бактерий в этом симбиозе очень сложные взаимоотношения. Дрожжи разлагают сахара на глюкозу и фруктозу, выделяя при этом этиловый спирт и углекислый газ. Уксуснокислые бактерии, в свою очередь, преобразуют глюкозу в глюконовую кислоту, а фруктозу – в дополнительное количество уксусной кислоты. Сама симбиотическая масса – SCOBY – это побочный продукт процесса брожения. Генетический анализ сложной культуры комбучи показал, что подавляющее большинство в ней составляют бактерии, принадлежащие к роду, превращающему доступный этиловый спирт (алкоголь) в уксусную кислоту. Кроме того, в ней много видов, относящихся к родам Lactobacillus и Acetobacter. Среди дрожжей особенно многочисленны Zygosaccharomyces (род, включающий вид Z. kombuchaensis). Бактериальный посев также выявил в этой культуре целый ряд микроорганизмов, которые присутствуют и в пивоварении, в том числе виды Brettanomyces bruxellensis (впервые выделенный и описанный в начале ХХ века как загрязняющий микроб из пивоварни «Карлсберг», однако в пиве ламбик это обычный микроб-помощник) и Schizosaccharomyces pombe (открытый в конце XIX века в просяном пиве из Африки).

Вероятно, из-за того что в их рабочем цеху такое раздолье для бактерий Lactobacillus из всей этой квашеной капусты, кимчи и прочих ферментированных овощей, которые здесь заготавливаются, комбуча в «Лавке природных маринадов» обладает необычайно тонким и мягким вкусом, которого я никогда не ощущала в магазинных напитках. Да и у разливной комбучи такого почти не встретишь. Однако многие «считают, что это такой уксусный напиток, потому что самые прожорливые организмы здесь – уксуснокислые бактерии», говорит Хозвен. Действительно, если предоставить этим бактериям возможность расти безнадзорно и стихийно, они сдвинут вкусовой баланс напитка к уксусному краю спектра. «Уксусная кислота довольно сильная и резкая, и рН у нее ниже, чем у молочной кислоты. Чтобы замаскировать ее вкус, люди просто берут и бездумно добавляют туда сладкие фруктовые соки. И пьют, думая, что им это на пользу. Ну разве не глупость? – горячится Хозвен. И продолжает: – Ведь комбуча, если отнестись к ней внимательнее, – живой организм со сложной эволюцией. С этой культурой можно получать совершенно невероятные, сказочные вкусы. Только дело это хитрое, очень хитрое». Например, при излишне длительном брожении в комбуче начинаются всякие отклонения. «Знаете, ее вкус так быстро меняется… Поэтому, если хочется разлить ее по бутылкам, делайте это сразу же – в тот же день, чтобы поймать момент нужной сладости», – объясняет она.

При естественном брожении комбуча тоже может восприниматься по-разному. «Досадно, что современная индустрия приучила нас: напитки должны быть сильно газированными – как при использовании баллонов с СО₂, а не как при нормальном дрожжевом брожении. А ведь это совершенно разные вещи», – говорит она. У Хозвен естественная ферментация комбучи чем-то напоминает шампанизацию. Сначала она протекает открыто, так что большая часть углекислого газа улетучивается. Но когда напиток разливают по бутылкам и запечатывают, углекислый газ остается внутри. А чтобы сделать конечный продукт чуть более газированным, Хозвен и ее команда при разливе по бутылкам немного оживляют его дрожжами.

По вкусу их комбуча мало похожа на напиток с фруктовыми нотками, который выпускают крупные производители. Три их фирменных вкуса – это сельдерейный, свекольный и фенхельный. Однако они готовят и множество других смесей, которые сменяют друг друга на протяжении года, в зависимости от сезона. В день моего прибытия полки у них были сплошь заставлены большими стеклянными банками всех оттенков радуги и ароматов. Здесь и базилик, и куркума, и тимьян, и петрушка… Длительность ферментации составляет примерно полторы недели. «Поскольку культура быстро регенерирует, мы все время отделяем от нее кусочки, а потом выращиваем новые на разных травах», – объясняет Хозвен. И хотя симбиотические культуры во всех сорока банках происходят от одной «матки», каждая представляет собой неповторимую экосистему. Из каждой такой экосистемы, как замечает Хозвен, «получается где-то около 40 бутылок, а в итоге это 1600 отдельных экосистем комбучи, поскольку каждая бутылка тоже созревает на свой лад». То есть, говорит она, «тут хватает, за чем присматривать».

Чтобы лучше понять, какая работа происходит в этих экосистемах, мы снимаем пробу с готового напитка, выбрав смесь с лимонно-сельдерейно-базиликовым вкусом. Хозвен разливает напиток по разномастным стаканам; мне достается самый подходящий – фужер для шампанского, не зря ведь Хозвен так любит пользоваться словом «шампанистость». Эта разновидность готовится из чая на основе свежего базилика, который оставляют бродить на две-три недели. Затем к ней добавляют лимонный сок, сок сельдерея и, «раз уж ни в одном из этих соков особой сладости нет, – немножко меда», чтобы подкормить дрожжи. Затем эту смесь разливают по бутылкам и выдерживают еще с недельку, чтобы жидкость насытилась углекислым газом. Напиток получается легкий и нежный – не слишком кислый и не слишком газированный, без приторной сладости и уксусной резкости. Одним словом, он восхитителен.

Возможно, кто-то брезгливо поморщится при виде плавающих в банках скользких медузоподобных культур комбучи, но Хозвен находит их очаровательными. «Они великолепны», – воркует она, с умилением глядя на свои полки с живыми разноцветными экосистемами.

Свое дело Хозвен когда-то начинала не с комбучи, а с мисо. Она путешествовала по свету и в двадцать с небольшим обнаружила интерес к макробиотике – созданной в Японии системе питания, основанной на простой растительной пище наряду с ферментированными продуктами, такими как мисо и японские квашеные овощи. Потом она случайно узнала про компанию GEM Cultures – одну из первых, которая начала торговать ферментированными продуктами в США. Тогда Хозвен и открыла для себя совершенно новый мир пищи, созданной на основе микробных культур. С тех пор она обрела свой путь – путь экспериментатора и новатора. «Меня вдохновляет новое, – говорит она. – Я готовлю квашения так же, как и другую еду, выбирая лишь то, что нравится мне самой». Когда она впервые занялась этим два десятка лет назад, то действовала методом проб и ошибок. Да и сейчас, признается она, «я частенько не понимаю, что там происходит, но в этом своя прелесть». По ее мнению, важный ключ к успеху – «преодолеть страх допустить ошибку ну и хоть немного верить в себя». И разумеется, в микробов.

В мире питания известность приходит легко – достаточно вспомнить, как прославляют знаменитых сыроваров или прославленных пивоваров. Но Хозвен держится скромно и никогда не забывает вклад своих микроскопических партнеров. Хотя бизнес ее успешен и среди производителей ферментированных продуктов она снискала признание, ей не нравится, когда ее называют «мастером ферментации», потому что, по ее словам, «мастеров здесь нет. Знакомые, которые делают это лучше всех, так или иначе сталкиваются с неудачами. Именно поэтому они так заботятся о своих культурах – и постоянно учатся».

В названии своей компании Хозвен особо выделила естественный, традиционный подход к заготовке овощей. «Под нашими “природными маринадами” мы подразумеваем разносолы, а точнее, молочнокислое брожение», которое применимо к любым овощам и фруктам. Цель Хозвен и ее коллег не только возродить рецепты традиционной кухни, но и «создать новое разнообразие вкусов и запахов, в котором каждый найдет то, что придется по вкусу именно ему».

Ее рабочий цех забит большими бочками из пищевого пластика, которые сейчас доверху наполнены нашинкованной подсоленной капустой, чтобы она «дала слезу» перед тем, как ее заложат кваситься. «Что мне особенно нравится в нашем деле – мы почти никогда не добавляем воду: для получения рассола им вполне хватает собственной влаги, – замечает Хозвен. – Мне кажется, так получается более концентрированный, насыщенный вкус. Правда, такой способ более трудоемкий, да и не с любыми продуктами получается». Например, если квасишь огурцы целиком, воду к ним приходится доливать. «Но в большинстве случаев это работает», – подчеркивает она.

Чтобы взглянуть на все царство разносолов, мы заходим в большое холодильное отделение, где температура поддерживается около 16–18 ℃. Полки ломятся от банок и бочонков, пол заставлен большими металлическими бочками, похожими на пивные кеги. Здесь стоит приятный, чуть землистый запах. Так и чувствуешь, что всюду вокруг тебя неспешно творится удивительная микробная магия. Хозвен снимает крышку с одной банки, мы пробуем квашеную цветную капусту с добавлением куркумы, имбиря, зеленого лука и горчичного семени. После четырех недель ферментации она остается свежей на вид и приятно похрустывает, хотя вкус у нее уже намного богаче. Крышка возвращается на место, и микробы могут спокойно продолжать свою работу. Мне это лишний раз напоминает о самой приятной стороне дела, когда берешься что-нибудь квасить: всегда все не только можно, но и нужно пробовать.

Впрочем, Хозвен и ее команда занимаются не только новыми экспериментами: некоторые старые рецепты остаются в ходу и служат основой для всевозможных вариаций. Квашеная капуста, например, стоит в больших бочках по шесть-восемь недель, пока разные микробы последовательно снижают ее рН до 3 с небольшим (по уровню кислотности это где-то между апельсиновым и лимонным соком). Но квасить капусту – это не просто нарубить ее и оставить в сторонке. По словам Хозвен, люди часто рассуждают так: «О, вы просто закрываете бочку и ждете. Если бы все было так просто. На самом деле здесь за всем нужен глаз да глаз». Каждую капустную бочку обязательно регулярно проверяют, а когда брожение в ней замедляется, ее переставляют в прохладное место, и капусту расфасовывают по мере необходимости.

Спрос на эту динамичную живую пищу неуклонно растет, однако иногда в общении с покупателями возникают сложности, признается Хозвен. Люди вечно спрашивают: «Сколько эту штуку можно хранить?» Ответить на такой вопрос, когда речь идет о ферментированных продуктах, довольно затруднительно. Как правило, в компании Хозвен клеят этикетки «Употребить до…» на упаковки с квашеной капустой (сейчас это единственный продукт, которым они торгуют оптом, то есть лично не общаясь с каждым его покупателем). «Мы указываем срок хранения пять месяцев, но он довольно условный», – говорит она. Если банку хоть раз открыть, в нее попадает кислород, под действием которого капуста со временем начинает подсыхать и размягчаться. Но можно ли в этом случае сказать, что она испортилась? Вряд ли.

Хозвен объясняет подробнее: «Порой так действительно принято говорить о пище: вот сейчас она свежая, а сейчас испортилась. С пастеризованными продуктами, на которых стоит срок годности, зачастую так и случается: если в них заводится что-то живое, это непорядок. Но ко всему, что делается здесь, у нас, такой подход применять не стоит. Я частенько говорю тем, кто нам приходит: “Вы покупаете процесс, а не продукт”. Он и должен меняться со временем, это естественно. Кстати, некоторые продукты от этого становятся только лучше. А некоторые делаются не совсем такими, как вам нравится. Но все равно не такая уж это проблема. Именно так, на мой взгляд, и следует относиться к пище, хоть это и не всегда просто, особенно с непривычки. Вот мне и задают одни и те же вопросы по миллиону раз в день».

Еще ее раздражает, когда люди относятся к их продукции как к лекарству от всех болезней – независимо от того, сколько в ней клетчатки и какие живут микробы. «Наша еда обычно очень питательна. То, что мы делаем, – само по себе полноценная пища. Да, разумеется, это важная часть рациона, которая даст вам массу всего полезного и необходимого. Но меня ставят в тупик вопросы: “Что мне лучше всего подойдет?”, или “Что из этого меня вылечит?”, или еще “Сколько этого мне нужно есть?”. Мне кажется, такой образ мышления идеально вписывается в модель отношения к еде как к лекарству… Нужно просто есть как можно более разнообразную пищу, в которой важное место должны занимать разнообразные ферментированные продукты. И наверное, не стоит зацикливаться на том, какое соленье вылечит ваши болезни, – на мой взгляд, это не самый разумный и целостный подход к питанию».

В США есть немало компаний, которые, взяв на вооружение традиционные рецепты мировой кухни, принялись воплощать их на свой лад. В компании Ozuké, которая базируется в Колорадо, не прекращаются эксперименты с новыми сочетаниями ингредиентов, в результате которых постепенно размывается грань между кимчи, зауэркраутом и просто смесью всевозможных квашеных овощей.

«Так здорово делать что-то, основанное на давних традициях разных стран, – говорит Уиллоу Кинг, соосновательница и совладелица компании, когда я заглядываю на ее фабрику в пригороде Боулдера. – Мне нравится такой открытый взгляд на еду. Нравится, когда еда заставляет задумываться, как по-разному готовили ее люди в разные времена и в разных странах и какого успеха они в этом достигли». Этот успех, по ее словам, результат не только человеческой изобретательности, но и живого, динамичного партнерства. «Все эти штуки получились такими удачными благодаря тому, что люди научились взаимодействовать с миром бактерий. Именно это, как мне кажется, и придает уверенности и смелости экспериментаторам. Потому что вся эта еда, по сути дела, продукт долгой-долгой череды экспериментов».

Хотя сейчас мы живем в эру холодильников, пастеризации и глобальных торговых сетей, однако компанией Ozuké движет все та же основная идея, которая волновала человечество не одно тысячелетие, – сохранение урожая. Хотя, надо сказать, ее продукция уже хорошо известна и поставляется по всей стране.

Ozuké ежегодно закупает больше 80 т овощей у фермеров из Боулдера и его окрестностей. Большая часть этой продукции поступает в конце осени, когда производители уже распродали свой урожай, но на полях и грядках еще остаются излишки или некондиционные овощи. Хотя такая закупочная стратегия может приводить к непредсказуемым последствиям. Так, однажды они взяли у одного фермера дополнительные 4,5 т всяческих остатков – главным образом капусты, – которые в противном случае отправились бы на свалку. Идея показалась им хорошей, да и сделка выходила очень выгодная. Но, как говорит Кинг, «мы просто пришли в ужас, когда увидели, что фермер капусту подвозит, подвозит и еще раз подвозит – а она все не кончается».

Что же такого особенного в капусте, что ее любят ферментировать по всему миру? «Капуста – замечательная вещь», – считает соосновательница компании Мара Кинг. (Она не родственница, а просто однофамилица Уиллоу и бизнес-партнер.) Например, когда наружные листья кочана завянут или размякнут, их можно просто оторвать, и под ними окажется совершенно свежий слой. Можно сказать, этот овощ идет в природной упаковке, которая сохраняет его сочным и хрустящим на протяжении месяцев. Например, закупив тот колоссальный урожай капусты, команда Ozuké заложила тысячи кочанов в холодильную камеру, где они и пролежали с ноября до января, пока не появилось время наконец-то ими заняться. За эти два с лишним или три месяца капуста потеряла всего около 15 % веса (за счет потери части листьев и влаги). «Она отлично продержалась», – вспоминает Уиллоу Кинг. «Я думала, нам придется выбросить гораздо больше», – подхватывает Мара Кинг – помимо того что они партнеры по бизнесу, они еще и давние подруги, поэтому им привычно заканчивать фразы друг за друга. Собственно, компания эта была создана не на основе маркетингового анализа или оценки производственного сектора – просто две подруги с маленькими детьми решили объединить усилия, затеяв кулинарный проект. Ферментация быстро превратилась в их любимое занятие. «Это весело, потому что квасить овощи относительно просто, все это пузырится и бродит, и за этим стоит такая занимательная наука, – говорит Уиллоу Кинг. – Нашим семьям такая еда понравилась. И нам самим тоже. Она правда очень вкусная. И самочувствие от нее хорошее. Вот мы и начали с ней возиться».

Благодаря умению делать запасы овощей, а потом использовать их – пусть и с потерями – они сумели предотвратить иной вариант развития событий, при котором все 100 % излишка были бы просто выброшены. К сожалению, это обычная ситуация в современной продовольственной системе США, где к потребителю попадает около 50 % всей выращенной сельхозпродукции, да и из этой доли значительная часть тоже выбрасывается. «Мне кажется, ферментация – единственный способ, которым люди могут сберегать урожай, – говорит Уиллоу Кинг. – Это гораздо менее трудоемко, чем консервирование, да и нервов требует меньше, потому что при квашении не так легко что-то испортить. И это замечательный способ обеспечить себя запасами пищи – неважно, сами вы выращиваете овощи или просто хотите купить их подешевле в конце сезона, а потом переработать и получить что-то вкусное и полезное».

Самый ходовой продукт в Ozuké – кимчи. Как правило, они готовят это кушанье, сквашивая смесь любимых овощей в течение одной-двух недель, в зависимости от того, насколько теплая стоит погода и какие ингредиенты используются в очередной партии. Процесс, в сущности, идет сам по себе и не требует особого вмешательства. «Если в чане есть все, что нужно значит, все пойдет как надо», – уверенно заявляет Уиллоу Кинг.

Микробы трудятся не покладая рук, правда порой их усердие оказывается чрезмерным, поэтому работникам, которые присматривают за процессом ферментации, нужно удостовериться, что продукт как следует перебродил, перед тем как его начнут раскладывать по банкам и отсылать покупателям. Это особенно важно, когда работаешь, например, со свеклой. Обе хозяйки Кинг и их первые клиенты на собственном горьком опыте убедились, что свекла должна ферментироваться гораздо дольше, чем капуста (от четырех до шести недель – а потом еще четыре-пять недель более медленной вторичной ферментации в холодном отделении). «Просто в ней так много сахара, что если не дать ей перебродить как следует…» – начинает Уиллоу Кинг. «…То ваши банки превратятся в бомбы, – подхватывает Мара Кинг, – если она не добродит в бочке». Уиллоу объясняет: «Все из-за того, что брожение не успело замедлиться перед расфасовкой и продолжается уже в банках». То есть микробы продолжают выделять все больше и больше углекислого газа, давление в плотно закрытой емкости все возрастает и возрастает… «Когда мы только начинали, нам приходилось выслушивать такое от людей… Да что там, и сейчас изредка кто-нибудь говорит: “Спасибо за гостиную! Теперь она у меня вся в свекольном цвете – и одежда, в которой я была, тоже”. Ой, простите! “Ничего-ничего, мы не станем требовать с вас денег!”» – шутит она. Подобные случаи заставили подруг отказаться от использования съемной кухни и перебраться в более подходящее собственное помещение. Однажды они заложили слишком много свеклы в бродильный чан, и «когда мы вошли туда на следующий день, – рассказывает Мара Кинг, – все вокруг выглядело как сцена из кровавого триллера».

Хотя им удалось постичь основные закономерности того, как ведут себя те или иные продукты при ферментации, и Маре, и Уиллоу очень хочется узнать побольше о том микромире, существующем в их чанах и банках. Некоторые свои продукты они проанализировали с помощью обычного метода подсчета колоний. Например, выяснили, что их квашеная капуста с можжевеловыми ягодами отличается наименьшей концентрацией микроорганизмов – всего около 500 000 колониеобразующих единиц (КОЕ) на грамм капусты. (Число КОЕ показывает, сколько в продукте содержится живых и активных микроорганизмов, способных к размножению.) По мнению Мары Кинг, удивляться тут нечему, ведь ягоды можжевельника, как известно, содержат антимикробные вещества. Кимчи, напротив, как выяснилось, самый насыщенный микробами продукт: их там порядка 88 млн живых микроорганизмов на грамм. «Кимчи всегда бродит быстрее и содержит заметно больше бактерий Lactobacillus, чем все прочие наши квашения», – говорит она. Видимо, полагают подруги, дело в том, что в кимчи особенно много подходящей для микробов пищи.

Им не терпится побольше узнать о микробах, которые помогают создавать их замечательную продукцию, но пока они еще не готовы потратиться на штамм-специфические анализы. Впрочем, с другой стороны, «в каком-то смысле мы как будто возвращаемся к прошлому, – говорит Уиллоу Кинг. – Люди ведь занимались тем же самым с начала времен, не так ли?» Или, по крайней мере, очень задолго до того, как были изобретены микроскопы и секвенирование генома. Мара Кинг с ней согласна: «Мы работаем по старинке, используем традиционные методы». И этот подход не лишен смысла, ведь сами микробы тоже остались прежними.

Сегодня все больше сторонников ферментации обращаются к традиционным методам микробного брожения не ради еды или поправки здоровья, а ради старого доброго пива. И говоря «старое», я действительно имею в виду старое-престарое, почти забытое пиво.

До того как были открыты и выделены пивные дрожжи, Saccharomyces cerevisiae, процесс рождения пива происходил не так, как сейчас – взаперти, в стерилизованных металлических цистернах, при строго контролируемой температуре, – а на воле, под чутким присмотром пивоваров. И многие сегодняшние пивовары заново открывают эти древние традиции.

Хотя пиво ламбик, вероятно, можно считать самым известным сортом пива, полученного путем спонтанного, то есть «дикого», брожения, на самом деле пивное разнообразие гораздо шире. В Денвере, штат Колорадо, в помещении бывшего магазина есть пивная, которая вполне служит доказательством возрождения старых традиций в современном пивном бизнесе. Витрина переделана в паб, где шумно и многолюдно, но самое интересное происходит в соседнем помещении: здесь правят бал микробы.

Этих микробов привлек к делу Джеймс Хоуэт – рослый, бородатый, вечно с кепкой на голове, в прошлом – преподаватель естественных наук в средней школе. Студентом он изучал микробиологию и в порядке эксперимента много лет пробовал варить собственное пиво в домашних условиях. Когда они на пару с женой Сарой только открыли пивоварню, в баре при ней подавали знакомые стандартные сорта – индийский пейл-эль (IPA) и сэзон (сезонное бельгийское пиво). Вскоре, однако, его потянуло на эксперименты, только на этот раз не с известными рецептами и стандартными покупными штаммами дрожжей, а с микробами из окружающей среды. Так у них появилось настоящее «дикое» пиво.

Первое время спонтанная ферментация была для Джеймса увлечением, которое Сара в шутку окрестила «черным проектом» из-за его секретности. Но долго утаивать его не получилось. Поначалу его предлагали клиентам в ограниченном количестве, но экспериментальное пиво быстро приобрело популярность, а затем и настоящее признание на Большом американском пивном фестивале, который проводится дальше по дороге, всего в нескольких километрах от пивоварни Хоуэтов. И вот всего два года спустя после ее открытия супруги решили пойти ва-банк, поставив все на спонтанное брожение. И не прогадали.

Создавая свое пиво, Хоуэт полагается отчасти на историю, отчасти на науку, а в основном на свое окружение. Как и в случае с производителями мисо в Японии – а также бесчисленным множеством тех, кто занимается ферментацией по всему миру, – пиво Хоуэта может существовать только на своей территории, с ее специфическим локальным микробным сообществом.

Подобно любому пивовару, Хоуэт начинает с приготовления сусла из зерна, хмеля и нагретой воды. А вот дальше процесс отклоняется от стандарта. Вместо того чтобы отправить это сусло в закрытые ферментационные цистерны со строго определенным штаммом дрожжей, Хоуэт помещает его в большой открытый чан – огромный медный резервуар, где обширная открытая поверхность охлаждающейся жидкости свободно контактирует с воздухом и набирает в себя окрестных микробов. В прежние времена такие бродильные чаны устанавливали на чердаках старых деревянных пивоварен, чтобы микробы заселяли их свободнее.

Поскольку Хоуэтам не посчастливилось обзавестись подходящим четырехсотлетним чердаком (да и, если уж на то пошло, хоть каким-нибудь чердаком), они выставляют свое пиво на крышу – там оно охлаждается в течение ночи. Чтобы в чан не попадал мусор, его прикрывают тонкой сеточкой, через которую совершенно свободно проникают микробы[132]. Теперь, когда чан достиг 300 галлонов (1364 л), ему выделили местечко в углу пивоварни, прямо под окнами, которые открыты нараспашку. Недавно Джеймс поменял потолок, сделав его дощатым, и со временем на нем должно появиться собственное уникальное микробное сообщество – чего только не сделаешь ради попытки имитировать деревянный чердак, как при старых пивоварнях.

Охлажденную и заселенную микробами жидкость разливают в винные бочки, предварительно обработанные паром (чтобы истребить основную массу винных микробов, предоставив возможность свободнее разрастаться пивным), и оставляют созревать. Хотя, как объясняет Хоуэт, микробный состав и динамика брожения всякий раз немного отличаются, обычно ферментация идет довольно предсказуемо. В первые несколько часов привнесенные в чан бактерии выделяют вещества, которые, как признает сам пивовар, «не слишком хороши на вкус да и пахнут не лучше», однако «за восемь месяцев [дрожжи] Brettanomyces[133] превращают это безобразие в нечто совершенно уникальное. Но этого результата никак не достичь без участия тех предшественников, которых вы бы иначе и близко к пиву не подпустили. Нарочно не добиться. Вам придется поручить весь процесс экосистеме».

Хоуэт отнюдь не преувеличивает: «Чему я пытаюсь научиться, в том числе изучая наши культуры, – как хоть немного влиять на то, что происходит в чане». Сейчас он делает это с некоторыми разновидностями своего пива, не предоставляя ему бродить как вздумается, а прибегая к методу, который виноделы называют «солера». Хоуэт забирает из бочки небольшую часть зрелого пива и доливает вместо нее новое сусло из чана. По его словам, если критическая масса зрелого пива сохраняется, за счет этого удается поддерживать однородность конечного продукта. А кроме того, это позволяет в какой-то степени корректировать оттенки вкуса. Скажем, если пиво становится излишне кислым, он может сделать новое сусло, которое будет более «съедобным» для дрожжей, а не для бактерий, и тем самым умерить кислоту. В его пиве баланс смещен скорее в сторону бактерий рода Pediococcus (обнаруживаются также в квашеной капусте), а не Lactobacillus, которые сделали бы его еще более кислым на вкус.

Хоуэт и сам признает, что оказался в довольно странном положении. «Действительно, чудно. Я микробиолог, разбираюсь в чистой ферментации и знаю биологию отдельных штаммов, а теперь вот имею дело с этим “диким” пивом, в котором мы толком и не знаем, что происходит». Прежде он занимался производством стандартного пива, где процесс брожения был полностью контролируемым. Какой резкий контраст! «По-моему, варить светлое пиво и IPA – это как владеть дрожжевой фермой, где в твоем ведении есть один-единственный вид. Но если у тебя есть вот этот чан со спонтанно бродящим элем, ты больше похож на эколога, работающего в тропическом лесу. Меня в этом пиве больше всего увлекает и вдохновляет именно взаимодействие между всеми этими родами, видами и штаммами, которое так и остается до конца не постижимым».

А вдруг этот тропический лес станет слишком диким и неуправляемым? «Конечно, – соглашается Хоуэт. – Иногда процесс идет не так, как хотелось бы, поэтому некоторый риск в работе с таким пивом есть всегда». Тем не менее примерно в 90 % случаев их пиво наполняет кружки довольных клиентов, а не выливается в канаву.

Так каково же на вкус микробное окружение Денвера? «В нашем пиве определенно присутствуют персиковые и абрикосовые нотки, которые я не улавливаю в пиве других производителей, – говорит Хоуэт. – Возможно, это связано с каким-нибудь штаммом, который живет на здешних деревьях или где-то еще и в итоге попадает в наше пиво. Для меня главная ценность как раз в том, что этот вкус невозможно повторить в другом месте. Я любому могу дать точный рецепт, и весь процесс создания нашего пива можно воспроизвести один к одному, но в другой географической точке оно все равно получится другим». Он признает, что различия не всегда очевидны, «но все-таки что-то здесь есть – пусть даже нечто неуловимое».

Но каких бы призраков он ни собирал из окружающей среды в свой чан, все они настоящие трудяги, усилиями которых на свет рождается сложное и очень интересное пиво. Кроме того, пиво склонно следовать динамике экосистемы, образованной живыми микробами.

Прохладным октябрьским днем, когда солнце уже начинает клониться к горизонту, все местные кулинары, производители ферментированных продуктов и просто любители хорошей еды стекаются на небольшую ферму в окрестностях Боулдера (штат Колорадо). В двух шагах от загона, где важно расхаживает парочка индюшек, волонтеры расставляют столы и раскладывают листки для записи участников. Приближается главное событие Cultured Colorado – недельного фестиваля ферментированных продуктов, который проводится в городах вдоль Передового хребта (Front Range), у подножия отрогов Скалистых гор. Местные жители приходят пообщаться с производителями, задать им вопросы на профессиональные темы, например плесени, и встретиться с евангелистом современного движения за ферментированную пищу, Сандором Кацем.

Как и положено всем апостолам, Кац отличается исключительной скромностью поведения и практичностью взглядов. На праздник он явился в рубашке на пуговицах и блейзере с рисунком в виде листьев и аппликациями из ткани на фольклорные сюжеты. Хотя его выдают пышные усы и бакенбарды, ему все же удалось ловко ускользнуть от растущей толпы поклонников, чтобы немного поболтать со мной. Мы уселись за пластмассовым столиком под деревьями.

Любовь Каца к ферментированной еде зародилась еще в те времена, когда он, нью-йоркский мальчишка, лакомился кошерными солеными огурчиками[134]. Но его собственная ферментационная одиссея началась вовсе не с огурчиков. Это случилось в тот день, когда он оказался один на один с громадным урожаем капусты.

В 1990-е годы, узнав, что он инфицирован ВИЧ, Кац бросил карьеру и нью-йоркскую жизнь и переехал в сельскую местность в Теннесси. Он решил заняться здоровьем – правильнее питаться, меньше страдать от стрессов и дышать свежим воздухом. Ферментированная еда поначалу никак в его планах не фигурировала.

Примерно через год он как-то окинул взглядом свой огород и понял, что капусту уже пора снимать. Причем всю сразу. Съесть ее свежей никаких сил бы не хватило. Да и не в свежем виде тоже. И тогда Кацу пришла идея научиться ее квасить. Он сделал то, что на его месте сделал бы любой другой человек послевоенного поколения, нуждающийся в кулинарном совете: взялся за книгу The Joy of Cooking («Радость готовки»)[135].

Этот классический труд самых жизнерадостных и деятельных наставниц ХХ века, Ирмы Ромбауэр и Марион Ромбауэр Бекер, рекомендовал «тонко нарезать капусту соломкой шириной в 1/16 дюйма и перемешать ее с солью. Плотно утрамбовать в керамический горшок». Как отмечают авторы, «лучшая кислая капуста получается, если ферментировать ее при температуре ниже 60 градусов [по Фаренгейту] (ниже 15,5 ℃) не меньше месяца. При более высоких температурах она достигнет готовности быстрее, но будет не такой хорошей».

Кац послушно следовал этим наставлениям и после первой партии квашеной капусты понял, что назад дороги нет. «Я беззаветно предан делу квашения». Об этом свидетельствует и прозвище, которое он приобрел: Сандор Краут[136].

После той первой судьбоносной партии зауэркраута он экспериментировал с бесчисленным множеством продуктов, вел семинары по всей стране, а заодно писал книги, включая знаменитые труды Wild Fermentation («Живая ферментация»)[137] и The Art of Fermentation («Искусство ферментации»). Вот что он пишет в «Живой ферментации»: «Порой я чувствую себя этаким безумным ученым, вокруг которого пузырится сразу дюжина экспериментальных чанов». Из всех экспериментов он вынес главный урок: практически любые овощи и фрукты, если положить их в рассол, непременно начнут бродить и в итоге сквасятся.

Еще одна важнейшая особенность ферментации – помимо возможности сохранять продукты – она придает съедобность тем частям растений, которые в ином случае считались бы мусором. В «Искусстве ферментации» Кац превозносит квашеную арбузную корку как достойную соперницу классическим соленым огурчикам. Точно так же грубые жесткие стебли при содействии микробов становятся настоящим объедением, кисленьким и хрустящим.

Однако, при всей своей увлеченности, Кац не наваливает себе полную тарелку зауэркраута или кимчи на завтрак, обед и ужин. Как и все, кто делал это тысячелетиями раньше, «я использую их только как приправу». «Если я ем сэндвич, или яичницу, или что-нибудь другое, всегда добавляю немного ферментированных овощей. Или чуть-чуть мисо. Я люблю сочетать одно с другим», – поясняет Кац.

Умеренность особенно важна, когда имеешь дело с ферментированными продуктами, вкус которых с непривычки кажется слишком резким. «Конечно, мне попадались такие блюда, которые было нелегко попробовать – слишком уж они воняли, – признается Кац. – Взять хотя бы сюрстрёмминг. Но знаете, он великолепен. Мне очень понравилось. Богатый, сложный вкус. Не уверен, что смог бы слопать огромную порцию, но ведь и шведы так не делают».

С того времени как Кац погрузился в мир ферментированной пищи, его здоровье заметно улучшилось. Правда, он замечает, что такая еда вовсе не решение всех проблем: «Ферментированные продукты не заставили мой ВИЧ исчезнуть». Он регулярно принимает лекарства и придерживается сбалансированного подхода к питанию. «Мы знаем, что бактерии в нашем кишечнике очень сильно влияют на наш организм разными способами, ведь их деятельность связана с пищеварением, усвоением питательных веществ, иммунной функцией, умственным здоровьем, работой печени. Есть немало доказательств тому, что пища, способная положительно влиять на сообщество кишечных бактерий, может помогать и другим системам организма». Так что, говорит он, «если вы слышите от кого-нибудь “Ну, ладно, возможно, это поможет моему пищеварению и усвоению пищи; может быть, поддержит мою иммунную функцию; может быть, поспособствует моему умственному здоровью”, тогда это просто отлично. Каким бы ни было состояние вашего здоровья, все эти вещи приносят большую пользу – при этом вы ничем не рискуете». В конце концов, тысячелетиями «все ели “бактериальную еду” просто потому, что [бактерии] были частью того, как люди сохраняли пищу. Они делали ее безопасной, облегчали переваривание, и к тому же благодаря им пища становилась вкуснее».

Несмотря на достижения современной науки – а благодаря ей у нас появилась возможность разобраться в том, что происходит с пищей при ферментации, – все «наши представления об этом родом из древности», утверждает он. «Очень многие продукты, полученные путем брожения, – будь то комбуча, немецкая кислая капуста, йогурт, кефир или мексиканский пульке[138] – всегда ассоциировались со здоровьем и долголетием, и на то есть много причин». И сейчас вернуть эти продукты в наш рацион стало важно как никогда.

Не так много в мире рецептов, которые легко уложить в четыре слова: «Порежь, посоли, утрамбуй, жди». Правда, Сандор Кац считает, что к этим пунктам важно добавить еще два: «Почаще пробуй и наслаждайся!»

А главное, убеждает Кац, проявляйте гибкость: «Я сам каждый раз делаю одно и то же чуть по-разному». И даже если вы всякий раз будете в точности воспроизводить список ингредиентов и последовательность действий, результат никогда не будет повторяться один к одному – из-за различий в самих ингредиентах, их микробном составе и любых, даже самых незаметных изменений в окружающей среде. Поэтому просто получайте удовольствие от разнообразия, которое влечет за собой это динамичное сотрудничество человека и микробов.

Независимо от того, какой рецепт вы выберете (или не выберете), послушайте Каца: «Я бы любому посоветовал заняться ферментацией – просто потому, что это необычайно легко. Вам не нужно ни специальное оборудование, ни специальные стартовые культуры. К тому же это очень вкусно. И обогащено разными бактериями».

Казалось бы, при всем обилии оригинальных и вкусных ферментированных продуктов, которые сейчас можно найти и на фермерских рынках, и в магазинах здорового питания, и даже в обычных супермаркетах, не обязательно тратить силы и время на домашние заготовки. Зачем эти лишние хлопоты?

Отбросьте сомнения! Очень многие варианты этой исключительно вкусной и полезной еды невероятно просто – и даже приятно – готовить самостоятельно. И результаты непременно вас порадуют. Как не устает напоминать шеф-повар Нобуаки Фусики, нам ведь не придется все делать самим. Вместе с нами трудится так много поваров-помощников. Пусть и микроскопических.

Многие из тех, кто приступает к ферментации впервые, задаются вопросами о безопасности такой пищи. Действительно, большинство из нас давно держит всю еду в холодильнике, придирчиво сверяется со сроками годности на упаковках и решительно считает ядовитым все, что хоть слегка подернулось плесенью. Легко ли нам привыкнуть к мысли, что пища может храниться при комнатной температуре неделями, а то и месяцами, и при этом оставаться безопасной, питательной и полезной?

Что ж, пора снова водрузить на нос очки и припомнить кое-что из микробиологии. В частности, тот непреложный факт, что кислота убивает патогены. То есть, когда кислотность в каком-нибудь ферментированном продукте – хоть в кислой капусте, хоть в йогурте, хоть в комбуче – возрастает, вредоносные микробы обращаются в прах. Это одна из основных причин, почему квашение безопаснее консервирования, ведь если в процессе консервирования будет допущена ошибка, коварная бактерия Clostridium botulinum, источник опаснейшего токсина ботулина, может выжить и размножиться. Именно по этой причине центры по контролю и профилактике заболеваний США рекомендуют пастеризовать при высоком давлении любую консервированную пищу с рН выше 4,6 (даже от кипячения в наши дни уже отказались). Так что если рН ваших квашеных овощей будет ниже этого показателя, вам ничего не грозит. А когда призрак ботулизма отступает, мы можем смело экспериментировать с ферментированной пищей, не страшась смерти от отравления. Как отмечает Сандор Кац, «это совершенно безопасно. История не знает случаев отравления» правильно ферментированными овощами. Иными словами, пока уровень кислотности остается в безопасных пределах, ничего угрожающего в квашеных продуктах нет.

«Другое важнейшее преимущество ферментированной пищи, – говорит Кац, – она подверглась предварительному перевариванию бактериями еще до того, как мы положили ее в рот. Что в бочонке с квашениями, что в сыре, что в салями питательные вещества уже частично расщеплены на более простые и обычно более усвояемые соединения». Как бактерии, разлагающие лактозу в перебродивших молочных продуктах, так и другие микробы делают некоторые овощи, например из числа крестоцветных – кочанную и цветную капусту, более доступными для переваривания.

Помимо этих практических соображений, Кац выдвигает еще один, не столь материальный повод готовить и есть ферментированную пищу: это часть культурного наследия человечества. Как он пишет в книге «Искусство ферментации», «я искал – и совершенно безуспешно – хотя бы одну человеческую культуру, которая не включала бы ферментацию в любых ее формах. В том или ином виде она присутствует во всех без исключения кулинарных традициях». А нам-то зачем отказываться от этих сроднившихся с нами микробов сейчас?

Несомненно, вспыхнувшая по всему миру ферментационная лихорадка стала благом для транзитных микробных популяций в кишечной микробиоте. Пробиотики – это удивительный, таинственный и восхитительно грязный мир, о котором нам еще предстоит узнать столько интересного.

Но вспышка популярности в гораздо меньшей степени затронула пребиотики, оставив эти важнейшие вещества где-то на обочине. Наверное, рекламировать цельную крупу или сырой лук не так легко, как аппетитно пузырящуюся гранатовую комбучу. И это очень досадно, потому что, упуская из виду пищу, богатую пребиотиками, мы выказываем обидное пренебрежение нашим постоянным сожителям – резидентным кишечным микробам, которые вынуждены жить впроголодь. Хотя, безусловно, поощрять спрос на не слишком соблазнительные с виду бугристые клубни топинамбура довольно сложно. Как и пропагандировать щепотку несладкого какао-порошка в тарелке ничем не примечательной овсянки. Но кое-кто все же пытается.

Нашлась команда кулинаров, которая сумела донести до самых взыскательных ценителей ресторанной еды свой взгляд на пищевые волокна и микробную составляющую пищи.

В искусно обставленном ресторане на некогда убогой и опасной, а сейчас благоустроенной Мишн-стрит в Сан-Франциско повара Bar Tartine предлагают посетителям изысканное и очень продуманное меню, которое учитывает не только вкусы гостей, но и нужды их кишечника.

Шеф-повар Кортни Бёрнс, решая проблемы с собственным кишечником, открыла для себя именно такой кулинарный подход. Она старательно подбирала еду таким образом, чтобы помочь своему толстому кишечнику и его микроскопическим обитателям. «Я почувствовала себя гораздо лучше. И тогда осознала, как много всего замечательного можно сделать с кулинарной точки зрения, ведь такая еда не только полезна – в ней столько великолепных ароматов, вкусов, консистенций, которых нельзя достичь никаким иным образом. Для меня это стало страстью».

И вот одним весенним вечером они представили дегустационное меню «для семьи и друзей» из четырнадцати блюд. Даже предназначенные для одного человека, они занимали едва ли не всю длинную барную стойку из белого мрамора. Подобно тому как это принято в Японии, все блюда подавались в теснящихся на подносах маленьких чашечках. Свекольный суп с тмином и свежей пахтой – кисловатый, но нежный. Большой выбор богатого клетчаткой цельнозернового хлеба. Домашняя квашеная краснокочанная капуста с имбирем – такая яркая и хрустящая. Салат из листьев цикория с анчоусами и пророщенной рожью с добавлением острой феты. И шелковисто-нежный соус из квашеного топинамбура, оставляющий во рту легкий привкус артишока и приятную пикантную кислинку.

Приготовление пищи с помощью микробов и с учетом их нужд едва ли можно назвать устойчивой привычкой для многих из тех, кто вырос в Соединенных Штатах, а потому стремление приобщиться к такому рациону требует некоторого самоконтроля. Нам трудновато держать в уме невидимые глазу организмы и процессы, которые кажутся загадочными и, пожалуй, слегка опасными. А привыкнуть к еде, насыщенной пребиотическими веществами, еще труднее (не только из-за ее текстуры и консистенции). Легко приготовить вкусное блюдо из питательных и рафинированных ингредиентов. Но чтобы создать нечто аппетитное из цикория, топинамбура или пригоршни бобовых, нужно не только обладать кулинарным талантом, но и верить, что пищу, столь не похожу на то, к чему мы привыкли, людям захочется съесть. К счастью, Бёрнс и ее коллегам повезло – вечером свободных столиков в их ресторане нет, а значит, их усилия окупились.

Блюда Бёрнс по-ресторанному изысканны и тщательно сбалансированы, тем не менее кое-что мы можем взять на вооружение и для повседневной жизни, хотя для этого потребуется расширить спектр растений, которые мы используем в пищу. Например, держать про запас сушеные бобовые, приучить себя покупать (и есть) чуть менее спелые бананы, а также освоить не самые популярные овощи, например топинамбур.

Некоторые ингредиенты такой пребиотической кухни не слишком привлекательны. «Когда смотришь на эти корневища, они не кажутся особенно аппетитными, – признается микробиолог Патрис Кейни, когда мы встречаемся на Кейстоунском симпозиуме, – на вид они действительно не очень, хотя вкусные и полезные».

Среди этих несимпатичных на вид овощей можно выделить топинамбур, или земляную грушу. Не зря же мы столько раз его упоминали. Его небольшие узловатые клубни содержат фантастическое количество пребиотических пищевых волокон, в частности инулина и фруктоолигосахаридов, а также множество витаминов и минералов. На собственном опыте я убедилась, что его очень легко выращивать. На самом деле даже слишком легко. Вознамерившись испытать на себе благотворное действие полезной для микробов диеты, я отвергла все предостережения и решила посадить на своем участке этого близкого родича подсолнухов. А ведь мне говорили, что весь мой огород сплошь зарастет высоченной и совершенно неистребимой травой. Я заказала немного семенного материала и посадила в конце весны неподалеку от картофельной делянки. Я сомневалась, приживется ли на моем тесноватом огороде эта новая культура, но беспокоилась зря: топинамбур отлично принялся и быстро вымахал выше шестифутовых шпалер, а ближе к концу лета зацвел мелкими желтыми цветами. В первую же осень я накопала корзину корявых корневищ, но, к сожалению, урожай я потеряла. Где-то на неделю я оставила их, облепленных засохшей грязью, в кладовке, пока пыталась придумать, что же делать с таким количеством напичканных инулином клубней. Когда же я к ним вернулась, то обнаружила в корзине ссохшиеся, побуревшие, ни на что не годные комочки. Все это немедленно отправилось в компостную кучу, а я, вздохнув, решила, что эксперимент не удался и с топинамбуром покончено. Следующей весной, однако, стало ясно, что собрала я далеко не весь урожай: на месте прошлогодних грядок взошла буйная поросль, угрожая потеснить картофель. А потом и турнепс, свеклу и пастернак. С приходом лета на грядке дыбилась непроходимая, бойко цветущая высокая чаща, полностью затенившая куда более скромные посадки базилика и розмарина. Тут-то я и поняла, почему мне так настоятельно советовали не пускать топинамбур в огород.

Морщась все лето при виде разросшейся плантации топинамбура, я торжественно клялась, что приму против него самые жесткие меры – пусть только наступит осень. Я даже намеревалась полностью уничтожить грядку, если понадобится. Одним словом – все, что угодно, лишь бы избавиться от этой напасти.

Но в ноябре я собрала корзину клубней (в этом году их оказалось гораздо больше, чем в прошлом) и сразу позаботилась о том, чтобы отмыть их и очистить от грязи. А потом растерянно уставилась на два больших таза, полных золотистых, влажно поблескивающих шишковатых клубней, недоумевая, что же со всем этим богатством делать. Пробежавшись по сайтам с советами огородникам, я убедилась, что извлеченный из земли топинамбур хранится плохо. (Похоже, лучше всего подкапывать его на протяжении всей осени и зимы – а если вы, как и я, по неопытности сняли весь урожай сразу, можете закопать его в контейнер с влажным песком и хранить где-нибудь на веранде.) Поэтому я взяла и приготовила все сразу. И очень радовалась этому решению. Стоило один раз куснуть вареный клубень, чтобы распробовать под тонкой кожицей нежную сладкую мякоть, гораздо вкуснее, чем у картофеля. Экспериментальную порцию крупных, целиком запеченных клубней я убрала в холодильник, чтобы потом, на неделе, использовать в качестве гарнира. А противень клубней поменьше разложила по пакетам и убрала в морозилку, чтобы расходовать в течение зимы.

В итоге топинамбур заслужил большую грядку размером метр на три, которую быстренько освоил. На следующее лето при виде его зарослей я морщилась уже не так гневно, думая о неожиданно вкусной и полезной пребиотической еде, которой мы будем наслаждаться уже совсем скоро.

Хотя пища, предназначенная для нашей микробиоты, некогда была органично встроена в нашу культуру, сегодня при богатейшем выборе еды значительная часть ее потеряла связь с устойчивыми традициями. Поэтому не всегда легко восстановить разорванные узы и заново составить сбалансированный, полноценный рацион, в котором найдется место и для ферментированной пищи, и для пребиотиков. Но в этом непростом деле меня очень поддерживает мысль, что мы не только то, что мы едим, но и то, что едят наши микробы.

Мы очень переживаем из-за снижения биологического разнообразия в тропических лесах, из-за гибели коралловых рифов или таяния арктических льдов, понимая, что эти глобальные сдвиги – даже в отдаленных районах планеты – неизбежно оказывают долгосрочное влияние на наше благополучие. Но мы только начинаем осознавать другую, столь же стремительную утрату биоразнообразия, которая происходит прямо внутри нас и которая мгновенно сказывается на нашем физическом и психологическом здоровье.

Сами того не желая, мы неосознанно изменили собственный микробный профиль. Мы рождаемся на свет с помощью кесарева сечения, растем на искусственном питании (или на грудном молоке, которое не содержит полного набора бактерий), с раннего детства и до глубокой старости принимаем антибиотики, стоит запершить горлу, живем и работаем в стерильно чистом окружении, мажемся и обливаемся антимикробными средствами, питаемся многократно переработанной, рафинированной, пастеризованной, обработанной под давлением и облученной пищей. И при этом уповаем на достижения науки, раз нам удалось поднять среднюю продолжительность жизни до семидесяти восьми лет и даже выше.

Вместе с тем резко возросло количество людей, страдающих от ожирения и метаболического синдрома, депрессия распространяется с пугающей быстротой, дети приобретают диабет второго типа еще до того, как начинают учить таблицу умножения, и шприц-тюбик с адреналином на случай острых аллергических реакций стал привычной вещью в школах.

Может, не все у нас так хорошо, как мы думаем? Искать виноватых, видимо, пустое дело – слишком много перемен случилось в мире: от сидячего образа жизни до применения малоизученных химических соединений. Однако современные исследователи все чаще говорят о посреднике, играющем ключевую роль во многих явлениях, которые приводят к ухудшению нашего здоровья. И называют этим посредником нашу микробиоту. Конечно, если мы возьмемся помогать нашим микробам, это не спасет нас от болезней, лишнего веса или аффективно-респираторных приступов, и тем не менее о кишечных микробах следует помнить. Наблюдая за нашим обществом, Эрика Сонненбург из Стэнфорда грустно подытоживает: «Не думаю, что у кого-то повернется язык утверждать, будто с нашей западной микробиотой все в порядке».

Одна из главных проблем заключается в том, что мы теряем разнообразие микробов – и тех, которые постоянно живут в нашем кишечнике, и тех, которые мы получаем с пищей или из окружающей среды. Эрика и Джастин Сонненбурги с тревогой отмечают, что «по мере утраты западной микробиотой ее исходного разнообразия вся эта экосистема все сильнее подвергается риску коллапса».

Хотя микробиота во многом остается для нас «черным ящиком», с каждым днем мы узнаем все больше и больше о наших полезных микробах и их влиянии на наше здоровье. Удалось выяснить много интересного. Например, низкое разнообразие микробиома связано с ожирением, ослабленным иммунитетом и некоторыми воспалительными заболеваниями кишечника. Однако до сих пор нет четкого определения, что такое здоровое микробное сообщество, и потому складывается впечатление, что у каждого оно устроено по-своему. Хочется верить, что в один прекрасный день, разобравшись, какие именно его представители наиболее полезны для нас, мы сможем настраивать его под себя.

А что можно сделать сейчас? Познакомьтесь со своим микробиомом. Меньше чем за сотню долларов любой может провести секвенирование кишечной микробиоты и выяснить, какие виды в нем преобладают, какие наиболее необычны и каково его общее разнообразие по сравнению с другими людьми на планете. Разумеется, это будет лишь разовый срез, так сказать, моментальный снимок текущего состояния. Микробный профиль может быстро меняться, ведь на него действуют самые разные факторы: курс антибиотиков, поездка за границу, несколько дней непривычного питания, болезнь или сильный стресс. Вероятно, со временем мы сможем получать данные о своем микробном здоровье ежедневно с помощью каких-нибудь датчиков, в приватной обстановке собственной ванной. Такой мониторинг позволил бы нам отслеживать динамику микробиоты, чтобы предупреждать нас о риске развития болезней – или же просто для того, чтобы мы могли изменить рацион в соответствии с нашим индивидуальным микробным профилем.

Помимо мониторинга своих микробиомов, мы и дальше будем открывать новые микробы, которые сможем использовать в качестве пробиотиков. Кроме этого, похоже, скоро мы увидим и искусственно усовершенствованных микробов, способных приносить еще больше пользы. Некоторые исследователи уже работают над генетически модифицированными штаммами, наделяют их новыми благотворными для нас свойствами. Ученые непременно найдут способы точечно управлять микробиотой, корректируя диету и подбирая определенные пребиотические вещества.

Мы с вами постоянно подвергаемся множеству экспериментов, которые сказываются на нашем здоровье. Некоторые мы можем только приветствовать – например, искоренение широко распространенных в прошлом инфекционных заболеваний. Другие же, напротив, приводят нас в ужас – например, стремительное распространение болезней, связанных с ожирением. Относительно недавно ожирение встречалось крайне редко, но сейчас им страдает 13 % населения планеты (и немыслимые 35 % жителей США). Но есть и другие эксперименты, в которых мы пока не отдаем себе отчет, хотя они происходят у нас под носом, тихо и незаметно разрушая издревле сложившиеся системы и связи и приводя к последствиям, которые мы едва начинаем осознавать.

Нет никаких рецептов, позволяющих быстро восстановить расшатанную микробиоту или придать силы угасающему микробному сообществу. Но если внимательно взглянуть на мир и на кулинарные традиции, созданные человечеством за время его долгой истории, возможно, кулинарный опыт предшествующих поколений вдохновит нас.

Современные исследования в области диетологии и микробных сообществ во многом подтверждают мудрость, на которой основаны традиционные системы питания, сопутствующие здоровью и долголетию: ешьте больше овощей, фруктов и грубой клетчатки, умеренно употребляйте мясо и обогащайте еду ферментированными продуктами. «Мы все тесно связаны, – говорит Эрика Сонненбург, имея в виду нас и наших микробов, – и то, что вредно для человеческого организма, непременно плохо скажется на его микробиоте». И наоборот.

Для наших предков естественным было предпочесть кислую капусту пирожному или поесть кимчи вместо чипсов. В прошлом наш выбор пищи был ограничен тем, что мы могли добыть или приготовить сами. Сегодня же нам приходится сталкиваться с новыми вызовами. «Мы отправляемся в кондитерскую, и там все такое вкусное и соблазнительное, верно?» – говорит Эрика. Если всю нашу эволюцию мы стремились к сладкому, потому что оно давало мгновенный приток энергии, и к жирному, потому что оно служило запасом этой энергии на голодное время, как же нам сейчас отказаться от такой еды, пусть даже особой потребности в ней уже нет? Многое, как считает Эрика Сонненбург, зависит от привычки и воспитания: «Культуру питания надо прививать с детства, чтобы, когда дети вырастут, они говорили: “Я буду выбирать то, что мне полезно, а не то, чего так хочет древняя, бессознательная часть моего мозга”». Во многих современных культурах детей приучают ценить пользу превыше сиюминутного удовольствия. «Именно так мы воспитываем наших детей, – поясняет она. – Ставя на стол салат из листовой капусты, мы рассказываем, как он хорошо накормит их микробов. Объясняем, что они будут здоровее, если съедят его, и что гораздо разумнее выбирать здоровую пищу ради ощутимой будущей пользы, нежели сладкую и жирную ради моментального выброса эндорфинов». Ее мысль подхватывает Джастин Сонненбург: «Можно сравнить это с религиозным воспитанием. Тотальное промывание мозгов именно то, что нужно, – говорит он с усмешкой. – Эта доктрина должна стать настолько фундаментальной и непреложной, чтобы усвоившие ее люди, стоит им оказаться перед выбором, однозначно отвечали: “О нет, я приверженец салата. Так у нас принято”». Здоровое питание должно стать их культурой.

При этом выбор пищи, полезной для наших микробов, вовсе не подразумевает жестких ограничений и отказа от удовольствий. Стоит один раз разобраться, какая пища хороша для нас, и мы увидим, что она может быть очень вкусной. Кислая капуста, кимчи и другие квашеные кушанья добавляют в нашу еду новое вкусовое измерение. Пасты и соусы из ферментированных бобов с их умами способны обогатить вкус даже самого тусклого и неинтересного блюда, а волокнистые овощи и зелень добавляют привычным рецептам новые текстурные оттенки. Возможно, кому-то понадобится время, чтобы к ним привыкнуть. В конце концов, эти продукты не должны выступать в качестве основных блюд. Но как только у вас войдет в привычку приправлять еду чем-нибудь ферментированным или богатым клетчаткой, прежняя рафинированная пища покажется вам скучной.

Однако на фоне увлечения ферментированной пищей важно не упускать из виду важнейшее место, которое эти кушанья занимают в контексте традиционной культуры. Большинство японцев поморщатся, если предложить им поужинать одним натто, а завтрак из одного лишь кимчи вряд ли покажется хорошей идеей корейцам. Да, ферментированные блюда – неотъемлемая часть многих национальных кухонь, но всего лишь часть! Они немыслимы вне разнообразия других традиционных кушаний, которые, в свою очередь, служат источником клетчатки и макроэлементов. Самое лучшее, что мы можем делать, – питаться как можно более разнообразно. Не стоит в надежде поправить здоровье время от времени объедаться ферментированными или богатыми клетчаткой продуктами. Не забывайте: мы – то, что мы едим, так что давайте питаться благоразумно.

Наблюдая исчезновение множества макроскопических видов по всей планете, мы одновременно являемся свидетелями и великого вымирания микробов, которые были с нами миллионы лет, помогая нам и нашим предкам. На фоне этой катастрофической утраты биоразнообразия ученые лихорадочно трудятся, спеша изучить и каталогизировать микробные сообщества людей по всему миру, от племен охотников-собирателей в Танзании и жителей амазонской сельвы в Венесуэле до нас с вами, прежде чем сжившиеся с нами виды и штаммы исчезнут навсегда.

Глобализация и индустриализация угрожают не только биоразнообразию внутри нашего кишечника, но и многообразию кулинарных традиций, основанных на пище, которую творят микробы. По мере того как компании находят способы упростить производство тех или иных ферментированных продуктов за счет строго стандартизованных штаммов, а регуляторы норовят тщательно контролировать стерильность этого производства, ужесточая санитарные нормы, передающиеся из поколения в поколение традиции приготовления пищи, в которых главную роль играли сильные, богатые, комплексные микробные культуры, уходят в небытие, обедняя культурный ландшафт.

Как мы с вами видели, многие ученые-микробиологи пристально изучают традиционную ферментированную еду и напитки. Но даже сейчас эти исследования проводят с целью разработать стандартизованные стартовые культуры для упрощения производства популярных продуктов. Но упрощение – далеко не лучший путь. Мы только-только начинаем понимать, насколько сложны и разнообразны эти культуры и какое колоссальное значение это имеет для нашего здоровья. Теряя уникальные микроорганизмы, мы одновременно теряем вкусы, ароматы, текстуры уникальных блюд, которые могли быть созданы только ими. Не говоря уже о том, какое значение имели эти микроорганизмы для нашего здоровья.

Лишаясь микробов, которые так долго были нашими спутниками, мы утрачиваем еще кое-что. А именно отточенные временем проявления человеческой смекалки и изобретательности, которые во многом создают человеческую культуру. Иными словами, мы лишаемся части того, что делает нас людьми.

Так досадно, что мы вторгаемся в это колоссальное разнообразие со своими упрощенными стартовыми культурами, которые загоняют под одну гребенку такие разные мацони, натто или чичу, не давая нам возможности соприкасаться со множеством микробов и грубо вытесняя редкие, уникальные, иногда еще неизвестные нам штаммы, заодно лишая нас пользы, которую те могли бы принести нашему здоровью. Вот почему подобное бесцеремонное вмешательство в этот хрупкий, деликатный мир абсолютно неприемлемо – ни в человеческом, ни в природном масштабе. Мы должны уделять больше внимания тревожным переменам, которые затрагивают микробное разнообразие и человеческую культуру. Сберегая их, мы тем самым делаем вклад в лучшее будущее для всех нас.

Мы ничем не рискуем, заботясь о наших микробах, зато можем приобрести триллионы друзей. Так давайте же вернем себе культуру и культуры.

Ниже приведен список популярных книг, к которым я обращалась во время собственных исследований и которые сочла наиболее полезными. В него вошли научные монографии и исследования, а не книги по диетологии (которые, если основываться на современных научных данных, порой содержат сомнительные заключения и рекомендации). Поскольку интерес к микробиоте и ферментированным продуктам неуклонно растет, каждый год выходят (и будут выходить) все новые и новые замечательные книги по кишечной микробиоте, ферментации, рациону и пище. Так что я очень советую вам придерживаться в чтении того же правила, что и в еде: чем разнообразнее, тем лучше.

Прежде всего хочу сказать спасибо многим и многим микробам, ответственным за то, что я есть и что пишу эту книгу. Я невероятно сожалею о тех необдуманных вещах, которые говорила в детстве, явно преувеличивая тяжесть своих болезней, что неминуемо приводило к необоснованному приему антибиотиков.

Я говорю спасибо множеству людей, благодаря которым наслаждалась вкусными ферментированными продуктами и напитками, пока писала эту книгу.

Кроме биологической составляющей (о которой я упомянула выше), эта книга обязана своим существованием невероятной щедрости, а часто и замечательным советам десятков экспертов, которые не пожалели своего времени и знаний, чтобы приоткрыть мне тайны микробной вселенной. Спасибо Уэли фон Ах, Кэтрин Амато, Элизабет Андо, Мартину Блейзеру, Кортни Бёрнс, Патрису Кейни, Джонатану Эйзену, Нобуаки Фусики, Брюсу Джёрману, Дэниелу Грею, Мэтту Ханну, Колину Хиллу, Кении Хонде, Джеймсу Ховату, Алекс Хозвен, Роберту Хаткинсу, Пурне Кашьяп, Сандору Кацу, Маре Кинг, Уиллоу Кинг, Робу Найту, Кристофу Лакруа, Мён Ки Ли, Эрику Мартенсу, Франсуа Пьеру Мартену, Масу Масуяме, Такахиро Мацуки, Дэниелю Макдоналду, Анник Мерснье, Лео Миле, Дэвиду Миллсу, Элиан Мюрит, Костасу Пападимитриу, Энее Реццонико, Юкари Сакамото, Хидэюки Сибате, Эрике Сонненбург, Джастину Сонненбургу, Дэниелю Сталдеру, Келли Свенсон, Эффи Цакалиду, Питеру Тернбо, Никосу Валлису, Йенсу Уолтеру, Бенджамину Вульфу, Томасу де Вутерсу, Гэри Ву, Амиур Заринпару, Липин Чжао и всем, кто внес свой вклад на этом долгом пути. Даже те удивительные беседы, что не вошли в книгу, оказали огромную помощь, сформировав мое понимание этого сложного и развивающегося направления.

Огромное спасибо моему замечательному агенту Мэг Томпсон за то, что нашла меня и нашла дома для моих книг, – и за то, что терпеливо выслушивала, когда это было необходимо. Спасибо Пэм Краусс за приобретение этой книги и начало ее длительного процесса брожения. И большое-большое спасибо Мэриэн Лиззи за то, что довела эту книгу до состояния конечного продукта и убедилась, что она готова к употреблению.

Я благодарна каждому новостному редактору, с которым мне довелось работать над очерками про микробиоту (эту тему я начала освещать с 2009 года, когда пришла стажером в научно-популярный журнал Scientific American), в том числе Скотту Хенсли, Робину Ллойду, Ивану Орански и Филу Яму (чей твит многие годы висел у меня дома в рабочем кабинете: «Trending on @SciAm: Искусственный кишечник объясняет пользу темного шоколада», – первый раз я позволила «какашке» остаться в тексте. … by @KHCourage). Спасибо всем коллегам, прошлым и нынешним, которые подбадривали и поддерживали меня на этом пути (особенно тем, кто работал со мной в Колледже естественных наук Университета штата Колорадо). Низкий поклон всем моим невероятным учителям, а именно: Марку Амодио, Фрэнку Бергону, Марку Джонсону, Дереку Перри, Питеру Робинсону, Стиву Вайнбергу и многим другим.

Спасибо, спасибо, спасибо моим замечательным родителям, Памеле Роджерс и Уильяму Хармону, которые воспитали нас, своих детей, любознательными и не боящимися запачкаться. Безграничная благодарность моим бабушке и дедушке Теодору и Элизабет Роджерс за их неизменную поддержку и за то, что каждый из них являл собой бесконечный источник вдохновения, – спасибо за вашу долгую жизнь, полную знаний, страсти и глубокой признательности (а также за то, что вы продолжаете работать и писать).

Моим друзьям – каждый из них поймет, кого я имею в виду, – за понимание, поддержку и за то, что вы такие чертовски умные и прикольные.

И наконец, хочу выразить самую большую признательность моему мужу Дэвиду Кариджу, единственному из всех живущих на земле. Дэйв, с тобой я становлюсь лучше как писатель и как человек. Спасибо за твои вдумчивые (и очень дотошные) правки, проницательные и умные комментарии. Спасибо за тысячи актов поддержки на этом долгом пути (хотя ты сам учился в аспирантуре и работал). Спасибо за твое заботливое присутствие. Спасибо. Люблю тебя. Куда теперь двинем?

Обязательный завтрак, вредный кофе и опасный фастфуд

Тим Спектор

А если еще точнее, мы бы даже никогда не появились на свете.

В нашей книге мы используем эти два термина как синонимы. По мнению некоторых ученых, словом микробиом следует обозначать только совокупность генов, содержащихся в микробиоте, – в том смысле, как мы понимаем совокупность всех генов человека под словом геном. Но мне по душе точка зрения, которой придерживаются другие ученые: под микробиомом следует понимать всю среду – это и микробы, и желчь, и все прочее, – как если мы говорили бы о биоме леса или речной дельты. И раз уж мы коснулись этого, хочу заметить, что принятое сейчас выражение «кишечная микрофлора» не вполне корректно. Слово флора исходно применялось к растениям, а в нашем случае речь идет об организмах из совершенно других областей живого мира. Возможно, столетия назад подобная ошибка не показалась бы слишком серьезной, но даже первый исследователь, увидевший своими глазами бактерий, – изобретатель микроскопа Антони ван Левенгук – дал им название анималькули, то есть «зверушки». Поэтому мы будем придерживаться термина микробиом или его синонима микробиота.

Стали широко доступны около двух с половиной поколений назад.

Конечно, при правильном употреблении (то есть не тогда, когда с их помощью пытаются побороть вирусные инфекции или искусственно увеличивают привес скота) антибиотики можно считать истинным чудом современной медицины. Благодаря им из нашей жизни полностью исчезла угроза заболеваний, которые раньше убивали нас тысячами и миллионами. Впрочем, есть и много других изменений в нашем образе жизни, которые позволили радикально улучшить наше здоровье. Как и любой другой человек, я очень рада возможности пользоваться современным туалетом, не служить прибежищем глистов и любоваться снегом из окошка дома, греясь у радиатора. Но все же в последнее время мы довели нашу тягу к удобствам до крайности.

Разумеется, предковая микробиота в эволюционной истории человека была не одна – по крайней мере, если считать от самых первых людей. И пусть это звучит немного сложно, но и у их предков были свои микробиоты, и у предков этих предков – так мы дойдем до самых первых многоклеточных организмов.

В научной литературе обозначается как SAD (standard American diet), что, пожалуй, вполне уместно, ведь sad по-английски – «печальный, грустный». Прим. пер.

Здесь просто напрашивается выражение «еда, сделанная вручную», так как для приготовления некоторых традиционных блюд действительно требуется толика «волшебства» – введение в пищу бактерий с кожи человеческих рук.

Точнее сказать, они облюбовали именно толстую кишку, что поначалу было для меня большой неожиданностью. Вероятно, исследователям разумнее было бы использовать выражение «сообщество микробов толстой кишки», а не «микробиом кишечника» – если бы не соображения благозвучия и маркетинговой привлекательности, столь важные для получения научного финансирования.

Краткая таксономическая памятка: тип – это категория рангом ниже царства. Мы, люди, принадлежим к царству Animalia (Животные) и к типу Chordata (Хордовые), каковой делим вместе со всеми другими животными, имеющими позвоночник (например, кенгуру, черепахами или угрями). Кроме нашего типа, в царство Animalia входят и другие, например Echinodermata (Иглокожие), к которым относятся морские звезды и морские огурцы, а также куда более отдаленные от нас Porifera (Губки). При том, что для нас почти все бактерии – не отличимые друг от друга микроскопические шарики, с точки зрения таксономии они на самом деле представляют собой весьма разнообразную группу организмов.

Прежде всего он нам известен по частым упоминаниям на этикетках йогуртов или пробиотиков.

Ученые до сих пор точно не знают, каким образом микробы попадают в грудное молоко, ведь кишечник расположен довольно далеко от молочных желез. Но введение этих бактерий в кишечник новорожденного, по-видимому, необходимо для того, чтобы впоследствии он мог переваривать более сложную твердую пищу.

Когда единственным способом длительного сохранения пищи были сушка, засолка или ферментация (закваска).

Разумеется, для производителей и продавцов продуктов и препаратов, содержащих пробиотики, это отличная новость.

То есть на вас, на меня, на всех нас.

Понятие культура (от лат. cultura – «возделывание, обработка; воспитание»), как известно, обладает огромным количеством значений. Прежде всего оно связано с деятельностью сообщества людей, объединенных общими традициями и обычаями (в том числе и едой). Но по отношению к человеческой общности слово культура начали употреблять лишь в XIX веке. В ряду других значений под культурой понимают и совокупность специально выращенных на питательных средах микроорганизмов. На протяжении большей части своего существования это слово употреблялось в значении «обработка земли», то есть имело прямое отношение к земледелию – иными словами, к культивированию съедобных растений. Пожалуй, сегодня самое время вспомнить о первоначальном значении слова культура.

Заразными испарениями; грязным воздухом.

Я очень благодарна, что больше не приходится беспокоиться о тифозной палочке в молоке или холерном вибрионе в водопроводной воде. Но тот фанатизм, с которым мы боремся с микробами, вышел за все разумные пределы – это касается и отказа от продуктов, содержащих скорее полезные, чем вредные микроорганизмы.

Согласно этой теории, белки из пищи (будь то арахис, пшеница или яйца) просачиваются через поврежденную стенку кишечника (что было бы едва ли возможно, если бы кишечные микробы нормально питались), иммунная система определяет их как угрозу и обостренно реагирует на них при каждом новом предъявлении.

Часто это сопровождается выделением газов, с чем связано слово фермент (лат. fermentum – «закваска» от fervere – «кипеть; бурлить; бродить»).

Действительно, подобным образом было обосновано распространение молочного животноводства и сохранение у некоторых групп людей способности переваривать молоко во взрослом состоянии.

«Культура» и «фермент» становятся очень близкими понятиями, если речь заходит об обработке пищи с помощью микробов. Также принято называть культурой специфическую группу заквасочных микроорганизмов, которую намеренно вводят в питательную среду для запуска процесса ферментации, например при изготовлении сыра или дрожжевого хлеба.

Широко известная Флоренс Найтингейл, по-видимому, догадалась об этом еще в 1850-е годы, рекомендуя выздоравливающим пациентам держать окна открытыми.

На самом деле эти препараты правильнее было бы назвать антибактериотики или что-нибудь в этом роде. Хотя их нынешнее название – антибиотики, то есть лекарство «против жизни» – приобретает все более широкий смысл. Более широкий, чем было когда-то задумано. И более прямой.

Кстати, кратковременный стресс тоже. В одном исследовании было показано, что у студентов колледжа в последнюю экзаменационную неделю семестра уровень молочнокислых бактерий заметно снижается по сравнению с началом семестра.

Наряду со многими другими факторами курение приводит к снижению генетического богатства микробиоты, тогда как отказ от этой привычки способствует восстановлению микробного разнообразия.

Чем объясняется неумеренное использование химии для защиты и поддержания наших по большей части монокультурных посевов – ведь природой не предусмотрено распространение одного-единственного вида злаков на огромных площадях.

Мыши по-прежнему остаются самыми популярными модельными объектами для микробиологических исследований – не в последнюю очередь потому, что безмикробных мышей сейчас легко заказать по почте. Но есть одна проблема. Мыши (как, впрочем, и многие другие животные) имеют очаровательную склонность к копрофагии, то есть поеданию экскрементов. Подбирая помет – свой собственный или своих соседей по клетке, – они получают дополнительные питательные вещества, а заодно и изрядное количество кишечных микробов. Из-за этой, так сказать, интенсификации воздействия на микробиоту, принятой у грызунов (и вызывающей у нас непреодолимое отвращение), эффекты, наблюдаемые в экспериментах на мышах, проявляются значительно ярче, чем у людей.

Размер частиц, до которых мы пережевываем пищу, зависит от самого продукта. В одном исследовании было показано, что морковь люди разжевывают до кусочков примерно 1,9 мм, сыр эмменталь – до 2,4 мм, оливки – до 2,7 мм, маринованные огурчики – до 3 мм.

Сок, который наш желудок производит ежедневно в количестве от двух до трех литров, представляет собой специфическую смесь соляной кислоты, слизи и ферментов.

Все больше ученых обращают свое внимание на этот сложный для изучения участок пищеварительного тракта. Исследования на животных показали, что здесь обитают совсем другие популяции микробов, выполняющих совершенно иные функции, нежели микробы толстой кишки. Увеличение численности неправильных бактерий в тонкой кишке может вызвать серьезные проблемы со здоровьем. А многие пробиотики, которые почти отсутствуют в остроконкурентной среде толстого кишечника, получают здесь возможность проявить большую эффективность.

Мы обязательно перейдем к более привлекательной материи, но чуть позже. Обещаю.

Археи – одноклеточные организмы, которые были выделены в отдельный от бактерий домен только в ХХ веке.

Бактерии были единственными полноценно развитыми формами жизни на нашей планете на протяжении не одного миллиарда лет.

Хотя, как и в большинстве медицинских исследований, эта статистика по большей части применима к жителям развитых стран. Результаты изучения кишечной микробиоты аборигенных популяций Папуа – Новой Гвинеи, проживающих в одном месте и в одной общине на протяжении поколений и питающихся одной и той же пищей, показали, что их микробиоты весьма сходны. «Как среднестатистические американцы мы живем в сильно стерилизованном мире, а потому каждый из нас развивает и обогащает свою микробиоту», – поясняет Дэвид Миллс, специалист по молекулярной биологии из Калифорнийского университета в Дейвисе. Следовательно, то, что состав микробиоты у разных людей сильно различается, является скорее «результатом последних трех столетий – а может быть, и всего одной сотни лет… [вероятно] в прошлом мы имели на самом деле гораздо более сходный набор микробов», отмечает он.

Род тоже может быть довольно широкой категорией. Достаточно упомянуть род Homo, к которому, помимо нас с вами, относятся и неандертальцы, и другие наши предшественники вплоть до самых ранних гоминин, которые только-только освоили прямохождение и, вероятно, еще не обладали речью.

Выделен во время Первой мировой войны в 1917 году немецким военным врачом Альфредом Ниссле, который изучал фекалии солдата, остававшегося здоровым во время эпидемии диареи.

Джастин Сонненбург и его жена и коллега Эрика Соннебург из Стэнфордского университета особо подчеркивают, что, «поскольку наше определение здоровой микробиоты основано на изучении американцев и европейцев, вероятно, что наши представления о норме сильно искажены». Кроме того, как отмечает группа исследователей из Японии, «пока неясно, насколько сходен нормобиоз у здоровых представителей западного мира и жителей Азии». Очевидно, даже эти основополагающие понятия все еще нуждаются в интенсивном изучении.

Честное слово, дальше мы обязательно начнем говорить о более аппетитных вещах.

Если вы помните, это была плесень (точнее, гриб под названием Penicillium chrysogenum), выросшая в 1920-е годы в одной из чашек Петри у Александра Флеминга, который и обнаружил, что она обладает свойством подавлять рост вредных бактериальных культур. Из этого открытия со временем родилось лекарство – пенициллин, впервые успешно примененный для лечения пациента в 1942 году.

На первый взгляд эта цифра может показаться не такой уж большой, особенно по сравнению с 86 млрд нейронов, находящихся в человеческом мозге. Но все-таки в одном нашем кишечнике на 10 млн нейронов больше, чем во всей нервной системе хомяка. Так что, возможно, когда вы что-то «чуете нутром», этому стоит доверять.

Из которых три последние часто встречаются в ферментированных молочных продуктах: Streptococcus thermophilus и Lactobacillus bulgaricus – активные бактерии в йогуртах, а Lactococcus lactis обнаруживается в некоторых зрелых сырах, таких как грюйер.

В качестве видового эпитета в названии этой бактерии выбрано фр. difficile – «трудный, тяжелый». Для тех, кто страдает от вызванной ею инфекции, такое определение может показаться сильным преуменьшением.

Помимо пищи, которая содержит живые микроорганизмы, почти любые натуральные продукты – даже если мы тщательно их моем – тоже имеют собственное микробное население.

В нашем теле они ведут себя совершенно иначе, чем пища, которую мы привыкли называть углеводной, то есть макаронные изделия, белый хлеб и прочие простые углеводы, которые мы ежедневно едим в больших количествах.

Все это задолго до того, как продукты начали доставлять по всему миру. Ах да, и задолго до появления земледелия. Скажите, а сколько видов растений вы используете в пищу, располагая нынешними возможностями логистики?

Ученые также отметили сдвиг в численности микробов, таких как Bilophila, связанных с ВЗК и другими воспалительными процессами.

В этом месте Джастин вставил, как они веселились, придумывая название итоговой статьи: «Еще не поздно – начинайте есть клетчатку!»

Издана на русском языке: Сонненбург Дж., Сонненбург Э. Здоровый кишечник. Как обрести контроль над весом, настроением и самочувствием. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2019. Прим. ред.

Как выразилась чета Сонненбургов, все, что продается в овощном отделе, можно смело маркировать надписью «Содержит пребиотики!».

«Бросьте пару ложек в кофе – и увидите, что произойдет, – заговорщицки улыбается микробиолог Дэвид Миллс. – Я помню, что творилось со мной. Меня раздуло, как воздушный шарик». Однако и наш организм, и наши микробы со временем приспосабливаются к повышенным количествам клетчатки и, соответственно, высокому содержанию инулина.

Существуют бактерии, способные выделять эндотоксины, которые связаны не только с воспалительными процессами, но и с ожирением и инсулиновой резистентностью.

Хотя, конечно, не все из них так уж хороши. Например, метан, так сказать, «отходящий газ», который кишечные бактерии производят наряду с углекислым газом и водородом. Но, как уже упоминал Дэвид Миллс, наш организм обычно приспосабливается и учится все лучше справляться с этими «выбросами».

Возможно, эти названия покажутся вам знакомыми – скорее всего, вы слышали их, если интересовались ферментацией продуктов. Дело в том, что многие сходные виды бактерий, сбраживающие пищу вне кишечника, занимаются тем же самым и внутри него.

Это распространенное в США выражение представляет собой цитату из американского фильма «Поле его мечты» (1989), где фермер из Айовы на месте своего кукурузного поля создает поле для бейсбола – создает после того, как слышит тихий голос, говорящий: «Построй его – и они придут». И «они» – легендарные игроки прошлых времен – действительно приходят. Прим. науч. ред.

Бактерии, однако, сильно различаются по своей жизнеспособности. Одни необычайно активны и легко размножаются (в мире коммерческого производства продуктов и пищевых добавок их называют колониеобразующие единицы, КОЕ). Другие могут оставаться живыми, но им не хватает активности для того, чтобы размножаться. Есть и такие, которые выглядят мертвыми, но, возможно, нам просто не удается создать нужную среду, чтобы оживить их, объясняет Колин Хилл из Ирландского национального университета в Корке. Поэтому он старается избегать какой-либо строгой классификации. «Жизнь – слишком общий термин», – говорит он. Еще больше усложняет дело то обстоятельство, что, по мнению некоторых ученых, микробам не обязательно быть живыми, чтобы воздействовать на нас. Теоретически даже введение в организм микробной оболочки (которая покрыта определенными белками) может активировать ответную реакцию со стороны других микробов или иммунной системы. Как объясняет Эрик Мартенс, когда бактериальные клетки – будь они живые или мертвые – проходят через нас, они могут просто «сместить равновесие иммунной системы хозяина в потенциально полезную сторону – особенно в нижних отделах желудочно-кишечного тракта. Даже если потреблять много мертвых бактерий, например лактобацилл, которые содержатся в такой еде, как йогурт, это может принести пользу, если продукты клеточных стенок Lactobacillus свяжутся с рецепторами и запустят благоприятную иммунологическую реакцию вместо воспалительной». Поэтому, утверждает он, «даже от поедания мертвых бактерий может быть польза». Действительно, исследование, проведенное компанией Nestlé, показало, что один из их запатентованных штаммов эффективно стимулировал иммунную систему, даже будучи мертвым.

Данный талант, однако, оборачивается быстрым и очень тревожным распространением штаммов, устойчивых к антибиотикам. Если у одного микроба появляется генетическая мутация, позволяющая пережить мощный удар антибактериальной терапии, он легко сможет передать этот фрагмент генетического кода другим (в том числе и болезнетворным) микробам. Так патогенные микроорганизмы и обзаводятся весьма для нас опасными сверхспособностями.

После чего некоторые из них понесли серьезные финансовые убытки из-за того, что в своих обещаниях зашли слишком далеко. Так, компании Danon были предъявлены иски на десятки миллионов долларов за то, что польза для здоровья йогуртов «Активиа» была чрезмерно преувеличена.

Возможно, это утверждение не лишено оснований. Несколько лет назад, изучая влияние йогурта на ожирение, случайно выяснили, что самцы крыс, которые питались йогуртом, имели заметно более крупные семенники и могли быстрее оплодотворять самок. Сейчас группа исследователей из Гарварда изучает, может ли йогурт оказывать подобное воздействие на человека.

Считается даже, что именно он ввел в науку термин «геронтология».

А заодно и продажу всевозможных средств для промывания кишечника. И даже такие радикальные виды хирургического вмешательства, как полное удаление толстой кишки. Видимо, рекомендации к оперативному вмешательству были слишком убедительными – к сожалению, научные выводы оказались не столь вескими.

Эту бактерию впервые выделил в 1905 году болгарский микробиолог Стамен Григоров, который впоследствии разработал противотуберкулезную вакцину и лечение этого заболевания с использованием грибков, продуцирующих пенициллин.

Увы, до ста лет он не дожил, но рубеж средней продолжительности жизни того времени преодолел (несмотря на две попытки самоубийства, обе после смерти его жен от инфекционных заболеваний). Ученый умер в 1916 году от инфаркта в возрасте 71 года.

См.: Мечников И.И. Этюды оптимизма. М.: Наука, 1987. Прим. ред.

Идеи Мечникова сохранялись до середины XX века. По крайней мере, автор классической книги, вышедшей в 1931 году, The Joy of Cooking («Радость готовки») Ирма Ромбауэр опирается на одну из них: «Долголетие определенных групп арабов, а также болгар и других восточных народов часто объясняется их рационом питания, в котором преобладают блюда, приготовленные из кислого и ферментированного молока. Дружественные бактерии в этом молоке оседают в кишечнике».

Знаменитый основатель первого санатория (а также изобретатель кукурузных хлопьев) Джон Харви Келлог прямо-таки влюбился в йогурт. Он был одержим мыслью, что кишечник есть не что иное, как источник едва ли не всех болезней, и это полностью совпадало с идеями Мечникова о противоборстве токсичных и защитных бактерий. Многих своих пациентов Келлог подвергал регулярным промываниям кишечника (путем экстремально обильного питья воды и клизм), а затем стремился заместить их кишечный микробиом йогуртовыми культурами, которые вводил также с двух концов пищеварительного тракта.

Наиболее известна легенда, пересказанная одним из владельцев Dannon: «Была, правда, одна девяностосемилетняя женщина, которая померла… но малыш-то выжил».

Его также называют болгарским йогуртом. Прим. ред.

Проанализировав 17 образцов тарага, ученые обнаружили в них 47 родов бактерий и 43 рода грибков, что, конечно, неизмеримо больше того ничтожно малого видового набора микроорганизмов, которые можно найти в магазинных йогуртах.

Нимфа Дафна, как хорошо известно по древнегреческим мифам и «Метаморфозам» Овидия, в свое время решила превратиться в лавровое дерево. К йогурту это не имеет никакого отношения – просто к слову пришлось.

См.: Manufacturing Yogurt and Fermented Milks / Ed. Ramesh C. Chandan. Oxford: Blackwell Publishing, 2006. Прим. ред.

Как писали в своей книге «Кулинарная библия» Ирма Ромбауэр и Марион Ромбауэр Бекер: «Дополнительной особенностью йогурта является то, что он не любит, когда его сотрясают при вызревании, поэтому ставьте емкость со зреющим йогуртом туда, где его никто лишний раз не потревожит».

Сам Аль-Кашгари, по слухам, дожил до весьма преклонного для своего времени возраста: предполагается, что он умер в 97 лет.

Согласно некоторым исследованиям, L. helveticus, которая используется также при производстве швейцарского сыра эмменталь, способствует снижению артериального давления и обеспечивает защиту от кишечных патогенов. Свое название она получила в честь гельветов – кельтских племен, населявших земли современной Швейцарии во времена Римской империи.

Скиргаумюр еще сравнительно безобиден по сравнению с другими братьями. Например, Бьюгнакрейкир (Колбасный Обжора, Похититель Сарделек) таскает из кладовых копченые колбасы, сардельки и сосиски, подвешенные к потолочным балкам. Или свиноногий Стеккьястёр (Хромоножка) – любитель полакомиться овечьим и козьим молоком, которое высасывает прямо на месте, в овчарнях, после чего с удовольствием начинает гонять овец и коз по всей округе.

Двухнедельное пребывание в таком санатории не излечило Чехова от хронического туберкулеза, однако несколько поздороветь ему удалось – по многочисленным свидетельствам, он прибавил в весе больше 5 кг.

Новый уровень защиты культуры демонстрирует наш гид, швейцарский исследователь Уэли фон Ах, который первым начал применять введение микробных маркеров в эти сертифицированные сыры, чтобы подтвердить их подлинность этими биологическими сигнатурами.

Звучит внушительно, но самое большое хранилище микробных штаммов – это не правительственное промышленное агентство, а коммерческая компания Chr. Hansen в Дании, основанная фармацевтом Кристианом Хансеном. В ней вы можете приобрести любую бактериальную культуру, от штаммов, синтезирующих белок для производства творога, до почвенных микробных смесей, без которых невозможно повысить урожайность.

То есть чтобы сделать одну голову сыра, утром потребуется надоить стадо из восьмидесяти швейцарских коров.

Умами (от японского «приятный вкус») – пятый «базовый вкус» наряду с горьким, сладким, кислым и соленым. Характерен для продуктов с высоким содержанием белка. Белки расщепляются до аминокислот, и именно глутаминовая кислота, распространенная в природе, а также ее натриевая соль, глутамат натрия (он же пищевая добавка E621), являются индикатором «белковости». Глутаминовой кислотой богаты мясо, рыба, молоко. Запах умами – это запах мясного бульона. Прим. науч. ред.

Штаммы которой изучали на предмет пробиотического влияния на иммунную систему и полезности для пациентов с воспалительными заболеваниями кишечника.

Такой подход к изучению сыра лишний раз напоминает нам, что «пора отказаться от идеи, что есть “хорошие микробы” и “плохие микробы”», как говорит фон Ах. Например, отмечает он, в Южной Европе в качестве стартовых культур иногда используются энтерококки, которых в странах Северной Европы всячески избегают.

Уроженка Франции, переселившаяся в Швейцарию, Элиан Мюрит вспоминает, как у нее сильно кружилась голова, когда она пробовала уходить на лето в горы вместе с мужем, но то было в первые годы ее жизни в швейцарской деревне.

По занятному совпадению, примерно в это же время появился один из первых антибиотиков – пронтозил (красный стрептоцид), оказавшийся эффективным для борьбы с некоторыми бактериями. Разумеется, начиная с 1930-х годов развитие антибиотиков стало намного опережать разработки пробиотиков.

Вилли Вонка (Willy Wonka) – персонаж сказочной повести Роальда Даля «Чарли и шоколодная фабрика», а также герой двух экранизаций: «Вилли Вонка и шоколадная фабрика» (1971) и «Чарли и шоколадная фабрика» (2005). Прим. ред.

Однако эти изменения приводили к снижению выработки полезных короткоцепочечных жирных кислот, что не могло не заинтересовать ученых.

На самом деле больше, чем обычный пробиотик. Микробы материнского молока эволюционировали вместе с человеком и специально предназначены для того, чтобы заселять его кишечник и оставаться в нем.

При традиционном приготовлении синки редис сначала высушивают на солнце. Затем в земле выкапывают яму и нагревают ее, разводя в ней огонь. После чего в нее плотно укладывают кусочки редиса, прикрывают сверху листьями и досками, а потом замазывают сверху глиной или коровьим навозом. Процесс ферментации длится не менее двух месяцев.

Как гласит история, за это явление человечество должно быть обязано Наполеону, объявившему в 1809 году конкурс на лучший способ сохранения продуктов. В то время Франция остро нуждалась в бесперебойных поставках большого количества провизии для огромной армии, принимавшей участие в бесконечных военных кампаниях своего императора. Специальной комиссией, которая рассматривала предложения, был принят способ, заключавшийся в технике консервирования, предложенной кондитером Николя Аппером. Он сумел доказать, что пища, тщательно запечатанная в стеклянных банках и прокипяченная, остается съедобной на очень долгое время. Несколько позже, уже в Великобритании, для этой цели приспособили жестяные банки. Вскоре консервы стали незаменимым армейским питанием практически во всем мире; постепенно продукты, законсервированные таким образом, завоевали доверие гражданского населения.

Спектр этих микробов очень обширен и включает не только бактерии и дрожжи, но и вирусы, отличающиеся редкостной выносливостью. В одном исследовании, посвященном растительным микробиомам, попутно было обнаружено, что некоторые растительные вирусы, не инфицирующие человека, способны сохранять жизнеспособность – и поражать другие растения – даже после того, как люди съедят их и выделят с экскрементами. «Действительно, растения могут заразиться вирусами из человеческого кала», – подтверждает Питер Тернбо из Калифорнийского университета в Сан-Франциско. В конце концов, этот мир принадлежит микробам, а мы лишь живем в нем.

L. plantarum, кроме того что может быть полезна при воспалительных заболеваниях кишечника, в принципе оказывает на него благотворное воздействие.

L. brevis, как считается, укрепляет иммунитет.

L. plantarum повышает уровень антиоксидантов и, как было показано, подавляет рост вредных кишечных бактерий.

С. botulinum выделяет токсин ботулизма.

По легенде, богиня Афина удостоилась чести сделаться покровительницей Афин в благодарность за ее щедрый дар грекам – оливковое дерево. Это дерево, посаженное на Акрополе, росло там несколько веков после основания города.

Раз уж сливы умэ были хороши для самураев, отправляющихся на битву, то и нам, всем остальным, они наверняка пойдут на пользу.

Японцы, когда приводят в порядок нукадоко, обычно руководствуются только собственным опытом. Так, Андо вспоминает: «Моя свекровь прекрасно знала, что если положенный ею в сосуд для квашения зубчик чеснока синеет, а кусочек имбиря розовеет, значит, с рН все в порядке. Она не подозревала, почему один синеет, а другой розовеет, но зато понимала, что все идет как надо. Свекровь всегда это делала, когда сомневалась в готовности или качестве отрубей, – и моментально получала нужный ответ. Все дело в наблюдении и опыте».

В пересчете на микробов получается внушительная цифра – 1 814 370 000 000. Такова доза молочнокислых бактерий, ежегодно попадающих в кишечный тракт человека – и это не считая множества прочих микроорганизмов. Значит, примерно одна двадцатая всей резидентной микробной популяции нашего организма поступает в пищеварительный тракт с одним только кимчи, взаимодействуя по пути с разными его системами. Восемнадцать с лишним килограмм кажутся невообразимо большим количеством, но если растянуть этот объем на весь год, то получится около 60 г в день. Это лишний раз напоминает, что кимчи не только любимое лакомство корейцев, но и неотъемлемая часть их национальной кухни.

За редкими исключениями вроде финского виили, в котором дрожжи растут на поверхности, получая кислород из воздуха, а питательные вещества – из среды под этим поверхностным слоем.

Только сравните эти цифры с той жалкой горсткой штаммов, которые содержатся в большинстве пробиотических добавок или в магазинных йогуртах.

«Мы едим не только огородную зелень и латук», – говорит Пападимитриу, подчеркивая, что под словом «салат» греки обычно имеют в виду и дикорастущие травы, и овощи, и зерновые, и бобовые, и еще многое другое.

И которая, естественно, приходится матушкой хозяину гостиницы.

Парафраз известного высказывания, которое часто приписывают древнегреческому врачу Гиппократу: «Пусть пища будет твоим лекарством, а лекарство – твоей пищей». (Впрочем, истинность этого изречения и его источник в последнее время были подвергнуты сомнению.)

Кстати о микробах. Один американский слишком предприимчивый пивовар, основатель компании Dogfish Head Brewery, изготовил порцию жеваной чичи, чтобы подавать ее в баре при своей пивоварне. Правда, своих посетителей он заверил, что провел пастеризацию готового напитка, прежде чем разливать его по кружкам. Бедные микробы.

Само собой разумеется, исследователь воспользовался этими воскрешенными штаммами, чтобы изготовить порцию экспериментальной чичи. Согласно его описанию, на вкус она оказалась вполне сносной, но потом у него ужасно разболелась голова. Какое именно количество напитка он употребил, нигде не указано.

Один корейский исследователь, с которым мне довелось беседовать, осторожно заметил, что, хотя употребление этих микроорганизмов может приносить пользу, он не решается рекомендовать макколли, так как тот все же содержит алкоголь – что не так уж и благотворно для здоровья.

См.: Andoh E. Washoku: Recipes from the Japanese Home Kitchen. Berkeley: Ten Speed Press, 2005. Прим. ред.

У японцев есть специальный гаджет, который сделает это за вас – и, если хотите, добавит в натто соевый соус, причем в строго определенный момент – на 305-м помешивании. Я не стала на него тратиться, но по возвращении домой попробовала выполнить предписанную процедуру с чашкой натто из специализированного магазина. Примерно через 100 помешиваний слизь стала значительно более густой и вязкой, а все блюдо приобрело более стойкое резкое послевкусие. Возможно, истинные ценители натто обнаружат какие-нибудь отличия, возникающие еще 324 помешивания спустя.

B. subtilis, которую в обиходе называют сенной палочкой, – обычный обитатель почвы (а также травы и, следовательно, сена).

Доказано, что Rhizopus oligosporus способствует подавлению инфекций желудочно-кишечного тракта, снижению уровня холестерина, замедлению роста опухолей и оказывает иное положительное влияние на здоровье. Этот грибок также пригоден для очищения сточных вод.

Жизнь Токугавы легла в основу вышедшего в 1975 году романа-бестселлера «Сёгун» и его последующих экранизаций.

Сами эти кучки камней тоже своего рода легенда. Тысячи фунтов тщательно отобранных голышей выкладываются на крышку каждой бочки, чтобы создать нужное давление для ферментации. Говорят, эти пирамиды сложены так искусно, что никогда не рассыпаются – даже при землетрясениях.

Как и многие другие виды ферментированной пищи, соевый соус едва ли можно считать отдельным продуктом. Его разнообразие от страны к стране – да и в каждой отдельно взятой тоже – поистине безгранично. В одной только Японии он представлен десятками базовых сортов и разновидностей. Например, тамари делается на основе сои с небольшим добавлением пшеницы. А в сиро, наоборот, пшеница занимает главное место. Наиболее распространенный в Японии соевый соус койкути представляет собой нечто среднее: он состоит примерно пополам из сои и пшеницы.

Белое мисо делается из вываренных соевых бобов, в результате чего они утрачивают часть белка. К бобам добавляют большое количество риса или рисового кодзи, а сам процесс ферментации не такой длительный.

Следует отметить, что клич этих персонажей, призывающий заняться какой-нибудь едой или напитком, переводят на английский как «Пора варить пиво!», что в полной мере отражает культурные различия в понимании процесса ферментации и его механизмов. Это можно понять и по тому, что Фусики использовал слово «пивоварня» в названии своего ресторана ферментационной кухни.

Слово neba на японском означает «нечто липкое».

А первой фразой дочки наших соседей была просьба: «Еще бекона».

Само производство какао тоже основано на процессе ферментации, но из-за многоступенчатой переработки к тому времени, когда готовый продукт доходит до нас, от микробов в нем уже ничего не остается.

Полученных из добровольных «пожертвований» студентов.

Не лучшее место, как я убедилась на собственном опыте, которое стоит посещать прямо перед бизнес-ланчем.

По очень высокой цене – например, лучший хамон иберико стоит до нескольких тысяч долларов за ногу.

Наш пот сам по себе ничем не пахнет; неприятный запах он приобретает, когда его ферментируют наши микробы.

Естественно, название C. botulinum связано не с формой бактерии, а с тем местом, где ее впервые обнаружили и выделили.

Приготовленной, представьте себе, для поминок – подумать только, какая злая ирония.

Латинское название этой рыбы Sarda sarda – атлантическая пеламида, или западноатлантическая пеламида, или атлантический бонито, или обыкновенный бонито, или лакерда. Прим. науч. ред.

См.: Dirar H.A. The Indigenous Fermented Food of the Sudan: A Study of African Food and Nutrition. Wallingford: CABI International, 1993. Прим. ред.

К сожалению, подробностей, касающихся последних нескольких продуктов из этого списка, он не приводит.

Почти патологическая склонность авторов академической литературы использовать эвфемизм «характерный» для описания всяческих зловонных ферментированных продуктов нередко размывает смысл. И не совсем ясно, в какую сторону происходит «усиление» вкуса и запаха. Осмелюсь предположить, что именно в сторону «характерности».

Ткани этих акул содержат большое количество мочевины, а также триметиламина N-оксида (ТМАО) – органического соединения, которое может представлять опасность для человека. Да и в целом эти акулы слегка «с душком». Средняя продолжительность жизни гренландских полярных акул достигает без малого 300 лет – это самые долгоживущие позвоночные животные на планете. Одна такая великовозрастная акула прожила 400 лет, а может быть, как допускают ученые, и на одно-два столетия больше. То есть родилась она за несколько веков до изобретения консервов.

Возможно, само это название – результат нашего тщеславия, ведь так приятно считать себя прирожденными завоевателями.

Не стоит путать комбучу с другим напитком из Восточной Азии. В Японии конбуча, комбутя, или кобутя, – это неферментированный напиток на основе морских водорослей. А то, что мы называем комбучей, в Японии зовется котя-киноко (с японского языка, как и с китайского, это переводится примерно как «гриб черного чая»). Так откуда же взялось название «комбуча», которое мы используем для чайного гриба? Рассказывают о некоем враче по имени Комбу, который потчевал этим напитком японского императора, но на самом деле история эта покрыта мраком.

В наши дни предприятия, делающие комбучу, нередко открывают комбуча-бары. В таких заведениях напитки все чаще подают в гроулерах – маленьких, сделанных из темного стекла или керамики бутылках с ручкой – которые раньше было принято использовать только в маленьких пивоварнях.

У пивоваров есть полным-полно историй о том, что можно было обнаружить в пивных чанах в былые времена, когда они подолгу стояли на затянутых паутиной и облюбованных голубями чердаках.

Этот род дрожжей, который пивовары часто называют просто Бретт, как доброго приятеля-помощника, преобладает в ламбиках и других элях спонтанного брожения, хотя в большинстве других сортов пива его считают загрязняющим микробом.

Этот способ засолки был принесен в Америку еврейскими иммигрантами из Восточной Европы. В Нью-Йорке кошерные огурцы исторически продавались на двух стадиях ферментации – ранней, или малосольной, когда огурцы еще сохраняют ярко-зеленый цвет и хрустящую консистенцию, и поздней, когда огурцы становятся более мягкими и пикантными на вкус.

Книгу Ирмы Ромбауэр издали еще в 1930-е годы, а потом то издание было дополнено ее дочерью Марион Ромбауэр Бекер. Издано на рус. яз.: Ромбауэр И.С., Ромбауэр Бекер М. Кулинарная библия. М.: Эксмо, 2002. Прим. ред.

Краут (англ. kraut – «немец; фашист» – в основном в презрительном или оскорбительном смысле, от нем. kraut – «овощ; капуста») – в нашем случае имеется в виду одно из значений английского слова «квашеная капуста». Прим. ред.

Издано на рус. яз.: Кац С.Э. Живая ферментация. Как готовить вкусные и полезные крафтовые продукты с дикими культурами. М.: Попурри, 2020. Прим. ред.

Напиток, который получают путем сбраживания сока агавы; он содержит бактерии Lactobacillus acidophilus, Leuconostoc mesenteroides, Lactococcus lactis и другие микроорганизмы.