— Ты не поверишь, что сегодня принесли с утренней почтой, — сообщила леди Криф мужу за завтраком в поместье Арднейсаг-Хаус. — По-моему, это просто возмутительно.

Алистар Криф, известный всему Ангусу изяществом своих лодыжек, хмурился над статьей в газете «Данди Курьер». Новый премьер-министр социалист Гарольд Вильсон угрожал поднять налог на собственность, что обязало бы Крифов оценить Лендзееров и Лели, висящих у них в спальне, и ежегодно выплачивать министерству финансов определенную долю от их стоимости.

— Это приглашение для нашего Чарли на юг Франции, — резко сказала Верена. — Когда я скажу тебе, от кого оно, ты будешь потрясен… Оно от Маркуса Брэнда.

— От Маркуса? Святые угодники! Мы ничего не слышали о нем целых пять лет.

— Даже больше. Последний раз я видела его на крестинах у Чарли. Разумеется, с тех пор о нем ничего не было известно.

— И он приглашает Чарли съездить во Францию? Зачем это ему нужно, черт побери?

— Послушай, что он пишет, — предложила Верена. — Письмо написано на его деловом бланке. Какой-то странный адрес на Броад-стрит… «Дорогая Верена, мы не виделись очень давно. Должен признать, что так же давно я не видел своего крестника Чарльза, однако сейчас я уверен, что настало время познакомится с ним поближе.

Я решил пригласить своих крестных детей на юг Франции в Кап-Фера, где я недавно приобрел виллу…» Разумеется, на деньги бедной Люси! «Я нанял служанок, которые будут приглядывать за детьми, это позволяет мне гарантировать безопасность пребывания вашего сына у меня в гостях. Если вы чувствуете себя в силах расстаться с Чарльзом на одну неделю, я немедля вышлю его авиабилет до Ниццы и организую проезд до Кап-Фера». — Верена Криф неодобрительно хмыкнула. — Боже, какие претензии. Не могу дождаться, когда расскажу Макферсонам… Гектор признался мне, что если хотя бы еще раз увидит Маркуса, то не сможет отвечать за свои действия. Они так и не смирились, Люси всегда была их любимицей. Но они тоже в какой-то степени виноваты в том, что случилось. Им не следовало одобрять брак Люси и такого человека, как Маркус. Я хочу сказать, ведь никто понятия не имел, откуда этот Маркус взялся. Я сразу сказала, что он кажется мне странным. Разве не так?

— Действительно, он всегда внушал тебе опасения, — согласился лорд Криф. Он предпочитал соглашаться со всем, что говорила его напористая, категоричная супруга. — Но ведь потом мы пригласили его быть крестным отцом Чарли, значит, он нам чем-то понравился.

— Чепуха! Мы попросили его заменить Люси. Мы любили ее. Но крестины состоялись всего через неделю после той ужасной аварии. Маркус был еще здесь, но никто понятия не имел о его отвратительных проделках.

— Интересно, чем Маркус занимается сейчас? Он всегда был неглуп.

— Он умен, даже чересчур, — в этом его беда. Воспользоваться капиталом Макферсонов для своих афер! Представь, что ты захотел бы пустить в оборот деньги семьи Аброт. — Верена Криф регулярно напоминала мужу о своем знатном происхождении. — Потом-то Гектор докопался до сути, но так и не смог вернуть себе деньги. Как только Люси могла завещать все Маркусу? Я думала, что эти трасты создаются именно для того, чтобы деньги не могли уйти из семьи.

Ничто не вызывало у леди Криф, старшей дочери младшей сестры тринадцатого графа Аброт, большего негодования, чем мысли о деньгах, ходивших по рукам чужаков.

— Что произошло с Маркусом дальше? Он женился снова? — спросил Алистар.

— Я бы не удивилась этому. Я не уверена даже, что он был верен Люси при жизни. А теперь, заполучив все ее деньги, он наверняка не теряет времени даром. Макферсоны его на дух не переносят. Он дарил Люси какие-то отвратительные драгоценности, которые покупал в Лондоне.

— Что ты планируешь сделать с приглашением?

— Разумеется, откажусь. Никто из нас не собирается поддерживать с Маркусом Брэндом отношений.

С лестницы донеслись приглушенные голоса, и в дверях столовой появилась деспотичная няня Нэнни Аброт в сопровождении Чарли и его старших сестер Мэри Джейн и Аннабель.

— Доброе утро, Нэнни, — сказал Алистар. — Вы уже позавтракали?

— О да. Благодарю вас, лорд Криф, — ответила Нэнни Аброт с сильным пеблширским акцентом. — Мы с детьми отправляемся на прогулку, посмотреть, продвинулась ли работа у ворот. Идем, Чарли, не клади голову на стол.

Сколько раз можно повторять! И ты, Аннабель, можешь убрать с лица эту улыбку. Если у кого-то здесь и появится повод улыбаться, то только у меня.

Сорокачетырехлетняя Нэнни Аброт, которую все знали по фамилии одной из трех знатнейших семей Шотландии, чьих отпрысков она систематически терроризировала, в те годы находилась на пике своей карьеры. Невысокого роста, она обладала способностью наводить ужас как на своих хозяев, так и на подопечных. Нэнни не взяла ни единого дня отпуска за все двадцать восемь лет службы в должности воспитательницы и не успела обзавестись собственной семьей. Будучи чересчур восприимчивой к социальным факторам, она не могла позволить себе породниться с другими слугами и все вечера проводила в гордом одиночестве, потягивая сладкие ликеры. Она не уставала напоминать детям Крифов, что согласилась на работу в Арднейсаг-Хаус только в порядке услуги его хозяевам, которые уговорили ее покинуть замок Аброт. Алистар Криф старательно избегал находиться с Нэнни Аброт в одной комнате, в результате чего очень мало общался со своими детьми. Даже Верене Криф приходилось напоминать самой себе о собственной безупречной родословной, прежде чем она решалась обсудить с нянечкой любой вопрос, так или иначе ущемлявший ее права.

Чарли Криф крадучись подобрался к буфету из красного дерева. Не стесняясь пристальных взоров чучел, висевших на стенах столовой, он запустил пальцы в кувшин с мармеладом и сунул их в рот.

Нэнни Аброт тем временем напомнила лорду Крифу, что, когда она работала в замке Аброт, под ее началом была не одна, а две служанки и ни одна из них ни разу не взяла выходной.

Рука Чарли потянулась к покрытому льняной салфеткой хрустальному горшку с медом, стоявшему рядом с мармеладом и вареньем на круглом серебряном подносе. В тот же миг ложка из рога, на ручке которой был выгравирован герб Крифов, полностью скрылась в сосуде.

Чарли осмотрелся, желая удостовериться, что за ним никто не наблюдает.

— Чарли ворует мед! — радостно сообщила всем Мэри Джейн. — Смотрите, у него пальцы в меде!

Нэнни Аброт перехватила руку Чарли и отвесила ему резкий шлепок по задней части.

Увертываясь от ее длинных рук и размазывая мед по красному дереву, Чарли натолкнулся на большого серебряного глухаря, стоявшего, расправив крылья, на буфете. Подставка, к которой он крепился, накренилась вперед, серебряный клюв птицы уткнулся в полированное дерево и оставил на нем царапину длиной в несколько сантиметров.

— Чарльз, ты немедленно отправишься в свою комнату и не выйдешь оттуда до вечера, — приказала Верена Криф. — Даже до завтрашнего утра!

В мгновение ока, не дожидаясь дальнейшего развития событий, Чарли выскользнул из комнаты, оставив там радостную Мэри Джейн — как он ее ненавидел! — и Нэнни Аброт. Няня не упустила случая поделиться со всеми своим богатым педагогическим опытом и сообщила, что никогда в жизни не видела такого дурно воспитанного юнца. Чарли сочувствовали только отец, который никогда не смел вмешиваться, и Аннабель, которая искренне любила младшего брата.

После того как все утихло и девочки отправились на прогулку, Верена Криф сказала:

— Страшно подумать, чем обернутся для нас летние каникулы, если Чарли постоянно будет так себя вести.

— С ним все в порядке, — ответил Алистар. — Он ничем не отличается от своих сверстников.

— Здесь Нэнни возразила бы тебе. Ее терпение на пределе.

— Тогда почему бы не послать его во Францию? Все смогут отдохнуть.

— Послать его к Маркусу Брэнду?

— Это Богом данный шанс. Мы сможем избавиться от него на неделю.

— Но Маркус такой отвратительный. Мне совсем не хочется быть у него в долгу.

— Мы и не будем. Нам вовсе не обязательно с ним встречаться. Просто напиши Маркусу, что его крестник не может дождаться возможности повидаться с ним. Когда Чарли доберется туда, Маркус будет неприятно удивлен, но он сам напросился.

— Макферсоны не должны ничего узнать, — сказала Верена. — Ни слова о том, куда мы отправили Чарли. Они воспримут это как предательство.

Сэффрон Уивер спустилась на кухню и открыла холодильник. Там она нашла тарелку с кружками лимона, бутылку польской водки, начатую бутылку белого вина, полбанки черных оливок и бутылку молока. Осторожно, чтобы не разбудить стуком спящих наверху Амариллис и Трева, взяла молоко, поставила его на стол. Подойдя к шкафу, достала оттуда коробку кукурузных хлопьев, высыпала немного в тарелку и залила молоком.

Сэффрон всегда сама готовила себе завтрак: в утренние часы взрослых никогда не было рядом.

В свои восемь лет она редко встречала старших раньше обеда. По выходным Амариллис никогда не просыпалась раньше трех или четырех часов. Даже когда ее отец еще жил с ними, никто и не думал выходить из спальни до обеда.

Расправившись с хлопьями, Сэффрон поставила тарелку в раковину и пошла наверх одеваться. Субботним утром главным ее развлечением был выбор наряда. Сэффрон нравилось примерять разные платья. Своими светлыми волосами и огромными синими глазами она напоминала героинь сказок братьев Гримм — Гретель или слегка потускневшую Златовласку. Иногда она примеряла шарфы своей матери, пробовала губную помаду и тени для век.

Другим ее развлечением было рисование. Сегодня Сэффрон нарисовала свою мать и Трева спящими в постели. Трев был изображен в реалистичной манере, с длинными волосами и фотоаппаратами на шее.

В девять почтальон принес письма, а через несколько часов Тревор спустился вниз за сигаретами.

— Куколка, ты нигде не видела моих сигарет? Как мне дурно, знаешь, я едва дышу. — Амариллис жила с Тревором с Рождества. Сэффрон надеялась, что если они поженятся, то ее возьмут на свадьбу подружкой невесты.

Около двух часов на кухне появилась Амариллис в прозрачном черном пеньюаре. Сэффрон искренне считала свою мать очень красивой, такой же как Твигги. Амариллис уже несколько раз приглашали на кастинги для известных журналов. Трев помогал ей с портфолио.

— Будь лапкой, сообрази мне кофейку, хорошо? — прохрипела Амариллис, присаживаясь за кухонный стол. — Интересно, во сколько мы вчера легли спать?

Сэффрон приготовила кофе и принесла его матери вместе с новой картинкой.

— Это мы с Тревом, что ли? Точно, вы только посмотрите: Трев с исцарапанным лицом и я, словно оживший мертвец. Совсем неплохо, Сэффрон. Ты сама это нарисовала?

Они слышали, как наверху Тревор пытался отыскать следы своей одежды в хаосе, царившем в их спальне. Чтобы найти там что-то, требовалась изрядная сноровка и упорство, а сам процесс поиска напоминал работу сортировщика мусора на свалке.

— Ты побудешь одна, если мы с Тревом отлучимся на пару часов? — спросила Амариллис. — Он хочет познакомить меня с своим арт-директором в рекламном агентстве.

Она любила дочь, хотя и понимала, что существование восьмилетней Сэффрон не позволяет ей врать про собственный возраст. Она сказала Треву, что ей двадцать лет, к счастью, тот пока не заметил очевидных противоречий. Иногда Сэффрон существенно усложняла жизнь.

Амариллис взяла почту и лениво проглядывала конверты. Должно было прийти письмо из Лимерика от бывшего мужа с деньгами на содержание Сэффрон. Но, как она и ожидала, денег там не оказалось. Билли был просто безнадежен.

Она не обратила ни малейшего внимания на счета, но тут ей в руки попался конверт со смутно знакомым почерком.

— Сэффрон, иди-ка сюда и посмотри, — сказала Амариллис, отрыв его, — это письмо от твоего крестного Маркуса. Ты его помнишь?

Сэффрон помотала головой.

— Так ты же не видела его с собственных крестин, поэтому и не помнишь. В любом случае, он приглашает тебя к себе на юг Франции.

Для Сэффрон, никогда не бывавшей дальше Челси, слова «юг Франции» были практически пустым звуком. Для Амариллис они отождествлялись с роскошью и осуществлением желаний.

— Не слабое приглашение, — заметила она. — Должно быть, тебя повезут в Сан-Тропе.

Ей было странно видеть почерк Маркуса. Когда-то он был большим другом Билли. На какое-то время он стал значимой фигурой в их жизни. Судя по бумаге, на которой Маркус написал письмо, поживал он весьма неплохо. Хотя вряд ли был на свете хоть один человек, сомневавшийся в этом.

На кухне появился Трев в обтягивающих черных шортах и мотоциклетном шлеме:

— Нам пора, ангел. Я сказал Дейви, что мы заберем его из бара «Козел в сапогах».

— Сэффрон поедет на юг Франции, — выпалила Амариллис. — Ее крестный Маркус пригласил ее в августе.

— Это великолепно, детка. Мы можем придумать что-нибудь вместе. Никаких детей, только я и ты.

Сотрудник аэропорта шлепнул печать в документ Стюарта.

Войдя в зал для прибывающих, Стюарт стал искать табличку со своим именем.

Полет до Ниццы прошел просто блестяще: на борту во время взлета даже раздавали карамель, а во время обеда он припрятал миниатюрные солонку и перечницу. В душе Стюарта восторг боролся с застенчивостью и боязнью нового. Выйдя из самолета, он сразу ощутил горячий воздух Ривьеры. Во Франции даже пахло по-другому: дизельным топливом и цветами.

— Vous êtes Monsieur Bolton?[1]

Мужчина в светло-сером костюме и с табличкой «Брэнд» в руках взял его чемодан. Стюарт пошел за ним на улицу к автомобильной стоянке.

Мужчина открыл перед ним заднюю пассажирскую дверь черного «мерседеса». Стюарт никогда в жизни не ездил в таких больших машинах. На улице было еще светло, самолет прибыл в восемь часов по английскому времени, что соответствовало девяти вечера по французскому.

Стюарт пошарил в карманах в поисках французских денег, которые дала ему Джин. Они специально заказывали их в местном отделении банка в Сметике, где все были поражены тем, что Стюарт один полетит на самолете.

Машина поехала через центр большого города, состоявшего из желтых жилых домов с балкончиками. Внутри «мерседеса» было довольно душно, и Стюарту захотелось открыть окно. Он повернул ручку на несколько сантиметров, и в салон машины устремился поток теплого воздуха.

Водитель обернулся и сказал: «Non!», знаком требуя закрыть окно. Потом, глубоко вздохнув, он повернул рукоятку на приборной панели, и салон со свистом стал заполняться еще более горячим воздухом, который шел спереди.

Дорога шла вдоль берега моря, совершенно спокойного, гладкого, как зеркало. Вдали виднелись крохотные лодки. Море мерно покачивалось у самого берега и заворачивало за лесистый утес. Вечернее солнце отбрасывало золотые отблески на спокойные волны, которые неспешно шлепались о землю. Кто-то катался на водных лыжах. Было очень жарко.

Машина свернула на дорогу поуже. Мимо проносились розовые виллы, спрятавшиеся в тени раскидистых сосен.

Наконец они остановились у высокой стены с металлическими воротами. Водитель посигналил, и на улицу вышел мужчина в белом пиджаке. Он открыл ворота, и Стюарт въехал во двор. Подойдя к высокой лестнице, поднимавшейся к массивным деревянным дверям, он увидел девушку в белом переднике поверх бледно-голубого платья:

— Stuart Bolton? Bon. Venez avec moi, s’il vous plait[2].

Вместе они поднялись по каменной лестнице на второй этаж. Женщина остановилась у двери и прислушалась. Потом она наклонилась к Стюарту и прижала палец к губам, прося его не шуметь. В комнате было темно, но света, который проникал внутрь из коридора, хватало, чтобы Стюарт смог разглядеть три кровати, две из которых уже были заняты.

Кто-то уже принес его чемодан — он стоял у единственной свободной кровати. Вернулась девушка, в руках у нее был стакан теплого молока и тарелка миндального печенья. Стюарт переоделся в пижаму, и девушка ушла. Он лег в кровать. С улицы доносилось пение цикад и чей-то смех.

Проснувшись рано утром, он увидел, что соседние кровати пусты. Между закрытыми ставнями в комнату пробивался свет, но Стюарт не мог понять, который был час. Изголовья кроватей украшали рисунки цветов. Только сейчас Стюарт заметил, что потолок в их комнате сводчатый, как в замке. Он подошел к окну и выглянул в щель, но не смог разглядеть ничего, кроме яркого синего моря, простиравшегося до горизонта, и деревянного плота, привязанного к берегу.

Он не нашел одежды, в которой приехал. Вместе с ней исчез и чемодан. Между окнами стоял комод, Стюарт потянул первый ящик наугад — его вещей там не было. Свой костюм он обнаружил в самом нижнем, почти пустом ящике.

Надев серые школьные брюки, ремень и белую школьную рубашку, мальчик спустился вниз по лестнице. Но и там было совершенно пусто. Внезапно Стюарту показалось, что лучше будет, если он вернется в комнату и подождет, пока кто-нибудь придет за ним. Издалека доносился рокот пылесоса.

В холле, через который он шел вчера вечером, было еще несколько дверей. Одна из них вела в гостиную с гобеленами, старинными позолоченными стульями и креслами, расставленными вдоль стен. Окна выходили на террасу, заставленную горшками герани и лаванды, там же висели качели. С другой стороны холла оказалась кухня.

Завтрак был накрыт на шестерых, и пять тарелок уже успели запачкать. В серебряной корзиночке лежали круассаны и булки. На столе стояли кувшины с апельсиновым и виноградным соком и термосы с кофе и горячим молоком. Откуда-то вышел повар и обратился к Стюарту по-французски. Поняв, что мальчик говорит только по-английски, он пожал плечами и вернулся к работе.

Стюарт хлебнул апельсинового соку, съел половину булки и вышел на террасу. Служанка накрывала на стол в беседке. На улице было уже довольно жарко, и ноги Стюарта во фланелевых брюках сразу же взопрели, а металлическая оправа очков почти раскалилась. Неподалеку находился бассейн, к которому вела каменная лестница. Там сейчас работал садовник: при помощи сетки и длинной щетки он чистил бассейн для новых гостей. Стюарту было очень одиноко, и он сел в тени высокой сосны на траву, усыпанную сосновыми иголками.

Со стороны моря доносились детские голоса и глубокое урчание мотора. По заливу кружила небольшая моторная лодка из дорогого дерева. В ней Стюарт разглядел пятерых детей своего возраста. Кроме них там был высокий мужчина в темно-красных плавках и солнцезащитных очках. Он стоял, выпрямившись в полный рост, пока двое лодочников в белых штанах привязывали лодку к каменной пристани.

— Кто доплывет до причала? — спросил он. — Чарли? Джеми?

Двое мальчиков прыгнули в воду, зажав носы. У самого пирса поднимались высокие волны, и взобраться по железной лестнице было нелегко — мальчиков постоянно отбрасывало назад. Стюарт искренне надеялся, что его не заставят плавать в море.

— Дай мне руку, Сэффрон, — сказал мужчина. — Когда скажу «давай», прыгай. Давай!

Маленькая девочка со светлыми волосами в фиолетовом купальнике аккуратно приземлилась на берег.

Лодочник переправил двух других девочек на сушу, и они все вместе направились к дому.

— Понравилось кому-нибудь? Хотите еще раз прокатиться на моей лодке?

— Да, очень, — закричали дети.

— Это было здорово, — сказал мальчик с густыми черными волосами, — особенно мне понравилось, когда лодка плывет так быстро, что подпрыгивает на волнах.

— А когда мы снова поедем покататься? — спросил другой мальчик, шаловливое лицо которого уже успело зарумяниться от загара.

— А что скажет Сэффрон? Хочешь еще разок прокатиться по заливу?

— Наверное, да, крестный Маркус, — тихо ответила она. — Но только не так быстро.

— Нет, — взвился кудрявый, — это нечестно. Зачем вообще нужна моторная лодка, если кататься на ней не спеша. Если девочкам не нравится, они могут остаться на берегу.

— Довольно, Чарли, — остановил его Маркус Брэнд. — Здесь не ты решаешь, кто и куда поедет, а я.

Подойдя к бассейну, он заметил Стюарта, околачивавшегося возле лиловой ограды и не решавшегося выйти и поздороваться со всеми.

— Стюарт! — Маркус бросился через лужайку, как пантера к своей добыче. — Стюарт! Мой дорогой крестный сын! — Он излучал неправдоподобную радость, и Стюарт, который не привык к таким проявлениям симпатии, сразу же растерялся. — Боже мой, как я рад видеть тебя! Ты просто вылитый отец.

Крестный показался Стюарту пугающе большим и широкоплечим. Маркус повернулся к другим детям:

— Это Стюарт Болтон. Мы долгие годы работали вместе с его отцом. Я хочу, чтобы все вы знали, что отец Стюарта был настоящим героем. Стюарт, познакомься с моими крестными детьми. Боже мой, как это замечательно, что вы все собрались здесь! — Его энтузиазм был почти пугающим. — С кого же нам начать? Это Сэффрон, Сэффрон Уивер. А эти негодяи — Чарли Криф и Джеми Темпл. Вы все живете в одной комнате, и мне не хотелось бы слышать о ссорах или других неприятностях. Имейте это в виду. А это Мэри Меррет. — Мэри кротко улыбнулась Стюарту. Она была очень худенькая, на ее купальнике висели многочисленные спортивные школьные значки. — А тут у нас Абигейль Шварцман. Абигейль одевается лучше всех, она живет в Нью-Йорке. — Пухлая девчонка в красном купальнике с юбочкой и узкими серебряными полосками поправила волосы.

— А теперь — обедать, — объявил Маркус. — Собираемся на террасе через десять минут. Если вы хотите переодеться в сухое, попудрить носики или что-нибудь еще, делайте это прямо сейчас, потому что я не потерплю суеты, когда все сядут за стол. Если захотите попить, на террасе есть ящик со льдом и кока-колой. Угощайтесь.

С радостными воплями дети кинулись на раскаленную солнцем каменную лестницу и дальше на террасу.

— Чарли, Джеми, ради всего святого, не толкайте моих крестных дочерей локтями. Там всем хватит. Да, Стюарт, я рекомендую тебе переодеться во что-нибудь полегче, иначе ты просто расплавишься.

Стюарт переоделся в шорты, в которых ходил на уроки физкультуры, и спустился вниз.

Все уже сидели в беседке. Во главе стола восседал Маркус, с одной стороны от него была Сэффрон, с другой — Чарли. Сам стол был сделан из одного огромного куска мрамора со скошенными краями. Стюарту предназначалось место между Мэри и Абигейль. Он снова взглянул на своих новых знакомых. Больше всех ему нравились Джеми и. может быть, Сэффрон, а Чарли внушал смутные опасения.

С кухни пришли девушки, они принесли тарелки с какими-то большими белыми овощами. Стюарт никогда не видел ничего подобного. Судя по недоумению на лицах других ребят, никто из них также не знал, что им предстоит сейчас есть.

— А кто знает, что это такое? — задал вопрос Маркус.

Никто не ответил.

— Белые слизни? — предположил Джеми, и все рассмеялись.

— Нет, это не слизни. Еще будут идеи?

— Сопли какого-нибудь старика? — снова попытался угадать Джеми, и на этот раз смех был еще громче. Больше всех веселились Чарли и Сэффрон. Стюарт тоже хихикнул. Мэри было неловко, а Абигейль явно не понимала, что здесь смешного.

— Довольно, — прервал всеобщее веселье Маркус. — Это спаржа. Лучшая еда в мире! Ее только сегодня купили на рынке в Боле. Французы говорят, что она действует возбуждающе, но вы сможете проверить это, только когда подрастете. Есть спаржу нужно только руками, никогда не пользуйтесь этими ужасными прихватками, которые всегда дают в ресторанах, и уж точно нельзя есть ножом и вилкой. Окунайте кончик в растопленное масло — это очень вкусно. Правильно, Сэффрон, именно так.

Масло должно течь по спарже. Чем больше масла будет у вас на подбородке, тем лучше. Как вам это нравится? Абигейль?

Она нахмурилась:

— Это не очень-то культурно.

— Когда мы говорим о спарже, это как раз уместно. Сегодня ты узнала что-то новое. Вернувшись в Америку, ты сможешь рассказать всем, что это Маркус Брэнд научил тебя, если кто-нибудь тебе не поверит.

Спаржу смели в мгновение ока, и служанки вынесли накрытые подносы.

— Кто угадает, что у нас здесь? Все готовы? — Маркус осматривал стол. — Давайте, давайте! Вот это приспособление, которое необходимо для следующего блюда, поможет вам. Что, по-вашему, можно делать этой жуткой штуковиной? — у него в руках оказались серебряные кусачки и крючок.

— Вырывать зубы? — предположил Джеми.

— Неплохая мысль, но стоматология тут ни при чем. — Он приподнял крышку одного из блюд. — Это омар. Кто из вас когда-нибудь ел его? Никто? Чарли, я уверен, что в Арднейсаге должны подавать омаров. Или вы там питаетесь только куропатками?

— Мы часто едим куропаток, — подтвердил Чарли. — В имении моего отца есть торфяник, где их очень много.

— Как-то я ездил на охоту с твоими родителями, — сказал Маркус. — А что ты думаешь, Мэри? В Суррее ловят омаров?

Мэри мгновенно покраснела. Она очень надеялась, что с ней не заговорят.

— Дома мы обычно едим цыпленка, — едва проговорила она.

— Омар очень похож на цыпленка по вкусу, — успокоил ее Маркус. — На морского цыпленка. Только у него более забавное строение, и, разумеется, он гораздо дороже.

— Мой отец любит омары, — заявил Джеми. — Это одно из его любимых блюд.

— Ничего удивительного, — сухо ответил Маркус. — Скорее всего, он любит их именно за то, что они такие дорогие.

Брэнд показал детям, как колоть клешни омара, — «точно так же, как грецкие орехи, ведь правда?» — и как доставать мясо при помощи крючка.

— Кто первым попробует? Чарли?

Чарли поморщился и откусил маленький кусочек:

— Нормально. По вкусу похоже на оленину.

— Джеми?

— Жуется трудно, как ириска.

— Мэри, тебе нравится? Не хуже вашего цыпленка?

Мэри, которая едва заставила себя проглотить крохотный кусочек розового мяса и теперь отчаянно боролась с приступом рвоты, вежливо кивнула.

— Стюарт, ты когда-нибудь видел омара в Бирмингеме?

Мальчик покачал головой:

— Но я их там и не искал. А вообще-то, вкусно.

— Абигейль? Ты даже не притронулась… Абигейль было не по себе.

— Это моллюск.

— Да брось ты, Абигейль! Омаров поймали этим утром в нашем заливе. Их принесли лодочники.

— Это запрещенная еда.

— Господи, храни детей избранного народа! Эн Мари, — одна из служанок прибежала на зов, — принеси мисс Шварцман обычный омлет как можно быстрее.

Ведь тебе можно есть яйца, не так ли? Насколько мне известно, в Торе про омлет ничего не сказано…

Ближе к концу обеда на террасе появилась еще одна гостья, она вышла с обнаженной грудью; у нее была золотистая загорелая кожа, пухлые губы. В руке девушка держала чашку кофе. Сэффрон подумала, что она похожа на Бриджит Бордо.

— Доброе утро, Клеменс, — сказал Маркус, — ты хорошо выспалась?

Клеменс поморщилась:

— Я пыталась заснуть, но весь этот гам, шум на террасе…

По акценту Стюарт понял, что она была иностранкой.

Мэри, которая раньше никогда не видела женской груди, вспомнила, что мать строго запрещала ей загорать голышом, и теперь не знала, куда смотреть.

Клеменс наклонилась над столом и села на колени к Маркусу, обняв его тонкой длинной рукой.

— Маркус, тебе нравится быть отцом стольких детей? — спросила она.

Сэффрон подумала, что когда она вырастет, то обязательно будет выглядеть как эта женщина. Джеми пнул Чарли под столом, чтобы убедиться, что тот обратил внимание на роскошную грудь Клеменс.

Спустя много лет, вспоминая каникулы во Франции, Стюарт догадался, что Маркусу было не больше тридцати четырех лет, а Клеменс — около двадцати двух. Но в тот день они казались всем детям невозможно взрослыми и изысканными. Клеменс устроилась на шезлонге подальше от детей и периодически поворачивалась с боку на бок.

В конце обеда Маркус сказал, что у него важные дела.

— И чтоб ни звука в течение следующего часа, иначе никто не поедет больше кататься на лодке. Все всё поняли?

Когда Маркус заговаривал со своими крестными детьми, в его голосе было что-то, от чего его хотелось слушаться. Он отошел в дальнюю часть террасы, где его уже поджидали трое мужчин в темных костюмах, они просматривали бумаги, сидя в тростниковых креслах. Маркус взял с собой тарелку оливок.

Чарли прошептал:

— Если кто-нибудь начнет дурить и нас не возьмут кататься на лодке, я его поколочу, ясно?

— А я не хочу снова на море, — заявила Абигейль, — меня там укачивает.

— Ты просто трусливая америкашка, — сказал Чарли.

— Это здорово, — сказала Сэффрон, — приятель моей мамы был в Америке.

— И что с того? — не унимался Чарли. — А у моего двоюродного брата — свой собственный замок. А у нас есть торфяное болото с куропатками.

— А что такое торфяное болото? — спросил Стюарт.

— Ты никогда не был на торфяном болоте?

— Нет, — Стюарт уже пожалел, что задал вопрос.

Мэри, которая тоже никогда там не была, уставилась в свою тарелку.

— А твой отец ездит на охоту? — продолжал Чарли.

— Его убили.

— Ух ты! — удивился Джеми. — Это круто. Он что, сражался с немцами?

— Он погиб в автомобильной катастрофе. Мне так кажется. Я не очень-то много об этом знаю.

— И кто за тобой присматривает? — спросил Джеми.

— Моя мама. Когда приходит с работы.

— Твоя мама работает? — удивился Чарли. — И чем она занимается?

— Она прибирается в офисе — перед тем как приходят люди.

— Хочешь сказать, что твоя мама — уборщица? Джеми, ты слышал это? Мама Стюарта-уборщица.

Встреча Маркуса закончилась, и он вернулся к детям. Вместе с ним подошли его гости.

— Вот эти хулиганы, про которых я вам рассказывал, — сказал Брэнд, когда они зашли в беседку. — Шестеро моих крестных детей. Как думаешь. Дик, простоит ли этот дом до конца недели?

— Мне кажется, они чудесно воспитаны, Маркус, — ответил Дик Матиас, который в те дни числился юридическим директором компании «Брэнд Груп». Позднее их с Маркусом деловые и личные отношения стали более тесными. Ни одно решение не принималось без участия Матиаса.

— Кажется, ты сказал, что у тебя гостит дочка Дика Меррета? — спросил он.

— Это девочка в голубом купальнике. Мэри, познакомься с Диком Матиасом.

Она встала и стеснительно пожала ему руку.

— Я знаком с твоим отцом. Передавай ему привет, — сказал Дик.

— Все готовы снова поехать покататься? — неожиданно засуетился Маркус. — На пристани нас должна ждать лодка. Я попросил лодочников приготовить для вас сюрприз.

Дети двинулись в сторону пляжа. Впереди всех шли Чарли и Джеми. Стюарт старался не отставать, он разрывался между желанием покататься на моторной лодке и страхом открытого моря. Он молился, чтобы ему не пришлось плавать.

В школьном бассейне он мог проплыть три дорожки без поплавков, но открытая вода пугала его.

Катер покачивался у причала, и лодочники посадили детей на длинные белые подушки под навесом. На корме валялись шесть огромных камер от автомобильных колес, связанных веревкой.

— А это еще зачем? — спросил Джеми, когда Маркус спрыгнул в лодку.

— Подожди и узнаешь все сам.

Подпрыгивая по волнам, они вышли в залив. — Солнце стояло очень высоко, и море казалось неправдоподобно синим, таким, каким его рисуют в комиксах. Маркус стоял на носу, выпрямившись в полный рост, и смотрел вдаль. Оглянувшись назад, Стюарт увидел, что Кап-Фера спрятался за высокими соснами, которые росли на мысе, причал и пляж тоже скрылись за скалами. С другой стороны залива был общественный пляж, весь утыканный разноцветными зонтиками.

— Остановитесь здесь, — приказал Маркус, и водитель выключил мотор. — Теперь побросайте эти камеры в воду.

Лодочник скинул по очереди все шесть баллонов в воду. На какой-то миг они скрывались под водой, но потом всплывали и потихоньку удалялись от лодки. Когда дело было сделано, Маркус приказал детям:

— А теперь прыгайте в воду, плывите к ближайшему колесу и садитесь на него сверху.

— Я все понял! — радостно закричал Джеми. — Нас потащат за лодкой на веревке. Фантастика!

Стюарта затошнило. Перспектива оказаться в открытом море в полумиле от берега пугала его.

Джеми и Чарли прыгнули первыми. За ними последовали Сэффрон и Мэри. Стюарт наблюдал, как они плыли к своим колесам и взбирались на них.

Абигейль начала жаловаться:

— Маркус, я бы хотела остаться в лодке.

— Чепуха! — отрезал тот. — Ты будешь просто счастлива. Это самое захватывающее ощущение в мире. Стюарт, помоги ей. Оба, пошли в воду! Абигейль, Стюарт доплывет с тобой до колеса.

Один из лодочников свесил с борта катера лесенку, по которой Стюарт, а затем Абигейль спустились в теплую воду.

— Стюарт, плыви следом за Абигейль и помоги ей забраться в ближайшее колесо, а потом сам забирайся в следующее.

Стюарт попробовал сконцентрироваться на плавании и старался не думать о том, как далеко они были от берега. В пяти метрах от него Абигейль колошматила ногами воду. Интересно, какая под ними глубина? Миля? Десять миль? Если он утонет, опустится ли его тело на самое дно?

— Пошевеливайтесь, вы двое! — закричал Джеми. — Тут кое-кто хочет прокатиться!

Абигейль доплыла до своего колеса и радостно вцепилась в него пухлыми ручками.

— Вот так, Стюарт, — кричал Маркус. — А теперь подтолкни ее вверх. Подплыви поближе и ухвати ее за ногу или за задницу.

Джеми захихикал. Чарли тоже рассмеялся.

Стюарт уцепился за край колеса и пытался втащить Абигейль наверх. Она неистово работала ногами, пытаясь взобраться.

— Молодец, Стюарт, — прокричал Маркус. — А теперь давай быстро плыви к своей камере, и мы начинаем!

Помогая Абигейль, Стюарт изрядно запыхался. Свободное колесо было в сорока ярдах от него. Чтобы добраться туда, ему нужно было проплыть вдоль всех других колес, в которых уже сидели Сэффрон, Мэри, Джеми и Чарли.

Это расстояние равнялось трем дорожкам в бассейне.

Стюарт доплыл до первой камеры, и Сэффрон улыбнулась ему. Сидя в своем колесе, она была похожа на космонавта: голова лежала на самом краю, а колени были подогнуты к груди.

«Господи, пожалуйста, помоги мне доплыть до того колеса, — постоянно повторял про себя Стюарт. — Пожалуйста, помоги мне добраться туда!» Он плыл и плыл с закрытыми глазами. С каждым взмахом его руки и ноги становились все слабее.

По мере того как он отплывал от лодки, волны становились все сильней. Добравшись до колеса Мэри, он ухватился и, обессиленный, повис на нем.

— Не останавливайся, — кричал Маркус. — Нам уже пора!

Стюарт услышал, как капитан заводит двигатель, и веревки натянулись. Его колесо двинулось и поплыло к нему. Мимо проплыла камера Чарли.

— Пошевеливайся, рохля, — улыбнулся он. — Я надеюсь, когда твоя мать моет полы, она не так копается!

Катер повернул влево, и Стюарт наконец-то смог дотянуться до своего колеса. Несколько раз он пытался взобраться на него, но руки слишком устали, и мальчик постоянно падал назад.

До него донеслись звуки ускоряющегося мотора, и процессия тронулась в сторону моря. Капитан не заметил, что Стюарт все еще был в воде.

— Эй! Подождите! — закричал Стюарт, но его голос потонул в реве двигателя.

— Это просто чудесно! — Джеми размахивал руками и искренне радовался новому приключению. — Быстрее! Быстрее!

Чарли, который, по правде говоря, думал, что они уже плывут достаточно быстро, присоединился к приятелю:

— Быстрее! Точно, быстрее!

Почувствовав, что катер набирает скорость, Стюарт изо всех сил вцепился в колесо. Вода захлестывала его с головой, а край баллона больно врезался в руки. Он едва держался на плаву.

Катер разгонялся все быстрее, теперь уже почти весь его корпус поднялся над водой. Когда колесо Стюарта подпрыгивало на волнах, вода больно резала ему грудь. Было такое ощущение, что плечи вот-вот оторвутся от тела. Стюарт попытался закричать, но перед ним внезапно выросла высоченная волна, и он врезался в нее, нахлебавшись соленой морской воды. Катер начал поворачивать — теперь-то его заметят! Он снова попробовал открыть рот, чтобы позвать на помощь, но на сей раз вода проникла в горло и залила легкие. Стюарт закашлялся, его стошнило, но он не отпускал спасительную камеру.

До него донесся голос крестного:

— Человек за бортом! Жан-Люк! Мальчишка нахлебался воды!

После этого Стюарт отключился, и через несколько мгновений он уже лежал на животе на белой подушке, а Жан-Люк стучал ему по спине.

Потом все называли его героем. Когда узнали, что Стюарт так и не смог забраться в колесо и лодка тронулась до того, как он был готов, Маркус сказал:

— Ты крепкий парень. Мы протащили тебя вокруг всего залива.

Джеми признался:

— Я тоже не отказался бы прокатиться так. Катание на водных лыжах без лыж.

Мэри единственная догадалась извиниться:

— Прости, что мы не заметили тебя. Но ты плыл на последнем колесе…

Только Чарли, казалось, был недоволен.

После первого дня каникул интерес Маркуса к детям заметно ослаб, оставшиеся дни он едва разговаривал с ними. Большую часть времени он проводил за переговорами с Диком Матиасом и мужчинами в деловых костюмах. Иногда их приводили на детскую половину веранды познакомиться, но чаще всего сразу же после переговоров они отправлялись в аэропорт. Во время этих напряженных деловых встреч Клеменс кочевала между двумя концами террасы, иногда с нескрываемой скукой наблюдая, как дети играют в шашки и шахматы. Как бы то ни было, она редко показывалась раньше полудня.

Днем Стюарт постоянно чувствовал себя напряженно, но главные его неприятности начинались, когда всех укладывали спать, — Чарли не упускал случая подразнить или поиздеваться над ним. «Давай, Стюарт, — говорил он, бросив свои брюки и носки на пол. — иди сюда и прибери это. Если твоя мать уборщица, то и ты должен убирать за нами».

Или крал ремень Стюарта и крутил им над головой, почти задевая тяжелой металлической пряжкой нос несчастного хозяина.

Однажды вечером, спустя довольно продолжительное время после того, как их уложили спать, Чарли высунулся в окно, открыл ставни и выбросил рубашку Стюарта на улицу.

— Кто, черт побери, сделал это? — раздался грозный голос Маркуса. — Что там у вас происходит?

Никто не нашелся, что ответить. Затем Чарли крикнул:

— Это Стюарт зачем-то выбросил в окно свою рубашку.

— Что ж, тогда он должен спуститься сюда и забрать ее.

Напуганный Стюарт спустился в сад в пижаме. Маркус, Клеменс, Дик Матиас и еще несколько взрослых сидели и ужинали под соснами. Ночной сад наполнял запах олеандра. На столе горели свечки. Школьная рубашка Стюарта лежала на каменной террасе.

— Ты чего это валяешь дурака? — грозно спросил Маркус.

— Мне очень жаль, — сказал Стюарт, он поднял рубашку и снова повернулся к столу. — Она случайно вылетела в окно.

Услышав это, Маркус разразился смехом:

— Случайно вылетела в окно! Очень правдоподобно. Дай-ка я угадаю: скорее всего, ей в этом помог кто-то из твоих соседей, так? Ты любишь бри? Возьми кусочек себе в постель и хлеба прихвати. И если бы я был на твоем месте, то не стал бы делиться с другими. Преподай им урок.

В их последний вечер во Франции, после того как все бизнесмены уехали на такси в Ниццу, радостный Маркус вошел в беседку и произнес:

— Дело сделано! Ваш крестный отец только что заработал состояние. Это нужно отметить.

Он носился по террасе, переполняемый радостным возбуждением.

Служанок отправили за шампанским и восемью золотыми бокалами. Всем, включая и детей, налили шампанское, и Маркус произнес тост:

— За будущее и за моих шестерых крестных детей! — Поняв, что забыл о своей подружке, он добавил: — И конечно, за прекрасную Клеменс.

Сэффрон спросила:

— Крестный Маркус, вы сейчас действительно заработали состояние?

— Да, небольшое такое состояньице, — рассмеялся он в ответ. — Я только что купил завод. Не думаю, что люди, которые мне его продали, догадываются, что именно я у них купил и что с этим заводом можно сделать.

— А сколько это — состояние? Это больше тысячи фунтов? — снова спросила Сэффрон.

Вмешалась Абигейль:

— Капитал — это больше миллиона долларов. Хотя мой папа говорит, что теперь миллион долларов — это уже не то, что раньше.

— В этом-то и заключается великая загадка материального богатства, — сказал Маркус. — Именно поэтому так прекрасно быть богатым. Невозможно сказать, что такое состояние. Каждый вкладывает в это слово свой смысл.

— Если бы у меня был капитал, — сказал Джеми, — то я купил бы себе такой же катер и поплыл бы на нем в Австралию или еще куда-нибудь.

— А как насчет тебя, Стюарт? Не думаю, что ты тоже захотел бы купить себе такую же посудину после нашего последнего плавания.

Стюарт подумал немного.

— Мне очень хочется иметь настольный футбол вроде того, который у нас стоит в детском клубе, где игроки крутятся на палках и нужно забивать голы.

— Мэри?

— Очень хочу пони. Папа обещал купить мне его на день рождения.

— А что ты думаешь, Чарли? Что бы ты сделал со своим состоянием?

— Купил бы себе «астон мартин», или пару ружей, или что-нибудь еще.

— А что вы собираетесь купить себе, крестный Маркус? — спросила Сэффрон.

— Я? Я даже не думал об этом. В любом случае, я еще не успел ничего заработать на этом деле. Как раз наоборот, я только что согласился заплатить кучу денег.

— Но ведь должна же у вас быть какая-нибудь мечта, — заметила Абигейль. — Как, например, у моей мамы. Она мечтала полететь в Париж на самолете и купить сто новых платьев у кутюрье.

— Хорошая идея, может быть, и я когда-нибудь позволю себе это, Абигейль. Если я чего-нибудь хочу, так это одеваться так же хорошо, как твоя мама.

Джеми Темпл решил, что это была отличная шутка, и хохотал так долго, что у него заболели ребра.

— Можно быть уверенным только в одном, — продолжил Маркус, — никто не заберет деньги с собой в могилу. В тот миг, когда вы умрете, все это — деньги, дома, катера — испарится. Правительство отнимет половину, а дети позаботятся о том, что осталось.

— Но ведь у вас нет детей, крестный Маркус.

— Это ты верно подметила, Сэффрон. Пятерка за наблюдательность. Детей у меня нет, поэтому, скорее всего, мне придется оставить все свое состояние моим крестным сыновьям и дочерям. Вы ведь будете за всем этим приглядывать, правда?

Все дети пообещали как следует заботиться о собственности Маркуса после его кончины. Быстрее и громче всех ответил Чарли.

— Ну-ну. Не стоит пока этому радоваться, я вовсе не собираюсь умирать. И потом, как знать, вдруг я узнаю, как самому можно сделать ребенка.

Он рассмеялся и пошел вместе с Клеменс на верхний этаж.

В то время из-за отсутствия достойных начальных школ в Шотландии мальчиков в возрасте восьми с половиной лет чаще всего отправляли учиться на юг страны, в одну из множества частных школ-пансионов Англии. Достоверно неизвестно, почему именно Крифы выбрали школу «Бродли-Корт» из нескольких десятков аналогичных заведений, но, видимо, определенную роль сыграло то, что в эту школу отправил своего сына их родственник граф Аброт. Темплы сделали этот выбор по конкретной причине: «Бродли-Корт» располагалась в очень удобном месте, между Эскотом и Вентвортом, всего в шести милях на юг от трассы М-4, что давало возможность добраться до школы меньше чем за сорок минут. Кроме того, «Френч-Горн» в Соннинге, «Белл» в Астон Клинтоне или «Комплит-Англе» в Мэлроу были, как говаривал Майкл Темпл, «модными пивнушками, располагавшимися неподалеку от школьных ворот».

Чарли и Джеми прибыли в школу в один и тот же день, всего месяц спустя после французских каникул. Получилось так, что их поселили в одном дортуаре, и они очень быстро стали близкими друзьями. За последующие два года, пока они переезжали на новые места — в «Гибралтар», «Тристан-да-Куна», «Басутоленд», «Гондурас» (в «Бродли-Корт» все дортуары назывались в честь британских колоний), — они стали неразлучны.

Трудно было найти двух менее похожих мальчиков. Пятнадцать поколений близкородственных браков, свершавшихся в холодных замках Шотландии, обеспечили Чарли врожденное чувство превосходства над всеми окружающими.

Он смотрел на учителей сверху вниз, чем немало раздражал их; во всех педагогических отчетах неоднократно появлялось слово «высокомерие» и высказывалась мысль о том, что «Криф мог бы лучше успевать, если бы не считал обучение чем-то недостойным своего внимания». Единственным предметом, к которому он проявлял интерес, стала история. К всеобщему изумлению, он получил приз на школьной исторической олимпиаде за сочинение о том, как Джеймс IV покорял северные земли при содействии тридцати старейших и известнейших шотландских семей, среди которых были Крифы и Аброты, и про знаменитую бойню при Флоден-Филд. Прочие науки Чарли воспринимал без энтузиазма. Он постоянно казался нездоровым, чему способствовал, в частности, болезненно-желтый цвет его кожи. Первые одиннадцать лет своей жизни он безвыездно (если не считать каникул у Маркуса Брэнда) провел под хмурыми небесами Ангуса. Его волосы завивались в густые кудри, и он мыл их два раза в семестр зеленым медицинским мылом, которое лежало на верхней полке в общей душевой.

Ярким контрастом высокому кудрявому Чарли Крифу служил невысокий привлекательный Джеми Темпл, загорелый, с шаловливыми зелеными глазами. Несмотря на то что он служил источником куда большего числа неприятностей, чем Чарли, преподаватели симпатизировали ему. Увидев его улыбку, окружающие непременно тоже начинали улыбаться. Попав в беду, что с ним случалось довольно часто, Джеми всегда с легкостью использовал свое природное обаяние, и учителя прощали его, даже если не верили ни одному его слову. Джеми ходил загорелым даже зимой, потому что Темплы взяли за правило встречать Пасху в Куршавеле, а Рождество — на Карибах.

В судьбах мальчиков были и другие различия. Крифы, которые жили далеко на севере, могли оплатить дорогу из Арднейсага до «Бродли-Корт» лишь один раз в год. По воскресеньям, когда к ученикам приезжали родители, Чарли оставался один. К счастью, Темплы с радостью брали его с собой в путешествия по окрестным ресторанам.

Дружба Крифа и Темпла многим казалась странной. Никто не мог понять, почему Джеми так много времени тратит на Чарли, при том что у него полно друзей всех возрастов. Он очень легко располагал к себе новых людей, это не стоило ему ровным счетом никаких усилий. Сидеть рядом с Джеми на уроке или играть с ним в одной команде значило стать его другом. Если бы кто-нибудь попросил учеников «Бродли-Корт» составить список десятерых своих лучших друзей, то имя Темпла-младшего было бы одним из самых часто упоминаемых, тогда как о Крифе, скорее всего, никто и не вспомнил бы. Дело вовсе не в том, что Чарли был совсем неинтересным ребенком, просто он производил впечатление равнодушного ко всему мальчика, и люди этого побаивались.

Они часто вспоминали каникулы на Кап-Фера. Джеми любил изображать Клеменс. Он обматывал накидку вокруг пояса, как юбку, подкладывал за рубашку носки, скатанные в клубок, и говорил с забавным французским акцентом: «И так, как тебе нравится роль отца, Маркус?» Чарли был уверен, что Стюарт Болтон был простым мошенником. «Держу пари, — говорил он, — Стюарт вовсе не тащился за катером на брюхе. Это просто невозможно. Он придумал все, чтобы похвастаться». Но больше всех доставалось несчастной нервной, толстой американке Абигейль. Мэри почти не вспоминали, а вот Сэффрон оставила о себе очень приятные воспоминания. Во всяком случае, у Джеми:

— Сэффрон очень сексуальная. Я люблю блондинок.

— Мне так не кажется.

— Да уж посексуальнее твоих сестренок. Их будущие мужья женятся на самках орангутанга.

Чарли рассмеялся. Шутить про его сестер, Мэри Джейн и Аннабель, разрешалось.

На уроках мальчики сидели за соседними партами. Несмотря на полное невнимание ко всему, что происходило на уроке, Джеми быстро соображал и всегда одним из первых сдавал экзамены. На контрольных чаще всего Чарли списывал у Джеми, а не наоборот. Чарли никогда не приходил на экзамен без аккуратных шпаргалок в рукаве или под язычком ботинок. Он переписывал даты правления королей и королев Англии и названия книг Ветхого Завета на промокашку, которую после экзамена разжевывал до однородной массы.

Режим дня в «Бродли-Корт» был настолько плотным, что у детей почти не оставалось свободного времени. Арчи Трампер — бессменный директор и хозяин пансионата со времен Второй мировой войны — пользовался репутацией педагога классической школы и наставника гениев. Он старался всячески поддерживать эту репутацию и поэтому всегда нанимал наихудших учителей.

Дважды в день, утром и вечером, в школьной церкви проходили службы; Арчи Трампер совершал их самостоятельно. Он надевал сутану и пожелтевший стихарь и читал мальчикам мораль по поводу важности контрольной по английскому языку и безнравственности современной поп-музыки («…своими длинными вьющимися волосами они походят на девчонок, а пением — на мартовских котов») или оглашал списки лучших учеников «Бродли-Корт» с их воинскими званиями и датами гибели во время Первой и Второй мировых войн.

Еще он любил проводить викторины по Священному Писанию.

Подобно другим частным школам в конце шестидесятых, «Бродди-Корт» постоянно нуждалась в деньгах, и большинство школьных потребностей удовлетворялось за счет сбора дополнительных средств с родителей учеников. Родители, разумеется, приходили в бешенство. Они платили за обучение приличные деньги, и при каждом удобном случае с них хотели получить еще и еще.

Майкл Темпл всегда одним из первых отправлял чек, на что бы ни собирались деньги, хотя и говорил при этом, что чувствует себя так, как будто пришел в дорогой ресторан, а его просят заплатить за мытье посуды. Крифы никогда не утруждали себя такими проблемами, они спокойно игнорировали все просьбы, полагая, что их социальное положение освобождает их семью от обязанностей подобного рода.

В те дни в «Бродли-Корт» собирали деньги на ремонт сетей для крикета. Каждому мальчику было дано задание найти десять фунтов для этой цели. Арчи Трампер сказал: «Сами решайте, как вы получите эти деньги. Можете подрабатывать кадди в местном гольф-клубе по выходным или попросить, чтобы родители заплатили вам за что-нибудь, например почистите им обувь».

— Вот что я тебе скажу, Чарли, — заявил Джеми, — я не собираюсь чистить обувь, у меня есть идея получше. В конце концов, моему отцу чистит обувь слуга.

— И где ты собираешь взять эти деньги?

— Я напишу нашему крестному Маркусу и попрошу у него двадцать фунтов для нас двоих! Уверен, он сразу же нам их вышлет.

Оба приятеля сразу же загорелись этой идеей. Вместе они написали письмо, где объясняли, зачем им нужны эти деньги, и просили как можно скорее выслать наличные в «Бродли-Корт».

Десять дней они ждали ответа.

Ответ пришел на одиннадцатый. Ребята сразу же узнали его, потому что на конверте был напечатан адрес Маркуса на Пэлл-Мэлл[3].

Они открыли конверт. Внутри не оказалось ничего, кроме листа плотной кремовой бумаги, на котором было напечатано название компании Маркуса. Подпись принадлежала не Брэнду, а какому-то «директору по инвестиционной политике». В послании говорилось:

«Ваше письмо, адресованное председателю правления, было переправлено в наш отдел. Как Вы, должно быть, догадываетесь, мы ежедневно получаем подобные просьбы от множества благотворительных организаций со всего мира, но, к сожалению, не можем помочь всем нуждающимся. Тем не менее мы желаем Вам успехов в Вашем начинании и надеемся на дальнейшее плодотворное сотрудничество».

Это была первая, но далеко не последняя попытка крестных детей Маркуса Брэнда получить от него деньги. Разница заключалась только в том, что впоследствии запрашиваемые суммы постоянно росли.

Стюарт Болтон шел от автобусной остановки со своими школьными приятелями Миком и Джинджером. Подойдя к заводу, находившейся неподалеку от пивного завода, откуда всегда пахло солодом и хмелем, они заметили большую толпу, стоявшую возле закрытых ворот. Там было около семисот человек, все они слушали трех мужчин, которые что-то кричали в мегафон. Некоторые держали в руках плакаты.

Приблизившись, мальчики увидели два полицейских автобуса, стоявших на соседней улице. В них сидели люди со щитами. Перед воротами завода полицейских было еще больше.

— Глядите, вон мой отец. Он здесь работает, — сказал Мик. — Пойдем спросим у него, что происходит.

Отец Мика, брамми[4] с невероятно толстой шеей, был соседом Стюарта. Сейчас он стоял вместе с другими рабочими сборочного конвейера. Увидев мальчиков. он уныло покачал головой:

— Они пришли, выставили нас на улицу и заперли за нами ворота. Они выгнали всех.

— Но почему? — спросил Стюарт.

— Новое правление. Хотят уволить половину рабочих и заменить нас роботами.

— Это отвратительно, — вмешался другой мужчина. — Этого ни за что нельзя допускать. Если они уволят хотя бы одного из нас, мы будем работать строго по инструкции[5].

Стоя в задних рядах, Стюарт едва мог разобрать, о чем говорил цеховой староста:

— Эта акция получила полное одобрение руководства Объединенного профсоюза работников машиностроения.

Мы выступаем не одни, нас поддерживает не только Бирмингемский профсоюз, но и целая отрасль. Если мы выйдем на забастовку, остановятся все заводы от Лонгбриджа до Коули. Нас поддержит каждая профсоюзная ячейка.

— Всеобщая забастовка! — выкрикнул кто-то из передних рядов, ему ответил дружный хор одобрительных возгласов.

— Братья, если понадобится, мы все выйдем на забастовку. Мы дадим руководству урок. Сметикский автоагрегатный завод не потерпит сокращения штатов. Ни единого рабочего места. Наша отрасль будет сражаться за выживание!

— Кто это? — спросил Стюарт отца Мика.

Цеховой староста, взобравшийся на большой деревянный ящик, был широк в плечах и говорил очень уверенно. Стюарту показалось, что он великолепный оратор, как те великие римские сенаторы, про которых им недавно рассказывали в школе.

— Это глава нашей профсоюзной ячейки, — ответил отец Мика. — Рядом с ним стоит председатель местного комитета. Это тот, что постарше, в плаще. Говорят, он действительно может многое.

— В конце концов им придется открыть ворота, — сказал Стюарт. — Если все будут сражаться вместе, у них просто не останется выбора.

Отец Мика пожал плечами:

— Надеюсь, ты прав, сынок. В наших краях очень сложно найти другую работу. Давай, беги домой и попей чайку.

Чаще всего, когда Стюарт возвращался домой, его мать еще была на работе. Поэтому он нашел под кирпичом ключ и сам открыл дверь. На кухне он отрезал четыре куска белого хлеба, достал из холодильника маргарин и красный шарик «Эдема» и сделал себе тройной бутерброд с сыром, ветчиной и арахисовым маслом.

Это блюдо было для него самым большим наслаждением, но только пока мать работала. Она говорила, что бутерброды портят желудок, и запрещала Стюарту их есть.

Прежде чем засесть за уроки, Стюарт отправился в спальню и взял в руки тренажер для мышц груди. Он представлял собой две металлические палки с ручками, соединенные пружиной, и, как обещала реклама, помогал удвоить мышечную массу всего за три месяца. На картинке был нарисован Мистер Вселенная, сгибавший пружину на вытянутых руках. Стюарт пока не мог так, но он уже чувствовал, что его мышцы постепенно крепнут. С каникул в Кап-Фера прошло почти два года, и все это время он упорно пытался стать сильней. Он научился плавать. Ничто не доставляло Стюарту больше радости, чем право плыть за школу на городских соревнованиях.

После упражнений Стюарт принялся за домашнее задание. Мальчики часто жаловались, что в школе «Сент-Эдвардс» много задают, но Стюарт не обращал на это внимания. Когда ученики заполняли новый тест на ай-кью, Стюарт, к своему удивлению, набрал очень высокий балл. Он учился с жадностью, и мать поощряла его в этом. Он обнаружил, что лучше многих успевает по математике и иностранным языкам, и уже тогда учителя смотрели на него как на будущего студента университета.

В половине седьмого пришла Джин Болтон, и она принесла полный пакет покупок и вечернюю газету. Как обычно, она спросила сына, как прошел у него день в школе, и дала ему яблоко.

Стюарт съел его и взял свежий номер «Бирмингем пост».

На первой полосе размещалась фотография забастовки на Сметикском автоагрегатном заводе: перед воротами стояла толпа мужчин, а по верхнему краю стены были рассыпаны осколки битого стекла. Стюарт попробовал поискать отца Мика, но вместо него нашел внизу страницы фотографию Маркуса Брэнда. Сначала он не поверил своим глазам. Крестный стоял во главе длинного полированного стола, а по обеим сторонам от него сидели очень серьезные люди в костюмах. Маркус вызывающе смотрел прямо в объектив. Подпись под фотографией гласила: «Председатель правления Сметикского автоагрегатного завода Маркус Брэнд заявил вчера, что скорее закроет завод, чем согласится на требования ОПРМ».

Стюарт прочитал всю статью. Он и понятия не имел, что его крестный отец был владельцем завода, на котором трудились родители многих его одноклассников. Это было самое большое предприятие по производству запчастей в Сметике, оно поставлял комплектующие практически для всех автомобильных заводов страны.

В конце статьи, после объяснений, почему профсоюз отказывался рассматривать возможность сокращения рабочих мест, было напечатано интервью с Маркусом. На вопрос, сколько времени он собирается провести в Бирмингеме, Брэнд ответил: «Я пробуду здесь столько, сколько будет нужно. Я не поселился в гостинице, потому что хочу, чтобы профсоюзы видели, что я в любое время дня и ночи готов к переговорам. Я сплю на диване в своем кабинете. Но должен предупредить всех, что мое терпение не безгранично. Я желаю обсуждать только перспективу постепенного сокращения числа рабочих мест в течение оговоренного периода. Все прочее считаю пустой тратой времени».

Затем репортер спросил Маркуса, стоит ли относиться серьезно к его угрозам закрыть завод. «Поверьте, — ответил Брэнд, — мне очень не хочется закрывать это производство, но, если у меня не останется иного выбора, я не буду сомневаться ни секунды. Просто сравните нашу производительность и аналогичные показатели большинства развитых стран, в особенности Западной Германии и Японии, и вы поймете, что мы стали совершенно неконкурентоспособными. Теперешнее положение дел недопустимо. Я настаиваю, чтобы профсоюзные лидеры поняли, что мы используем слишком много рабочей силы, и сели за стол переговоров, пока еще не поздно. Тем рабочим, которые утверждают, что производство комплектующих в Великобритании на основе цивилизованных принципов невозможно, я хотел бы напомнить о судьбе многих крупных британских компаний, которые либо были проданы, либо разорились. Я говорю о «Фишер и Люддоу», «Бриггз Мотор», «Прессед Стил» — и это только самые известные из недавних банкротов. Если САЗ хочет последовать по их стопам, так тому и быть. Я скорее пристрелю его прямо сейчас, как старую подыхающую собаку, чем позволю ему корчиться в муках еще три-четыре года».

Прочитав все это, Стюарт ощутил странное сочетание гордости и стыда. Никогда раньше ему не приходилось видеть в газете фотографию знакомого человека. Он гордился тем, что его отец когда-то работал на Маркуса, который теперь стал знаменитым и попал на страницы газет. Но вместе с тем, если автоагрегатный завод закроют, то рабочих уволят, и это будет целиком его, Маркуса, вина. Все знали, что в Бирмингеме половина заводов уже закрылась. Если пройтись по городу, то можно увидеть множество заброшенных цехов и складов с выбитыми окнами.

Отцы многих мальчиков из «Сент-Эдвардс» уже потеряли работу. Стюарт решил, что лучше никому не рассказывать про Маркуса Брэнда и про их отношения; по крайней мере, пока не уляжется эта смута.

На следующее утро, когда Стюарт пошел в школу, люди все еще стояли на мостовой у заводских стен, полицейских стало существенно больше, и они теснили рабочих от ворот. С других фабрик к автоагрегатному заводу подходили сочувствующие. Бастующие разожгли костры и грелись вокруг них, пытаясь спастись от промозглого ноябрьского ветра. Проходя мимо, Стюарт взглянул в одно из окон административного корпуса, где всегда работали начальники, и представил, что Маркус сейчас где-то там, сидит и ест омаров, разламывая их розовые клешни серебряными кусачками.

Тем вечером Стюарт, как всегда, делал домашнее задание. Он услышал, как вошла мать, она поставила тяжелые сумки на пол, и через несколько минут до Стюарта стали доноситься звуки прелюдии Шопена. Джин Болтон любила классическую музыку и, придя домой, включала Третий канал. Когда Стюарту исполнилось девять лет, она стала брать его с собой на концерты в «Бирмингем-Таун-Холл». Он уже слышал лекции Артура Рубинштейна о Шопене, Фалла и Бетховене.

Главной темой вечерней газеты вновь оказался скандал вокруг автоагрегатного завода. На сей раз, там появилась фотография «бентли» Маркуса Брэнда, сделанная с крыши противоположного дома.

Стюарт показал ее матери.

— Я уже видела, Стюарт, — ответила она. — И знаешь что, не рассказывай никому, что Маркус твой крестный.

Многие наши знакомые очень недовольны им.

Джин Болтон уже пожалела о том, что разрешила Стюарту поехать во Францию. Она чувствовала, что ему там не понравилось. Ей всегда было трудно понять, что у сына на уме, Стюарт отличался скрытностью.

Локаут продолжался двадцать три дня. Сперва часть рабочих была уверена, что спор не может тянуться дольше. Руководство теряло контроль над ситуацией, и все прочее было просто вопросом времени. Цеховые старосты даже начинали поговаривать о специальной компенсации, которая причиталась рабочим, прежде чем те вернутся на свои места, но к концу второй недели денег так никто и не увидел. В семье Мика не на что было даже покупать еду, а в магазине отказались отпускать в кредит. Однажды после школы Стюарт пригласил приятеля домой попить чаю с тройным бутербродом.

— Отец говорит, что все рабочие едины как никогда, — сказал Мик, — они жарят каштаны на кострах. Мистер Брэнд очень напуган…

На третьей неделе настроение вдруг резко переменилось. Маркус Брэнд дал интервью «Бирмингем пост» и сказал, что если рабочие не вернутся на свои места, то он демонтирует конвейерные линии и продаст оборудование за любые деньги. «У нас уже есть предложения. К нам обращаются из Индии и других стран. Мы можем перевезти туда весь завод».

А потом перед воротами произошла первая драка. По периметру стены подожгли старые покрышки и тряпье, вымоченное в бензине. Полиция стягивала все новые и новые силы. Старосты, взволнованные отсутствием результата, продолжали ужесточать свои требования. Кто-то видел, как на территорию завода проходили люди из Британского конгресса тред-юнионов[6].

В четверг, когда Стюарт, Мик и Джинджер возвращались домой из школы, они оказались свидетелями потасовки. Кто-то из молодых рабочих запустил в полицейских кирпичом. Очень скоро в драку оказались вовлечены около двухсот человек, в воздухе носились булыжники с мостовой, бутылки и битое стекло. Всеобщее разочарование дало старт вспышке насилия. Стюарт видел полицейского с залитым кровью лицом. Несколько коллег несли его к автобусу. Затем часть толпы перешла в наступление, используя плакаты как оружие ближнего боя; полиция отвечала дубинками. Цеховые старосты орали в мегафоны, призывая людей к порядку и одновременно подбадривая дерущихся, но их голоса никто не слышал.

Мальчики стояли на холме и с интересом наблюдали за происходящим, как зрители на чемпионате по уличным боям.

— Смотрите, вон мой папа! — радостно закричал Мик.

Отец Мика и его недавние сотрудники неслись в направлении ворот с длинным рельсом, намереваясь воспользоваться им как тараном. Стюарт ощущал прилив радостного возбуждения. В тот момент он не сомневался, на чьей он стороне.

Рельс врезался в ворота, они затряслись, но устояли. Рабочие развернулись, собираясь отойти подальше, чтобы повторить разбег, но тут на них налетели полицейские и быстро уложили своими дубинками на землю. Было видно, как люди защищали головы руками, и слышно, как рельс с грохотом упал на землю.

Отец Мика получил удар по голове, и полицейский стал бить его по плечам. Двое рабочих оттащили его обратно в толпу, где было безопасно.

К тому моменту, когда Мик с друзьями нашел отца, тот уже лежал на мостовой, и над ним сгрудились другие рабочие. Его лицо было все в кровоподтеках. Староста, которого Стюарт недавно сравнивал с. римским сенатором, уговаривал отца Мика отхлебнуть чаю.

— Ты герой, дружище, ты настоящий герой, — сказал он и повернулся к мальчикам, которые стояли рядом, не зная, что делать. — Парни, кто-нибудь из вас знает, где он живет?

Мик поднял руку, как в школе:

— Это мой папа.

— Что ж, тогда беги-ка ты домой и приведи сюда маму, — сказал ему староста.

Мик бросился домой со всех ног, за ним побежал Стюарт. Он вдруг вспомнил, который час. Его мать скоро придет домой, а он еще не садился за домашнюю работу. Но как он мог думать о домашнем задании, когда на его глазах свершалась история? Он был горд за отца Мика. Его тронуло то, как все эти люди сражались, чтобы спасти завод.

Перед их квартирой стоял белый грузовик с открытой задней дверью, а двое мужчин в рабочей одежде пытались занести деревянный ящик в дом. По форме ящик больше всего походил на огромную картину, заколоченную досками.

— Ты живешь здесь? — спросил один из грузчиков. — У нас посылка для Стюарта Болтона.

— Это я.

Каким-то чудом грузчикам удалось втащить ящик вверх по узкой лестнице и протиснуться в двери квартиры Болтонов.

Они поставили посылку, не распаковывая, в самой середине комнаты.

Вскоре вернулась Джин. Увидев ящик, от удивления она ахнула.

— Должно быть, здесь какая-то ошибка, я ничего не заказывала, — сказала Джин. — Они должны вернуться и сию минуту забрать это обратно.

Но на ящике имелась наклейка, на которой черным по белому было написано «Стюарту Болтону», поэтому мать с сыном решили посмотреть, что внутри.

— Мама! — радостно воскликнул Стюарт. — Это просто чудесно! Настольный футбол!

Они отодвинули диван и перевернули огромное футбольное поле на бок, чтобы прикрутить ножки. На поле было две команды — «Бирмингем-сити» и «Астон-вилла» в форме, полностью соответствовавшей оригиналу, к каждой фигурке игрока была прикручена отдельная ручка, по краям поля стояли ворота с сетками, а по углам — прожектора. Это был самый большой и невероятный настольный футбол, какой Стюарт только видел, гораздо больше того, что стоял в детском клубе.

— Это на самом деле мне? — Он неожиданно забеспокоился, что могла произойти ошибка.

Джин уже догадалась, кто прислал посылку.

— Подарок от Маркуса Брэнда, — сказала она. — Он пишет: «Я много думал о тебе, Стюарт, потому что сейчас живу в твоем прекрасном городе. Если бы я не был так сильно занят на работе, то пригласил бы тебя на чашечку чая в «Метрополь». Надеюсь, тебе все еще нравится настольный футбол».

Когда они поставили стол на ножки, он занял три четверти гостиной. Мимо него едва можно было протиснуться, чтобы попасть на кухню.

А с вытянутыми ручками места для игроков не оставалось вовсе, и приходилось вжиматься в стену.

В первый вечер Стюарт выиграл у мамы девять — ноль. Он быстро освоился с игрой, но Джин не очень-то и сопротивлялась. Стюарт скоро нашел верный способ послать мяч в сетку — достаточно было посильней раскрутить рукоятку.

— Ладно, Стюарт, — сказала мама, — я не могу играть с тобой весь вечер. Делай домашнее задание, а потом, если останется время, пригласи кого-нибудь из друзей на матч.

Но Стюарт уже понял, что не сможет похвастаться своим подарком. Он никогда не расскажет друзьям — в особенности Мику, — что его прислал Маркус Брэнд. А как иначе объяснить, откуда взялся футбол?

Игрушечное футбольное поле стояло в гостиной немым укором. Это был волшебный подарок, но Стюарт не мог забыть, как отец Мика лежал избитый и окровавленный на мостовой, и ему было стыдно.

Вечером того дня он взял кружку какао и сел рядом с матерью на диван. Игровой стол нависал над ними, и они могли видеть только его металлические ручки и основание.

— Мама, — сказал Стюарт, — мне нужно спросить тебя кое о чем очень важном. Когда я был в гостях у крестного во Франции, он сказал, что мой отец был настоящим героем. Что он имел в виду?

— Героем? Я не совсем понимаю, что Брэнд хотел этим сказать. Твой отец был очень хорошим человеком, наверное, он имел в виду именно это.

— А как он погиб? Ты так никогда мне и не рассказывала. Он на самом деле разбился на машине?

Джин вздохнула. Ей очень хотелось избежать этого разговора, но Стюарту было уже одиннадцать лет, и рано или поздно ей пришлось бы поговорить с ним.

— Да, это была автокатастрофа. Очень печальный случай. Когда все произошло, тебе было шесть недель и мы жили в Шотландии, в домике рядом с особняком мистера Брэнда.

— Крестный Маркус тоже попал в ту аварию?

— Нет, вместе с твоим отцом ехала только жена Брэнда.

— А я и не знал, что Маркус женат. Когда мы были во Франции, там была женщина по имени Клеменс, но я не думал, что это его настоящая жена.

— Миссис Брэнд погибла в той же аварии, что и твой папа. Это было ночью, и машина съехала с дороги и врезалась в дерево.

Стюарт притих, представляя себе картину аварии.

— А папа на самом деле сидел за рулем?

Джин кивнула:

— В больнице нам сказали, что он погиб мгновенно. Он не мучился.

Стюарт раздумывал над услышанным.

— А мистер Маркус был очень зол, когда папа убил его жену?

— Стюарт!

— Но если это была его вина… Если он вел машину. …

Джин обняла сына и прижала к себе:

— Стюарт, послушай меня. Твой отец ни в чем не виноват. Это все случилось очень давно, это страшная трагедия, но его вины тут нет. Твой отец был самым замечательным, добрым человеком, он очень любил тебя, и мне очень жаль, что он так и не увидел, как ты подрастаешь. Он был бы горд за тебя. И ты тоже должен им гордиться.

Стюарт улыбнулся и попробовал ободрить маму. Но ему было не по себе.

Спустя неделю после этого разговора произошло два важных события.

Во-первых, спор вокруг Сметикского автоагрегатного завода разрешился через арбитражный суд. В тот момент профсоюзы посчитали решение суда своей большой победой. Маркус Брэнд был вынужден сделать несколько важных уступок относительно сокращения штатов и автоматизации производства, что позволило восьмидесяти процентам рабочих сохранить свои места, последующие сокращения было решено проводить в режиме естественной текучки кадров. Отец Мика вернулся в свой цех и простоял у конвейера еще полтора года, пока его должность не была упразднена во время очередной реструктуризации.

Во-вторых, на той же неделе Стюарт сказал матери, что поскольку настольный футбол занимает в комнате слишком много места, хочет подарить его детскому клубу. К тому же в клубе у Стюарта было больше возможности играть с другими ребятами. Джин Болтон была очень рада, она организовала все так, чтобы стол был передан как анонимный подарок. Во время многочисленных матчей, которые Стюарт играл на нем против всех своих друзей, он ни разу ни словом не обмолвился, что знает, откуда взялся этот футбол.

Дом на Багамах напоминал декорации к фильму «Унесенные ветром»: белый колониальный особняк с двойными галереями и белым куполом на крыше. Из окна своей комнаты в одном из розовых домиков для гостей Стюарт видел идеально подстриженное зеленое поле для гольфа с наклонными бункерами и пальмами, прямыми, как заводские трубы.

Со времени их каникул в Кап-Фера прошло уже семь лет. После футбольного стола Стюарт получил от Маркуса только одну весточку. На тринадцатый день рождения крестный прислал ему открытку с двадцатью фунтами. Это было три года назад. А потом пришло приглашение в Нассау: «Приезжай в гости. «Лифорд-Кей» — прекрасное место для подростка, а большинство из вас не видели друг друга с каникул во Франции. Мой секретарь Барбара Майлс позаботится об организации твоего путешествия».

Пятеро из шести детей прибыли одним рейсом, а в международном аэропорту Нассау к ним присоединилась Абигейль Шварцман, которая прилетела прямым рейсом из Нью-Йорка. Когда в зале прибытия появился ее багаж — пять одинаковых чемоданов «Луи Виттон» с монограммами, — Чарли Криф повернулся к Джеми Темплу и сказал:

— Чтоб я сдох, ты только посмотри на это все. Как думаешь, что она с собой привезла?

На улице их поджидала пара джипов с открытым верхом. Двое водителей в парусиновых брюках покидали чемоданы в багажники. Мэри Меррет, глядя, как потрепанный саквояж, который она на время путешествия позаимствовала у отца, втискивается рядом с переполненными чемоданами Абигейль, подумала, что она взяла слишком мало одежды.

Чарли и Джеми забрались на передние сиденья одной из машин, девушки сели на заднее сиденье, а Стюарт примостился на откидном кресле сзади. Во время поездки он тайком посматривал на Сэффрон Уивер. Она стала невероятно красивой, у нее были длинные светлые волосы и стройные загорелые ноги.

Машины ехали вдоль берега; на обочинах то тут, то там попадались кусты, одинокие деревья и щиты с рекламой ресторанов.

Совсем рядом с дорогой шла узкая полоска песчаной отмели, за которой колыхались ярко-синие волны Атлантического океана.

Внезапно Джеми подскочил на месте и закричал:

— Боже мой, смотрите! Акула! Большая белая акула нападает на женщину!

Абигейль взвизгнула:

— Где? Я ничего не вижу! — И она взволнованно уставилась на море.

— Метров двести от берега. Видно плавник, смотрите, там кровь. Господи, она откусила ей ногу!

— О нет, только не это! — Абигейль не на шутку испугалась. — Мама предупреждала меня, что здесь опасно…

Лицо Джеми расплылось в довольной улыбке.

— Простаки! Вы такие наивные. — Он откинул челку со лба. — Простите, если напутал, но я не мог отказать себе в удовольствии.

Чарли буквально распирало от хохота. Он откинулся на спинку сиденья, расстегнул ворот и закатал рукава. Его розовая рубашка в полоску стала мокрой от пота в тех местах, где он прислонялся к креслу.

— Джеми постоянно развлекает меня в школе, — сказал он. — Он отлично умеет подделывать подпись нашего директора и придумывает разные забавные объявления, которые потом приклеивает на информационную доску.

Мэри спросила испуганным голосом:

— А тебе никогда не влетало?

— А кто знает, что это я? — ответил Джеми. Он снова рассмеялся: — Если ни в чем не сознаваться, то тебя никто не поймает. Как-то раз я придумал объявление, в котором было написано, что все мальчики обязаны посетить концерт группы «Блэктон» в Большом Виндзорском парке, и подписался за Талбота Джонса.

Это был мой звездный час! Кое-кто на самом деле поверил, им даже пришло в голову купить себе билеты.

Чарли повернулся к девочкам. В свои шестнадцать лет он прекрасно осознавал, что был сыном шотландского землевладельца, наследником замка Арднейсаг. Это придавало ему безграничную самоуверенность, которая не могла остаться незамеченной. Чарли носил легкие сандалии и вставлял в их ремешки мелкие монетки, чтобы придать современный вид. На Багамы он взял несколько новых рубашек, купленных специально к этому случаю у школьного поставщика. Можно было ощутить и аромат одеколона «Дикарь», которым Чарли пользовался два раза в месяц — после бритья. Мэри искренне полагала, что Чарли был самым привлекательным юношей из всех, кого она видела. Ей очень захотелось сказать что-нибудь интересное, но неожиданно для себя она почувствовала, что не может проронить ни слова.

Чарли сказал им:

— Помните, как во Франции нас всех привязали на колесах к лодке Маркуса? — Он обращался к девочкам, но Стюарт услышал, о чем он говорит, и напрягся. — Там с нами был какой-то странный мальчик, не умевший плавать. Я никак не могу припомнить, кто он.

— Ты, конечно, говоришь о Стюарте. Он сидит здесь, сзади, — сказала Мэри.

— Ох, прошу прощения, Стюарт, — вяло проговорил Чарли. — Без обид. Я просто не заметил, как ты скукожился там за чемоданами Абигейль. Теперь-то ты научился плавать?

— Естественно, я умею плавать, черт побери, — сказал Стюарт, и это прозвучало чуть более грубо, чем ему хотелось бы. — Назови день, и я легко сделаю тебя в воде.

— Конечно-конечно, — парировал Чарли. — Беда в том, что мне редко приходится плавать, чтобы охладить пыл. Дома, в Шотландии, мы плаваем, чтобы разогреться…

Машины затормозили у шлагбаума, и водитель переговорил с охранником в летней военной форме. До них донеслись слова «гости мистера Брэнда», после чего шлагбаум поднялся и охранник замахал рукой, пропуская автомобили на асфальтовую дорогу, которая бежала вдоль многочисленных колониальных особняков, обнесенных белыми заборами. При виде этих вилл с подъездными дорогами Стюарту вспомнились еще более дорогие районы в Солихулл. Только здесь дома были гораздо больше, и вместо травы вокруг них росли десятиметровые пальмы.

Машины проехали мимо пристани для яхт и выехали на широкую дорогу, где стояло еще больше особняков. Перед каждым домом была широкая, идеально ухоженная зеленая лужайка.

— Мой отец утверждает, что купить дом в «Лифорд-Кей» можно, только если у тебя очень серьезные связи, — сказал Джеми. — Нужно окучивать правильных людей… И быть неправдоподобно богатым, как Маркус.

Несколько раз они обгоняли маленькие электромобили, на которых очень пожилые джентльмены в солнцезащитных очках и светлых летних брюках возвращались в клуб.

— Леди и джентльмены, мы приехали, — сказал водитель, сворачивая на гравийную дорогу в направлении Сэнди-Коув.

— Недурно, — заметил Чарли, когда они въехали под навес. — Похоже на Белый дом, стоящий посреди поля для гольфа.

— Надеюсь, нам хватит места, — сказал Джеми. — Снаружи создается впечатление, что в особняке всего двадцать или тридцать спален.

Со стороны главного входа показались двое слуг в белых пиджаках с гербовыми пуговицами, они подошли к гостям и стали помогать водителям разгружать багаж. Позже из дверей вышла почтенная дама:

— Надеюсь, все вы удачно долетели. Задержек не было? Меня зовут Барбара Майлс. Я секретарь мистера Брэнда. Уверена, вам очень понравится в Сэнди-Коув. А сейчас проследуйте, пожалуйста, за мной, я провожу вас к крестному, он ждет на террасе. Думаю, что после поездки вы хотите чего-нибудь выпить.

— Это точно, — влез в ее неспешный монолог Чарли, — и большое вам миссис Майлс, спасибо за организацию нашего перелета и все остальное. Все прошло, как было запланировано. Вы прекрасно справились с работой.

Барбара Майлс заурчала. Стюарта все больше и больше бесило, что очевидно неискренние комплименты Чарли Крифа постоянно оказывали на всех волшебное влияние. Чарли был самым настоящим мерзавцем.

Звуки шагов эхом разносились по просторному залу. Вверх поднималась мраморная винтовая лестница со стальными перилами. Терракотовые стены были почти полностью закрыты тремя огромными картинами кисти Джеймса Сеймура. В центре зала стоял круглый столик, украшенный китайскими кашпо с орхидеями, на нем лежало несколько книг об искусстве. В зал вели пять дверей.

— Как здесь холод но, — поежилась Сэффрон. Попав под струю холодного воздуха из кондиционера, ее ноги покрылись гусиной кожей.

— Мистер Брэнд ненавидит жару, — ответила ей миссис Майлс. — Когда он купил этот дом, мы первым делом установили самую мощную систему кондиционирования, какую только смогли найти. Ее доставили сюда из Майами.

Они прошли гостиную, бильярдный зал и вышли в закрытый внутренний дворик, который был оборудован под рабочее помещение. Тут стояли столы, печатные машинки и металлические стеллажи для бумаг. Два секретаря печатали что-то на машинках, а из телекса вылетала лента тиккера[7].

— Маркус здесь тоже работает? — спросила Мэри. — Я думала, это дом для отдыха.

— Мистер Брэнд должен постоянно оставаться в курсе событий, где бы он ни был, — объяснила миссис Майлс. — Это не всегда возможно, но мы делаем все, что в наших силах. Проблемы начинаются, когда у нас отключают электричество, как это часто происходит в восточных странах. И пока не будет куплена современная телефонная станция, мы ничего не можем с этим поделать. Сейчас мистер Брэнд как раз помогает правительству одной из этих стран приобрести нужное оборудование.

Они подошли к высоким двойным дверям. Миссис Майлс сняла со стены телефонную трубку и нажала кнопку:

— Мистер Брэнд? Ваши крестные дети прибыли…

Спустя несколько мгновений они вошли в огромный кабинет, стены которого были скрыты книжными полками. Стеллажи поднимались под самый потолок, все издания имели одинаковые кожаные переплеты. Из кабинета был выход на террасу. Маркус, сидевший за столом, вскочил:

— Просто чудесно, что вы все смогли приехать! Даже не могу передать словами, как я рад, что вы здесь. Молодцы! Все молодцы! — Он стал обнимать своих крестных детей. — Мой бог, Сэффрон! Ничего не говори, я хочу просто полюбоваться на тебя. Привилегия крестного отца. Разрази меня гром. Ты великолепна! Пошла в свою мать. А сколько вам всем сейчас лет? Шестнадцать? Семнадцать? Не помню, чтобы в мое время девочки были такими красивыми. Вот так-то, слишком рано я появился на свет.

Маркус направился к Абигейль. От него не ускользнуло, насколько плохо та выглядела. В свои шестнадцать лет она с легкостью сошла бы за сорокапятилетнюю. Пышные черные волосы, массивные золотые серьги, браслеты и матросский костюмчик делали свое дело. Поняв его мысли, Абигейль покраснела. Ей не хотелось ехать в Нассау, но отец жаждал продолжить деловые отношения с Маркусом, даже несмотря на печальный опыт, и поэтому сделал все, чтобы она приняла приглашение.

— Папочкина дочка, — с улыбкой сказал Маркус.

— Он просил передать вам привет, — ответила Абигейль, — он сейчас немного занят. Работает над реконструкцией причала на Двадцатой улице.

— Да, он рассказывал мне об этом, — сказал Маркус. — Пусть отправит мне проспект.

— Здравствуйте, крестный Маркус. Я Мэри Меррет. Вы знакомы с моим отцом, его зовут Дерек Меррет, — сказав это, Мэри протянула руку.

— Мэри, — сказал Маркус, поцеловав ее в щеку, — естественно, мы знакомы с твоим отцом. Мы вместе работаем уже столько лет. Мне жаль, что я так давно его не видел. Все работа… Это как курение: стоит начать — и ни за что не бросишь.

Наблюдая за этими мини-спектаклями, Стюарт удивлялся, насколько мало изменился Маркус. Маркус на юге Франции, фотография в «Бирмингем пост» ничем не отличались от теперешнего Маркуса Брэнда. Ему было сорок два года, но его волосы все еще были густы, а глаза по-прежнему вгрызались в лицо каждого, с кем он разговаривал.

— И о чем я только думаю? — неожиданно засуетился Маркус. — Бартоломью, шампанского! Если хотите еще чего-нибудь — скажите Бартоломью. Барти, у тебя в серванте много чего припрятано, ведь так?

— Надеюсь, мистер Брэнд, — сказал Бартоломью, белозубый дворецкий. Он уже нес поднос с охлажденными серебряными бокалами «Вдовы Клико».

Чарли Криф внимательно изучал картины. Начисто лишенный чувства прекрасного, он тем не менее мог определить по-настоящему ценное полотно, особенно если оно напоминало те, что висели в замке Аброт.

— Очень рад видеть вас, Маркус, — сказал он, взяв серебряный бокал в левую руку и протянув правую крестному отцу. — Наслаждаюсь вашими картинами. В простенке висит Сэмюэль Скотт, если не ошибаюсь?

— Понятия не имею, — ответил Маркус. — Я вообще не разбираюсь в живописи. Спроси у девушки, которая собирала этот дом по частям. Симпатичная девушка. Она прилетает завтра.

Джеми, стоявший рядом со Стюартом, наклонился с нему и сказал:

— Я так люблю, когда Чарли прикидывается, что разбирается в искусстве. Он всегда делает это, если хочет произвести впечатление.

— А разве он прикидывается? — удивился Стюарт.

— Кто, Чарли? Он все время пытается рассуждать о том, в чем совершенно не разбирается. И его бесит, когда люди замечают это.

На террасе под белым зонтиком их ожидал накрытый обеденный стол. Тарелки, блюдца, салатницы — все было сделано из темно-зеленого стекла цвета изумруда. Вокруг стола стояли раскладные стульчики, на каких всегда сидят режиссеры. На спинках было написано «Маркус Брэнд. Председатель ТКБ».

— Бартоломью покажет, где вы будете спать, — сказал Маркус. — Немного придите в себя, освежитесь, и через двадцать минут мы снова встретимся здесь. Всем хватит времени? Абигейль? Сэффрон? Хорошо. Девочки будут спать в главном доме. Мальчики — от греха подальше — в домиках для гостей. Если хотите, можете взять шампанское с собой.

Джеми и Чарли поселились вместе в первом розовом коттедже с жестяной крышей и проржавевшей верандой. Стюарт — в таком же домике по соседству. Он обнаружил, что его вещи уже были распакованы, джинсы висели в шкафу в компании целого полчища свободных плечиков, футболки и плавки были аккуратно сложены на полках. Через открытое окно он слышал, как Чарли разговаривал с Джеми о какой-то девушке:

— Отвечаю, она этого сама хочет. — Отрывистый и неприятный смех Чарли разносился по всему полю для игры в гольф.

Стюарт с беспокойством подумал, не о Сэффрон ли они сейчас разговаривали. С самой первой минуты, когда они вновь повстречались, он не мог отвести от нее глаз. Но до сих пор они не обменялись и парой слов. Сэффрон даже не посмотрела в его сторону, но Стюарт не мог думать ни о чем, кроме нее. Она не была похожа ни на одну из девочек, которых он встречал раньше.

В библиотеке он смотрел на нее не отрываясь. Она все время говорила с Маркусом.

Чарли отправился в туалет и выдавил прыщ на подбородке. Потом он заклеил его пластырем и надел рубашку в бело-желтую полоску, белые брюки и панамку, чтобы произвести впечатление на Сэффрон. Джеми, который разыскивал в гардеробе свои плавки, сказал:

— Эй, Чарли, ты только посмотри на это! Тут в серванте сейф. Пустой, я уже проверил. А это минибар, тут полно всего… джин, водка, пиво. Такие бары есть во всех отелях на Ямайке.

— Тебе не кажется, что это как-то банально? — попробовал охладить его пыл Чарли. — Меня всегда учили, что лучше, если тебе приносят выпивку, а не ты сам ее себе готовишь.

— Не будь ты таким снобом. Я тебе не про это говорю. Однажды ночью мы пригласим сюда девок, намешаем парочку убийственных коктейлей и повеселимся.

Мэри стояла перед большим зеркалом в белой раме и размышляла, какое платье от Лауры Эшли лучше подошло бы для обеда: легкое в цветочек или белое со шнурками. Это были два самых дорогих платья в ее жизни. Она ездила покупать их с родителями в «Гилфорд» на Хай-стрит. На самом дне кошелька Мэри нашла бледно-розовую губную помаду, которую она втайне от родителей взяла с собой. Мама не одобряла, когда девочки пользовались косметикой до окончания школы. Она накрасила губы, надела браслет и поспешила вниз, чтобы не опоздать.

Сэффрон лежала на огромной белой кровати с белыми муслиновыми сетками и думала о матери. Вчера, прямо перед тем, как Сэффрон отправилась в аэропорт, Амариллис не на шутку поссорилась с Бонго, который утверждал, что она заигрывала с одним из конюхов.

Они на славу поорали, после чего Бонго велел Амариллис выметаться из дома, и теперь им снова негде жить. Сэффрон молилась Богу, чтобы Амариллис помирилась со своим приятелем, потому что Бонго был не таким уж и плохим человеком. Когда Амариллис рассталась с Тревом и тот поменял замки в своем доме в Эдин-Грув, им пришлось пять месяцев кочевать по всему Лондону, ночуя у знакомых на полу, поэтому Бонго стал для них настоящим посланцем небес. Амариллис так и не смогла начать карьеру фотомодели, и ей приходилось работать хостес в ночном клубе на Бик-стрит. Там-то она и познакомилась с Бонго Фортеско, у которого имелась собственная ферма и который никогда не был женат, несмотря на свои достойные сорок шесть лет. Спустя неделю Сэффрон и Амариллис переехали в его загородный дом, где следующие три года жили вместе с ним и его золотистыми ретриверами. Сэффрон научилась ездить верхом и, когда Амариллис брала на себя труд отвезти ее в Ньюбери, ходила на занятия в колледж. Иногда Сэффрон задумывалась об их жизни и понимала, что ее абсолютно непредсказуемая мать совершенно не подходила шумному, развратному землевладельцу, но они каким-то образом уживались вместе.

В результате неразберихи, сопровождавшей ее отъезд, Сэффрон едва успела собраться. Она набила свой чемодан тем, что попалось ей под руку в шкафу и ванной комнате. Только теперь она вспомнила, что ее трусики, должно быть, до сих пор сушатся на батарее.

Сэффрон поселили в огромной комнате, располагавшейся на первом этаже рядом со спальней крестного Маркуса.

Окна выходили на балкон, с которого открывался вид на лужайки с пальмами, частные пристани и море. Со времени их последних каникул во Франции Сэффрон ни разу не покидала Англии, если не считать поездки в Шотландию, где Бонго рыбачил прошлым летом. Та поездка ей не понравилась: лосось не вызывал у нее никакого интереса, кроме того, слишком много сил приходилось тратить на то, чтобы отбиться от Бонго, который постоянно хотел затащить ее в постель. Сэффрон казалось, что ей не стоило ехать сюда, в «Лифорд-Кей», когда у нее дома были такие неприятности.

В дверь постучали, и голос с сильным американским акцентом спросил:

— Сэффрон? Ты здесь? Ты не против, если я зайду на минутку?

Абигейль нарядилась в розовый банный халат, а ее только что вымытые волосы были замотаны полотенцем.

— У тебя есть фен? Я не могу найти у себя в комнате.

— Посмотри сама, — сказала Сэффрон. — Своего у меня нет, если найдешь что-нибудь, смело забирай.

У Абигейль отвисла челюсть:

— Ты хочешь сказать, что не пользуешься феном? Сэффрон покачала головой, села на кровать и одернула балдахин:

— Думаю, нам пора идти на обед.

— Что ты наденешь? — нервно поинтересовалась Абигейль.

— Я привезла не очень-то много вещей. Наверное, надену мамино розовое бикини. Оно как-то очутилось у меня в чемодане.

Сэффрон стянула с себя футболку и шорты и одела трусики от бикини. Пораженная ее наготой, Абигейль невольно отвела глаза, чтобы не видеть идеальной фигуры своей крестной сестры.

— Ты хочешь сказать, что твоя мать носит это?

— Амариллис раньше была моделью. Она все время покупает себе что-нибудь из одежды. У нее это что-то вроде болезни, она тратит на одежду деньги даже тогда, когда у нас их нет. Черт, лифчик мне велик! У Амариллис прекрасная грудь. Каждый мужик, с которым она знакомится, не может отвести от нее глаз.

— А я свои сиськи ненавижу, — сказала Абигейль. — Они такие большие, как будто я постоянно ношу с собой два мешка мацы. Мама говорит, что когда я подрасту, то смогу сделать операцию, чтобы уменьшить их. У нее есть знакомый хирург, он делал ей глаза.

Сэффрон подошла к столику и надела сережки, по форме они напоминали пушистые перья куропатки, раскрашенные в желтый, зеленый и красный цвета, и крепились на мочке уха крохотными золотыми крючками.

— Симпатичные, — сказала Абигейль. — Это Фиоруччи?

— Это «Мисс Селфридж». — Сэффрон открывала все ящики подряд. — Наконец-то, слава богу, нашла. Я уже думала, что у меня забрали сигареты.

Она достала из ящика пачку «Мальборо» и закурила.

— Ты куришь? — изумилась Абигейль.

— Все время пытаюсь бросить, но не получается. Но теперь я курю меньше пачки в день, это гораздо лучше, чем было раньше.

В дверь снова постучали.

— Мисс Уивер, мистер Брэнд напоминает, что обед будет подан на террасе через пять минут.

— Боже мой, — вскинулась Абигейль, — а я еще не оделась и не уложила волосы и вообще ничего еще не успела. Сэффрон, что мне надеть?

— На тебе был брючный костюм, надень его.

— Не могу. Это костюм для путешествий, кроме того, он весь мятый после самолета. Может быть, что-нибудь покороче… У меня есть пляжная накидка от «Бергдорфа».

— И то, и другое великолепно. — Сэффрон пошла в ванную и засунула окурок в сливное отверстие. — Я не уверена, что Маркус одобрит… Лучше не оставлять никаких улик. Увидимся за столом.

Маркус, трое крестных сыновей и Мэри уже сидели за столом. Чарли рассказывал Маркусу о том, что после школы планирует пойти на три года в армию:

— …Комиссия по делам государственной службы. Определенно у них должен быть отдельный полк в Лондоне… — Рядом с ними под раскидистыми ветвями магнолии двое багамских поваров в передниках жарили гамбургеры на открытом огне, а дворецкий Бартоломью обходил стол с бутылкой вина в льняной салфетке.

Сэффрон пришлось идти босиком по гравию, поэтому ее путь до стола оказался чуть дольше, чем она ожидала. Она чувствовала, что взоры всех четырех мужчин, сидевших сейчас за столом, прикованы к ее розовому бикини и излучают одобрение, любовь, похоть и сожаление. Маркус разглядывал ее, слегка прищурив глаза, и думал, что через каких-нибудь три-четыре года его крестная дочь станет одной из самых прекрасных и желанных женщин в мире. Стюарт из-за солнечного света не мог смотреть на нее прямо, но даже нескольких коротких взглядов, брошенных в сторону приближавшегося видёния, ему хватило, чтобы понять, что он безнадежно влюбился и ему хочется лишь одного: произвести на Сэффрон впечатление.

Чарли встал, отодвинул матерчатое кресло рядом с собой и с важным видом сказал:

— Сэффрон, дорогая, садись сюда. Ты великолепно выглядишь. Какие чудесные серьги. Ты сама убила эту птицу?

Джеми как раз раздумывал о том, что у этой девушки лучшие ноги из всех, которые он видел. Он пытался представить, что будет, если слегка приударить за Сэффрон, учитывая, что Чарли уже более или менее обозначил свой к ней интерес.

Появление Абигейль в розовом закрытом купальнике с мелкими золотыми бусинками, свободных розовых брюках и тюрбане из полотенца совпало с подачей обеда.

Глядя на простиравшуюся перед ним лужайку, частную пристань и поваров, суетившихся у жаровни, Чарли сказал:

— Маркус, с вашей стороны невероятно любезно было пригласить нас всех сюда. Вы удивительно щедры. Это действительно просто волшебное место.

— Я очень рад, что ты так думаешь, — прохладно ответил Маркус. После продолжительной паузы он добавил: — Вот что я тебе скажу, Чарли, в этом доме на твоем месте я не стал бы упражняться в грубом подхалимаже. Тебя могут неправильно понять. Если ты слишком часто будешь благодарить людей, то они могу подумать: «Он так восхищен. Может быть, он не достоин быть здесь».

Чарли потребовалось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. Затем он густо покраснел и тупо уставился в свою тарелку.

Мэри отчаянно хотелось сказать что-нибудь в его защиту.

— Но разве не нужно благодарить людей? Меня, например, этому учили родители.

Маркус склонил голову набок и немного подумал над ее словами.

— Если честно, то все зависит от ситуации. Благодарите парня, который приносит вам чемодан или завтрак. Не сделать этого будет с вашей стороны чертовски невежливо. То же самое с водителем, кадди и все в том же духе. Но ведь вы не будете рассыпаться в любезностях со своим адвокатом? И с брокером тоже. Все дело в социальном равенстве. Если вы не будете без передыха благодарить хозяина за его гостеприимство, то он почувствует, что вы с ним одного поля ягоды.

За обедом Маркус рассказал своим крестным детям о правилах, по которым должны жить гости членов клуба «Лифорд-Кей». Надев небольшие очки в оправе из черепахового панциря, он прочитал карточку, на одной стороне которой были отпечатаны правила, а на другой — золотой герб клуба: перекрещенные теннисные ракетки, клюшки для гольфа, лодка под парусом и марлинь в отдельных квадратиках.

— Самое главное, что вы должны усвоить, — сказал Маркус, — ни в коем случае нельзя расплачиваться наличными. Просто расписывайтесь за все. Пишите на бумаге свое имя, а за ним мое — Брэнд, — так будет понятно, кому они должны отправить счет. Делайте все, что захотите: играйте в теннис, ныряйте, обедайте в клубе у бассейна — за все нужно просто расписаться. Тот из вас, кто успеет потратить за эту неделю меньше всех денег, очень сильно меня разочарует. Я хочу, чтобы вы весело провели время. В этом главный смысл вашей поездки сюда. Все поняли? Абигейль? — Он улыбнулся девушке. — Тут есть центр красоты, он расположен где-то за лужайкой для крокета.

Если хочешь, воспользуйся. Я могу ошибаться, но мне показалось, что ты любишь наведываться в такие заведения…

Абигейль покраснела, подумав, будто Маркус намекает, что ей нужно посетить салон красоты. Дома она ходила к парикмахеру и маникюрше два раза в неделю, но стоило ей отправиться в отпуск, как солнце и соленая вода всегда полностью уничтожали их труд.

— Еще хочу, чтобы вы все обратили внимание на внешний вид. Люди здесь следят за тем, кто во что одет. За это я ненавижу американских членов клуба, они любят формальности гораздо больше, чем англичане. Половину времени они проводят за переодеваниями. Я попросил Барбару положить каждому из вас в комнату экземпляр правил, поэтому, пожалуйста, ознакомьтесь с ними. Там много чего написано про белый наряд для теннисного корта и галстуки для мужчин в клубе после семи вечера.

Он повернулся к Стюарту:

— Если ты не захватил с собой галстук, обратись к Бартоломью, у него всегда есть запас на непредвиденный случай. А Чарли, я уверен, привез целую кучу галстуков; не меньше десяти. Это так, Чарли?

— На самом деле да, Маркус. Я захватил с собой парочку на всякий случай.

— Узнаю нашего Чарли. Очень организованный парень. Мне это нравится. Пять баллов!

К этому моменту Чарли уже пришел в себя, и ему снова захотелось заполучить роль самого умного и изысканного из крестных детей.

— Маркус, а как продвигаются ваши автомобильные дела? Я видел статью в газете, где писали, что вы купили какой-то завод в Манчестере, или Ковентри, или еще где-то…

— В Бирмингеме.

— Надеюсь, вам не приходится ездить туда слишком часто.

— Я бываю там два раза в год. Приезжаю на один день. Я проводил там гораздо больше времени в самом начале. У нас были очень серьезные проблемы с работниками, но теперь все успокоилось.

— Я как раз об этом и читал. После той забастовки вы показали профсоюзам, кто там хозяин. Они собирались брать ваш завод приступом, а полиция даже пальцем не хотела пошевелить, чтобы остановить их.

Маркус пожал плечами:

— Это было непросто. Но в тот раз я понял, что лучше однажды встретиться с реальной конфронтацией и попытаться победить, чем потом попасть в сети бесконечных и безрезультатных переговоров.

— Если бы все поступали так же, как вы, — начал Чарли, неожиданно в его голосе снова зазвучали нотки высокого самомнения, — то профсоюзы раз и навсегда были бы лишены возможности действовать. То же должно произойти и с шахтерами, и с водителями, и с санитарами в больницах… черт бы их всех подрал. Их давно пора прижать к ногтю, но это правительство состоит из одних трусов, слишком слабых, чтобы разобраться с ними.

Стюарт, до этого момента не проронивший ни слова, но уже порядочно взбешенный попытками Чарли подкатить к Сэффрон, услышав его слова, просто взорвался:

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, Чарли. Держу пари, что за всю свою жизнь ты ни разу не встречал члена какого-нибудь профсоюза. — Он злился все сильнее, и от этого его бирмингемский акцент усиливался.

— Прости, это ты ко мне обращаешься? — Чарли приподнял бровь, и презрительная полуулыбка заиграла у него на губах. — Не уверен, что правильно расслышал тебя. В самолете у меня заложило уши.

— Ты все великолепно слышал, — продолжил Стюарт. — Я хотел сказать тебе, что ты думаешь задницей. Ты понятия не имеешь о том, что такое профсоюзы, за что они борются или как они защищают рабочих от нечестных владельцев предприятий.

Сердце Стюарта бешено колотилось, он весь напрягся. Снобы вроде Чарли ничего не понимали. Его высокомерие было просто оскорбительно. Да что он знал про таких людей, как отец Мика, который отдал заводу пятнадцать лет своей жизни и потом в одну минуту оказался ненужным и без колебаний выброшенным на улицу? Пошел четвертый год. как он состоял на учете в местной службе занятости. Там уже перестали делать вид, что надеются найти что-нибудь для него.

— Ты, конечно, прав, у меня нет личного опыта по части общения с пролетариями, — сказал Чарли. — Но я очень хорошо знаю рабочих, во всяком случае шотландскую их разновидность — а они могут считаться наиболее типичными представителями рабочего класса. Ежегодно начиная с середины августа и до октября мы нанимаем около восьмидесяти работников. Кроме этого некоторые из их жен иногда приходят в Арднейсаг помогать нашим слугам. Поэтому, ради всего святого, не надо говорить, что я ничего не знаю про рабочий класс.

Мэри, которая изо всех сил болела за Чарли, подумала, что тот блестяще поставил на место противного Стюарта.

— Ты когда-нибудь был в промышленном городе? — спросил Стюарт.

— Проезжал через Кру на поезде.

— Если так, то ты мог бы кое-что понять. — Стюарт хотел быть более красноречивым, но не мог подобрать нужных слов. Как объяснить им что-либо, сидя здесь, в тропическом раю, где повсюду сновали слуги и дворецкий услужливо подливал вино? Они никогда не поняли бы его.

— Он прав. — Маркус, до этого момента с искренним восторгом следивший за их спором, подождал, пока Бартоломью наполнит его стакан, и продолжил: — Ты, Чарли, ни разу в жизни не был на заводе. И не спускался в шахту.

— Надеюсь, и не придется, — ответил Чарли. — В моей начальной школе, «Бродли-Корт», был старый подвал, куда иногда запирали тех, кто провинился. Его называли «Черная Дыра». Джеми очень часто попадал туда, не так ли? Мне хватило этого, чтобы отказаться от карьеры шахтера.

— Семья твоей матери, Аброты, сделала свое состояние на угле.

Чарли растерялся:

— Не думаю. Они живут в замке Аброт с тринадцатого века.

— Он был полностью перестроен в тысяча восемьсот семидесятом году на деньги, полученные от продажи угля. Твои предки владели шахтами. Всегда неплохо знать свои корни, Чарли. — Повернувшись к Стюарту, Маркус продолжил: — Стюарт, я очень надеюсь, что, когда ты поносил нечестных владельцев заводов, ты не имел в виду своего крестного? — Его глаза сверкали, но по наклону головы и выжидательной позе можно было понять, что он хочет услышать ответ.

— Дав общем-то нет… — ответил Стюарт.

— Что ж, позволь в таком случае и мне высказать точку зрения. На случай, если ты все-таки имел в виду мой опыт работы со Сметикским автоагрегатным заводом. После чего мы позволим этим несчастным рабочим людям убрать со стола. Если бы я не купил эту лавочку шесть лет назад — а тогда там трудились около двух тысяч восьмисот сотрудников, выполнявших никому не нужную работу, — то к сегодняшнему дню завод закрылся бы. На сегодняшний день у нас тысяча сто сотрудников, целый пакет выгодных: заказов, конкурентоспособный современный завод и такая репутация, о какой мы раньше и мечтать не могли. Я не собираюсь делать вид, что не отправлял почти две тысячи людей на свалку истории, но поверь, угрызения совести не мешают мне спать по ночам. — Маркус нетерпеливо откинулся на спинку кресла, его глубоко прагматичная лекция определенно побудила его самого вернуться к делам. — В восемь вечера ужин в клубе. Приготовьтесь выйти без четверти. Сегодня можете заняться, чем хотите. Купайтесь, играйте в теннис, развлекайтесь. Если кто-то хочет сплавать до отмелей, скажите лодочникам. Если захотите понырять — они знают красивые пляжи.

После того как он ушел, ребята молча сидели еще несколько минут. Присутствие Маркуса оказывало на всех такое давление, что после его ухода требовалось какое-то время на то, чтобы привыкнуть к естественной гравитации Земли. Потом Абигейль заявила, что отправляется на поиски фена, Мэри предложила помочь вымыть посуду, а Сэффрон молча пошла на пляж покурить. Чарли, демонстративно отвернувшись от Стюарта, сказал:

— Джеми, пойдем поплаваем на лодке. Маркус сказал, что его люди отвезут нас куда мы захотим.

На причале был привязан катер. Карлтон, шестидесятилетний старший лодочник Маркуса Брэнда с кожей, похожей на растрескавшуюся резину, слонялся возле дверей своего домика. Внутри в идеальном порядке на деревянных полках хранились водные лыжи, удочки, снасти, водолазные костюмы и баллоны с кислородом. Спустя десять минут они уже плыли в открытом море, глядя на белеющие вдалеке особняки клуба «Лифорд-Кей».

— И так, — сказал Джеми, стоя на ветру, — что ты думаешь про наших знакомых?

Чарли хихикнул:

— Больше всего мы похожи на винегрет, не так ли? И это еще мягко сказано. Взять хоть этого коммуниста — одному богу известно, что он здесь делает и вообще почему он крестный сын Маркуса.

— А девочки? По баллам от одного до десяти, пожалуйста.

— Сэффрон получает твердую десятку, без вопросов. Она такая куколка! За обедом у меня встал только оттого, что я сидел рядом с ней. Надеюсь, она не заметила.

— Надо было положить ее руку себе на колено, — посоветовал Джеми. — А сверху-салфетку. И никаких проблем. — Чарли рассмеялся. — А что такого? На твоем месте я поступил бы именно так. Такие девочки, как Сэффрон, ждут этого.

— Ты серьезно? — несмотря на свою браваду, Чарли не мог похвастаться богатым опытом романтических отношений.

— Естественно. Это самый простой способ дать женщине понять, что она тебе нравится. И никогда не подводит. Во всяком случае, не часто.

Чарли задумался. Его мать, леди Криф, никогда не купала детей, и единственной женщиной, которая видела Чарли обнаженным, была Нэнни Аброт.

Перспектива близких отношений с Сэффрон Уивер одновременно возбуждала и путала его.

— Хочешь вина? — Джеми вытащил пробку из горлышка маленькой бутылки.

— Где ты это взял?

— В холодильнике в нашей комнате. Я же говорил, что он доверху набит бухлом, — Джеми отхлебнул из бутылки и передал ее Чарли. — Давай, хватит пускать слюни над Сэффрон. Ты еще не выставил оценки другим девочкам.

— Это уже сложнее, — сказал Чарли. — А можно использовать отрицательные баллы?

— Ты имеешь в виду Эбби?

— Ну и псина! Гав, гав! Один из десяти… нет, это чересчур много. Скорее, половина.

— А я поставил бы ей три или четыре.

— Четыре? Да ты рехнулся! Даже если представить себе, что ты занимаешься с ней этим, то ты никогда не смог бы найти дырку под слоями жира.

— А мне нравятся полные женщины, — беззаботно признался Джеми. — И ты видел ее сиськи?

— Тебе нравятся все подряд.

— Наверное, ты прав. Разумеется, если не считать твою сестру. Ту, у которой усы и кость в носу.

— Мэри Джейн? Моя мать все время пытается выдать ее замуж за нашего соседа, но пока безрезультатно. Очень жаль, у него прекрасные охотничьи владения.

— Он что, слепой? — спросил Джеми.

— Конечно же нет. Он один из лучших стрелков в Ангусе.

— Тогда передай своей маме, что плохи ее дела. Когда дело касается Мэри Джейн, лучше искать слепого жениха.

Мальчики дружно рассмеялись. Начиная с первого класса в «Бродли-Корт» они постоянно потешались и оттачивали свои остроты над сестрами Чарли. Это стало неотъемлемой составляющей их дружбы.

— А как насчет Мэри? — спросил Джеми.

— Мэри? Надо подумать, — Чарли состроил недовольное выражение лица, когда их катер уперся в песчаную отмель, окружавшую коралловый риф. — Она довольно симпатичная. Может быть, немного толстовата, но это не проблема. Неплохие глаза. Про тело ничего не скажу, я так и не смог разглядеть его под этим белым платьем. Поставлю ей оценку после того, как увижу ее в купальнике.

— Так нельзя! Ты должен сказать прямо сейчас.

— Ладно. Тогда пусть будет шесть. Если хорошее тело — то семь. Но все равно она не идет ни в какое сравнение с Сэффрон.

Они спрыгнули на песчаную косу и побродили по пляжу, кидая кокосовые орехи в море и попеременно угощаясь вином из бутылки. После того как кончилась первая, Джеми достал вторую.

— Как получилось, что Маркус стал таким богатым? — спросил Чарли. — Мои родители говорят, что ему досталось большое наследство от жены, когда она умерла.

— Отец утверждает, что от нее крестный получил в основном недвижимость. Теперь у него много фабрик и заводов. Автомобильные и другие — печенье, джем и так далее.

— Моя мать называет все это грязными деньгами.

— Но почему?

— Печенье и автомобили? Спекуляции с недвижимостью? Брось ты, ведь тебе и самому это все не кажется очень интересным, так? Если бы тебя спросили, чем ты зарабатываешь на жизнь, ты ведь никогда не признался бы, что делаешь печенье?

— Если бы я был таким же богатым, как Маркус, то меня это не очень волновало бы.

— Ты так говоришь потому, что твой отец тоже крупный владелец недвижимости.

— Отец не такой уж крутой магнат. Развод с матерью почти окончательно разорил его, нуда ладно. А ведь твои родители никогда не одобряли Маркуса. Я удивлен, что они разрешили тебе отправиться в эту поездку.

— Мать конкретно его ненавидит, говорит, что никто не знает, откуда он взялся, откуда он родом, а для нее это очень важно. Но теперь они настроены не так агрессивно, возможно потому что дела у Маркуса идут очень хорошо.

— Хочешь сказать, как только денег становится очень много, уже не важно, откуда они берутся?

Чарли уклонился от прямого ответа:

— У Маркуса все складывает очень удачно. Некоторые из этих картин в библиотеке действительно хороши. — Сказав это, Чарли задумался. — Джеми, ты помнишь, что сказал Маркус в наш последний день во Франции? Мы все вышли на террасу и отмечали какую-то его сделку.

— Он спросил, что бы мы купили, если бы у нас было состояние. Ты захотел «астон мартин».

— Нет, после этого. Что он сказал после? Про то, что если у него не будет собственных детей, то он может оставить все нам, крестным детям.

— Что-то припоминаю, но смутно, — сказал Джеми. — Мне тогда было семь лет.

— А я очень хорошо помню эти его слова. И у него по-прежнему нет детей.

— Может быть, они появятся позже.

— А может быть, и нет. Есть и такая возможность, и в этом случае…

— Чарли, ты такой расчетливый. Крестный пригласил нас в гости, а ты уже присматриваешься к его Добру.

Чарли рассмеялся:

— В любом случае, об этом не стоит забывать. Однажды это все достанется кому-нибудь.

Отныне жизнь Мэри полностью изменилась. У нее появился парень, она встречалась с Чарли Крифом.

Без преувеличения можно сказать, что из пятнадцати часов, которые Мэри проводила в реальном мире, пять были посвящены планированию ее дальнейших отношений с Чарли. На уроках она отрабатывала свою новую подпись с фамилией Криф: Мэри Криф, Мэри Криф, Мэри Криф. Через некоторое время она почти поверила, что это ее настоящее имя.

Она беспрерывно надоедала подружкам разговорами о своем любимом. Когда новость о появлении у Мэри приятеля распространилась по школе, у нее действительно стало больше друзей. Девочки, которые раньше никогда не опускались до разговоров с Мэри, теперь были готовы общаться с ней, потому что либо уже имели друзей в школе Чарли, либо мечтали о них. В часовне Мэри молилась за Чарли и просила Господа, чтобы Чарли ответил на три ее последних любовных послания.

Однажды утром в школу доставили плотный белый конверт, отправленный из Шотландии и адресованный мисс Мэри Меррет. Приглашение от леди Криф на дискотеку Чарли в поместье Арднейсаг-Хаус было самым роскошным, какое Мэри видела в жизни. Внутри лежала открытка, написанная от руки: «Надеемся, что вы сможете присоединиться к нашему семейному празднику». Ниже стояла подпись: «Верена Криф».

Мэри перечитывала приглашение десятки раз, едва веря собственному счастью. Она сможет погостить у своего Чарли. Ее возлюбленный приглашал ее в гости.

Такси подъехало к гранитным глыбам, которые обозначали въезд в Арднейсаг. Тяжелые железные ворота уже очень давно сорвались с петель и теперь лежали на земле, укрытые слоем снега. Через пару сотен метров от въезда дорога круто поворачивала налево, а затем выходила на широкое поле; весной там цвели нарциссы, но в декабре оно напоминало замерзшее зимнее озеро.

Арднейсаг предстал перед Мэри во всей своей печальной красе. Когда машина остановилась, она начала жалеть, что отправилась в это путешествие.

Мэри расплатилась с водителем и отнесла синий чемодан в передний зал. На полу, на сундуках, под шкафами стояли ботинки, сумки для патронов, а на стене весела карта поместья Арднейсаг, которое показалось Мэри невероятно большим.

Ее никто не встретил, поэтому Мэри прошла дальше и оказалась в большом зале, где на деревянных панелях были развешаны щиты и мушкеты, а отполированная деревянная лестница вела наверх в галерею. Пахло едой и псиной. В углу стоял сервант из красного дерева с коллекцией серебряных чашек и фляжек. Решив, что дальше самой идти нельзя, Мэри остановилась, напряженно вслушиваясь в тишину.

— Пошел, мерзавец, мерзкое чудище! Тебе запрещено забираться на этот диван! — Из-за двери раздался разгневанный женский голос и собачий лай. — Плохой мальчик, Дугал! Р-р-р-р-р… Плохой мальчик!

Робея, Мэри постучала в открытую дверь, которая вела в гостиную, заставленную диванами и столиками с семейными фотографиями в серебряных рамках.

— Простите. Я Мэри Меррет. Я только что приехала.

— Кто? Кто вы такая? — Через комнату на Мэри уставилась огромная, устрашающего вида женщина в кардигане и твидовой юбке. В одной руке она держала газету, свернутую в трубочку, и время от времени тыкала ею в черного щенка лабрадора.

— Мэри Меррет. Чарли пригласил меня в гости на свой праздник.

— Меррет, говорите? Что-то я никогда не слышала про Мерретов. Откуда ваша семья?

Мы живем в Суррее, рядом с Доркингом.

— Неужели? Господи! Суррей. Говорят, что люди когда-то жили в Суррее, но я не могла и подумать, что кто-то обитает там до сих пор.

Не зная, что ответить на это, Мэри спросила:

— А где Чарли? Мне не терпится увидеть его.

— Он на холмах вместе со всеми остальными, — ответила ей Верена Криф. — Надеюсь, они не будут охотиться слишком долго, потому что сейчас темнеет очень рано. Думаю, вам будет интересно осмотреть свою комнату. — Она дернула ручку колокольчика, и в гостиную вошла еще одна дама сурового вида. — Нэнни, это мисс Меррет. Она приехала к нам из Суррея и утверждает, что знакома с Чарли. Не могла бы ты определить ее в какую-нибудь комнату.

Мэри проследовала за дамой через зал, затем вверх по лестнице.

— Это все ваши вещи? — спросила Нэнни, с подозрением глядя на маленький чемоданчик Мэри. — Определенно, вам нравится путешествовать налегке.

Они поднялись на второй этаж и пошли по широкому коридору, устланному потрепанным ковром. На стенах были развешаны акварели с изображениями Арднейсага.

— Тут когда-то был замок? — поинтересовалась Мэри.

— Замок? И кто только сказал вам такое? Это отвратительное здание построили викторианцы[11], а именно — прадед лорда Крифа. Если хотите посетить замок — отправляйтесь в Аброт.

Они остановились у комнаты, на двери которой красной краской был нарисован номер семнадцать. В латунную табличку была вставлена карточка. Мэри прочла имена: свое и Зары Фейн.

Она распаковала вещи, повесила новое платье в гигантский гардероб на плечики, которые больше всего напоминали лом. Несколько досок в стенке шкафа раскрошились, и сквозь них можно было видеть обои в цветочек, чуть менее выцветшие, чем в других частях комнаты. Пол гардероба был накрыт старыми газетами, на которых лежали желтые таблетки крысиного яда. Мэри слегка удивилась тому, что леди Криф ничего не знала о ней, но это не было так уж и важно. Она радовалась, что была у него дома.

Мэри придирчиво осмотрела платье в лиловую и желтую шотландскую клетку с кружевными оборками у воротничка и с облегчением отметила, что оно неплохо перенесло поездку и почти не измялось.

Мэри услышала голоса и шум машины, доносившиеся с улицы, и подошла к окну. Перед домом стояли три «лэндровера», вокруг них прохаживалось человек десять в охотничьей одежде. Они разгружали оружие и выпускали собак. Сначала Мэри не могла найти Чарли, но потом увидела его рядом с Джеми Темплом. Возле них стояла Зара Фейн, приятельница Мэри по пансиону, которая тоже была одета в охотничий костюм и держала в руках ружье.

Переполняемая нежными чувствами, Мэри бросилась вниз по лестнице. Чарли стоял в дверях и расплачивался с загонщиками. Он обернулся и увидел ее:

— О, Мэри. Привет. Не ожидал, что ты сможешь приехать.

Она наклонилась для поцелуя, но он оттолкнул ее:

— Не здесь. Может быть, позже. Нам нужно переодеваться. Скоро начнут собираться гости.

Чарли Криф ненавидел Гонконг. Вот уже семнадцать недель он работал менеджером-практикантом отдела вин и крепких спиртных напитков «Тихоокеанской торговой корпорации Брэнда».

Все опасения Чарли относительно того, стоило ли работать на Маркуса, теперь исчезли. Его положение как крестного Брэнда давало повод надеяться на быстрый карьерный рост. Да и работа была не слишком утомительной. Его кабинет, располагавшийся на Айс-стрит в пристройке к главному штабу Брэнда на Чатер-роуд, был всего в двух минутах ходьбы от бара «У капитана» и «Мандарин-отеля». Трудности своего положения он делил с двумя другими стажерами и китайской горничной Бетти Ву, которая вытирала пыль и занималась стиркой. Ночью она спала на циновке, на кухне у холодильника, поэтому каждый раз, когда хотелось выпить чего-нибудь холодненького, приходилось будить ее. В гавани Аберден стояла принадлежавшая корпорации джонка, которую можно было брать, чтобы сплавать до Ламмы или вдоль побережья к Стэнли. На необитаемых островах имелось несколько коттеджей, и их можно было арендовать для воскресных вечеринок. Положение крестного сына Маркуса позволяло Чарли вне очереди отдыхать в таком домике, стоило лишь поговорить с нужными людьми и объяснить им суть происходящего.

Он быстро научился делать вид, что очень близок к Маркусу, гораздо ближе, чем был на самом деле. Говоря по правде, он не видел крестного уже два года, с вечера танцев в Вест-Кандовер-Парке. Завершив военную службу, Чарли послал Маркусу письмо с просьбой дать ему работу. В ответ пришло письмо, написанное каким-то клерком из отдела кадров, который предложил Чарли пройти всю рутину собеседований и тестирований, включая невероятно нудные «Выходные изучения способностей и профориентации» в каком-то колледже рядом с Брэкли.

Но в Гонконге все было иначе, и Чарли мог врать кому угодно про свой прямой контакт с Маркусом и про то, что его поставили сюда в качестве наблюдателя. Это не помогло ему завоевать симпатии начальства, зато позволило получить определенную свободу действий. Никто не обращал внимания, если он приезжал на работу с двухчасовым опозданием или не успевал вовремя сдать отчет. Что касалось приглашений на различные мероприятия, то тут близость к Маркусу определенно помогала. За три первых месяца его несколько раз приглашали играть в теннис, поплавать или отобедать с местными директорами ТТКБ, и все решили, что появление Чарльза Крифа, старшего сына и наследника лорда Крифа из Арднейсага, родственника графа Аброта и крестного сына Маркуса, принесет гонконгской общественности большую пользу. Он не очень-то утруждал себя общением с соотечественниками, не проявлял особой благодарности за те знаки внимания, которые ему оказывались, но зато был молод, высок, холост, имел хорошие связи, и этого оказалось достаточно для общественного признания.

Восхитительная жизнь Чарли в Гонконге омрачалась только тем, что ему постоянно не хватало денег.

Будучи стажером отдела вин и крепких алкогольных напитков, он находился в самом визу тарифной сетки Корпорации Брэнда. Кроме этого, каждый месяц бухгалтерия вычитала из его заработка стоимость организованных им мероприятий и зарплату для горничной. Считалось, что каждый месяц он получал щедрую помощь от родителей, но на самом деле это было не так. Поместье Арднейсаг продолжало борьбу за выживание, год от года становившуюся все труднее. В последнем письме Алистар Криф сообщал о том, что собирается продать Инверкерн — ферму на окраине имения. Он очень сильно зависел от событий, происходивших в Лондоне, но сообщал, что до него доходили обнадеживающие слухи об успехах «Гремерси-Парк» — проекта Зубина, в котором он стал одним из инвесторов. Зубина Шварцмана он называл не иначе как «тот умный американский еврей, с которым я познакомился на танцах у твоего крестного».

Вскоре Чарли понял, что, живя в Гонконге, тратил существенно больше, чем зарабатывал. Он вовсе не был экстравагантным щеголем или мотом, просто считал, что его жизнь должна соответствовать — хотя бы внешне — неким минимальным стандартам. Все были уверены, что дела у него идут хорошо, и Чарли не видел смысла разочаровывать общественность. Он заказывал рубашки, костюмы и пижамы у портного из «Мирамар-отеля» или у Хинг Ченга из «Мандарина». В обеденный перерыв или после работы он выпивал в баре «Бык и медведь» или в «Годауне». Ему быстро наскучила еда, которую готовила Бетти Ву, — чаще всего это была жареная курица, овощи-фри или пиявки в сиропе — поэтому по вечерам он ужинал в ресторане. В конце семидесятых годов Гонконг был переполнен странствующими английскими девушками, направлявшимися в Таиланд или на Бали. Они останавливались в городе на недельку-другую, чтобы купить фотоаппарат, перед тем как отправиться дальше, в Чанг-Май или в Чанг-Рай. (Чарли так и не узнал, где находятся эти экзотические места, но зато отлично усвоил, что, пока эти симпатичные девушки в обтягивающих розовых брюках гостили в Гонконге, они были не прочь переночевать в его гостиной, поужинать в ресторане, а потом отблагодарить его за щедрость.)

Однажды вечером он собирался пойти в ресторан, как вдруг зазвонил телефон. Чарли поднял трубку:

— Алло? Это Чальи Клиф? Я хотсю заказать два четвейтых номера с жаленным лисом, яйтсами и кливетками…

Обладатель голоса старательно пародировал китайский акцент.

— Кто говорит? — Чарли страдал от похмелья и был не в настроении.

— Моя — китайский лабочий. Ваша хочеть, чтобы моя научили его китайским любовным плиемам?

— Слушайте, мне это уже порядком надоело, это совсем не так забавно, как вам кажется.

— Господи, Чарли, остынь. Что стряслось? Неужели ты и вправду стал напыщенным ничтожеством?

— Джеми? Черт, я должен был догадаться! Ты где сейчас?

— В аэропорту.

— Здесь? Ты в Кай-Так?

— А где же еще, мерзавец ты эдакий? В Москве, что ли? На самом деле я только что был там. Прилетел рейсом «Аэрофлота».

— Но что ты забыл в Гонконге?

— Это сложная история. Объясню тебе все за ужином. Ты ведь заберешь меня отсюда? Если ты еще не понял, я собираюсь остановиться у тебя.

Чарли был невероятно рад видеть Джеми. До этого момента он даже не представлял, как сильно соскучился по своему лучшему другу. Они поужинали в монгольской шашлычной в Ванчай и никак не могли наговориться. Они вспомнили все свои старые шутки, и Чарли словно на несколько часов вернулся в Лондон.

Молоденькая китаянка, принявшая их заказ, выглядела просто великолепно. Пока она разводила огонь и поливала мясо. Джеми несколько раз щупал ее за зад, и каждый раз она в ужасе подпрыгивала. Когда девушка принесла их заказ, он спросил:

— У вас в меню нет клубнички?

— Клубнички? — нервно переспросила она.

— Ну да, клубнички. Китайцы любят клубничку? — И он озарил ее своей фирменной заигрывающей улыбкой.

— Пойду узнаю, — ответила официанта и спешно скрылась за дверями кухни.

Через минуту возле их столика появилась огромная китайская матрона, которую Господь наградил мускулатурой и черными подмышечными волосами, как у профессионального борца.

— Да?

— Господи, Чарли, почему ты не предупредил меня, что здесь работает твоя сестра, — Чарли невинно улыбнулся подошедшей официантке. — Два жареных цыпленка, пожалуйста. Два больших пива. И чтобы ваша дочка потом пришла за грязной посудой…

Когда они устали хохотать, Чарли сказал:

— Ну так чем ты занимаешься в Гонконге?

— Сматываюсь от властей. — Джеми устало закатил глаза. — Ничего серьезного, в смысле, меня не ловит полиция. Ничего страшного. Мне просто посоветовали покинуть родину на несколько недель.

— Но почему? Чем ты занимаешься?

— Всякими глупостями. Все дело в моих соседях по квартире. Ты с ними не знаком. Иногда они балуются дурью — только сами, но до них все равно добрались легавые.

— Ты говоришь о наркотиках? Ты поосторожней, Джеми.

— Если честно, Чарли, то сам я не увлекаюсь этим делом, во всяком случае не часто. И уж точно не принимаю ничего серьезного. Это все мои соседи. Даже если бы я захотел попробовать, то не смог бы себе этого позволить. Я на мели.

Они заказали еще по пиву, и Чарли пошутил:

— Только ради бога, не покупай ничего здесь. В Гонконге вешают наркоторговцев. Ты видел объявления в аэропорту?

— Здесь я ни за что не буду заниматься этим. Особенно если остановлюсь у тебя. Ты ведь теперь почти заправляешь всем гонконгским филиалом, верно? Так мне рассказывали.

— Это не совсем так, — ответил Чарли, которому тем не менее было приятно узнать о таких слухах. — От кого ты слышал эти глупости?

— Как-то раз отец повстречал Маркуса, и тот рассказал ему, что твои дела идут отлично.

— Это сказал Маркус?

— Ты его любимый крестный сын. Так сказал отец.

Чарли почувствовал, как волна удовлетворения захлестнула его с головой. И так, в конце концов его усилия были оценены по достоинству. В каком-то смысле это не удивило его — он заставил весь склад ходить по струнке и все время чувствовал, что справляется со своими обязанностями лучше, чем другие стажеры.

К тому моменту, когда молодые люди закончили ужин и сели в такси. Чарли окончательно уверился в том, что вскоре его ждет увеличение зарплаты и повышение в должности. Чем больше он думал об этом, тем четче представлял себе, каким быстрым будет его путь наверх.

Просто невероятно, скольких людей знал Джеми. Проведя всего несколько дней в Гонконге, он выяснил, что половина туристок из Лондона — его подруги. У него были школьные товарищи, которые теперь работали в «Жардин Мэтсон» и у Свира, и они тоже были очень рады видеть его. Весь день, пока Чарли работал, Джеми звонил друзьям и строил планы. Бетти Ву, которую до того времени ни разу не видели улыбающейся, мгновенно попала под влияние Джеми, по собственной инициативе взяла у него грязное белье и, краснея, вернула его постиранным и отутюженным.

Каждый вечер они устраивали праздники на шестнадцать и более человек. Казалось, что всем постоянно хотелось общаться с Джеми, но, когда приносили счета, он всякий раз просил Чарли позаботиться об этом, обещая ему вернуть потом все сполна.

Однажды вечером Чарли сказал:

— Так не может продолжаться. Я плачу за все. Я почти разорен.

— Позволь мне сегодня решить эту проблему, — загадочно ответил ему Джеми. — Я покажу тебе один трюк.

Тем же вечером очень большой компанией они пошли в ресторан «Цечуань» на Натан-стрит. Всего их было больше двадцати человек, и они заняли весь стол. Джеми в окружении шести самых сексуальных и популярных девушек Гонконга правил бал. Чарли наблюдал за другом с завистливым восхищением и пытался понять, что же женщины находили в нем.

Джеми не рассказывал ничего интересного или увлекательного. Он просто много смеялся и периодически поправлял челку. Он мог прикасаться к девушкам так, что те не видели в этом ничего зазорного. Одна рука Джеми покоилась на запястье Джорджи, а вторая обвивалась вокруг плеч Рейчел; и ни одна из них не возражала.

Но стоило Чарли прикоснуться к девушке, как она немедленно старалась отодвинуться куда-нибудь подальше, как будто он грязно приставал к ней.

Принесли счет, и Джеми протянул за ним руку:

— Сюда, пожалуйста. — Он взял счет, внимательно изучил его, пересчитал сидевших за столом и, достав ручку, занялся делением в столбик. Когда подсчеты были окончены, он поднял глаза. — Сегодня каждый мальчик платит за одну девочку, и я добавил чаевые. С каждого мужчины по двести гонконгских долларов. — Повернувшись к Чарли, он добавил: — Сегодня я плачу за тебя, поэтому с меня — за четверых.

Он собрал со всех деньги — стопку красных и зеленых долларовых банкнот — и внимательно пересчитал их.

— Готово, все в порядке. Тарелки мыть не придется.

Все направились вниз по Натан-стрит, по пути подшучивая над прохожими. Чарли подошел к Джеми и шепотом спросил:

— Ничего не понимаю. Ты ведь сказал, что у тебя нет денег.

— Точно, нет. Когда я делил всю сумму, то исключил нас с тобой. Мы ничего не заплатили.

Чарли с ужасом и уважением посмотрел на него:

— Черт возьми, и часто ты это делаешь?

— Да почти никогда. Я предпочитаю брать в долг у друзей.

— А что, если все узнают?

— Они ни о чем не догадаются: никто ведь не видел общей суммы. Потом, когда приходится платить за женщину, никто не будет торговаться.

Они подходили к паромной переправе «Стар», чтобы вернуться на остров, когда Джеми что было сил закричал:

— Мэри?!

У сходней стояла девушка в вельветовом пиджаке и пожилой мужчина в блейзере.

— Джеми! Как я рада. Ты знаком с моим отцом, Дереком Мерретом? — Тут Мэри заметила Чарли, стоящего рядом со своим приятелем. Она покраснела и представила его тоже.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Мэри.

— Я в гостях у Чарли. А ты?

— А я в гостях у папы. Он работает у Маркуса, занимается торговыми перевозками.

— Нам всем нужно обязательно встретиться как-нибудь вечером, — предложил Дерек Меррет, потирая руки с заискивающей улыбкой. — Вы ведь все трое — крестные дети Маркуса, не так ли? Это замечательный повод собраться.

— Дай мне свой номер телефона, — сказал Джеми. — Встретимся, выпьем чего-нибудь…

Взойдя на паром, Чарли спросил:

— Ты на самом деле собираешься звонить ей?

— А почему бы и нет? Она чудесно выглядит, или ты не заметил?

— Ее отец — ужасная посредственность. А как еще назвать человека, который носит «Хаш-Паппиз» и кожаные заплатки на локтях?

— Я не обратил внимания. Слишком увлекся Мэри. Она теперь такая хорошенькая…

Чарли пожал плечами.

— Она ведь нравилась тебе раньше. Тогда, в Нассау… на площадке для гольфа.

— Забудь об этом, Джеми. Мы просто целовались.

— Ты должен попробовать еще раз. Почему бы и нет? Она здесь, в Гонконге, и хочет этого.

— Не говори глупости.

— Ну конечно, она хочет. Ты что, ничего не видишь? Как только увидела тебя, сразу же покраснела как свекла. Говорю тебе — дело верное. Пригласи ее на ужин, и ты без труда залезешь к ней в трусики.

Чарли призадумался. До тех пор, пока Джеми не обратил его внимания, он не замечал, как сильно изменилась Мэри. Она действительно стала довольно привлекательной. Черные глаза светились здоровой энергией, кожа была розовой, зубы — почти идеально белыми. Под вельветовым пиджаком скрывалась высокая упругая грудь. Чарли чувствовал, что на вечеринке в Арднейсаге обошелся с ней слишком грубо. Разумеется, он не собирался извиняться, но старался избавиться от тех воспоминаний. В конце концов, какой в этом был смысл? Они жили так далеко друг от друга и. как он полагал, вращались в разных слоях общества. Как и мать, Чарли испытывал врожденное презрение к Суррею — графству, которое так и не удосужился посетить. Он знал, что там было полно нелепых тюдоровских[16] вилл с длинными подъездными аллеями, фонтанами и мостовыми. Краткое знакомство с отцом Мэри только подтвердило его невысокое мнение о людях, живших там.

Однако предложение Джеми забраться к пей в трусики ценой всего одного ужина серьезно заинтересовало Чарли.

Он понимал, что в смысле сексуального опыта он и в подметки не годился своему другу. Эта область человеческих отношений всегда была для него источником смущения и неуверенности.

— Ну? — спросил Джеми, когда они сели в такси. — Что ты надумал? Собираешься залезть Мэри Меррет под юбку или как? — Чарли передернуло. — Если нет, то я попробую сам.

Чарли удивленно посмотрел на приятеля:

— Ты попробуешь? Ты же сам только что сказал, что ей нравлюсь я.

— Я сказал, что ты можешь заполучить ее в любой момент. Но если ты не хочешь, то я сам примусь за дело. Решать тебе.

Чарли открыл пиво и залил им остатки виски, плескавшегося у него в животе. Следовало признать, что идея о коротком романе с Мэри, если все действительно было так легко и просто, казалась ему достойной внимания. Если Джеми прав и она действительно хочет его, то почему бы и нет? Он не собирался лезть из кожи вон и тратиться на ужины, цветы, но если все было так доступно, то попробовать определенно стоило. И уж конечно, не хотелось пропускать туда Джеми. Чарли казалось, что фан-клуб друга был уже достаточно велик, поэтому он ответил:

— Думаю, Джеми, я сам займусь ею.

— Молодчина!

Перед сном они решили пригласить Мэри в один из коттеджей Корпорации Брэнда в ближайшие выходные.

— Самое интересное в китайских островах — это то. что они очень похожи на шотландские, — сказал Чарли, когда паром отчалил от пирса и направился обратно в залив Сильвермайн. — Вон тот вид с легкостью можно принять за Арднейсаг со стороны Ин-веркерна.

Они успели сесть на вечерний рейс на Муи-Ву, отправлявшийся от центрального порта. Мэри впервые покинула центр Гонконга и всю дорогу смотрела в запотевшее стекло иллюминатора, наблюдая за джонками, бороздившими воды Южно-Китайского моря, и разглядывая черные скалистые острова, которыми был усыпан пролив.

После того как Джеми пригласил ее съездить в ближайшие выходные на Лантау, она пребывала в состоянии постоянного и радостного возбуждения. Встреча с Чарли снова пробудила в ней былые чувства. С памятного вечера в «Лифорд-Кей» прошло уже шесть лет, и все это время она методично подавляла в себе любые проявления тоски. В течение четырех лет после унизительного приема в Арднейсаге она находилась во власти разрушительной одержимости. Она просыпалась по ночам, и перед ней стояли лица Чарли и Зары, которых она тогда потревожила в своей комнате. Учась в кулинарной академии, Мэри каждый день вспоминала Чарли, представляла его вместе с Зарой и предавалась самоуничижению, воображая, как они, должно быть, счастливы вместе. Она не могла обвинять Чарли в том, что произошло: Зара — коварная и подлая — представлялась ей главной злодейкой в этой пьесе. В Годельминге, когда к ней подходили другие молодые люди, она каждый раз давала им понять, что у нее уже есть любимый человек, поэтому всегда была одинока.

Только когда Чарли изменил ей во второй раз — Мэри именно так воспринимала его попытку изнасиловать Сэффрон, ей удалось побороть одержимость и расстаться с надеждой, что однажды он вернется к ней.

То, что она увидела позади шатра во время праздника у Маркуса, глубоко потрясло ее. Той ночью Чарли предстал перед ней совершенно иным — пьяным и склонным к насилию над другими. Мэри старалась не думать, что произошло бы, не приведи она Стюарта на помощь. Но роль Стюарта также казалась ей неоднозначной. Неужели обязательно было применять грубую силу и кидать Чарли на землю, когда тот был совершенно пьян? Даже в тот момент Мэри порывалась подбежать к Чарли, обнять и защитить его.

Они вышли на причал в Муи-Ву, держа в руках легкие дорожные сумки. Море было зловещим и грязным. За шлагбаумом начинался китайский рынок, где продавали только рыбу. Чарли пошел вперед, надеясь поймать такси. Глядя на него, Мэри снова подумала о том, как же хорошо он выглядит. Уволившись из армии, он отрастил волосы немного длиннее, чем обычно, но сохранил свою горделивую осанку: грудь вперед, плечи назад.

Подъехав к коттеджу, под каменным Буддой у черного входа они нашли ключ. Дом состоял из трех скупо обставленных спален и гостиной с гравюрой девятнадцатого века над камином, на которой был изображен чайный клипер в бухте Виктория.

Джеми принес холодного пива, и они уселись на улице на каменной скамейке, глядя по сторонам. Вдалеке виднелись флаги, косые крыши монастыря По-Линь и горная вершина, окутанная туманом.

Открыв вторую банку «Сан-Мигеля», Джеми сказал:

— Вы представляете, как классно было бы выращивать здесь гашиш. Можно было бы возделывать целый склон холма, это принесло бы целое состояние.

Заметив встревоженное лицо Чарли, он добавил:

— Я только пошутил. Думаю, если бы Маркус услышал, что его дом захвачен полицией, то тоже не обрадовался бы.

Чарли заранее заказал горничной, которая приглядывала за домиком, коробку с провиантом, и Мэри вызвалась приготовить ужин. Распаковывая продукты, она гадала, по какому принципу Чарли отбирал их: там лежали белая морщинистая курица, завернутая в газетную бумагу, два полиэтиленовых пакета белой редиски, банка говядины в устричном соусе и три бутылки «Гленфиддича». В кладовке она нашла рис, оставленный предыдущими постояльцами, котелок, соевый соус и баночку мятного желе. Мэри хотелось приготовить что-нибудь очень вкусное, но сейчас она столкнулась с катастрофической нехваткой ингредиентов. («Что он собирался делать с огромной редиской? Жарить? Запекать?») Процесс приготовления пищи и осознание полноты своей власти на этой странной кухне наполнили сердце Мэри счастьем.

Мэри накрыла стол в гостиной. В выдвижном ящике она нашла свечи и салфетки с изображением охотников, стреляющих по уткам. Тарелки выглядели так, как будто их не мыли лет сорок, — когда Мэри положила их под струю воды, грязь стала стекать ручейками. Удивительно, но ужин обещал быть совсем не плохим. Когда пришла пора позвать мужчин с террасы, Мэри была горда тем, что каким-то образом смогла сделать все это своими руками.

За ужином Чарли был невероятно внимателен и обворожителен. Он смешил Мэри рассказами об обитателях поместья Арднейсаг.

Впервые Джеми сидел тихо и не вмешивался, пока Чарли развлекал их.

Сразу же после ужина, сославшись на плохое самочувствие, он отправился в постель.

Чарли налил пару стаканчиков виски и вышел на террасу.

— В этой части света потрясающие звезды. Их так хорошо видно.

Чарли и Мэри сидели рядом на каменной скамейке и смотрели в черное небо. Из монастыря до них доносился мелодичный перезвон музыки ветра.

Чарли решил начать издалека и поначалу делал вид, что потягивается, но потом обнял Мэри за плечи, как осьминог захватывает щупальцами свою жертву. При этом он продолжал смотреть в небо, будто ничто его не занимало, кроме астрономии, а рука, медленно поглаживавшая плечо Мэри, была совершенно независимым от него существом, за которое он не мог нести ответственность.

Мэри почувствовала, что ее сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Столько лет она ждала этого момента и теперь не знала, что делать.

Рука покинула плечо и направилась в сторону левой груди. Пальцы бегали по ее блузке, как армия муравьев, но Мэри не подавала вида, что ее что-то беспокоило. Чарли смотрел на звезды.

— Чарли, что ты делаешь? Как же Зара?

— Зара? Какая такая Зара?

— Зара Фейн. Ты ведь с ней встречаешься, не так ли?

— Ах, эта Зара. Нет, боже упаси, с чего ты это взяла?

Мэри смутилась:

— Но тогда, в Шотландии…

— Это ничего не значит и никогда не значило. Дело в том, что Зара даже не шотландка. Она просто все время притворяется, но их семья купила дом всего двадцать лет назад.

В любом случае, — он наклонился, чтобы поцеловать Мэри, — кому нужна эта Зара? Ты гораздо симпатичнее.

Мэри ответила на его поцелуй. Потом Чарли сказал:

— Идем в дом — пора заняться делом.

Приглашение больше напоминало приказ. Мэри покорно подчинилась и пошла за ним в спальню. Он уже успел снять рубашку и теперь развязывал шнурки, поставив ногу на кровать.

— Поживей, снимай свое обмундирование, — сказал он, стягивая брюки. — Давай не будем тратить время на чепуху.

Мэри сняла одежду и в одном белье нырнула под одеяло. Простыни оказались холодными и немного влажными. Чарли присоединился к ней.

Он спустил ее трусики до лодыжек, разделся сам и вошел в нее. Мэри закрыла глаза и прикусила губу. Чарли несколько раз сделал ей больно, а потом вдруг неожиданно вытащил член и кончил ей на лобок. Первый сексуальный опыт Мэри продолжался не больше одной минуты.

Потом она лежала в постели и не знала, что ей делать дальше. Чарли пошел в туалет, а когда вернулся, сказал ей:

— Не могла бы ты принести мне виски, Мэри? По-моему, у нас еще осталось.

Она накинула на плечи его халат и вышла на кухню, чтобы поискать «Гленфиддич». К ее сожалению, там был Джеми, который вышел за пивом.

Он приподнял бровь и со значением спросил: — И так?

Униженная Мэри не знала, что ответить, сделала вид, что не поняла его, и принялась составлять тарелки в мойку.

— Я сгораю от любопытства. Чарли снимает носки перед сексом?

Она не ответила.

— Понимаешь, это единственное, чего ты никогда не можешь знать наверняка про своего лучшего друга. Ты ходишь с ним в одну школу ездишь на каникулы, гостишь у Маркуса, но в той части, что касается трах-трах. ты ничего про него не знаешь. И никогда не узнаешь, если только ты не гомик или не спишь с теми же женщинами. Так что давай выкладывай все как на духу.

Мэри с грохотом бросила тарелки в мойку и, рыдая. убежала к себе в комнату.

Джеми сидел, положив ноги на стол, в своем кабинете на втором этаже. Его офис располагался над магазином банных принадлежностей, неподалеку от изгиба Кингз-роуд. Он курил и держал возле уха телефонную трубку, откуда доносились равнодушные гудки, — вот уже пять минут Джеми пытался дозвониться в парикмахерский салон на Хай-стрит. Наконец его терпение было вознаграждено и к телефону подошли.

— Добрый день, миссис Бланко. Это Джеми Темпл из журнала «На краю света», у меня для вас очень хорошие новости.

— Что, правда?

— Ваш салон был только что признан одним из десяти лучших в регионе, где распространяется наш журнал. Мои поздравления, миссис Бланко, это заслуженная победа!

— Правда? — По ее голосу можно было понять, что она уже почувствовала подвох, но ей все равно приятно.

— Миссис Бланко, мы планируем выпустить специальную статью о победителях этого конкурса в следующем номере, там обязательно будет упоминание и о вас. Мне хотелось бы знать, не желаете ли вы заказать рекламу у нас в журнале, чтобы, так сказать, закрепить успех?

На сей раз в ее голосе появилось явное подозрение:

— Напомните мне еще раз, какой журнал вы представляете?

— «На краю света». Наше издание выпускается сертифицированным тиражом и распространяется в Челси, Фулеме, Патни, Парсонз-Грине, Херлингхеме и Эрлз-Корте. Мы очень популярны. Тираж семьдесят тысяч. — Джеми подмигнул Венде и состроил рожу.

Венда работала помощником продавца рекламы журнала «На краю света». Родом она была из Австралии — из Перта или, может быть, Аделаиды.

— Простите, миссис Бланко, вы сказали, что не хотите заказывать у нас рекламу? Уверяю вас, что все ваши конкуренты уже дали согласие, — он просмотрел список, — согласились «Сегодня», их поддержали «Завивка и окраска», «Парикмахерская по соседству» на Бромптон-роуд, «Капитан» с Гунтер-Грув… — Джеми отодвинул трубку от уха и затянулся сигаретой. — Что ж, мне жаль, что вы так решили, миссис Бланко. Если вы не сможете заказать у нас рекламу, я сомневаюсь, что редакция будет заинтересована в вашем участии. Это будет очень печально… Большинство из наших победителей с радостью приняли предложение. Специально для вас я готов снизить стоимость рекламного модуля до ста сорока фунтов, что практически бесплатно для журнала с тиражом в девяносто тысяч. — Он взял со стола ножницы и сделал вид, как будто пытается перерезать телефонный шнур.

Глядя на Венду, он прошептал: — Милочка, что вы делаете после работы? Как насчет сходить куда-нибудь?

— С удовольствием, — прошептала она в ответ. — А кто платит?

— Ты. Но я заплачу за тебя завтра, когда мы получим комиссионные. — Он снова вернулся к телефонному разговору: — Вот что я вам скажу, миссис Бланко. Мне очень понравился ваш голос, и я хочу помочь вам. Готов предложить полполосы за восемьдесят фунтов, но пусть это будет нашим секретом. Если об этом узнают ваши конкуренты, мне несдобровать. Договорились? Очень хорошо. Еще раз мои поздравления вам и вашему славному заведению. — Он положил трубку и устало вздохнул: — Господи, что за упрямая корова! Чуть-чуть не сорвалась.

Венда удивленно подняла брови:

— Я не ослышалась, Джеми? Ты действительно пообещал ей тираж в девяносто тысяч?

Джеми весело рассмеялся:

— Я сказал девяносто? Даже не знаю, что это на меня нашло. Как думаешь, мне стоит перезвонить ей и назвать другую цифру?

Между продавцами рекламы из «На краю света» шло негласное соревнование, кто сможет убедительнее обмануть клиента относительно тиража журнала и сохранить при этом серьезное выражение лица. Журнал печатался тиражом пятнадцать тысяч экземпляров, из которых половина распределялась по почтовым ящикам местных жителей, а остаток развозился по любым учреждениям, которые были готовы их забрать, или же просто оставлялся у входа в метро.

— Знаешь что, Джеми, — сказала Венда, когда они уже собрались двигаться в сторону паба, — ты такой… такой хитрый. Ты похож на херувима, но такой проказник! Кто-нибудь говорил тебе об этом?

— Может быть, пару раз… За день в течение последних двадцати трех лет. Вот что я скажу. Венда, купи-ка мне двойную водку, и я покажу тебе, как умею проказничать.

Спускаясь вниз по лестнице, они встретились с Пирсом Анскомбом, владельцем «Конца света», который возвращался с обеда. В дополнение к своим обязанностям владельца издания он был ресторанным критиком. Большая часть его времени уходила на поедание невероятных размеров бесплатных порций, которые ему предоставляли во всех окрестных итальянских тратториях; он редко освобождался раньше пяти вечера.

— Уже уходите? — спросил он, пошатываясь и держась за перила. Джеми заметил, что его плащ цвета верблюжьей шерсти с темно-коричневым воротничком подходил по цвету к его зубам.

— Точно, Пирс. У нас был очень сложный день, мы продали кучу рекламного места. Завтра тебе придется выплатить нам целое состояние в качестве премиальных.

— Это прекрасное маленькое дельце, — ответил ему Пирс. Он продолжил свой путь вверх по лестнице, спотыкаясь о каждую ступеньку. — Я рассказывал вам, что Сеймор Бивербрук однажды предложил мне за этот журнал два миллиона фунтов?

— Он должен был назвать цену вдвое больше, — неискренне сказал Джеми. — А если серьезно, то за такое качество и десяти миллионов было бы мало.

Джеми работал в «На краю света» с лета. Если быть точным, то его деятельность в этом уважаемом издании сводилась к периодическим набегам в офис, использованию рабочего телефона в личных целях и заигрыванию с офисными девушками. Его зарплата, которая состояла из комиссионных, выплачивалась наличными днем в пятницу, если, конечно. Пирс успевал зайти в банк до его закрытия. После удачной недели, когда Джими приходил на работу три или четыре раза и подолгу сидел на телефоне, он мог унести триста-четыреста фунтов, которые тут же тратил на выпивку, сигареты и постоянно растущие дозы кокаина. Стоило ему захотеть, и он начинал продавать рекламу лучше всех. Его голос звучал так дружелюбно и открыто, что клиенты были готовы есть у него с руки. Его коронным номером была продажа рекламы на четверть полосы небольшим фирмам с Нью-Кингз-роуд, чаще всего магазинам осветительной аппаратуры или классической одежды. В обеденный перерыв он гулял по улицам в своем черном пальто, купленном словно на вырост, и знакомился с девушками.

Официально Джеми проживал вместе с матерью на Клэнкарти-роуд, в сыром викторианском особняке, куда Маргарет Темпл перебралась после развода с Майклом. Этот район Фулема был переполнен брошенными женами. Маргарет с трудом смирилась с переездом из Саус-Итон-плейс на Клэнкарти-роуд. Она до отказа забила небольшой дом мебелью и картинами, которые привезла с собой. На каждом столике лежала херендская вышивка с попугаями или туканами или стояли стаффордширские статуэтки и серебряные шкатулки. Стены крошечной гостиной были увешаны несоразмерно большими холстами, которые они с Майклом купили за время своего брака.

Джеми считал этот особняк чересчур тесным, у него там начиналась клаустрофобия, поэтому большинство ночей он проводил вне дома.

Он вел кочевой образ жизни, ночевал на полу или чаще в теплых постелях множества разных девушек. Одну ночь он проводил в Бина-гарденс, а следующим вечером засыпал где-нибудь на чердаке больницы сестринского ухода. Он водил знакомство с девушками, жившими на первом этаже в Лексхем-гарденс, они всегда были рады видеть его, так же как и некоторые вполне приличные сверстницы, которые по-прежнему жили с матерями.

В Джеми было что-то такое, отчего женщины с легкостью отправлялись с ним в постель, даже не успев толком познакомиться. Он был красив и беззаботно очарователен, к тому же он казался совершенно безобидным, и о нем хотелось заботиться. Джеми был рассеян, мил, ненадежен и постоянно везде опаздывал. Если ему доверяли ключ от входной двери, он обязательно терял его. Он не умел водить машину, потому что ленился ходить на занятия в автошколу. Он пользовался репутацией настоящего мастера поцелуев и лишил девственности целое поколение девушек, гулявших в Челси, многие из которых на долгие годы сохранили приятные воспоминания о нем. Несколько месяцев он обитал в чулане под лестницей в доме на Глеб-плейс. Дом принадлежал девушке по имени Флер Эртон-Филлипс, она жила там вместе с тремя подругами. Джеми приютили как домашнего питомца («он такой милый!»). Вытащив из чулана старый пылесос и коробки с запасными лампочками, девушки положили на их место матрас и одеяло, и Джеми отпраздновал новоселье. Это тесное, зловонное помещение, едва ли превышавшее по размерам стандартный гроб — там нельзя было даже сесть, — вскоре получило романтичное название «Туннель любви».

До сих пор некоторые уважаемые замужние женщины, живущие в Уилтшире, Глостершире и Оксфордшире, краснеют, загадочно улыбаются и нервно поглядывают в сторону своих мужей-брокеров, если при них вспоминают о «Туннеле любви».

Хотя большинство любовниц Джеми были молоденькими блондинками, он ни в коем случае не мог позволить себе ограничиться общением со сверстницами. Непродолжительное время он был возлюбленным жены известного дрессировщика лошадей Хонки Гилборна. Они познакомились в кафе «Жостин де Бланк» на Слоан-стрит, где Джеми убивал время, а Лавинья пила кофе, радуясь дорогим подаркам к собственной свадьбе, которые она только что заказала. Джеми стал откровенно пялиться на базарного вида крашеную блондинку в обтягивающих джинсах, пахнущую дорогим парфюмом. По какой-то причине Лавинья позволила этому симпатичному юноше, который едва ли был старше ее сына, завести разговор и вскоре неожиданно для самой себя пригласила его домой выпить и перекусить чего-нибудь. Спустя два часа она уже сажала Джеми в такси, думая о том, что познакомилась сегодня с лучшим любовником за всю свою жизнь.

Сидя за своим столом в комнате, где кроме него обедали еще трое стажеров, Стюарт наблюдал за жизнью, кипевшей в служебной столовой компании «Шиплейк и Клегг».

Обеденный перерыв едва успел начаться, но огромный зал уже был заполнен до отказа. Отдельно сидели бангладешцы, которые в те годы составляли существенную часть всей рабочей силы предприятия. Рядом с ними за столиками можно было видеть выходцев из Бенгалии и Тамила и уроженцев Бирмингема, которых становилось все меньше и меньше. Деды или даже прадеды некоторых из них тоже работали на «Шиплейк и Клегг». В отдельной комнате был накрыт столик для руководства. Рабочие сами накладывали себе еду руководителям полагалось «серебряное обслуживание» — пожилые официантки в передниках. Как стажер, Стюарт должен был обедать вместе с руководством, но ему это всегда доставляло неудобства. С большим удовольствием он сел бы за общий стол с рабочими. Такая сегрегация казалась ему очень характерной как для всей британской промышленности в целом, так и для «Шиплейк и Клегг» в частности.

Он поступил на работу сразу же после окончания университета. Стажировка на одном из многочисленных предприятий родного города стала для него настоящим подарком, потому что теперь он мог жить дома с матерью. «Шиплейк и Клегг» считался одним из старейших заводов западных и центральных графств Великобритании. Он был основан в середине XIX века двумя легендарными жителями Бирмингема Джошуа Шиплейком и Эбенезером Клеггом. Первоначально предприятие занималось плавкой и литьем металла, после этого переквалифицировалось на текстильное производство и к концу семидесятых целиком переключилось на выпуск электротоваров. В правлении до сих пор сидели праправнуки основателей — два Шиплейка и один Клегг.

За несколько первых месяцев работы Стюарт устал от множества традиций и обрядов, которые играли существенную роль в повседневной жизни компании. Каждые четыре недели его переводили из одного отдела в другой. Он начал с мастерских, где работал инспектором сборочной линии, затем был переведен в бухгалтерию, отдел кадров, отделы местных и зарубежных продаж. В каждом из этих подразделений ему приходилось привыкать к новому распорядку дня, новым традициям, которые сложились там за предшествующие годы, строгому разделению труда, из-за которого он не мог ни на йоту отступить от своих должностных инструкций. Среди конторских служащих были такие, кто работал в «Шиплейк и Клегг» более тридцати лет, все это время изо дня в день занимаясь одним и тем же. Больше всего Стюарта удивляло, как сильно все они были привязаны к этим обычаям и как болезненно относились к любым попыткам внести какие-либо изменения. На десятой неделе он понял, что две женщины, сидевшие в разных концах завода, заносят в свои тетради практически идентичную информацию о продажах, и рассказал об этом заместителю главного управляющего, предложив устранить этот элемент дублирования. Через несколько минут он уже стоял перед главным управляющим, который дал ему понять, что «если ты, приятель, еще раз сделаешь подобное умное замечание, то всему отделу придется положить ручки, встать и выйти; и что мы тогда будем все делать, а?».

К концу первых шести месяцев Стюарт осознал, что у его новых работодателей большие проблемы. Ему не нужно было видеть результатов деятельности, которые хранились в строжайшей тайне, чтобы понять, что завод близок к краху.

Проработав полтора года, Стюарт принял важное для себя решение. Он обдумывал его несколько месяцев и никак не мог найти приемлемый вариант. Но однажды, сидя в столовой для руководства и доедая обед, словно колонизатор, пользующийся благами сегрегации, он понял, что пришла пора действовать. В тот же день он позвонил в приемную Терренса Клегга, управляющего директора «Шиплейк и Клегг», и записался на прием. Когда секретарь спросила его о цели визита, Стюарт ответил с присущей ему прямотой: «Спасение компании от банкротства». Встреча была назначена на следующую неделю, но даже этот срок был предварительным. Как объяснила секретарша: «Мистер Клегг сейчас невероятно занят, и, возможно, у него не получится принять вас».

Стюарт тщательным образом приготовился к встрече. Он знал, что у него будет мало времени, а рассказать придется о многом. Прилежное изучение американских книг, вечерние занятия и личный опыт работы в компании убедили его в том, что вся стратегия их работы, ее культура нуждались в скорейшем и полнейшем преобразовании. Управление основывалось на устаревших принципах и было слишком косным. Ценные идеи и предложения не могли найти дорогу наверх, культура производства вообще полностью исключала любые предложения со стороны рабочей силы на том основании, что такие инициативы обходились бы слишком дорого. Все, на что падал взор Стюарта, казалось ему загнивающим и безрассудным. Большинство продуктов выпускалось в соответствии со стандартами, более высокими, чем у конкурентов, но в то же время безнадежно проигрывало в дизайне и оформлении упаковки. Было бы наивно надеяться, что в таких условиях они смогут сохранить за собой существенную долю рынка.

В компании по-прежнему работало много местных жителей, но часто амбициозные молодые руководители покидали ее из-за невозможности самореализации. У Стюарта было впечатление, что индийские рабочие, занятые на производственных линиях, трудятся не в полную силу. Некоторые из них были очень способными, и ему казалось, что они могли бы преуспеть в сфере управления. Но в соответствии с устоявшейся традицией немногие иммигранты из бывших колоний могли перейти в разряд «белых воротничков».

В субботу, перед встречей с Теренсом Клеггом, Стюарт вместе с матерью пошел в магазин и купил свой первый приличный костюм от Бертона. Занятия плаванием сделали свое дело — спина и плечи Стюарта стали такими мускулистыми, что едва удалось найти подходящий размер. Был выбран серый полосатый костюм-тройка с подкладными плечиками и специальным внутренним карманом для билетов. Разглядывая себя в зеркало примерочной комнаты, Стюарт надеялся, что бывшие приятели по лейбористскому клубу никогда не встретят его в таком виде. Восемьдесят фунтов — больше его недельного оклада, — потраченные на костюм, казались ему непозволительной роскошью.

Настал судьбоносный день. За пять минут до назначенного времени Стюарт вошел в приемную мистера Клегга и остановился под пристальными взорами трех секретарш. Никто не предложил ему присесть, поэтому он остался стоять, держа в руках папку с подготовленными для встречи бумагами. Из-за дверей кабинета начальника доносились звуки телетрансляции скачек. Одна из лошадей Хонки Гилборна с Лестером Пиготтом в седле только что выиграла забег с преимуществом в целый корпус.

Время шло, волнение Стюарта нарастало с каждой минутой. Ему потребовалась вся его решительность и твердость, чтобы не улизнуть.

Спустя сорок минут после назначенного времени раздался треск в переговорном аппарате: «Если тот наглый парень, что хотел видеть меня, еще там, можете его впускать».

Стюарт никогда раньше не общался с Терренсом Клеггом, но видел его несколько раз, когда тот проезжал по двору завода на своем темно-красном «роллс-ройсе» в направлении именного места для парковки. Вблизи он оказался неожиданно низкорослым, меньше метра шестидесяти, его и без того небольшие глаза заплыли жиром, а на голове красовался парик. Он знаком пригласил Стюарта садиться напротив себя, за столик, на котором стояли миниатюрные модели старинных автомобилей.

— И так, юноша, — сказал он с бирмингемским акцентом, — моя секретарша сказала, что ты хочешь спасти мою компанию от разорения. По первому впечатлению, это весьма абсурдное предложение, если оно исходит от стажера, проработавшего у нас всего год. Тебе так не кажется?

— Полтора года, — поправил его Стюарт. — Я работаю здесь уже полтора года.

— Да ладно, неужели? — сказал Терренс, тыкая своим толстым пальцем в лист бумаги. — Видимо, на этот раз моя дорогая помощница оплошала, — он улыбнулся, довольный тем, что подловил ее на неточности. — Как ты думаешь, сколько лет я занимаюсь этим бизнесом?

Стюарт понятия не имел.

— Лет двадцать, мистер Клегг?

— Сорок три. Я начал работать, когда мне исполнилось шестнадцать, был помощником моего дяди Билли на старом заводе «Эджбастон».

Нам пришлось закрыть его, потому что он перестал приносить доход.

Стюарт решил, что настал подходящий момент для его выступления. Но Терренс Клегг перебил его прежде, чем он начал:

— Тебе может показаться, что мы не в курсе последних новостей «Шиплейк и Клегг», но это не так. Мы занимаемся этим уже больше полутора веков и до сих пор живы. Мне рассказывали, что ты сообразительный малый. Я наводил о тебе справки. Нам нравится, когда на нас работают умные люди, и всегда нравилось — при условии, что они не суют нос в чужие дела. Но ум уму рознь, и твой ум может не подойти «Шиплейк и Клегг». Ты самоуверенный юнец, так? Ты слишком умный, — он уставился на Стюарта своими маленькими глазками. — По крайней мере, так говорят люди — ты все время хочешь поменять порядки, идеально работающие уже больше ста лет, поскольку думаешь, что тебе лучше знать, как надо.

Стюарт сидел молча и не знал, что ему отвечать. Встреча началась совсем не так, как он ожидал. Мистер Клегг не дал ему и шанса. Молодой человек чувствовал, как пот стекает по его спине.

— Это может стать для тебя неожиданностью, — продолжал Терренс Клегг, — но мне не нравится, когда меня беспокоят младшие сотрудники, считающие меня тупицей. Мне это совсем не нравится. Кто-то счел бы это наглостью и неуважением, кто-то — проявлением самообладания и смелости. Я хотел сам сказать тебе это, прежде чем рассчитать тебя. Когда будешь уходить отсюда, подойди к секретарше мисс Бутс. Если в течение следующих двух минут мы не обанкротимся, она передаст тебе конверт с последней зарплатой.

На этом все было кончено. Спустя пятнадцать минут Стюарт в последний раз вышел через проходную «Шиплейк и Клегг» и направился к автобусной остановке. В руке он все еще сжимал папку с проектом радикального преобразования его бывшей компании.

Автобуса долго не было, поэтому он решил отправиться домой через весь город пешком. Первоначальное потрясение постепенно уступило место злости, и ему было просто необходимо выпустить пар. Ни разу в жизни Стюарт еще не испытывал подобного разочарования. Он так старательно готовил выступление! Даже теперь, несмотря на оскорбительное поведение Терренса Клегга, он был уверен, что его идеи вполне жизнеспособны. Стюарта возмущало, что его приняли за выскочку. Он искал встречи с мистером Клеггом не ради того, чтобы потешить тщеславие, а чтобы спасти сотни рабочих мест. Именно об этом думал Стюарт по дороге домой. Он пересек почти весь Бирмингем, по пути проходя мимо индийских ресторанов и огромных торговых центров, которых в городе стало гораздо больше, чем фабрик или заводов.

Сильно хотелось закурить, и он остановился у табачной лавки. Он почти не курил — Джин не одобряла этого, — но иногда, в напряженную минуту, ничто не помогало лучше, чем порция никотина. Расплачиваясь за пачку сигарет, он обратил внимание на один из журналов, выставленных у кассы. Это был свежий номер «Менеджмента сегодня», на обложке красовался подзаголовок: «Создание корпорации Брэнда. Маркус Брэнд — экспансионист восьмидесятых». Стюарт попросил этот номер, присел на скамейку в парке, закурил и углубился в чтение.

Его крестному был посвящен биографический очерк на четырех страницах с цветной фотографией Маркуса за массивным изящным столом в Лондонском офисе.

В темно-синем костюме он выглядел очень успешным и уверенным в себе. В выражении его лица угадывалась нотка нетерпения, и было легко догадаться, что фотографу «Менеджмента сегодня» было нелегко работать с вечно спешащим Маркусом. Ниже приводилась диаграмма, иллюстрировавшая структуру корпорации Брэнда и указывавшая ее основные подразделения: «Тихоокеанскую торговую корпорацию Брэнда» (ТТКБ), «Британскую объединенную продуктовую компанию», «Морские и авиаперевозки Брэнда», «Финансовые услуги Брэнда» и «Деловую недвижимость Брэнда». Внизу страницы шли фотографии поменьше — Вест-Кандовер-Парк, портрет Дика Матиаса (который был назван главным специалистом по приобретению активов) и снимок со свадьбы Маркуса, на котором он выходил из церкви с восхитительной молодой невестой.

Из лекций профессора Томпкинса Стюарт знал о жизни своего крестного практически все. Он очень надеялся, что в статье будет рассказано о происхождении Маркуса и о том, с чего он начинал. Однако так же, как и в лекциях, в статье не было ни слова о жизни Брэнда до пятидесятых годов, когда он занялся недвижимостью и приобрел транспортную компанию. Создавалось впечатление, что Маркус появился на свет уже полностью сформированным магнатом. История его юности и годы учебы были для всех тайной, покрытой мраком.

В конце четвертой страницы Стюарт нашел параграф, который привлек его внимание: «В пятьдесят восьмом году в возрасте двадцати шести лет Брэнд женился на Люси Макферсон, единственной дочери шотландских землевладельцев, имевших поместья в Ангусе и Сатерленде.

Их семейное счастье продолжалось меньше года, когда в результате трагического несчастного случая Люси погибла в автокатастрофе. Позднее выяснилось, что один из водителей, работавших в компании Маркуса Брэнда, сел за руль в состоянии сильного алкогольного опьянения. Брэнд никогда не женился повторно».

Стюарт недоумевал: его отец был пьян? Его отец был в ответе за гибель миссис Брэнд? Эта мысль поразила его до глубины души. Теперь-то он понял, почему мать всегда избегала разговоров на эту тему. Джин рассказывала Стюарту, что машина его отца вылетела с дороги и врезалась в дерево, но при этом она забыла упомянуть, что человек, сидевший за рулем, был в стельку пьян.

Стюарту казалось, что он никогда больше не сможет смотреть в глаза Маркусу. У него не оставалось сомнений: теперь он знал все. Но он не мог понять, почему крестный отец столько раз приглашал его, живое напоминание о тех печальных событиях, к себе в гости. Когда Маркус представлял его как сына героя, это была всего лишь шутка? Если бы Рон Болтон остался в живых, его непременно привлекли бы за непредумышленное убийство.

Стюарт не помнил, как вернулся домой. У него больше не было работы, а главная иллюзия всей его жизни наконец-то исчезла. Он понимал, почему мать скрывала от него правду, но все равно чувствовал себя обманутым.

Джин была на кухне, она жарила лук для запеканки с мясом. Стюарт положил журнал перед ней, открыл статью про Маркуса и сказал:

— Я знаю про папу. Он был пьян, не так ли?

Мать грустно посмотрела на него:

— Да, боюсь, что вес было именно так. Ему нельзя было садиться за руль той машины.

— Тогда почему он сделал это? — неожиданно для самого себя разозлился Стюарт. — Он просто убил жену Маркуса.

Джин не могла смотреть ему в глаза, она отвернулась и тихо сказала:

— Стюарт, не лезь в эту историю. Это ни к чему не приведет. Я уже двадцать лет пытаюсь забыть все. Ни к чему ворошить прошлое.

— Просто нужно было рассказать мне обо всем.

— Может быть, и так. Но я не смогла найти подходящий момент. У тебя все хорошо складывается на работе, ты так стараешься… Я не хотела разочаровывать тебя.

— Какая ирония… — ответил Стюарт. — Ирония в том, что я узнал об этом после того, что случилось сегодня днем.

Вспомнив о важной встрече с начальником, Джин спросила:

— Ах да. Как прошла беседа? Мистеру Клеггу понравились твои предложения?

— Так понравились, что он меня уволил.

— Ох, Стюарт, дружочек мой! И это при том, как ты старался для них… — Джин Болтон всегда сильно переживала за сына и теперь испытала мучительную боль. Она была уверена, что если кто-то и заслуживал лучшей доли, так это он.

Тем вечером Джин и Стюарт засиделись дольше обычного, они обсуждали, что делать дальше. Все решения Стюарт всегда принимал сам. Ему было трудно прислушиваться к чужим советам: в Бирмингемский университет и позже в «Шиплейк и Клегг» он пошел по собственной инициативе, не посоветовавшись с матерью.

Джин обратила внимание сына на то, что большинство авторов книг, которые читал Стюарт, когда-то учились в школах бизнеса. Все они писали в своих биографиях: «Обучался деловому управлению в Массачусетском технологическом институте», в Гарварде или Уортоне. Джин понятия не имела, о чем шла речь, но была уверена: если кто-то смог вынести из этого пользу, то и Стюарт тоже сможет. А теперь у него появился прекрасный шанс. Им стоило подумать об учебе в Америке.

Когда Джин рассказала ему о своем плане, Стюарт рассмеялся:

— Неплохая идея, мама. Ты хотя бы представляешь себе, сколько там стоит обучение? Чтобы поехать туда, нужно быть миллионером. Большинство американцев не может позволить себе этого, а живут они гораздо лучше нас.

— Думаю, у меня хватит денег, — спокойно ответила мать. — Я всегда жила очень скромно, поэтому мне удавалось откладывать немного на черный день. Я открыла специальный счет на твое имя, и мне кажется, ты будешь удивлен… — Она назвала цифру, и у Стюарта отвисла челюсть.

— Просто поразительно, сколько остается денег, если покупать овощи на рынке, не пить и не курить, — последние слова она произнесла с особым выражением. Джин почувствовала запах табачного дыма, исходивший от Стюарта.

— Мама, я никогда не смогу воспользоваться этими деньгами. Это все твои сбережения.

— Вовсе нет. Это твои сбережения. Счет открыт на твое имя. Я откладывала деньги, чтобы подарить их тебе в день, когда ты женишься, но если тебе хочется потратить их на бизнес-школу — что мне нравится гораздо больше — так тому и быть.

Сэффрон приняла дозу и, ложась спать, поклялась себе завтра же бросить наркотики и найти работу. Она жила в квартире на третьем этаже на Гледхау-гарденс. «Я продержусь с понедельника до пятницы, — сказала она, глядя на себя в зеркало, — и больше никогда не прикоснусь к этой дряни. Теперь если я и буду что-нибудь пробовать, то только по выходным. Ни за что — ни за что — я не нарушу этой клятвы».

За последние пять месяцев, что она провела в Южном Кенсингтоне, Сэффрон уже не раз произносила подобные клятвы. Но жизнь в Гледхау-гарденс не оставляла ей шанса — сдержать обещание было практически невозможно. Каждый день она просыпалась в апатии от ночного «Могадона» или пары сигарет с героином, которые были необходимы, чтобы успокоиться после дозы кокаина. Никто не вставал раньше полудня; проснувшись, соседи Сэффрон — Перегрин, Руперт и Сим — выползали на кухню, варили кофе и вяло спорили, кому идти за молоком. К ним беспрерывно заглядывали гости, желавшие купить у ребят наркотики, поэтому весь день домофон не умолкал ни на минуту. Сэффрон всегда думала, что этим ее новое жилище радикально отличалось от «Касбаха», марокканского ресторана в Полцитс, который окончательно разорился к концу лета.

С Перегрином она познакомилась в свою первую ночь в Лондоне. Он пригласил Сэффрон в «Посольство» — ночной клуб на Албемарль-стрит, — где ее сразу же заворожили хром, черная кожа, атмосфера, длинный бар, музыка и изысканные манеры Перегрина и его друзей, рядом с которыми старые приятели из Полцита казались недалекими деревенщинами.

Она сразу же переехала на Гледхау-гарденс, считая себя девушкой Перри, хотя сексом ей приходилось заниматься со всеми тремя. Каждый вечер они ездили к реке, в паб «Полевая мышь» на Мильман-стрит, где всегда ошивались торговцы, и мальчики занимались делом.

Очень скоро Сэффрон стала частью сообщества Гледхау-гарденс. Красота помогла ей в этом. По ночам они часто ездили в «Посольство», тогда Сэффрон надевала самые обтягивающие платья ярко-красного, оранжевого или бирюзового цвета, а сверху — старую кожаную куртку Перри. После шести дорожек кокаина она могла танцевать, не уходя с площадки, до четырех утра. Ее возбуждали музыка («Пора веселиться… Вперед!»), порошок и волшебная жизнь Лондона.

Сэффрон прожила с Перегрином уже полгода, но практически ничего не знала о нем. Скорее всего, он был богат — ведь у него была своя квартира и он никогда не работал (если не считать мелких сделок с наркотиками). Родители Перри жили, кажется, где-то в Бекингемшире, но он редко ездил к ним в гости, а когда уезжал из города, не брал Сэффрон с собой. На вид ему было около тридцати, но Сэффрон никогда не спрашивала его о возрасте. Каким-то странным образом повседневные потребности наркомана — поиски наркотика, ритуал вдыхания героина с фольги и постепенное чувство удовлетворения, которое он приносил, — занимали практически все время, и у нее не оставалось никаких вопросов.

Ее знакомство с миром наркотиков в какой-то момент стало неизбежным — кокаин и героин были неотъемлемыми элементами культуры, к которой она отныне принадлежала, здесь они играли такую же роль, как «Сан-Миг» для Чарли Крифа, переехавшего в Гонконг.

В любом случае, Сэффрон не надо было долго уговаривать. Еще живя в Полците, она регулярно курила травку, сидя на пляже и скручивая сигареты под шум прибоя. Мгновенный успокаивающий эффект сильных наркотиков стал для нее настоящей находкой. Всего одна затяжка героина — и все неприятности улетучивались вместе с белым дымком.

Несколько последних месяцев были полны переживаний. Неприятности начались еще до того, как банк нарушил данное обещание и отправил в марокканский ресторан Ниола приставов забрать столы, кухонную утварь, келимы и даже верблюжьи седла на продажу в счет задолженности. Амариллис обнаружила, что беременна. Эта новость не вызвала особой радости ни у нее, ни у Ниола. Они стали беспрерывно орать друг на друга, и однажды вечером Ниол схватил нож и стал гоняться за Амариллис вокруг стола, сшибая все на своем пути. В конце концов, она не выдержала: «Прости, Ниол, но с меня хватит. Собирай вещи, Сэффрон, мы уезжаем отсюда через десять минут». Ниол умолял ее одуматься и даже отвез их с чемоданами до Требертика, где они сели на единственный автобус, который тем вечером уезжал из города — в Порт-Исаак. На следующее утро мать и дочь нашли работу в частном отеле, стоявшем на утесе. Еще через неделю Амариллис стала жить вместе с его владельцем, одиноким алкоголиком с совершенно черными волосами и военной выправкой. Его звали майор Виктор Бинг. «Ради бога, Сэффрон, не рассказывай ему про ребенка, — прошипела Амариллис после первой ночи с майором. — Этот чокнутый, старик еще не заметил мой живот. Я скажу, что ребенок — его». Вскоре после этого разговора Сэффрон покинула Корнуолл и переехала в Лондон.

Ураган наркотиков, постоянно круживший над Гледхау-гарденс, отвлекал ее от неприятных воспоминаний и тревожных мыслей о матери. Сэффрон страстно желала устроиться на работу в один из бутиков или антикварных салонов на Кингз-роуд. Она мечтала работать у Энтони Прайса, который продавал одежду из ткани под шкуру леопарда, или в магазине старинной одежды, где можно было любоваться красивыми платьями. Однажды она даже устроилась в салон Фиоруччи, но проспала и ни разу не появилась на новом месте. В бешенстве от собственного поведения, она поклялась больше никогда не прикасаться к наркотикам, но неожиданно тяжелая ломка — с судорогами в животе и ознобом — оказалась сильнее нее, и Сэффрон не продержалась и одного дня.

Однажды днем зазвонил телефон, и немного раздраженный Перегрин позвал ее к телефону. Сэффрон была удивлена — ни у кого из ее знакомых, даже у Амариллис, не было номера телефона Гледхау-гарденс.

— Сэффрон? Это Барбара Майлс из офиса мистера Маркуса Брэнда, — представился знакомый приветливый голос. — Надеюсь, у тебя все отлично. Мы ничего не слышали о тебе после праздника у твоего крестного.

Сэффрон была слегка смущена. Она на самом деле ни разу не написала Маркусу благодарственного письма, хотя считала это необходимым. В постоянной суматохе «Касбаха» у нее просто не было времени и возможности.

— Семнадцатого числа, в следующий четверг, Маркус приглашает тебя на ужин, — продолжила Барбара Майлс. — Он заедет в восемь вечера, если тебя это устраивает.

— Э-э… конечно, — сказала Сэффрон. — Все просто замечательно.

Появление Маркуса в се жизни наполнило сердце радостным возбуждением и тревожными предчувствиями одновременно. Сэффрон до сих пор не смогла разобраться в том, что произошло шесть лет назад в «Лифорд-Кей». Она никому не рассказывала об этом, даже Амариллис. В ее сознании Маркус занимал особое место, практически был ее героем: он виделся Сэффрон более богатым, большим и сильным и в то же время более опасным, чем другие мужчины. Она понимала, что к четвергу ей непременно нужно завязать и выглядеть безупречно.

Несколько следующих дней выдались особенно напряженными. Перри и Сим получили очень большую партию иранского кокаина, и толпы покупателей топтались в квартире все дни напролет. За каждый проданный пакетик все обитатели квартиры бесплатно получали сигарету или жирную дорожку кокаина. Дни и ночи слились в сплошное серое марево. Люди приходили и уходили, домофон звенел, не переставая, а гостиная стала похожа на приемную хирурга. Двухметровый нигериец, которого все звали доктор Грегори, приехал, чтобы подзаправиться. Вместе с Симом они сидели и курили всю ночь, и когда наутро к ним за дозой кокаина заглянул Джеми Темпл, Сэффрон ничуть этому не удивилась.

— Эй, ты прекрасно выглядишь, — сказал ей Джеми. — Так, значит, вот где ты теперь обитаешь. — Сэффрон кивнула. — Надо как-нибудь сходить выпить. Ты знаешь паб «Полевая мышь» на Мильман-стрит?

Она никогда не употребляла столько героина в столь короткий период. Полностью утратив чувство времени, она за несколько дней ни разу не вышла из квартиры. Кокаин помогал ей проснуться, героин — успокоиться, три-четыре таблетки темазепама или рогипнола — заснуть. Однажды вечером она приняла слишком большую дозу героина, смешанного с тальком или мукой, и никто этого не заметил.

«Бентли» Маркуса остановился перед домом, из него вышел водитель. Подойдя к домофону, Мейкпис пять минут ждал ответа, затем вернулся к машине:

— Не могу понять, что там происходит, мистер Брэнд, — сказал он Маркусу. — Мне ответил какой-то джентльмен, он сказал, что Сэффрон не сможет выйти.

— Ладно, Мейкпис, — сказал Маркус, выбираясь из машины. — Очевидно, что у нас здесь проблема. Пожалуйста, помоги мне высадить дверь.

Маркус стоял на тротуаре и руководил операцией, а Мейкпис пытался выбить дверь. С третьей попытки ему это удалось: коробка разлетелась в щепки, и дверь рухнула в темный коридор.

— Благодарю, Мейкпис. Теперь, пожалуйста, повтори этот фокус наверху…

Неожиданное появление Маркуса в квартире, последовавшее за взломом входной двери, привело обитателей квартиры в испуганное недоумение. Брэнд стоял на пороге, осматривая место действия и обращая внимание на каждую деталь. Его высокая фигура устрашающе действовала на больное воображение наркоманов. Доктор Грегори, который до того разогревал в пламени зажигалки шарик героина на фольге, пытался спрятать улики за креслом.

— Где Сэффрон Уивер? — властно поинтересовался Маркус.

Сим ткнул пальцем в сторону коврика, лежавшего перед камином.

— Мейкпис, вызови скорую помощь. Сообщи, что у нас неотложная ситуация и что Маркус Брэнд настаивает на том, чтобы они прибыли сюда в течение трех минут. — Сказав это, он снова повернулся к остальным. — Кому из вас принадлежит этот отвратительный притон?

Перегрин с неохотой признался.

— Вот что я тебе скажу, — ледяным голосом произнес Маркус, — если моя крестная дочь умрет, я засажу тебя за решетку до конца твоих дней. И не смей сомневаться, что я смогу это устроить. — Перегрин внимательно разглядывал рисунок на ковре, не решаясь поднять глаза. — Смотри в глаза, когда я к тебе обращаюсь, ты, идиот чертов! — Перегрин посмотрел вверх, но не смог выдержать взгляд Маркуса. — И еще, — продолжил Маркус, — если по какой-то причине ты не получишь пожизненное заключение, я лично переломаю тебе ноги.

Завывая сиреной, рядом с «бентли» припарковалась машина скорой помощи. В комнату вбежали запыхавшиеся медики. Они осмотрели Сэффрон и доложили:

— Она дышит, сэр. Мы отвезем ее в реанимационное отделение больницы Святого Стефана. Думаю, с ней все будет в порядке.

— Вам всем стоит хорошенько помолиться за ее здоровье, — обратился Маркус к соседям Сэффрон. — Если кто-либо из вас попробует заговорить или иначе связаться с ней, я убью его. Обещаю.

Изрядно осунувшийся за последние три месяца Дерек Меррет шел в гости к дочери в ее новую квартиру. В доме не было лифта, поэтому ему пришлось на руках поднимать ее коробки с записями Кейт Буш и «АББы», магнитофон и колонки к нему, ящик с консервированными фруктами из сада в Доркинге, шоколадный торт и бутылку «Тио Пепе», которая служила подарком на новоселье.

Говоря по правде, Мэри переехала в эту квартиру вместе с двумя подругами уже полтора месяца назад, но родители впервые смогли навестить ее. Как всегда, Мэри хотела хорошенько подготовиться, прежде чем приглашать их на ужин.

Наверху, в гостиной, которая уже была украшена индийскими покрывалами и репродукциями французских импрессионистов, Белинда Меррет о чем-то взволнованно беседовала с дочерью. Ей очень хотелось закончить разговор до прихода мужа.

— У отца неприятности на работе, — сказала Белинда. Он не хочет, чтобы ты об этом знала, но мне кажется, что так будет лучше. У нас могут быть большие проблемы.

— Что случилось? Папу уволили?

— Пока нет, но перевели на менее ответственную работу и понизили жалованье.

— Он не думает увольняться?

— Если бы предложили лучшие условия, то он поменял бы работу, но ему не из чего выбирать. Дереку уже пятьдесят три года, и вряд ли он сможет найти себе новую должность. Денег у нас надолго не хватит. Нам приходится считать каждый пенс.

— В любом случае, теперь я слезла с вашей шеи, — сказала Мэри. — Больше вам не нужно помогать мне, я сама могу платить за квартиру. Потом, я говорила, что мне повысили зарплату в агентстве? Теперь я получаю пять с половиной тысяч.

Белинда улыбнулась:

— Это замечательная новость, дорогая, ты этого заслуживаешь. — С лестничной площадки донеслись тяжелые шаги Дерека, который с трудом поднимался по лестнице. — Он уже здесь, поэтому молчок, не проболтайся.

Больше всего меня бесит Маркус Брэнд. Мне очень интересно, какова его роль во всей этой истории. Твой отец пытался дозвониться ему, но Маркус не поднял трубку. Как это на него похоже!

Мэри показала родителям свое жилище. Кроме гостиной, в квартире была большая спальня с двухъярусной кроватью — там спали две девушки, а третья по очереди ночевала на диване в соседней комнате. В ванной со стены свешивалась большая сушилка, на которой разместилась солидная коллекция лифчиков. Мрачная узкая кухня немного повеселела, когда ее стены украсили фотографии французского сыра.

— Прошу тебя об одном, будь осмотрительна, — предупредил отец, — Эрлз-Корт — не самый благополучный район. Мне не нравится, что ты будешь жить здесь.

Одним из самых больших разочарований для Дерека стало то, что теперь он, похоже, никогда не сможет купить дочери квартиру. Это была его самая заветная мечта с того момента, как Мэри окончила школу и переехала в Лондон. Дерек не мог стать дочери надежной опорой в жизни и воспринимал это как личный провал.

— Папочка, не говори глупостей, — ласково сказала Мэри. — Все мои знакомые живут в Эрлз-Корт. Мои школьные подружки поселились совсем неподалеку.

Вместе с Белиндой они отправились на кухню, где закончили приготовления к обеду, а потом накрыли стол в гостиной. Вскоре должны были прийти соседки Мэри, и она показала матери, как удлинить обеденный стол, приставив к нему гладильную доску и накрыв эту конструкцию одной скатертью.

Тем временем Дерек отправился в магазин, чтобы поискать гвозди с широкими шляпками. Когда соседки Мэри вернулись домой, они нашли его стоящим на четвереньках и приколачивающим ковровое покрытие:

— Кто-нибудь обязательно запнется и покалечится. Три юных леди живут в одной квартире — вам нужен мастеровой сосед.

Мерреты были рады, что соседками Мэри оказались две ее самые старые подруги: Сара Уитли и Николя (Ниплз) Эртон-Филлипс. Они всегда жили где-нибудь неподалеку и были частыми гостями в их доме вот уже десять лет. Поэтому, тем вечером, за столом собралась дружная компания давних знакомых, у них было много общих тем для разговоров. Мэри приготовила свой знаменитый бефстроганов с паприкой и шоколадный рулет.

Девушки были переполнены радостью от своей новой жизни в Лондоне. Сара устроилась на должность секретаря в отделе загородной недвижимости компании «Сэвиле». Милая блондинка Ниплз Эртон-Филлипс со своим бесконечным терпением и обаянием тоже нашла работу по душе: она устроилась воспитательницей в детский сад «Монтесури» в Пимлико. Мэри на время отказалась от своих кулинарных амбиций и пошла работать секретарем в кадровое агентство на Нью-Бонд-стрит, которое занималось поиском временных работников для уважаемых организаций, таких как «Сотбис», «Агниз» и «Томас Гуди».

Все три девушки больше всего хотели как можно скорее организовать праздничный совместный обед, но среди их знакомых не было ни одного мужчины.

— Знаете, кого можно пригласить? — сказал Дерек. — Как насчет тех славных ребят, вместе с которыми вы гостили у Маркуса Брэнда?

Я говорю про крестных сыновей Маркуса. Ты познакомила меня с одним из них на том пароме в Гонконге.

Вряд ли Мэри могла представить худший вариант, чем пригласить Чарли Крифа и Джеми Темпла.

— Мне кажется, что они все еще в Гонконге, папочка.

— Очень жаль, — сказал Дерек. — они как раз те самые парни, которых всегда можно позвать на ужин. Ты ведь как-то раз провела с ними выходные: тогда, в Китае, в одном из корпоративных коттеджей?

Мэри почувствовала, что краснеет. Это был один из самых неприятных эпизодов в ее жизни. Последний раз Мэри видела Чарли Крифа, когда они в воскресенье вечером сошли с парома, и искренне надеялась никогда больше не встречаться с ним. Она все еще хранила его фотографию в ящике с носками, но ни разу не достала ее оттуда, равно как не могла позволить себе избавиться от нее. В одном она не сомневалась — она ненавидела Чарли Крифа.

— Мы больше ни разу не встречались. Я потеряла контакт с ними.

— А я думал, что тебе нравился тот кудрявый… Как его звали, кажется, Чарли, или что-то в этом роде? — Дерек вопросительно посмотрел на подружек дочери. — Знаете ли, Мэри никогда не рассказывает нам о своих друзьях. Она у нас такая скрытная… — Он ласково улыбнулся. — Но ты слишком молода, чтобы заводить друга. У тебя еще будет для этого масса времени.

— Не говори так, Дерек, — воспротивилась Белинда. — Мэри почти двадцать два года. В ее возрасте я уже была замужем за тобой и готовилась стать матерью.

Позже тем же вечером, после того как посуда была вымыта, а гладильная доска отправилась на место, Мэри лежала на диване и слушала записи. С улицы в комнату пробивался желтый свет фонарей, он бежал по потолку и отбрасывал причудливые тени. В альбоме Кейт Буш «Прорвись в себя» была песня под названием «Мужчина с глазами ребенка»; каждый раз, когда играла эта мелодия, Мэри вспоминала Чарли. Тем вечером она проигрывала эту запись снова и снова. Мучительная правдивость текста, в котором говорилось о том, что он не любил ее и просто хотел воспользоваться ее чувствами, заставила Мэри разрыдаться.

Джеми выбросил окурок из окна желтого «форда-фиеста» Ниплз Эртон-Филлипс. Они ехали по Фосс-уэй.

— Мы ужасно опаздываем, — сказала Ниплз. — Нас просили приехать к чаю.

— Успеем. Сейчас всего восемь часов.

У Джеми было несколько причин радоваться жизни. У него в кармане лежал пакетик кокаина, достаточно тяжелый для того, чтобы им с Ниплз хватило на целую ночь танцев и даже еще немного осталось. К тому же он ехал вместе с Ниплз. Они встречались уже несколько месяцев, Джеми с ней было весело, и она умела водить машину. Прошлую ночь они провели в «Туннеле любви». Соседка Ниплз Мэри Меррет не одобряла их связи, но Джеми считал, что она просто ревнует.

Наконец, они ехали на вечеринку. Джеми любил вечеринки. Он был почти не знаком с хозяевами сегодняшнего мероприятия, но знал по именам всех гостей.

Они затормозили у поместья в Западном Черни. В окне показалась хозяйка дома, она вышла посмотреть, кто приехал. Джеми только тогда догадался прочитать ее имя на открытке — миссис Бембридж.

— Мы уже не знали, что и думать, — обиженно сказала миссис Бембридж. — Идите переоденьтесь. Наверху осталось несколько человек. Джеми, располагайтесь в раздевалке Майкла.

Джеми отнес свой чемодан в раздевалку и быстренько скрутил сигарету с марихуаной. На комоде красного дерева лежала пара расчесок из слоновой кости, он прикинул, что в «Антикваре» за них дали бы фунтов пятнадцать. Могли бы дать и больше, но на обеих расческах были выгравированы инициалы владельца, а это всегда снижало ценность вещи. На стенах комнаты висели фотографии команд гребцов, на которых совсем еще юный М. Д. Бембридж держал на вытянутых руках кормовое и гребное весла. Через пару минут напряженных поисков старания Джеми были вознаграждены — в верхнем ящике комода он обнаружил золотые и серебряные запонки.

Джеми отнюдь не гордился своими успехами на ниве мелкого воровства. Каждый раз, украв что-нибудь, он торжественно клялся себе, что больше ни за что не станет этого делать. Но даже тот скромный образ жизни, который он вел, требовал регулярных финансовых вливаний, потому что девушки, выпивка и кокаин стоили денег. По неудачному стечению обстоятельств он не мог появляться в «На краю света» больше одного или двух раз в неделю, поэтому его комиссионные уменьшились практически до нуля. Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, ему приходилось время от времени прибирать к рукам плохо лежавшие акварели, серебряные ложки или украшения.

Иногда его посещали благородные мысли о том, что когда-нибудь, когда дела пойдут хорошо, он непременно выкупит все краденые запонки, серебро и акварели и тайно вернет их бывшим владельцам.

Покончив с обыском, он занялся чемоданом. Куда это запропастился его смокинг? «Черт возьми, — вспомнил он, — я забыл его в «Туннеле любви». И что теперь прикажете делать?»

В комнате был гардероб с одеждой Майкла Бембриджа. Пиджаки, рубашки и брюки плотно заполняли шкаф и сильно пахли нафталином. Джеми нашел целую коллекцию деловых костюмов, костюмов для охоты и форму для катания на лыжах. Внизу на полочках из кедра разместилось несколько пар начищенных до блеска ботинок. В самом конце вешалки он нашел смокинг, только что доставленный из химчистки.

Через несколько минут Джеми уже стоял в гостиной с бокалом в руке и наслаждался видом каштановой рощи из открытых окон, попутно наблюдая за хорошенькими девушками, которые сразу же обратили на него внимание.

— Дорогая, ты не видела мой смокинг? — В дверях гостиной появился Майкл Бембридж в белой рубашке и брюках.

— Он в твоем гардеробе, — ответила ему жена. — Я забрала его из химчистки вчера вечером.

— Очень странно. Я его там не нашел. Пойду посмотрю еще разок.

Джеми позволил наполнить свой бокал шампанским и флиртовал с Джоанной Бембридж и Зарой Фейн. Обе девушки испускали сексуальные волны, как сучки в период течки. Никаких сомнений — красавчик Джеми со своим чубчиком был вне конкуренции.

— Это действительно очень странно, — сказал Майкл Бембридж, вернувшись в холл. — Я посмотрел везде, но ничего похожего на свой смокинг так и не нашел. Ничего не поделаешь, мне придется надеть синий пиджак с галстуком-бабочкой.

За обедом Майкл несколько раз с подозрением разглядывал смокинг Джеми.

— Джеми, мой вопрос может показаться вам необычным, — сказал он, наконец, — но не могли ли вы случайно по ошибке надеть не тот смокинг? Тот, что на вас, очень похож на мой.

— Это совершенно исключено, — не моргнув, ответил Джеми. — Это смокинг моего деда.

— Понимаю. Надеюсь, мой вопрос не обидел вас?

Позже, когда женщины вышли из-за стола, чтобы попудрить носы, Майкл вернулся к прежней теме:

— Вы можете решить, что я ужасный старый зануда, — сказал он, — но не могли бы вы показать мне этикетку на вашем смокинге? Мой смокинг был от Тома Брауна. Я носил его очень много лет, и он выглядит совершенно так же, как и ваш, — даже на рукаве заплатка. Сделайте любезность, успокойте мое воспаленное воображение.

Джеми нахмурился и с неподдельной обидой в голосе произнес:

— Не хотите ли вы, сэр, обвинить меня в том, что я украл вашу вещь? Вам не кажется, что это уже слишком? Меня пригласили в ваш дом на дружеский праздник, и вдруг вы требуете, чтобы я вывернул карманы! Вы так поступаете со всеми гостями?

Майкл Бембридж смутился и выразил свои сожаления:

— Дорогой мой, разумеется, я и не думал обвинять вас в чем-либо подобном. Извините меня. Ума не приложу — что это на меня нашло? Прошу вас, выпейте еще вина, и давайте забудем обо всем.

Спустя пятнадцать минут, когда Ниплз и Джеми ехали на танцевальную площадку, Джеми сказал:

— Давай после танцев поедем прямо в Лондон, я не хочу возвращаться. Вещи нам отправят позднее.

На праздничном ужине по случаю Дня святого Валентина четырнадцатого февраля восемьдесят второго года Мэри познакомилась с мужчиной, который спустя месяц сделал ей предложение. В июне того же года они поженились.

Криспин Гор обладал всеми достоинствами: он был высок, в меру красив, имел отменное чувство юмора и безупречную репутацию. Вместе с двумя старшим братьями он вырос на семейной ферме возле Фекенгема в графстве Норфолк, окончил привилегированный Радли-колледж, где был капитаном сборной по гольфу, провел полгода на ферме кузена близ Канберры и теперь делал карьеру в своем отделе. В возрасте двадцати девяти лет он был вторым лучшим стрелком на большей части территории юго-западной Англии: от Бейзинстока до Бата и от Бриджуотера до Блэнфорда. Ему «просто повезло» (как он сам всегда говорил), что его секретарем оказалась «бесценная» Сара Уитли, в отношении которой Криспин питал романтические надежды, пока не познакомился с ее соседкой по комнате Мэри.

Это была настоящая английская любовь с первого взгляда. В соответствии с давно устоявшимися обычаями, ни Криспин, ни Мэри и не думали разговаривать о непреодолимом, всепоглощающем взаимном притяжении. Криспин был очарован мягким обаянием Мэри.

Всего спустя несколько минут после знакомства он пал счастливой жертвой ее застенчивости. Его переполняло желание защитить ее, передать ей часть своей силы и уверенности. Но для начала он просто помог ей приставить гладильную доску к обеденному столу и открыл несколько бутылок розового шампанского, принесенного гостями.

Мэри увидела в Криспине Горе предельно честного и доброго человека, он показался ей довольно привлекательным. Даже сама Мэри не смогла бы сказать, какое из этих качеств оказало на ее выбор наибольшее влияние, но еще до того момента, когда настала пора менять блюда, Мэри знала, что Криспин был первым мужчиной, который заинтересовал ее после истории с Чарли.

Ей было очень легко разговаривать с Криспином, она не чувствовала необходимости удивлять его своими знаниями или остроумием. Мэри просто рассказала ему, чем занимается на работе, а Криспин — про то, как он продает дома.

— Я столько слышал о вашей квартире от Сары, — продолжал Криспин. — А кого здесь зовут Ниплз?

— Это печальная история. Нам пришлось попросить ее переехать. Она подсела на наркотики.

— Ох, — вздохнул Криспин и покачал головой с видом человека, который понимал очень многое.

— Теперь у нас есть новая соседка, Джо Бембридж. Она из Глостершира.

На следующее утро Мэри еще не успела уйти на работу, а Криспин уже позвонил ей и пригласил покататься на лыжах.

— Нас будет десять человек в одном шале. Умоляю, соглашайтесь. Если вы поедете, всем будет очень приятно.

Когда они обручились, родители Мэри были очень счастливы. Они тоже полюбили Криспина с первого взгляда.

— Я полностью одобряю твой выбор, Мэри, — сказала Белинда Меррет после второго стакана вина. — Криспин замечательный молодой человек. Он чем-то напоминает мне твоего отца в те дни, когда мы с ним познакомились.

Тактично скрыв удивление от сравнения с сутулым, подобострастным отцом Мэри, Криспин ответил:

— Я не заслуживаю этого комплимента, миссис Меррет. С вашей стороны очень любезно столь радушно принять меня в свою семью.

— Прошу вас, называйте меня Белинда, — ответила она. — В этом доме формальности не в чести.

Праздничный коктейль состоялся в Неверн-сквере, дома у Криспина устроили несколько вечеринок, пришлось организовать импровизированный праздник прямо в офисе у Мэри. Мэри очень нравились родители Криспина, его братья, их ферма с таким названием, что можно было сломать язык. Все радостно принимали ее на том простом основании, что она была возлюбленной их дорогого Криспина, поэтому Мэри сразу же почувствовала себя как дома. Она не могла не сравнивать радушный прием Горов и холодное отторжение, с которым ее когда-то встретили в Арднейсаге. Больше всего непритязательные Горы любили ужинать всей семьей перед телевизором и смотреть старое кино. Только когда Мэри приехала к ним в гости в третий раз, отец Криспина, Робин, пригласил ее прокатиться на машине по ферме и вскользь обмолвился, что у них в собственности было семь тысяч акров земли.

Все крестные родители Мэри с радостью поздравили ее с предстоящей свадьбой. Маркус немедленно отправил из Гонконга факс: «Ты первая из моих крестных детей объявила о своей помолвке. Мои поздравления. Пожалуйста, как можно скорее сообщи Барбаре дату и место бракосочетания, чтобы я смог включить его в свой рабочий график».

— Боже мой, мы ведь не обязаны приглашать его? — вздрогнула Мэри, получив факс. — Мне вовсе не хочется, чтобы он приезжал.

Криспин нашел послание в куче корреспонденции, оставленной для него, и спросил:

— Это что, от Маркуса Брэнда? Откуда ты его знаешь?

— Он мой крестный отец.

— Что, правда? — Криспин выглядел изумленным. — Мы работали на Пулов, когда он купил Вест-Кандовер-Парк. Должен сказать, это самый хитрый человек, какого я когда-либо встречал.

Церковь и викарий были зарезервированы на вторую субботу июня. Мэри венчалась в той же церкви, где ее крестили двадцать четыре года назад. Банкет должен был состояться в саду у Мерретов. Переживая из-за того, что расходы на торжество окажутся неподъемными для ее родителей, Мэри пыталась убедить их, что можно организовать все гораздо скромнее. «Чепуха, — возразил Дерек. — Если я не смогу достойно выдать свою дочь замуж, то я плохой отец, не так ли? Мне будет очень приятно пройтись вместе с тобой, дорогая моя, между рядами гостей».

День свадьбы приближался с неумолимой быстротой, и Мэри перестала чувствовать, что от нее что-то зависело. Вокруг все крутилось само собой, и она уже не могла уследить за потоком событий.

Свадебный торт был заказан, праздничное угощение ждало своего часа, все гости давно получили приглашения, а во Францию отправился заказ на вина. Мэри выходила замуж первой из своего класса, и у нее не было знакомых маленьких детишек, которых можно было бы пригласить на роль подружек невесты. Но она была бесконечно счастлива, и ничто не могло огорчить се надолго. В итоге, шесть пажей и подружек невесты рекрутировали из числа многочисленных родственников Криспина.

За время подготовки к свадьбе у Мэри всего один раз возникла размолвка с родителями, и предметом ссоры стал список гостей. Мэри была твердо намерена не приглашать Маркуса Брэнда, но Дерек был неумолим. Он не собирался обсуждать, приглашать или нет на свадьбу своего начальника, друга и крестного Мэри. «Должен тебе признаться, Мэри, — сказал он, — яс трудом нахожу объяснение твоему поведению. Ведь Маркус всегда уделял тебе столько внимания! Даже слышать ничего не хочу».

Белинда, которая по секрету от мужа поддерживала Мэри, но чувствовала, что им нельзя забывать о карьерных сложностях Дерека, собственной рукой вписала имя Маркуса на красивом приглашении.

Мэри уже давно не общалась с Сэффрон Уивер и Абигейль Шварцман, поэтому решила не беспокоить их своим торжеством. Она сочла нужным пригласить Джеми, даже несмотря на то, что он сделал с невинной Ниплз. Разумеется, она не желала видеть Чарли, но не пригласить его было бы невежливо, поэтому Мэри понадеялась, что он вряд ли бросит все и прилетит в Англию из Гонконга, и отправила ему письмо. В своей старой записной книжке Мэри с трудом удалось найти бирмингемский адрес Стюарта Болтона. Она ничего не слышала о нем после танцев у Маркуса, где он показал себя настоящим героем.

Мэри пригласила Стюарта, не особенно рассчитывая на его приезд.

— Меня зовут Сэффрон. Я наркоманка.

— Привет. Сэффрон, — протяжно вздохнула группа.

— Меня зовут Джеми. Я наркоман.

— Привет, Джеми…

Четырнадцать человек сидели полукругом в одной из комнат церкви на Рэндоу-Уок. Это субботнее утреннее занятие, иронично называвшееся «Ранняя пташка», было двести двадцать третьим для Сэффрон и четвертым для Джеми, которому все еще нужно было доказывать необходимость групповой терапии.

Он не видел Сэффрон почти три года, теперь она стала сексуальнее, чем когда-либо. Она отрастила длинные волосы и заплетала из них очень красивую светлую косу. Под глазами у нее появились круги, но тело в обтягивающих синих джинсах и леопардовом пиджаке было просто потрясающим.

Сэффрон было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что произошло с Джеми. Вернувшись в Лондон, она порвала со старыми знакомыми, но до нее по-прежнему доходили кое-какие слухи. Когда Джеми случайно заглянул в джинсовый магазин «Полуночный ковбой», куда она устроилась работать, Сэффрон спряталась от него. Она не употребляла наркотики уже больше двух лет. Это удалось ей ценой полного забвения всех, кто мог бы снова сбить ее с толку: Перегрина, Руперта, Сима и обитателей «Полевой мыши», квартир на Редклиф-сквер и Харрингтон-гарденс, где всегда было чем поживиться. Теперь она вместе с тремя другими завязавшими наркоманками снимала квартиру на Бофор-стрит, работала в «Полуночном ковбое» и ходила на субботние встречи. Теперь, увидев Джеми, она почувствовала легкое волнение.

Джеми подошел к Сэффрон:

— Привет, Сэффрон. Ты не хочешь выпить чего-нибудь?

— Разумеется, хочу. Но ты отлично знаешь, что мне нельзя. И тебе тоже.

— Я имел в виду кока-колы или кофе… — невинно улыбнулся он. — Я подумал, что тебе было бы интересно услышать последние новости о Маркусе. Я недавно видел его на свадьбе Мэри Меррет.

Они присели в небольшом уличном кафе «Пикассо», мимо сновали субботние посетители магазинов Кингз-роуд. Джеми образно сравнил свадьбу Мэри с «чаепитием у викария» и описал эффектное появление Маркуса на вертолете.

— Говорю тебе, Сэффрон, это было прямо как вьетнамская война или что похлеще. Он прилетел на огромном грязном вертолете и приземлился в центре лужайки. На свадьбу он подарил ей «эм-джи». Чарли просто обзавидовался. Теперь он сам хочет жениться — только ради машины.

Сэффрон рассмеялась. Она совершенно забыла, как ей нравился Джеми. Он сильно похудел, на его лице появились морщинки, зубы стали темными и неровными. Но Джеми по-прежнему был привлекателен. Кроме того, он лучше, чем кто-либо, мог понять, через что прошла Сэффрон.

— Ты часто ходишь на эти собрания? — спросил он.

— Три-четыре раза в неделю.

— Должно быть, они тебе помогают. Ты прекрасно выглядишь. А вот мне там не очень-то нравится.

— Тогда почему ты ходишь?

— Родители сговорились и заставили меня. Угрожали отправить куда подальше, если я не послушаюсь.

— Может быть, так и нужно было поступить.

— Только не начинай! Господи, меня все уже достали своими советами. На свадьбе у Мэри Стюарт Болтон сказал, что мне нужно обратиться к врачу. Но у меня все совершенно нормально.

Все дело в Лондоне — тут слитком много наркотиков и очень сложно бросить.

— Тогда почему ты не уедешь?

— Я думал об этом. Хочу отправиться в Индию. Слышал, что там можно прожить на пять фунтов в неделю. — Он хотел было добавить что-то про цену гашиша, но передумал. — Мы обязательно должны поехать туда вместе месяца на два, Сэфф. Это было бы здорово.

Сэффрон, десять лет не покидавшая Англию, сразу же загорелась этой идеей. С детства она любила все индийское. В «Полуночном ковбое» ей задолжали один отпуск — Сэффрон не хотела отдыхать вместе с Амариллис, Лорканом и майором Бингом, а других планов у нее не было. Поездка с Джеми за границу казалась идеальным вариантом: она знала его почти всю жизнь, с ним было бы безопасно, они оба были завязавшими наркоманами и вместе ходили на занятия. В каком-то смысле эта поездка пошла бы на пользу им обоим.

— Я договорюсь в магазине об отпуске, — сказала она. — Но если ты снова начнешь принимать наркотики, каникулам конец.

Сэффрон сидела на широкой крыше гостиницы «Отель Вишну» в Джайпуре и размышляла, какие достопримечательности им с Джеми следовало бы посетить до отъезда; в руках у нее был путеводитель «Одинокая планета». Они провели в Раджастхане уже месяц и до сих пор ничего не увидели. Сэффрон просматривала списки местных храмов и дворцов, ожидая Джеми, который должен был вернуться с покупками.

Сэффрон вяло потягивала колу и думала о том, что здесь она совершенно перестала ощущать время.

Казалось, что они жили в «Вишну» уже несколько лет, все дни, проведенные здесь, перемешались в ее памяти. Она с нетерпением ждала Джеми, ей срочно было нужно принять что-нибудь.

Было около двух часов дня, и солнце стояло в зените. Ограждение и пол террасы тихо колыхались в потоках горячего воздуха. Они не посетили ни одной достопримечательности в частности и потому, что ни разу не встали раньше полудня. Проснувшись, они занимались любовью, потом вместе принимали душ в зловонной общей душевой, после чего Джеми шел покупать наркотики. Днем они расслаблялись, а прошлой ночью до самого утра просидели на крыше отеля с какими-то европейцами. Руки и ноги Сэффрон были разрисованы хной, она носила кольца на пальцах ног и бусы.

До своего отъезда из Лондона она не ожидала, что станет подругой Джеми, надеялась, что больше никогда не притронется к наркотикам. Но их знакомство с Индией происходило так тяжко и суетно, что ей пришлось забыть о своих лучших намерениях. Они прибыли в аэропорт около полуночи. Гостиницу они не забронировали, поэтому поехали на такси через весь Дели в старую часть города, где предположительно жил дальний родственник Джеми, у которого была своя ночлежка. Дверь открыл неряшливый мужчина с очень грязными ногами. За стойкой администратора спал человек. Они разбудили его, и он отвел их по скверно пахнущей лестнице в комнату без замка в двери. Внутри стояли три кровати без постельного белья, стены были забрызганы красным соком бетеля. Сэффрон сразу же захотелось вернуться домой — так сильно Индия отличалась от того, что она себе представляла. Но в ее билете (как и в билете Джеми, за который он обещал ей вернуть все сполна) нельзя было изменить дату вылета.

На следующее утро, ни на минуту не заснувшие и покусанные клопами, они отправились па поиски завтрака. К тому моменту, как они вернулись в ночлежку, половина их багажа оказалась украденной.

На то, чтобы покинуть Дели, у них ушло четыре дня. Покупка автобусных билетов и даже поиск билетной кассы оказались невыполнимо сложными задачами для такого непосредственного человека, как Джеми. Если бы не Сэффрон, чья красота немедленно собирала толпы воздыхателей, они бы никогда не покинули город.

После Дели Джайпур и «Отель Вишну» показались им настоящим оазисом. Большие чистые комнаты, западная обстановка и бар с европейской кухней сделали их самыми счастливыми людьми на свете. За два дня они обошли все улицы, время от времени покушал драгоценности и сари. На второй вечер Джеми принес марихуану.

— Ты ведь не собираешься курить это? — сказала напуганная и одновременно страстно желавшая закурить Сэффрон.

— Это ведь просто травка. Травка не в счет.

— Нет, травка тоже считается. Ты не должен принимать ничего.

Джеми пожал плечами и игриво улыбнулся:

— Только не в Индии. Здесь все этим занимаются. Парень, у которого я купил марихуану, сам за сегодня выкурил не меньше сотни сигарет, он балдел просто как ненормальный. Давай, Сэффрон, закуривай.

Она не нашла в себе сил противостоять соблазну, и сладкое радостное предвкушение взяло верх. Сэффрон как будто вернулась на пляж в Пэдстоу, где она курила самокрутки из травки, украденной у Ниола. Не будет преувеличением сказать, что она выросла на марихуане: Амариллис всегда хранила ее в лотке для зелени в холодильнике.

«В конце концов, — рассуждала Сэффрон, — мне ни в коем случае нельзя снова подсесть на героин. Ведь именно из-за героина, а не из-за марихуаны я попала в «Бродвей-Лонж». Джеми прав, травка не в счет». Они не испытывали друг к другу особенной страсти, скорее вместо нее было взаимное уважение двух очень привлекательных людей или радость от совместного пребывания в Индии. Как бы то ни было, тем же вечером они впервые занялись любовью.

Для постоянно дремавшей от травки Сэффрон крыша «Отеля Вишну» стала целым миром. Стоя у ограждения, она могла часами рассматривать плоские крыши домов и улицы города, где в тени сидели старики и выстиранное белье развевалось по ветру. Время от времени в воздух поднималась стая голубей. Вдалеке виднелся фасад Хава Махала — Храма Ветров. Сэффрон хотелось осмотреть его вблизи. Но их экскурсии никогда не продолжались дальше, чем до ближайшего ювелирного магазина, где она обязательно покупала самые интересные и симпатичные украшения. Она немного сожалела о том, что деньги очень быстро заканчивались: Джеми приехал в Индию практически без гроша в кармане, и она была вынуждена платить за них обоих.

Сэффрон пыталась понять, действительно ли он ее любит. Джеми очень быстро загорал на солнце и теперь выглядел гораздо лучше, чем в Лондоне. Он перестал бриться и отрастил бородку. В дополнение к своим многочисленным достоинствам он был изобретательным и веселым любовником. Сэффрон хохотала от рассказов про журнал, в котором он когда-то работал, и от историй о том, как он убегал от разных женщин.

По ночам они спали, обнимая друг друга па жесткой индийской кровати. Сэффрон всегда просыпалась первой, прислушивалась к биению его сердца у себя за спиной и думала, каким же беззаботным был Джеми.

Спустя несколько недель они покинули Раджастхан и направились в Пушкар и далее — в Аймер и Удайпур. В их головах был еще не совсем оформившийся план добраться до Джайсельмера и пустыни Тар. Междугородные автобусы отправлялись рано утром, слишком рано для Джеми и Сэффрон. Поэтому они всегда путешествовали на местных маршрутах, что занимало в два раза больше времени, так как автобусы останавливались в каждой деревушке и регулярно ломались; тогда все пассажиры садились где-нибудь под деревом и ждали до темноты, пока босоногие сварщики не починят какой-нибудь распредвал. Когда Джеми пытался вздремнуть, растянувшись на сиденье, над ним нависали лица в оранжевых и желтых тюрбанах. Сэффрон, со своими бусами, кольцами и светлыми волосами, тоже всегда была в центре внимания, при каждой возможности к ней прижимались влажные теплые тела.

Приехав в Удайпур, они сняли самую дешевую комнату, какую только смогли найти. Их дом под названием «Лалбах» располагался у северной оконечности озера Пичола, неподалеку от храма Джагдиш. Едва они успели распаковать вещи, как Джеми отправился по делу на базар. Сэффрон поднялась на белокаменную крышу и увидела громадный храм Сезона Дождей, возвышавшийся на противоположной стороне озера, и два острова — Джагмандир и Джагниваш. Из путеводителя она узнала, что Джагниваш принадлежал гостинице «Лейк-Палас-отель».

Вернулся Джеми. Похлопав себя по карманам, он улыбнулся:

— Знаешь что? В «Лейк-Паласе» снимали «Осьминожку». Это мой любимый фильм про Джеймса Бонда. Мы просто обязаны съездить туда.

Тем же вечером они прогуливались по берегу озера в ожидании катера, который должен был доставить их к «Лейк-Паласу». Увидев консьержей в дорогих тюрбанах и с закрученными усами раджпутов[17], Сэффрон забеспокоилась:

— Надеюсь, там все не очень дорого. У меня осталось около ста рупий.

— Этого хватит. Мы только посмотрим. Помнишь, как в том фильме отряд практически голых женщин с ножами в трусиках штурмует подходы к дворцу?

Они сошли с причала и, чувствуя себя грязными и плохо одетыми, направились к бару. После «Лалбаха» и «Отеля Вишну» пятизвездочный «Лейк-Палас» ошеломил их белыми мраморными полами, лепниной на потолке, галереями ювелирных магазинов и тихо журчавшими фонтанчиками. Бармен в красном сюртуке протянул им меню.

— Прекрасно, коктейли! — воскликнул Джеми. — Сейчас все бы отдал за «Маргариту».

— Ты видишь, сколько это стоит? — опустила его на землю Сэффрон. — Каждый по двести рупий.

Они заказали кока-колу, по пятьдесят рупий за баночку; Джеми был очень недоволен, что не смог купить нормальную выпивку. Когда они попросили официанта принести миску орехов и бомбейской смеси, как за соседним столом, тот с нескрываемым презрением посмотрел на их одежду и принес бронзовую тарелку арахиса. Они сидели рядом па диване и потягивали колу из баночек. Ноги Сэффрон лежали на коленях Джеми, а его рука покоилась на ее плечах.

В уединенном углу того же зала, нс замеченные Джеми и Сэффрон, шумно веселились индийские и британские бизнесмены. Официанты подносили им все новые и новые бутылки виски и «Отвертки», подносы с национальными кушаньями и горячий миндаль, завернутый в салфетки. Наблюдая за тем, как Джеми гладит волосы Сэффрон и ее рука тихо скользит вдоль его бедра, Маркус ощущал дикую ревность и практически непреодолимое сексуальное возбуждение. «Она такая грязная, — думал он, — но, боже мой, какая же она сексуальная».

Он продолжал развлекать членов правительства штата Восточный Гуджарат. Маркус надеялся заполучить контракт стоимостью семьдесят миллионов долларов на строительство гидроэлектростанции на реке Нармада. Его главный представитель, Дик Матиас, вместе с тремя служащими казначейства «Группы компаний Брэнда» уже провел в Индии целый месяц. Тем вечером Дик поглощал один стакан мартини за другим. Двое толстых индусов в обтягивающих ярких костюмах, нанятые Маркусом для дачи взятки — ему не хотелось марать руки, — с важным видом развалились в креслах. Представители штата выглядели очень хитрыми и по большей части налегали на закуски.

Официант принес Джеми и Сэффрон счет в папочке, обернутой пергаментной бумагой.

— Ничего не понимаю, — сказала Сэффрон. — Здесь написано сто девяносто рупий? Но кола стоила только сто. Как это могло получиться?

Джеми внимательно изучил бумажку:

— Государственный налог, правительственный налог, акцизный сбор, обслуживание. Вот тебе еще девяносто рупий.

— У меня столько нет. А у тебя?

— У меня ничего нет. Я все потратил, сама знаешь на что.

— И как нам теперь быть? — сказала Сэффрон. Она в отчаянии огляделась по сторонам.

— Думаю, мы можем отправиться домой вплавь, — предложил Джеми. — Мы выберемся из окна туалета и поплывем через озеро до противоположного берега.

На плечо Сэффрон опустилась тяжелая властная рука.

— Могу я чем-нибудь помочь? — Над ними возвышался Маркус в светлом костюме и рубашке в сине-белую полоску. Он достал пятьсот рупий и вложил их в книжечку со счетом. — Я очень ряд видеть вас обоих, даже при том, что вы похожи на бродяг. Джеми, черт тебя дери, что у тебя на голове?

— Э-э-э, это бандана, Маркус.

— Ты выглядишь как самый отвратительный постоялец ночлежки для душевнобольных. Немедленно снимай это, и вы сможете присоединиться к нашему столу. Я здесь вместе с важными индусами. Не думаю, что вам стоит знакомиться с ними, но наши коктейли можно пить без опаски. Они приготовлены с нашим собственным льдом.

Джеми получил долгожданную «Маргариту». Через пять минут он уже рассказывал индусам, которые откровенно глазели на Сэффрон, о своем путешествии. В ответ те сокрушенно качали головами и все, как один, бормотали что-то вроде: «В следующий раз, когда будете в Дели, останавливайтесь только в гостиницах «Тай» или у нас дома».

Маркус, который тоже перестал скрывать свои симпатии к Сэффрон, безуспешно пытался убедить се заказать «Отвертку» вместо апельсинового сока. Неожиданное появление крестного отца выбило ее из колеи. Сэффрон было стыдно за свой внешний вид. Что-то в их отношениях побуждало ее всегда представать перед ним в самом лучшем свете. Она понимала, что Маркус ожидал от женщин именно этого. Опыт Амариллис научил Сэффрон тому, что для женщины мужчина и личная безопасность — синонимы, поэтому она изо всех сил старалась понравиться крестному отцу.

Они не виделись с памятного вечера, когда он выбил дверь в Гледхау-гарденс и отправил Сэффрон в «Бродвей-Лонж». Драматизм ситуации и уверенность, что Маркус спас ей жизнь, окончательно убедили Сэффрон в том, что Брэнд был настоящим героем, практически суперменом. Чтобы избежать множества соблазнов, она старалась поддерживать самый простой образ жизни, но даже тогда она инстинктивно желала быть в его власти. Ей было прекрасно известно, что Маркус взял оплату всех счетов за лечение и реабилитацию на себя. В тот момент она испытывала к нему противоречивые чувства. Сэффрон была благодарна и практически поклонялась крестному, но в то же время опасалась его власти над собой. Маркусу было лучше всех известно, почему ей не стоило пить спиртного, и она молилась, чтобы он перестал нажимать на нее.

Джеми налегал на виски — хрустальные стаканы «Джонни Уокера» подавались на влажных льняных салфеточках. Он был доволен решительно всем, это был его лучший день в Индии. Только сейчас Джеми понял, как же ему не хватало крепкого алкоголя.

Ему надоели невзгоды их путешествия, он истосковался по Кингз-роуд. В последнее время ему наскучила даже травка, сегодня на базаре он купил небольшой шарик героина и планировал выкурить его вечером.

— Как поживает твоя мать? — спросил Маркус.

— У нее все в порядке. Амариллис живет в Девоне вместе с Виктором и Лорканом. Ему уже три годика.

— В твоем возрасте Амариллис была очень красивой. И ты очень на нее похожа. Меня всегда поражало, как вы друг на друга похожи.

Сэффрон была польщена. Она никогда и не думала сравнивать себя с матерью по части красоты. Легкий румянец едва проступил сквозь густой загар, и она спросила:

— Вы дружили с ней в молодости?

— У твоей матери было много друзей. Все ею восхищались, — ответил Маркус, дав Сэффрон понять, что если между ним и Амариллис что-то и было, то теперь это все уже в прошлом.

Наступила пора подавать ужин. Маркус не собирался и дальше угощать непрошеных гостей, поэтому проводил крестных детей на пристань и заплатил капитану катера, чтобы тот высадил их на северном берегу острова, рядом с «Лалбахом».

— При следующей встрече, — сказал Маркус, когда они уже стояли на сходнях, — надеюсь, вы будете одеты хотя бы чуточку приличнее.

По дороге домой Джеми улыбнулся:

— Маркус — просто душка, не правда ли? Нам так повезло, что мы с ним повстречались. Я выпил пять порций виски.

— Он всегда был ко мне очень добр. Я никому не рассказывала, но ведь это крестный платил за мое лечение.

— Он может себе это позволить. У него дела идут лучше некуда. Чарли говорил, что у пего состояние около пятидесяти миллионов фунтов. Может быть, даже около ста.

Сэффрон пожала плечами. Она так ничего и не выпила за столом, ей было грустно покидать «Лейк-Палас» и Маркуса ради «Лалбаха» и Джеми.

— Все в порядке, Сэфф? — спросил Джеми, обнимая ее за плечи.

Она слегка оттолкнула его:

— Сейчас все будет хорошо…

— Это точно, я тебе обещаю: все сразу станет хорошо. когда я покажу тебе, что купил сегодня днем на базаре.

Сэффрон так никогда и не смогла понять, почему в тот вечер она все-таки нарушила клятву не прикасаться к героину. Травка сделала свое дело, и Сэффрон с легкостью признала собственное поражение.

Когда Джеми разогревал на фольге второй шарик героина, вдыхая его пары, в их комнату ворвалась полиция. Трое индийских полицейских, вооруженных пистолетами, обыскали помещение и конфисковали наркотики. После этого Джеми и Сэффрон оказались лежащими на полу с заломленными за спину руками.

В дверном проеме появился управляющий «Лалбаха», он поспешил заверить полицейских, что понятия не имел о происходящем под крышей его гостиницы.

Джеми и Сэффрон в наручниках доставили в отделение полиции, где заставили подписать признание. Офицер лениво поглядывал на Сэффрон, стоявшую в одних трусиках и коротенькой майке. У них отобрали паспорта, героин запечатали в коричневый конверт, который подписали все собравшиеся в участке.

Уже далеко за полночь их бросили в камеру грязную клетку с толстыми прутьями вместо стен. Там уже сидело около десятка людей, чьи лица показались Сэффрон безумными и злобными. Она была уверена, что их заперли вместе с убийцами, насильниками и бродягами. Все с интересом наблюдали за новичками и улыбались беззубыми ртами. Джеми и Сэффрон не смели поднять глаз на сокамерников, жадно пялившихся на полуобнаженную девушку. Наклонный пол их камеры опускался к отверстию, которое, судя по запаху, служило отхожим местом. Узники сидели, завернувшись в одеяла. Эффект героина начинал улетучиваться. Сэффрон примостилась на корточках рядом с Джеми, уныло бормотавшим:

— Господи, это какой-то кошмар, нас подставили… Сэфф, мы должны сказать, что нашли герыч в комнате и не знали, что это такое. Если мы оба будем утверждать одно и то же, у нас есть шанс. Они ничего не смогут с нам сделать.

Сэффрон не разделяла его оптимизма. Она чувствовала, что, если Джеми окажется в безвыходной ситуации, рассчитывать на него будет сложно.

Постепенно до них стал доходить ужас их теперешнего положения. Они были в индийской тюрьме! Их арестовали за наркотики! Как в Индии наказывают за героин? Двадцать лет? Пожизненное? Казнь? К ним приблизился человек с худощавым, суровым лицом и походкой макаки. Его голова напоминала грецкий орех. Из-под одежды он достал небольшой перочинный ножик с ржавым лезвием. Первой мыслью Сэффрон было, что индиец собирается зарезать их. Она посмотрела в сторону решетки — в коридоре не было ни одного полицейского. «Он убьет нас в этой клетке, — думала она, — и никто даже не узнает».

Человек показал им нож, провел своим толстым пальцем по его лезвию и, рассмеявшись, сел на место.

— Сэффрон Уивер! — позвал охранник. — Следуйте сюда.

Он открыл клетку. Сэффрон боялась представить, зачем ее ведут куда-то ночью.

Джеми, который вдохнул больше героина, чем Сэффрон, спал, привалившись к стене. Она попробовала разбудить его, но он не реагировал.

Охранник повел девушку по темным коридорам, вдоль мрачных стен, испачканным соком бетеля так же, как в их первой индийской гостинице в Дели. Она хотела бы, чтобы на ней была более подходящая одежда, а не только саронг и бусы. Сэффрон очень боялась, что сейчас попадет к офицеру, пристально рассматривавшему ее несколько часов назад. При одной мысли об этом ее бросало в дрожь.

Первым она увидела Дика Матиаса.

— Еще раз здравствуй, Сэффрон. Думаю, нам пора. У пристани ждет яхта.

Она не поверила своим глазам. Неужели она и вправду могла уйти?

— А как же Джеми?

— Его выпустят утром. Маркус сказал, что ему придется провести здесь одну ночь.

Дик Матиас пожал руки офицерам, которые выглядели очень довольными.

Молча они вернулись в «Лейк-Палас». По своему опыту Сэффрон знала, что Дик Матиас слов на ветер не бросал. Они вошли в гостиницу, и он повел девушку через длинные мраморные коридоры и внутренние дворики к комнате под названием «Номер Махарани».

Номер оказался невероятных размеров. Сэффрон застенчиво остановилась в углу комнаты, большую часть которой занимала огромная кровать с балдахином. За столом что-то писал Маркус.

— Я очень надеюсь, — сказал он, — что мои обязанности как твоего крестного отца не всегда будут сводиться к спасению тебя из передряг с наркотиками. Твое поведение уже стало предсказуемым, и мне это порядком надоело.

— Мне очень жаль, Маркус, — начала оправдываться Сэффрон, по пути пытаясь вспомнить историю, которую придумал Джеми, но так и не смогла продолжить, потому что ее разум кипел от ужаса тюрьмы и радости вновь обретенной свободы.

— Мне кажется, вполне понятно, что произошло, — сказал Маркус. Его голос был строгим, а глаза, когда он повернулся к ней, не выражали ни капли радости или снисхождения. — Разумеется, ты заслуживаешь, чтобы тебя как следует отшлепали. Я обдумываю и некоторые другие санкции. Если бы начальник городской полиции не был так любезен, тебе грозил бы срок от десяти до пятнадцати лет.

— Мне правда очень жаль, Маркус, — она заплакала.

— Прекрати хныкать. Я действительно ненавижу это дело. Мы сможем продолжить разговор утром, перед твоим вылетом в Англию — это было одним из условий моего соглашения с полицией. Сейчас мои люди ищут для вас с Джеми билеты. Однако, — неожиданно страстно продолжил он, прижимая Сэффрон к себе, — уже поздно. Пора отправляться в кроватку. Ты уже не та маленькая девочка, которой была в Нассау. Если ты достаточно повзрослела, чтобы поехать вместе с Джеми в Индию и так мило развлекаться с ним в баре этой гостиницы, то, мне кажется, ты могла бы вернуть своему крестному отцу часть долга, не так ли?

Мэри чувствовала себя самой счастливая женщиной в мире. Со дня свадьбы прошло уже восемь месяцев, но она по-прежнему просыпалась, благодаря Бога и Криспина за свое счастье. Чем лучше она узнавала мужа, тем больше восхищалась им. Они жили в небольшом бледно-голубом коттедже неподалеку от Стэндфордского моста в тупичке под названием Биллинг-роуд. У них было две спальни и гостиная с адамовским[18] камином. Все свое время Мэри тратила на то, чтобы сделать дом красивым и удобным. Кухонные шкафы были переполнены свадебными подарками: пароварками для спаржи, ярко-оранжевыми сотейниками «Ле Крюзе», белыми фарфоровыми баночками и соусницами с изображениями различных овощей. В гостиной расположилось несколько круглых столов, накрытых длинными скатертями, на них стояли свадебные фотографии в серебряных рамочках. Напротив дома красовался зеленый «эм-джи» с открытым верхом. Машина сначала казалась молодоженам непозволительной роскошью, но они очень скоро привыкли к тому, что могли не задумываясь отправиться куда угодно.

Каждый вечер Мэри готовила Криспину вкусный ужин, продукты для которого покупала во время обеденного перерыва. И каждый вечер он признавался жене:

— Мэри, я, должно быть, самый счастливый человек во всем Фулеме. Не думаю, что другим парням с работы жены готовят такие же вкусные обеды.

Иногда они устраивали небольшие званые обеды, чтобы похвастаться своим новым фарфором. Но больше всего они любили проводить вечера вдвоем, когда Криспин после долгого рабочего дня, проведенного в сельской местности, приезжал домой на «эм-джи» и они вместе садились за стол.

— Ты просто идеальная жена, — говорил Криспин, пока Мэри накладывала ему запеченного лосося с молодым картофелем и зеленым горошком. — Мы родим шестерых детей. У моей бабушки было пятеро братьев и сестер.

Мэри мило краснела:

— Что? Шестерых? И куда мы их всех положим, хотелось бы мне знать?

— Мы ведь не будем жить в Лондоне до конца наших дней, — отвечал Криспин. — Вокруг нашего имения в Норфолке продается много замечательных старинных домов.

Ночью, а иногда и утром они занимались любовью, что еще лучше скрепляло их нежные и искренние отношения. Через шесть месяцев они перестали предохраняться, предоставив природе право решать за них.

Мэри продолжала работать в кадровом агентстве на Нью-Бонд-стрит. Она понимала, что не останется там навсегда. Главной ее ценностью отныне были домик на Биллинг-роуд и Криспин.

Двадцать седьмого января в четыре часа двадцать пять минут пополудни раздался телефонный звонок, который навсегда изменил жизнь Мэри. В трубке зазвучал голос Сары:

— Криспин… Произошла авария. Мне только что позвонили из больницы. Сказали, что он попал в автокатастрофу.

В горле у Мэри пересохло:

— Боже мой! Что случилось? Где он?

— В какой-то больнице в Рединге. Криспин возвращался из Дорчестера. Машина врезалась во что-то. Он сейчас в отделении неотложной помощи.

Мэри представила их крохотный «эм-джи» с тонкой жестяной крышей, которая никого не смогла бы защитить.

Голос Мэри предвещал надвигавшуюся истерику:

— А почему он сам мне не позвонил? Он серьезно пострадал?

— Не знаю. Уверена, с ним все в порядке. Скорее всего, его сейчас просто обследуют. Если хочешь, я могу отвезти тебя в больницу. Я подъеду к твоему офису через десять минут.

По пути в Рединг Мэри одолевали страшные предчувствия.

Ну зачем им был нужен этот «эм-джи»? Зачем только Маркус подарил его?

Они въехали в пригород Рединга, города, который состоял из одних объездов и пешеходных зон, но больницу нашли сразу. Сара высадила Мэри у входа и поехала поставить машину на парковку, а Мэри вбежала внутрь и, безумно страдая, выстояла длинную очередь к справочной.

— Криспин Гор, — выдохнула она. — Нам позвонили…

Очень медленно служащий сверился с одним списком, затем со вторым.

— Второй этаж, блок «Е». Это реанимация. Спросите там дежурную сестру.

Мэри побежала, следуя зеленым указательным стрелкам, показывавшим путь к отделению неотложной помощи и реанимации. Найдя блок «Е», она уже была вся в слезах.

Мэри ждала медсестра, должно быть, ее предупредили из справочной.

— Я пришла к Криспину Гору. Где он?

— Кем вы ему приходитесь?

— Я Мэри Меррет… Мэри Гор. Я его жена.

Медсестра грустно посмотрела на нее:

— Присядьте, милочка. Я принесу вам чашку чая.

— Мэри Гор? С вами будет говорить Маркус Брэнд. — Барбара Майлс нашла Мэри в доме на Биллинг-роуд, куда она недавно вернулась.

— Мэри, что ты делаешь в субботу? — спросил Маркус. — Я думал, мы могли бы съездить на скачки в Ньюмаркет.

Она не знала, что ответить.

— Так мило, что вы обо мне заботитесь, но мне сейчас не хочется никуда выходить. Слишком рано для развлечений.

— Помоги себе, Мэри, проведи день на свежем воздухе в компании крестного отца. Мы прекрасно повеселимся. В забегах будут выступать мои скакуны.

— Правда, Маркус… Я не могу.

— Чепуха. Я заеду за тобой около одиннадцати. Будь готова.

Она молча подчинилась, как всегда, когда дело касалось Маркуса. Но на сей раз сделала это с неохотой. Иногда, когда Мэри на несколько минут переставала корить за все случившееся себя, ей казалось, что все дурное в ее жизни было так или иначе связано с Маркусом. Благодаря ему она познакомилась с Чарли. Маркус унижал ее отца на работе. Он же подарил спортивный автомобиль, погубивший ее мужа. «Как только он появляется рядом, — думала она, — происходит что-нибудь ужасное».

«Корпорация Брэнда» имела собственную ложу напротив финишной линии. Мэри приехала в том же черном пальто, в котором была на похоронах Криспина, и уже пожалела о своем поступке. Аппетит еще не вернулся к ней, и она не могла видеть блюда с холодной жареной говядиной, омарами, салатом и яйцами вкрутую под майонезом, который подносила официантка в переднике. Маркус был в приподнятом настроении и откровенно выражал неудовольствие тем, что она грустила. К ним заглянул тренер Маркуса Хонки Гилборн вместе со своей прекрасной женой Лавинией. Они обсудили перспективы лошади Маркуса, которая должна была участвовать в забеге. Дик Матиас вполголоса вел переговоры с деловым партнером на Бермудах. По телевизору транслировали результаты скачек в Утокстере.

Маркус взял Мэри с собой в загон, они стояли в самом центре, а помощники конюхов водили по кругу лошадей. Хонки, Маркус и братья Мактумы обсуждали невероятные смешные суммы, которые выплачивались победителям, и возможные изменения в связи с приходом американцев и французов. Затем в загон вышли жокеи, и Маркус познакомил Мэри с Вилли Карсоном, который должен был сидеть на Шанхайце во время заезда. Он был в бордово-голубой форме — цвета «Корпорации Брэнда».

— Вилли, познакомься с моей крестной дочерью Мэри Гор, — сказал Маркус. — Если она продолжит худеть теми же темпами, то вскоре сможет составить тебе конкуренцию.

— Надеюсь, что этого не случится, мистер Брэнд.

— Тогда не подведи меня, Вилли? Ведь она еще и красивее тебя.

— Это правда, мистер Брэнд.

Они вернулись в ложу и с балкона наблюдали за скачками. По какой-то причине Мэри было неприятно внимание, которое уделял ей Маркус. Она надеялась, что им руководили доброта и сопереживание ее горю, но рука Маркуса то и дело обвивала ее талию, а когда он давал Мэри посмотреть в бинокль, зачем-то дотронулся до ее груди.

Лошади выстроились на линии старта, дождались выстрела и понеслись вперед. Маркус, Хонки, Лавинья и даже Дик радостно кричали: «Давай, Шанхаец! Вперед, Шанхаец!» А когда на последнем повороте бордовый и голубой цвета вырвались вперед и выиграли гонку с преимуществом в пол корпуса г все были в экстазе.

— Идем, Мэри, — сказал Маркус. — Я хочу взойти на пьедестал вместе с тобой.

Спустя двадцать минут Мэри стояла рядом со своим крестным на церемонии закрытия и получала из рук вдовы председателя правления «Ньюкаслской страховой компании» огромный золотой кубок. Мэри была уверена, что Маркус поцеловал ее в губы только в пылу радости от своей победы.

— Нам нужно поговорить кое о чем, — сказал Маркус, когда они остались одни в ложе. — Это имеет отношение к твоему отцу.

— Папа просто прекрасно держался все это время. Он такой добрый.

— Как бы то ни было, у него проблемы на работе, — очень серьезным тоном сказал Маркус. — Если говорить напрямую, то у нас больше нет для него работы. Это стало понятно уже три или четыре года назад. Но мы с Дереком знакомы очень давно, и ради твоего блага мы все это время держали его. Нам приходилось придумывать для него работу, с которой бы он справился. Мне очень жаль, но так не может продолжаться дальше. Он сидит в своем кабинете, считает скрепки и не делает ничего полезного. Мои менеджеры уже сыты им по горло.

— Маркус, он будет убит горем. Папа так предан вашей компании и вам лично. Я просто не могу поверить этому. Ведь не может же быть так, чтобы он ничего не мог больше делать.

— Поверь мне, я рассмотрел все возможные варианты, говорил с начальниками всех отделов. Дело в том, что его просто никто не хочет брать на работу. Наверное, я мог бы надавить и устроить его куда-нибудь еще, но это ни к чему хорошему не привело бы.

— Но папа так старается. И всегда старался.

— Он приходит на работу каждое утро, это точно. Я уверен, ты достаточно хорошо знаешь своего отца, чтобы понять, что он не мешок мозгов.

Компания изменилась, весь мир изменился. Все уверены, что Дереку больше нечего делать в бизнесе.

— Но чем прикажете ему заниматься? Он никогда не сможет найти другую работу. Всю жизнь он проработал на вас.

— Даже не знаю, что тебе ответить, Мэри. Мне нужно подумать. В одном я уверен — я не могу позволить держать в своей компании балласт из никому не нужных людей.

Мэри было крайне неприятно слышать такое о своем любимом отце.

— Если бы вы платили ему достойную зарплату, то он смог бы позволить себе уйти на пенсию.

Маркус косо посмотрел на нее:

— Ты уверена, что разбираешься в том, о чем пытаешься рассуждать?

Он налил два стакана бордо.

— Я хочу сказать, что по сравнению с другими людьми папа всегда мало получал. Вы зарабатывали миллион за миллионом, а он ничего с этого не имел.

— Мэри, я не собирался говорить тебе об этом, но ты меня вынуждаешь. Я понимаю, что ты все еще расстроена из-за смерти мужа, но это еще не повод обвинять меня в том, о чем ты понятия не имеешь. Все эти годы я постоянно помогал вашей семье. Как ты думаешь, кто оплачивал твое обучение в школе при монастыре? Дерек? Со своей зарплатой он никогда не смог бы себе этого позволить. А кто заплатил за твою свадьбу? Если ты мне не веришь — спроси у отца сама. Поэтому, ради бога, не надо говорить, что я ничего для него не сделал.

Мэри какое-то время не могла прийти в себя. Она ни на секунду не усомнилась в том, что Маркус говорил правду.

— Простите меня, — наконец сказала она. — Я не должна была этого говорить. Вы сделали для нас слишком много. Теперь я это понимаю.

Маркус погладил ее по щеке.

— Понимаю, ты расстроена, — прошептал он. — У тебя сейчас сложное время. И ты такая красивая… Такая привлекательная девушка не должна оставаться одна. У тебя все должно быть замечательно. — Он дотронулся до губ Мэри. — Кто-то должен постоянно заботиться о тебе. Кто-то большой, сильный… — Его голос звучал очень откровенно. Неожиданно для Мэри их лица сблизились, и она почувствовала, как он прижимает ее к себе.

— Что вы делаете, Маркус? — Она вскочила со своего кресла.

— Не беспокойся, Мэри. Думаю, я смогу тебе помочь. Тебе нужен защитник. Тебе и всей твоей семье, в особенности твоему отцу.

Мэри удивленно взглянула на крестного. Его серо-голубые глаза пристально смотрели на нее. Маркус казался ей отвратительным, но в то же время красивым и необъяснимо притягательным.

— Я понимаю твое горе, — продолжал он ласковым и спокойным голосом. — Моя жена тоже погибла в автокатастрофе. Мы с Люси прожили вместе очень немного. Она была необыкновенным человеком и очень много для меня значила. Я тоже думал, что не смогу справиться с этой утратой. Может быть, я так и не смог… — Он взял Мэри за руку, и она не смогла оттолкнуть его.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Я понятия не имела… Вы никогда не рассказывали об этом раньше.

— Я пытался забыть о ней. Все свое время посвящал работе. Вряд ли я создал бы «Группу компаний Брэнда», если бы Люси была жива. — Он пожал плечами и улыбнулся. — Ты напоминаешь мне ее — у вас похожие волосы, глаза. У нее были такие же искренние карие глаза.

— А как это случилось? Как произошла авария? — Мэри хотелось сменить тему разговора.

— Случилось самое страшное. За рулем сидел пьяный водитель — мой личный шофер. Было уже поздно, из-за поворота на них выехал трактор, машина потеряла управление и врезалась в дерево. Они погибли мгновенно. На вскрытии выяснилось, что водитель был совершенно пьян. Его кровь на треть состояла из виски. Я до сих пор чувствую себя виноватым: ведь это я принял Рона Болтона на работу. Если бы я только знал о его проблемах с выпивкой.

— Болтон? Ведь это фамилия Стюарта…

— Рон — его отец. Это еще одна трагедия. Стюарту тогда исполнилось всего шесть недель или даже меньше. Бедный ребенок не был виноват во всей этой отвратительной истории. Я пожалел его и стал крестным отцом.

Мэри восхищалась Маркусом. Не всякому на его месте хватило бы благородства, чтобы призреть ребенка, отец которого убил его жену. Она поняла, что недооценивала Маркуса, и чувствовала, что между ними была особая связь — ведь их любимые погибли при очень похожих обстоятельствах.

— Кстати, — сказал он, — я был бы очень признателен тебе, если бы ты не стала рассказывать Стюарту про то, что его отец был алкоголиком. Не думаю, что он слышал об этом. Для него будет лучше, если это останется тайной.

— Разумеется, Маркус. Я никому не скажу ни слова.

— Я всегда думал, что женюсь еще раз, но все сложилось иначе. Зато мне повезло с чудесными крестными детьми, которые всегда готовы скрасить мое существование. — После небольшой паузы он добавил: — Я хочу, чтобы ты приехала ко мне на ужин вечером в четверг.

— Скорее всего, у меня не получится…

— Не отказывайся так быстро, мне очень нужно, чтобы ты была там. Я устраиваю небольшую вечеринку. Будет пятнадцать-двадцать человек, к сожалению, большинство из них — мои деловые партнеры. Американцы, бразильцы. Я хотел бы, чтобы ты выступила в роли… хозяйки праздника. Ты чудесно выглядишь. Ты очень выручишь меня. — Он сжал ей руку.

— Маркус, мне очень жаль, но я даже не могу обсуждать это. Криспин погиб всего месяц назад, я не могу присутствовать на празднике.

— Очень хорошо, — холодно ответил он, — я надеялся, что после праздника, когда все уйдут, мы могли бы узнать друг друга получше. И придумать, как помочь твоему несчастному отцу. — Он со значением посмотрел ей в глаза. — Не нужно отвечать мне прямо сейчас. Подумай об этом. Оставь сообщение Барбаре в понедельник — просто да или нет.

Мэри издалека увидела огромную очередь лимузинов, выстроившихся вдоль ограды Сент-Джеймс-плейс. Лондонская резиденция Маркуса располагалась в большом доме шестидесятых годов постройки в окружении гостиниц, домиков поменьше и дворцов, которые теперь принадлежали американским и европейским инвестиционным компаниям. В фойе ее встретили два охранника, они сверились со списком приглашенных гостей и пропустили ее к лифтам.

Дверь открыл Бартоломью, дворецкий, сопровождавший Маркуса повсюду.

— Позвольте предложить вам бокал шампанского, миссис Гор. Мистер Брэнд и его гости уже собрались в гостиной.

— Чего-нибудь без алкоголя, Бартоломью. Я бы с удовольствием выпила апельсинового сока.

Больше всего ее поразила роскошная обстановка дома Маркуса. Если бы она читала международные дизайнерские журналы, то без труда узнала бы стиль Дэвида Хикса с его геометрическим рисунком на полу, столами из матового стекла, огромными фигурами, стоявшими на каминной полке.

Над диваном висели картины Шагала, каждая освещалась бронзовым светильником. На большом стеклянном столе были аккуратно расставлены книги по искусству и мраморные статуэтки. Одна стена представляла собой огромное окно, выходившее на Грин-парк.

В комнате уже собрались около десятка человек, из которых Мэри знала только двоих — Маркуса и Дика Матиаса. Маркус в длинном вельветовом смокинге разговаривал с седым американским банкиром и его женой, но, увидев Мэри, сразу же извинился и подошел к ней. Взяв ее за руку, он обратился к гостям:

— Разрешите представить — миссис Гор, моя изумительная крестная дочь.

Жена банкира оглядела Мэри с головы до пят и осталась явно разочарованной. Мэри это совсем не огорчило. Приняв под давлением обстоятельств приглашение Маркуса, она осознанно выбрала для себя бесформенное синее платье, которое было ей совершенно не к липу, не надела украшений и не воспользовалась косметикой. Она не знала, что наряд целомудренной шестиклассницы возбудит Маркуса еще больше.

Брэнд посмотрел на нее с таким видом, что у нее не осталось сомнений: он понял ее расчет.

— Я очень рад, что ты решилась приехать сегодня. Я надеялся, что ты согласишься.

Больше всего Мэри хотела выложить ему все, что думала о его шантаже, но он повел ее на экскурсию по комнате.

— Некоторые из моих гостей довольно… как бы это сказать, многообещающие, — прошептал он. — Мне очень нужно, чтобы ты обрушила на весь этот евробомонд свое английское обаяние.

Маркус познакомил ее с бразильской семейной парой, владельцами шахты неподалеку от Сан-Паулу, и с молчаливым корейцем — партнером Корпорации Брэнда в сфере микроэлектроники.

У Маркуса был особый дар: в его обществе каждый чувствовал себя интересным собеседником и незаменимым человеком. Перемещаясь от одного гостя к другому, Маркус покорял всех своим обаянием. Глупый человек в его компании чувствовал себя эрудитом, неинтересная женщина сразу же становилась невероятно обольстительной, зануды — творческими личностями, министры небольших бедных государств — вершителями судеб человечества. Мэри ни разу не видела Маркуса в действии и теперь понимала, в чем был секрет его успеха. Он заражал людей своей энергией.

Все перешли в столовую, которая была оформлена как шатер с разрисованным потолком из тончайшего шелка в красно-белую полоску. Маркус сел напротив Мэри в самом центре длинного стола. На протяжении всего обеда она чувствовала на себе его взгляд. Она почти ни к чему не притронулась. Да что она забыла на этой дурацкой вечеринке? Она так скучала по Криспину, что хотелось рыдать.

Когда подали пудинг, Мэри почувствовала, как ее голень гладит чья-то ступня. Гневно взглянув на Маркуса, она оттолкнула ее в сторону. Через несколько секунд ступня вернулась и теперь поглаживала внутреннюю поверхность ее бедра. «Как только все встанут, — думала Мэри, — я сразу же ухожу».

Появился Бартоломью с сигарами, Маркус и американский банкир закурили. Официантка принесла чистые бокалы для шампанского.

Случайно взглянув на крестного, Мэри, к своему раздражению, увидела, что он ей подмигнул.

— Ты не заскучала? — одними губами прошептал он. — Скоро все уйдут…

Она так и не поняла, как Маркусу удалось столь быстро выпроводить всех, но через несколько минут после того, как все встали из-за стола, половина гостей собиралась уходить, а вторая уже стояла у лифта. Будто кто-то — скорее всего, Бартоломью — подал им условный сигнал.

— Вы понимаете, что я не собираюсь делать этого? — сразу же заявила Мэри, оставшись с Маркусом наедине,

— Дорогая Мэри, ради всего святого, ты слишком очаровательна, чтобы читать мне нотации. Выпей еще шампанского. За весь вечер ты ни к чему не притронулась — я наблюдал. Я настаиваю, держи! У меня есть отличные новости.

— Отличные новости?

— Возможно, я нашел подходящий вариант для Дерека. Он будет работать на седьмом этаже, рядом со мною. Очень симпатичный большой кабинет… Интересная работа…

— Какая-такая работа?

— «Какая-такая работа?» — спрашивает она своего крестного, глядя на него, как будто он дьявол во плоти. — Маркус рассмеялся и обнял ее за плечи. — Это новое место, созданное специально для него. Директор по международным контактам. Как звучит, а? Предположим, ко мне из-за океана приезжают очень важные партнеры — индонезийцы, малайцы, да кто угодно, — и все они очень важны для бизнеса, ждут, что их будут как следует умасливать, пока они в Англии, но я не могу позволить себе провести с ними целый вечер. И тут на сцене появляется он — директор по международным контактам.

Приемы, банкеты, концерты, разговоры про умного парня Маркуса — Дерек просто создан для такой работы. Он утомит кого угодно, и все будут довольны.

— Прекратите насмехаться над моим отцом, — потребовала Мэри. Но она знала, что крестный был прав, Дерек идеально подошел бы для таких дел.

— И конечно, солидная оплата, — беззаботно продолжал Маркус. — Напомни, сколько он теперь получает?

— Понятия не имею.

— Думаю, тысяч двадцать или около того. А на новом месте — не меньше сотни.

— Сто тысяч фунтов в год?

— А почему бы и нет? Две штуки в неделю за обеды с разными засранцами. Думаю, что меньше предлагать просто нечестно. Тебе понравилось шампанское?

— Да, спасибо. Но мне хватит. — Мэри опоздала, и он снова наполнил ее бокал.

— Таким образом, проблема Дерека решена. Могу ли я чем-нибудь помочь его очаровательной дочери?

— Мне пора домой.

— А мне так не кажется, Мэри. Мне совсем так не кажется. — Маркус ухватил ее за талию и медленно притянул к себе. Поглаживая ее волосы и плечи, он приговаривал: — Ты очень красивая. Ты даже не представляешь, насколько ты хороша.

— Не будем об этом, Маркус. Мне действительно пора домой. — Она попробовала оттолкнуть Брэнда, но он продолжал массировать ее плечи и спину. Его волосы слегка пахли приятным цитрусовым одеколоном. Маркус был первым мужчиной, который прикоснулся к Мэри после смерти Криспина. Его пальцы медленно скользили по ее щекам, гладили лицо, шею. Он поцеловал ее лоб, ласкал ей волосы. Это все было ужасно неправильно, но Мэри постепенно слабела, она больше не могла противиться.

Словно небольшой астероид, она попала в поле притяжения огромной планеты.

— Не сопротивляйся, — прошептал Маркус, — я снова сделаю тебя счастливой. Верь мне, Мэри. Я знаю, что ты чувствуешь. Если ты позволишь мне, я помогу… — Он медленно приблизил ее лицо к своему, их губы встретились, и она сдалась. Силы окончательно оставили Мэри.

Брэнд подхватил ее на руки и отнес в спальню, ни на миг не прекращая ласки. Они опустились на широкую кровать. Очень медленно и нежно Маркус раздел ее, покрывая все ее тело поцелуями и лаская спину. К своему огромному смущению, Мэри чувствовала, как ее охватывает возбуждение.

— Ш-ш-ш-ш, — Маркус успокаивал и гладил ее, как конюх испуганного жеребенка. Его ладони беспрепятственно скользили по ее телу, лаская грудь, ягодицы, лобок. Когда он нежно раздвинул ее ноги, она задрожала от наслаждения. Прилив чувства вины совпал с ее первым оргазмом. Это было переживание необыкновенной силы, прорвавшееся наружу, словно мощный поток, разрушивший плотину.

Маркус быстро разделся. Он прекрасно выглядел для своих пятидесяти лет — у него не было ни грамма лишнего жирка.

— Раздвинь колени ровно на полметра, — приказал он, — а теперь очень мед ленно подними их к моей груди.

— Вы всегда командуете? — спросила Мэри. — Или только со мной?

— Боюсь, это моя дурная привычка, — ответил он, входя в нее на такую глубину, о которой она никогда и не помышляла. — Я привык говорить другим людям, что им делать.

Кончив во второй раз, она подумала, что теперь все завершится, но Маркус продолжал, пока она, к своему изумлению и впервые в жизни, не испытала третий оргазм подряд. С Криспином у них никогда не получалось продолжать больше десяти минут, и он никогда не целовал ее там, куда теперь направился Маркус.

Закончив, он надел шелковый халат и сказал:

— Мне очень понравилось, Мэри. Думаю, теперь тебе пора домой. Одевайся, а я пока попрошу Мейкписа подать машину к подъезду.

После такого прохладного прощания Мэри собрала свои вещи и отправилась в ванную. Одеваясь, она старалась не смотреть на свое отражение в зеркалах.

То, что она получила незабываемое наслаждение и Маркус понял это, только усилило ее отвращение к самой себе.

Приехав из Гонконга, Чарли первым делом отправился к «Биллингу и Эдмондсу» и заказал у них пару заурядных двубортных костюмов из полосатой материи. После назначения на должность младшего брокера в «Крукшанк и Уиллис», одну из старейших брокерских контор Лондона, он решил полностью обновить свой гардероб.

Чарли не хотелось покидать Гонконг, но он понимал, что его карьера замерла на месте. Если бы Маркус постоянно был там, все сложилось бы иначе. Но он руководил тихоокеанским подразделением через кучку занудных бюрократов, которые не считали необходимым помогать крестному сыну начальника продвигаться вверх по служебной лестнице с достойной его славного имени скоростью. У Чарли не сложились отношения с новым главным исполнительным директором по Шотландии Келумом Маккеем, который был родом не откуда-то, а из Пейсли и раньше работал на «Шелл». У Маккея было особое мнение о Чарли: он считал его ленивым и нечестным. Их отношения не стали более дружественными после того, как Чарли на открытии нового порта назвал Келума посредственностью. Вскоре после этого памятного события Чарли сообщили, что его переводят в сеульский офис, и он поспешил уволиться. Он отправил краткое извинительное письмо в Лондон Маркусу, но, к огромному разочарованию, не получил никакого ответа.

Чарли мечтал рассказать Маркусу, в чем конкретно заключались его просчеты в ТТКБ: выскочки вроде Келума Маккея просто не способны понять менталитет китайцев.

С другой стороны, он был рад снова оказаться в Лондоне. Даже несмотря на многообещающее начало его светской жизни в Гонконге, большинство хозяев не оценило манеру Чарли не отвечать на приглашения и не устраивать ответных приемов, и Крифа вскоре перестали приглашать. Все реже и реже ему доводилось поплавать или поиграть в теннис с начальниками. А после того, как стало очевидно, что Чарли плоховато разбирается в своей работе, его постоянные упоминания о крестном отце Маркусе Брэнде утратили значительную часть былой силы.

На деньги из семейного фонда он купил квартиру в Найтсбридже на Эннисмор-мьюз. Этот фонд, который когда-то был частью достояния прадеда Молли Аброта, разочаровал Чарли своими размерами. Но он смог позволить себе каморку с двумя спальнями и быстро обставил ее в китайском стиле, использовав часть мебели из Арднейсага.

Чарли очень нравилась его новая работа. Он с радостью выяснил, что может неплохо справляться с ней. Будучи младшим продавцом акций, он имел дело с несколькими клиентами, а в обеденный перерыв выпивал вместе с их младшими финансовыми консультантами в каком-нибудь из многочисленных пабов или винных баров, располагавшихся неподалеку от Грешам-стрит. Врожденная самоуверенность помогала ему с умным видом говорить об акциях, кроме этого, он очень хорошо слышал все, что имело отношение к ситуации на рынке. В те дни обязанности Чарли распространялись и на участие в корпоративных банкетах и выездах за город, где умасливались клиенты. Однажды в туалете он подслушал, как двое финансовых воротил обсуждают возможность выдачи кредита Томасу Тиллингу одной из компаний Маркуса. и на следующее утро, еще до официального извещения, приобрел для своих клиентов акций больше чем на четверть миллиона фунтов.

Он наблюдал за черно-белыми экранами, на которых бежали строчки с котировками ведущих компаний, но никогда не опускался до анализа поступавшей информации. В отделе аналитики работали серые мужчины и серые женщины, которым никогда не дали бы отдельную кабинку в «Сити Пайп». Чарли считал себя знатоком человеческой природы и хитроумным дельцом. Пусть все остальные занимаются ерундой: отправляют подтверждения по факсу, потеют над годовыми отчетами и прогнозами — Чарли всегда чувствовал процессы, влиявшие на цены акций. Ему ежеквартально выплачивались премии, которые вскоре вдвое превысили официальную зарплату. Он начал приглашать собственных клиентов и тратил свое обеденное время уже на них.

У Чарли была мечта: он надеялся, что в один прекрасный день Маркус станет его частным клиентом. Конечно, он слышал все скверные истории о своем крестном отце и вполне осознавал опасность оказаться в одном ряду с Робертом Максвеллом и Джимми Гольдсмитом, которые вели дела Маркуса и были признаны недостойными работать с голубыми фишками «Крукшанка и Уиллиса»; но в то же время Чарли чувствовал, что если сможет вернуть великого магната под сень своей конторы, то это существенно упрочит его собственные позиции. Маркус был настоящим профессионалом, и Чарли знал это; Брэнд играл финансовыми рынками так же, как судьбами людей: беспощадно, действуя по ситуации — тонкими намеками или мощным натиском. Чарли понимал, что ему нужна невероятно заманчивая идея, чтобы добиться внимания Маркуса, — что-то, что по-настоящему увлечет крестного.

Подходящий момент наступил спустя шесть недель. Вечер рабочего дня застал Чарли в «Ямайском винном доме» в компании двух бутылок пива «Бекс». Чарли планировал слегка подзаправиться в «Ямайке», а затем перебраться в другой паб под названием «Адмирал Кодрингтон», располагавшийся на Моссоп-стрит, — там всегда можно было подцепить пару симпатичных девчонок, готовых отдаться в обмен на ужин. Он собирался повторить свой заказ, когда случайно уловил чрезвычайно заинтересовавшую его новость: воротила из Сити Джеймс Хэнсон планировал купить «Лондон-Брик».

На рассвете следующего дня Чарли набрал номер дома на Пэлл-Мэлл и попросил к телефону Маркуса Брэнда. Его переключили на Барбару Майлс.

— Привет, Чарли! — обрадовалась она. После Нассау, когда Чарли удачно подлизался к ней, миссис Майлс души в нем не чаяла. — Я соединю вас с мистером Брэндом. Он будет рад. Он так расстроился, когда вы решили оставить его корпорацию.

Чарли был крайне удивлен и обрадован этим неожиданным признанием.

Через несколько секунд он услышал голос Маркуса:

— Чарли? Зачем звонишь? Хочешь, чтобы я взял тебя назад?

Криф рассказал, что теперь работает в «Крукшанк и Уиллис», где занимается игрой на бирже, и предложил Маркусу вложить средства в «Лондон-Брик».

— Для меня будет большая честь представлять ваши интересы.

Маркус, казалось, задумался:

— Я сейчас просматриваю сегодняшние котировки, — сказал он. Повисла продолжительная пауза. — Хорошо. Чарли, я дам тебе этот шанс. Звони мне каждое утро перед открытием рынков, и мы вместе будем обсуждать ситуацию.

Миллион акций — это была огромная сделка. Чарли моментально подсчитал, какой будет его премия.

— Спасибо вам огромное, Маркус! Я так счастлив.

— Не подведи меня, — сказал Маркус и сразу же положил трубку, не дав ему сказать ни слова.

К концу той недели, когда цены за акцию «Лондон-Брик» выросли на два фунта и семьдесят пенсов, Чарли заработал три четверти миллиона чистой прибыли для своего крестного отца и пятнадцать тысяч для себя.

Когда один из главных партнеров лично поздравил Чарли с успехом — Маркус Брэнд отныне размещал через их контору не меньше половины своих заказов, — тот уже понимал, что его карьера наконец-то сдвинулась с мертвой точки. Он отпраздновал это событие, заказав себе третий костюм, на сей раз из красного шелка «Дракула».

Клара Белинда Гор появилась на свет за три недели до Рождества. Когда акушерка впервые протянула матери новорожденную девочку, Мэри с волнением разглядывала ее лицо, пытаясь найти в нем черты, которые напомнили бы ей Криспина. Она рассматривала полуприкрытые глазки, необычно плоский нос, крохотный рот и губы, но, к своему разочарованию, не обнаружила никакого сходства.

На крохотной головке Клары торчали во все стороны черные волосы. Массивная челюсть, которая пыталась покрепче уцепиться за торчащий сосок Мэри, также напомнила ей о Маркусе. Кормя младенца, Мэри жалела, что не произвела на свет божий тихую рыженькую малютку.

Роды утомили ее, они продолжались почти шестнадцать часов. Ей предлагали сделать спинномозговую анестезию, но она отказалась от всего, даже от газовоздушной смеси, — она боялась, что под воздействием наркоза не сможет сохранить в тайне свои сомнения относительно отцовства Маркуса. Мэри подсознательно стремилась к страданиям, наивно полагая, что только так можно искупить вину перед Криспином, и надеялась, что естественные роды и сопровождающая их боль помогут ей очиститься от греха.

К ней пришел заведующий педиатрической службой и, присев на кровать, сказал:

— Миссис Гор, у вас очаровательная дочь, но мой долг сообщить вам, что у нее могут быть проблемы. У нас есть все основания полагать, что у нее синдром Дауна.

— Что это значит? — забеспокоилась она. — Моя дочь будет инвалидом?

— Она не сможет развить координацию движений. Это заболевание связано с хромосомными нарушениями, оно возникает приблизительно в одном случае из девятисот родов. Прежде чем мы сможем сказать, насколько серьезно больна девочка, нам нужно будет выполнить еще очень много исследований. Не думаю, что сейчас у вас есть повод беспокоиться, но я был обязан проинформировать вас о наших опасениях. Многие дети, рожденные с синдромом Дауна, ведут практически нормальный образ жизни.

Все они очень любящие сыновья и дочери. Им просто нужно много особой заботы и любви.

Стюарт приехал за пятьдесят минут до назначенного времени — было еще слишком рано, чтобы идти к секретарю. Найдя штаб-квартиру Маркуса на Пэлл-Мэлл, он несколько раз прогулялся вокруг квартала и только потом пошел на собеседование. По сравнению с американскими городами Лондон выглядел подавленным и обветшалым. Фасады зданий казались обшарпанными и слишком низкими, многие магазины были закрыты, повсюду висели таблички «Продажа, аренда». Стюарт считал, что британцы сами виноваты в спаде своей экономики, это был совершенно закономерный исход неумелой деятельности истеблишмента.

Телефонный звонок Маркуса застал врасплох Стюарта, вернувшегося из Америки всего пару дней назад и гостившего у матери в Сметике. Откуда Маркус узнал, что его обучение в Стэнфорде было окончено?

— Ты можешь сразу получить любое место, — сказал крестный отец, — но прежде нам нужно встретиться и поговорить.

На доске в холле штаб-квартиры «Брэнд-Хаус» значились названия более восьмидесяти различных компаний. Там были и такие, о которых Стюарт ничего и никогда не слышал: «Авиаперевозки Брэнда», «Автостоянки Брэнда», «Природные ресурсы и добыча полезных ископаемых Брэнда».

Стюарту пришлось ждать больше получаса. Наконец в половине первого он подошел к секретарше и попросил уточнить, знает ли мистер Брэнд, что он уже здесь.

— Я сообщу ему, — сказала девушка, — но перед вами еще несколько джентльменов.

В десять минут третьего его пригласили подняться на седьмой этаж. Двери лифта открылись, и Стюарт очутился в просторной приемной. За столами сидели шесть секретарш — большинство, очевидно, когда-то работали фотомоделями, — и все о чем-то ворковали по телефонам. В нерешительности Стюарт топтался у дверей лифта, пока не появилась Барбара Майлс. Она извинилась за задержку и повела его к Маркусу.

Маркус еще говорил по телефону и знаком пригласил Стюарта проходить и садиться в кресло из хромированного металла и черной кожи. Он говорил на испанском или португальском — Стюарт не мог разобрать — и при этом корчил такие гримасы, что не возникало сомнений: разговор был нудным и человек на другом конце провода не дружил с головой. Иногда Маркус отмечал что-то в кожаном блокноте.

Наконец Брэнд повесил трубку и сказал:

— Бразильцы! Это мой давний друг — министр по делам подмазывания и взяточничества города Сан-Паулу. Он попросил выплатить его вознаграждение в швейцарских франках. Говорит, что песо скоро обрушится и он не может сейчас принять местную валюту.

Стюарт не знал, что на это ответить.

— Я так понимаю, вы чем-то занимаетесь в Южной Америке.

— Лесозаготовки. Мы получили заказ на вырубку джунглей площадью чуть больше Франции. При этом предполагается, что там мы найдем медь и сможем добывать ее в достаточно больших количествах.

Стюарт смотрел на крестного отца, которого не видел два года, со дня свадьбы Мэри Меррет. Как всегда, его поразила неуемная энергия Маркуса, отрывистая манера говорить и нетерпение ринуться в бой. Внешность крестного почти не изменилась со времени их каникул в «Лифорд-Кей», хотя, возможно, он стал еще более подтянутым и загорелым. «Интересно, — думал Стюарт, — он догадывается, что Абигейль сохнет по нему?» В последнее время он все чаще не отвечал на ее звонки, особенно по ночам, когда она особенно легко впадала в истерику.

— Мои поздравления, ты отлично окончил Стэнфорд. Одни пятерки! Честь и хвала. Ты готов работать на меня? Мне нужны сообразительные ребята, окончившие бизнес-школу, чтобы держать других в тонусе. У меня уже есть целое стадо преданных управленцев, они готовы на меня молиться, но мне нужна свежая кровь и настоящие крутые парни.

— Ив чем будут заключаться мои обязанности? — поинтересовался Стюарт.

Маркус пожал плечами:

— Выбирай сам. Дел хватит на всех. Найди что-нибудь, что тебя заинтересует, и приступай к работе как глава отдела развития или что-то в этом роде. Осмотрись, скажи мне, в чем проблема, кто ее источник, и устрани его.

Стюарт засомневался:

— Не думаю, что смогу сразу справиться с этим, Маркус. В Стэнфорде у нас была в основном теоретическая подготовка.

— Именно, — согласился Маркус, — у тебя есть прекрасная возможность проверить свои свежие идеи на практике. Поезжай, куда захочешь — в Индонезию, Мексику, не важно, — и воплоти свои мечты. У нас есть шахты в Анголе, их производительность так низка, как будто они роют землю голыми руками.

Но скорее всего, они просто сидят на своих черных задницах и ни черта нс делают. Займись этим. Скажи, что тебя послал я, и они будут к тебе прислушиваться.

Стюарт обратил внимание на расистские шуточки Маркуса и немного помрачнел. Это не ускользнуло от Маркуса.

— Виноват, я же забыл, что ты — мой социалистический крестный сын. Я и не думал обижать гордых кафров — ничего личного. Если честно, то я очень ценю темнокожих рабочих — многие из них трудятся гораздо усерднее местных лоботрясов.

— Мне казалось, вы не очень-то уважаете профсоюзы. Маркус.

— Раньше не уважал. Теперь мне их не хватает. Они хотя бы знали, чего хотели, и могли постоять за себя. Я уважаю это. Нет ничего хуже, когда человек не знает, чего он хочет. Ладно, Стюарт. Хватит рассусоливать, соглашайся, и у меня в компании появится еще один Болтон. Твой отец был одним из первых моих сотрудников, а теперь я понятия не имею, сколько их, наверное, тысяч тридцать или сорок. Большинство из них я не узнаю, если мы случайно встретимся на улице. Мне нравится преемственность: сыновья приходят на смену отцам, второе поколение на подходе.

Стюарт покраснел при упоминании об отце. Он по-прежнему чувствовал себя неловко, когда разговор заходил о нем.

— Подумай, — сказал Маркус, вставая. — Дай мне знать о своем решении, и я направлю тебя в отдел кадров. Мы не обсудили твою будущую зарплату. Обычно выпускники начинают с двадцати пяти тысяч в год. Как насчет шестидесяти?

Стюарту потребовалось две недели, чтобы принять решение и отказаться от предложения Маркуса. Всегда решительный, на сей раз он колебался дольше обычного. Предложенная зарплата была гораздо лучше, чем он мог получить где бы то ни было, и перспектива воплотить свои теоретические знания на практике, в особенности в другой стране, несказанно радовала его. В этом смысле Маркус угадал, чем можно по-настоящему увлечь Стюарта. Но Стюарту совсем не хотелось попадать в зависимость от крестного отца. Его сомнения относительно стратегии Маркуса со временем стали еще сильнее. Агрессивные методы расширения «Группы компаний Брэнда» и практически дарвиновское понимание свободной рыночной экономики соответствовали тому, чему его учили в бизнес-школе. Но основы социалистического воспитания Стюарта, который вырос в Бирмингеме, ставили под сомнения этичность методов Маркуса.

Он попросил совета у матери. Ее реакция немало удивила его — Джин высказалась однозначно против: «Работай на кого хочешь, Стюарт, — сказала она, — но только не на мистера Брэнда». А когда он спросил, почему мать так категорична, та ответила, что не хочет пускаться в длинные объяснения.

Пару раз звонила Барбара Майлс и настойчиво просила дать ответ, но вечером того дня, на который Стюарт сам назначил принятие окончательного решения, он все еще не знал, что делать. Тем вечером он отправился на ужин на Биллинг-роуд. Вернувшись из Штатов, он еще не повидался с Мэри.

После того как Мэри уложила ребенка в кроватку, они спустились на кухню и приготовили спагетти. Ожидая, пока закипит вода, они выпили по бокалу белого вина.

Стюарт, который виделся с Криспином всего один раз — на свадьбе, — взял со столика его фотографию и стал рассматривать его. Заметив, что Мэри наблюдает за ним, он смутился.

— Прости, пожалуйста, — сказал он и сразу же поставил фотографию на место.

— Ничего страшного, — спокойно ответила Мэри. — Я часами смотрю на эти фотографии. Наверное, мне хочется сохранить воспоминания о нем живом.

— Это просто ужасно — то, что с ним произошло.

— Ты написал самое доброе письмо. Ты действительное многое понимаешь. Я часто перечитывала и другое твое письмо — про Клару.

Не приученный к похвалам, Стюарт поморщился.

Они принялись за спагетти, и тут Стюарт рассказал Мэри о своей дилемме: идти работать к Маркусу или нет. Она дослушала его до конца, а потом спросила:

— У тебя есть альтернативы? В смысле, у тебя есть другие предложения, кроме Маркуса?

— Ничего определенного. Хотя я думаю, что смог бы получить место у Маккинзи. Консультации по вопросам управления.

— Звучит солидно. Это хорошая компания?

— Думаю, да. Но в каком-то смысле это слишком просто — к Маккинзи идут работать все выпускники бизнес-школ. Мне там понравилось. Там собрались люди разных национальностей. Я проходил собеседование с американцем, британцем и датчанином. Это международная компания, где не любят пустых разговоров.

— Тогда на твоем месте я пошла бы туда.

— На самом деле? Я был уверен, что ты посоветуешь мне идти к Маркусу…

— Нет, соглашайся на Маккинзи. У меня такое ощущение, что там тебе понравится больше.

— Ноу Брэнда платят значительно лучше.

Вспомнив о своем отце, Мэри ответила:

— Поверь мне, ему не стоит доверять. В нем есть что-то такое… Я не могу объяснить… Тебе было интересно мое мнение, и ты его узнал.

Стюарт смотрел на нее через стол и думал, какой красивой она была, когда рассуждала о серьезных вещах. Из всех ровесников он доверял ей больше других.

— Решено. Ты убедила меня. Завтра первым же делом позвоню Маркусу.

Тем вечером Стюарт и Мэри засиделись далеко за полночь. Они разговаривали про Клару и Криспина. Стюарт рассказывал о годах, проведенные в Америке, об американской культуре, которой он искренне восхищался. Он рассказал Мэри о своей встрече с Абигейль, которая похудела и стала очень привлекательной. Бедняжка не могла думать ни о ком, кроме Маркуса.

— Мне не кажется, что у них когда-нибудь возникнет роман, — заключил Стюарт, — это было бы просто ужасно. Представляешь, спать со своим крестным отцом…

С этими словами к Мэри вернулись все прежние переживания, чувство стыда и отвращения к самой себе; она поспешила встать из-за стола и принялась убирать тарелки.

Перед самым уходом Стюарта Мэри сказала:

— Стюарт, я хочу попросить тебя об одном одолжении. Я не обижусь, если ты откажешься. Не хочется ли ты стать крестным отцом Клары? Ей уже год, но из-за всех наших проблем я до сих пор не окрестила ее. Теперь пришло время. Крестной матерью будет моя школьная подруга Сара Уитли. Что скажешь?

— Мэри, это очень большая честь для меня. Ты уверена, что я подхожу на эту роль? Я нс очень-то много знаю о Господе Боге, я даже нс верю в него.

— Мне нужен кто-то, кто будет любить Клару. Не знаю, если захочешь — приходи, побудь с ней. Наверное, тебе стоит немного подумать прежде, чем принимать решение…

— Нечего тут и думать. Я с удовольствием стану крестным отцом Клары. Это самая приятная новость за все последние месяцы.

Первый офис агентства по подбору секретарей «Меррет и партнеры» занимал половину мансарды здания на Найтсбридж-Грин. Чтобы попасть в приемную. посетитель должен был позвонить с домофона. который располагался между стеклянной витриной обувного магазина и пунктом обмена валюты. Далее его путь лежал через восемь пролетов унылой лестницы, с которой он попадал в кромешную темноту. Агентство «Меррет и партнеры» (на самом деле, никаких партнеров не было) располагалось сразу же у входа и соединялось через общую кухню с финансовой аналитической конторой.

Когда Кларе исполнилось полтора года, Мэри приняла решение вернуться на работу. Деньги Криспина практически закончились, и им срочно требовался новый источник дохода. Горы по-прежнему продолжали настаивать, чтобы Мэри приняла их помощь, но она стояла на своем, хотя и понимала, что ее поведение могло показаться странным или даже причинить боль родителями Криспина.

Но месяц от месяца Клара постепенно утрачивала даже самое отдаленное сходство с отцом; порой Мэри недоумевала, почему никто из окружающих не замечал этого.

Сначала она хотела вернуться на свою старую работу на Нью-Бонд-стрит. там для нее все еще держали место. Но чем больше она думала об этом, тем прочнее утверждалась во мнении, что ей следует начать собственное дело. Тогда она смогла бы позволить себе гибкий рабочий график, кроме этого, если бы у нее получилось задуманное, ее жизнь стала бы более стабильной. Однако Мэри прекрасно понимала, что начало собственного дела не сулило скорой прибыли, особенно в условиях экономического спада.

Собрав остатки своих сбережений, она наняла воспитательницу и целый месяц потратила на выбор подходящего места для своей организации. Мэри осмотрела несколько десятков кабинетов, прежде чем нашла подходящий на Найтсбридж-Грин — он был самым дешевым, потому что здание вскоре закрывалось на капитальный ремонт. В офисе было темно, большую часть окон закрывали черные металлические пожарные лестницы и городские птицы, а коричневое ковровое покрытие не подходило по размеру и поднималось от досок причудливыми гребнями.

Мэри села за подсчеты. Оказалось, что если она в течение первого месяца устроит на работу четырех секретарей, то едва сможет рассчитаться с нянечкой для Клары и оплатить аренду помещения. Когда же владелец здания совершенно неожиданно для Мэри потребовал с нее предоплату на четыре месяца вперед, она почти решила сдаться, но вдруг вспомнила про Коро, которого подарил ей Маркус. Картина все еще лежала за диваном, куда Мэри в порыве гнева забросила ее два года назад.

Чувствуя себя настоящей воровкой и молясь, чтобы никто не узнал, откуда у нес неожиданно появились деньги, она продала картину за четверть се реальной стоимости галерее на Пимлико-роуд. Добавив к вырученным деньгам две тысячи фунтов Стюарта, который стал владельцем пятнадцати процентов акций ее предприятия, Мэри смогла снять себе офис, купить электрическую печатную машинку, необходимые канцелярские принадлежности, телефон, кофейник и коробку чая и пачку кофе. На приобретенный в комиссионном магазине рабочий стол она поставила фотографии Криспина и Клары.

Воскресным вечером перед открытием фирмы «Меррет и партнеры» к Мэри заглянул Стюарт. С собой он принес молоток и коробку гвоздей с широкими шляпками и перестелил ковровое покрытие так, чтобы оно лежало ровно. Закончив с работой, он достал из своего портфеля бутылку почти холодного шампанского, и оно было выпито из кофейных кружек во славу нового предприятия.

По собственному признанию Мэри, только благодаря советам и поддержке Стюарта она смогла продержаться несколько первых месяцев. Он помог нанять бухгалтера — бойкую ирландку, которая приходила три раза в неделю, составляла платежные ведомости и рассчитывалась с работниками, — и предложил нескольких первых клиентов. Практически каждый вечер Стюарт заезжал за ней на своем черном «датсуне», звонил по домофону и спрашивал: «Мэри, тебя подбросить домой? Не хочешь по пути заскочить куда-нибудь?» Но чаще всего она проводила вечера вместе с Кларой, читала ей сказки, которые девочка очень любила, даже несмотря на то, что едва ли понимала, о чем в них рассказывалось. Постепенно Мэри все больше и больше убеждалась, что отцом Клары был не Криспин, и любая мысль о муже причиняла ей мучительную боль.

На развитие дела ушло больше времени, чем она рассчитывала. Экономический спад все усугублялся, и потребность во временных работниках и секретарях становилась все меньше и меньше. Огромное количество людей металось по Лондону в поисках работы. Каждую свободную минуту Мэри тратила на звонки во всевозможные местные компании, уговаривала отделы кадров дать им какую-нибудь работу. Если бы ее прежнее агентство не перепоручило им часть своих клиентов, «Меррет и партнеры» вряд ли пережили бы первые полгода. Со временем Мэри удалось завоевать репутацию надежного поставщика сообразительных и исполнительных работников. Она могла за один день принять несколько десятков девушек и составить правильное впечатление о том, кто из них по понедельникам никогда не приходит на работу вовремя. Ей удалось разработать скользящую систему оплаты (скучные компании — например, финансовые организации — платили по двадцать процентов от годового оклада: «Кристис», «Сотбис», ювелирные и картинные галереи с Бонд-стрит — по пятнадцать, а официальные благотворительные организации вроде «Фонда добровольной помощи музыкантам» — всего по десять процентов).

За шесть первых месяцев Мэри удалось пристроить только одиннадцать человек. За следующее полугодие — тридцать четыре. После обсуждения со Стюартом Мэри решила, что ее дело уже достаточно велико, чтобы она позволила себе нанять второго консультанта. Первый год «Меррет и партнеры» закончили с чистой прибылью в тысячу восемьсот фунтов.

Размещение займа «Группы компаний Брэнда» на Лондонской бирже стало одним из самых значимых событий 1986 года. Еще много лот Чарли Криф любил вспоминать, как он представил Маркуса главному партнеру «Крукшанка и Уиллиса» и договорился об их участии в качестве компании, размещавшей облигации на рынке. Говоря по правде, «Крукшанк и Уиллис» работали совместно с «Роу и Питманом», но Чарли любил хвастаться: «Это было наше дело. Мы пригласили других ребят, только чтобы отдать им старый должок».

Как бы то ни было, выход на рынок такого могучего конгломерата, ведомого великим Маркусом Брэндом, стал главной темой всех газет на несколько недель. Об этом писали не только финансовые разделы. Светские страницы и колонки слухов переполнялись подробностями о лошадях, отдыхе, домах и подружках великого магната, чье состояние через некоторое время должно было перевалить за два миллиарда фунтов.

Всеми единодушно было признано, что это был один из самых успешных проектов на бирже за последние десять лет. Заем «Группы Брэнда» целиком и полностью был детищем своего владельца. Прогноз прибылей на три года вперед обещал заметный рост. Список дочерних предприятий и представительств в регионах занимал больше одиннадцати страниц плотного текста в восьмидесятистраничном рекламном проспекте. Под руководством Маркуса компании начинали приносить больший доход в любом секторе экономики, чем бы они ни занимались. Основными направлениями деятельности «Группы компаний Брэнда» были названы автомобильное производство, выпуск кондитерской продукции и приправ, поставки товаров в страны Дальнего Востока и добыча полезных ископаемых.

Ни одна компания не научилась пользоваться магией связей с общественностью с большим умением, чем «Группа Брэнда». В качестве внешних консультантов использовалась фирма «Дью Роджерсон», а под отдел по связям с инвесторами был отведен весь шестой этаж корпоративной штаб-квартиры. С национальной и международной прессой денно и нощно работали четырнадцать менеджеров, а одним из первых сотрудников нового отдела стал крестный сын Маркуса Джеми Темпл.

Для Джеми это был шанс. Он уже три года работал мальчиком по вызову, — и однообразие этой работы начало надоедать ему. После завтрака в ресторанчике на Бромтон-кросс он отправлялся на первое задание — к жене европейского директора какого-то американского инвестиционного банка. В обеденный перерыв он обслуживал известную телеведущую. После этого следовали два часа передышки перед вечерними заказами, которые менялись в зависимости от дня недели. Как он часто говорил Чарли, женщины трогательно благодарили его за старания — приглашали в магазины одежды или на обед в ресторан.

Самой преданной клиенткой Джеми была Камилла Силкокс, жена совладельца «Крукшанк и Уиллис» сэра Яна Силкокса. Как-то раз, во время званого обеда в честь выпуска займа Маркуса. Камилла сидела за столом рядом с великим магнатом. Во время разговора Маркус упомянул, что у него есть шестеро крестных детей. Всплыло имя Джеми. Камилла густо покраснела и призналась, что знакома с этим молодым человеком. («Он был школьным товарищем моего сына».)

Маркус смерил ее пристальным взглядом, давая понять, что знает больше.

— У моего крестного сына Джеми сеть только один недостаток: он не умеет держать свой член за ширинкой, — сказал Маркус. — И еще пристрастие к наркотикам…

— Уверена, это неправда, — возразила вновь раскрасневшаяся леди Силкокс. — Он кажется таким добросовестным молодым человеком. Думаю, он просто ждет своего шанса. — Маркус многозначительно закатил глаза. — Вы обмолвились, что ищете молодых людей для работы в вашей общественной службе. Почему бы вам не взять на службу Джеми?

Маркус задумался.

— Если бы он только мог выбраться из постели раньше обеда, то я дал бы ему шанс. Это странно, но, скорее всего, у него неплохо получилось бы с общественными связями. Он очень правдоподобно врет.

Так все и решилось. На следующее утро Джеми призвали в «Брэнд-Хаус» и предложили место координатора по связям с общественностью.

С самого начала он проявил себя прирожденным пиарщиком. Его простое обаяние и открытость располагали к нему людей. Очень скоро Джеми обнаружил, что ему дозволялось говорить все, что придет в голову, — журналисты сразу же запишут его слова в блокноты, и на следующий день все сказанное появится на страницах деловых изданий. Ему очень нравилось, когда его именовали «пресс-секретарем «Корпорации Брэнда»». Работа оказалась даже проще, чем ублажать разочарованных домохозяек, да и кормили на новом месте не в пример лучше. Вскоре Джеми стал одним из завсегдатаев Речного зала «Савойя», кухня которого нравилась всем финансовым журналистам без исключения.

Не меньшей популярностью Джеми пользовался и в офисе. Он гениально пародировал Маркуса — весь отдел катался по полу от смеха. Он называл Маркуса крестным отцом, но делал это так непринужденно, что никто и не подумал бы, что он хвастается этим. Через несколько дней половина женского населения шестого этажа «Брэнд-Хаус» влюбилась в юного Темпла.

Единственным, кому новый поворот событий был неприятен, оказался Чарли, который изо всех сил старался скрыть свое отношение к новому назначению друга. Криф не мог не злиться, глядя, как Джеми вьется вокруг Маркуса. Его раздражали регулярные встречи с Джемми и то, как тот «вторгся в его проект с размещением облигаций». Однажды утром, когда Чарли звонил Маркусу с советом о покупке новых акций, в кабинете у крестного уже оказался Джеми. Маркус переключился на громкую связь, чтобы Джеми и Чарли могли слышать друг друга. «Замечательно, — сказал он, — теперь две трети моих крестных сыновей работают на меня!»

С приближением дня выхода облигаций на рынок Маркус становился все более напряженным. Всегда чуткий к любым клеветническим выпадам, он пригрозил нескольким журналистам подать на них в суд, когда они начали задавать вопросы о политике учетных записей «Группы». Предполагалось, что прибыли компании могли оказаться преувеличенными. Вызывали сомнения запутанные связи между дочерними компаниями, которые владели акциями друг друга, и сложные системы взаимного кредитования. Чарли быстро сумел убедить главных инвесторов, что в их компании вся игра ведется в открытую: «У таких успешных людей, как Маркус Брэнд, всегда найдутся скрытые враги. Люди очень завистливы.

Маркус владеет столь внушительным капиталом уже в течение продолжительного времени, и здесь цифры говорят сами за себя». А когда Джеми удалось устроить для Маркуса хвалебную обложку «Форчьюн», его вызвали на седьмой этаж и вручили конвертик с тысячей фунтов наличными.

При содействии Дика Матиаса, Уонкера Уиллиса, сэра Яна Силкокса, Чарли, Джеми и сотрудников «Дью Роджерсон» Маркус устроил пресс-конференцию для аналитиков и инвесторов. Каждый раз, видя крестного в действии, Джеми удивлялся, как хорошо тот держится в любой аудитории. У него был особый дар — он предугадывал вопросы с подвохом еще до того, как они были заданы, и не стеснялся откровенной предвзятости аналитических данных, которые в мгновение ока превращали недостатки в самые очевидные достоинства.

В четверг тридцатого сентября 1986 года «Группа компаний Брэнда» выпустила двести пятьдесят миллионов акций, что соответствовало четверти капитала компании. Стоимость одной акции составляла два фунта тридцать пенсов, таким образом, стоимость всей компании равнялась двум и трем десятым миллиарда фунтов стерлингов. К концу первого дня торгов акции достигли отметки в три фунта пять пенсов.

Чарли Криф, который курировал процесс, в этот день заработал сто тридцать тысяч, что, по его мнению, не вполне соответствовало его заслугам.

Спустя шесть недель после своего переезда в Лондон Абигейль Шварцман повстречалась с Джеми Темплом на автобусной остановке напротив администрации района Челси.

Им потребовалось несколько минут, чтобы узнать друг друга, — со времени танцев у Маркуса в Вест-Кандовер-Парк прошло уже почти десять лет, а их каникулы в «Лифорд-Кей», когда Абигейль налегала на шоколад и картофельные чипсы, были уже тринадцать лет назад.

— Абигейль?

— Джеми? Глазам своим не верю! Это действительно ты в этом костюме?

Они оба изменились практически до неузнаваемости. Абигейль, которой исполнилось уже двадцать девять лет, была на двенадцать килограмм легче, чем в шестнадцать. Облаченная в спортивного кроя брюки «Донна Каран» и соответствующий бесформенный пиджак, она осталась такой же пышной, но теперь уже без капельки жира. Она была идеально ухожена, короткие черные волосы были роскошны, а макияж подчеркивал изящные черты лица. Джеми был одет в свой рабочий слегка измятый серый костюм от «Пьеро де Монци» с бирюзовой рубашкой и темно-синим галстуком. Его облик (особенно по утрам) выдавал разгульное прошлое, но глаза по-прежнему светились озорством и обаянием. По дороге до Пиккадилли он все время смешил Абигейль.

— Я ведь даже не знаю, чем ты теперь занимаешься, — сказала Абигейль, когда они вышли у Грин-парк.

— Работаю на нашего знаменитого крестного папочку. Если говорить кратко, моя задача — чтобы он выглядел в прессе как Маргарет Тэтчер и мать Тереза в одном флаконе.

— Ты работаешь на Маркуса? Боже мой, я не знала! Я так давно его не видела. Как у него дела?

Сердце Абигейль было готово выскочить из груди. Она приехала в Лондон, чтобы поступить на курсы изящных искусств при «Сотбис», но это был всего лишь предлог — на самом деле ей хотелось быть ближе к Маркусу.

Ее одержимость не стала меньше — в течение всех этих лет крестный оставался предметом ее мечтаний. Учась в колледже, она прошла стадию беспорядочных половых связей, но в последнее время все чаще отказывала сверстникам, предпочитая зрелых мужчин, напоминавших ей Зубина или Маркуса.

— У Маркуса? Так же, как и всегда. Недавно мы вышли на рынок, с тех пор стало чуть больше забот, но, в общем, все по-прежнему: богатеет, тиранит… Что тебя еще интересует?

— Послушай, мне пора, — сказала Абигейль. — Дай мне номер своего телефона. Я позвоню, мне очень хочется снова с тобой увидеться. Хочу узнать еще больше про Маркуса… и про всех остальных тоже.

Спустя несколько недель после возвращения из свадебного путешествия Джеми подал заявление об уходе. Если бы его не смущала возможная реакция крестного отца, он уволился бы еще раньше.

Абигейль была согласна, что на этой должности у мужа нет возможности раскрыть свой талант в полной мере, поэтому Джеми начал поиски новой профессии. Теперь он уже твердо знал, что ему нужно. Когда он узнал от Камиллы Силкокс, что новому отелю на Монпелье-гарденс требуется представительный помощник менеджера, он решил, что эта работа именно для него.

Мода на неприметные клубные отели докатилась от Парижа до Лондона. Гостиница на Монпелье-гарденс, 60, считалась одной из самых неприметных и дорогих. Вход в отель обозначался только парой деревьев в «кадках». Внутри не было стойки администратора, в холле стоял только маленький столик и пара стульев, где гости могли подождать, пока администратор снимал копию с их кредитной карты. Гостиница включала всего шестнадцать номеров, обставленных модными декораторами.

Благодаря рекомендациям Камиллы и природному обаянию Джеми прошел успешно собеседование. Управляющему гостиницей Билли Барракло, по прозвищу Кутила, Джеми понравился с первого взгляда, и он хотел поскорее увидеть его во фраке. Когда Джеми сказал, что носил фрак в школе, Кутила сразу же дал ему работу. «Мы рады, что к нам поступил человек такого происхождения, как вы, Джеми, — сказал он. — У нас останавливается много знаменитостей, и им будет приятно, если их станет встречать кто-то, кто мыслит так же, как они. — Обратив внимание на ногти Джеми с забившейся под них грязью, он добавил: — Прежде чем вы приступите к исполнению своих обязанностей, я хотел бы, чтобы вы сделали маникюр. Разумеется, отель оплатит все расходы».

Прогуливаясь по «Монпелье-гарденс, 60» в своем сером фраке, Джеми думал, что лучше работы ему не найти во всем Лондоне. Его рабочий день был лишен спешки и непредвиденных обстоятельств. Кутила Барракло полагал, что если помощник управляющего будет все время прогуливаться по фойе, то в гостинице удастся поддержать обстановку расслабленной элегантности. Дождливым утром в обязанности Джеми вменялось также предлагать гостям взять зонтик. В середине дня он проверял, чтобы в крохотной гостиной всегда был свежий лед, иногда просматривал последний номер «Татлер», а по вечерам просил охранника найти такси для Элани Стрич. Если не считать постоянных сексуальных домогательств Кутилы Барракло и соблазна вздремнуть минут тридцать-сорок в одной из спален, ничто не напоминало ему о сложностях и непредсказуемости реального мира.

Через месяц он узнал, что частыми посетителями гостиницы были Маркус и Сэффрон.

В свой тридцать третий день рождения, во время приема, устроенного Камиллой Силкокс, женой старшего партнера «Крукшанк и Уиллис» сэра Яна, Чарли познакомился с женщиной, на которой женился осенью того же года. Разочаровавшись в Сэффрон после эпизода в Вайоминге, Чарли всерьез озаботился поисками жены. Миранда Ван Хааген, которая совсем недавно развелась с популярным голландским банкиром Буби Ван Хаагеном, также присматривала выгодную партию.

Основательно нагрузившись виски и увидев Миранду, стоящую в новой розовой беседке, Чарли решил, что поиски можно считать оконченными. Ее красота была холеной, дорогой, изысканной — именно такой, какой он всегда восхищался. Густые светлые волосы сияли в лучах заходящего солнца, сверху на них были солнечные очки «Картье». Чарли никогда не сумел бы определить сумку от «Гермес Келли» или платье от «Ральф Лорен», но с первого взгляда мог распознать качественную женщину и теперь направился к ней через сад.

Столкнувшись по пути с хозяином праздника, он спросил:

— Ян, скажите, что это за блондинка?

— В розовом платье? Это Миранда Ван Хааген. Печально, но она и Буби недавно разбежались.

— Ван Хааген? Она что, из Бельгии?

— Буби голландец. Миранда англичанка. Не помню ее девичью фамилию, мне кажется, она выросла в Джерси.

Тем вечером они поужинали вместе в компании общих друзей, на следующий день встретились снова, на сей раз уже наедине. Затем они увиделись в субботу, немного выпили и отправились за покупками на Бошам-плейс. Вечерний чай они пили, уже лежа в постели.

Миранда покорила Чарли сразу, он даже немного побаивался ее. Она была старше его всего на полгода, но ее жизнь оказалась гораздо полнее и насыщеннее, чем его собственная. Миранда бывала везде, где только можно, отдыхала в самых дорогих отелях на Карибах, плавала на самых больших яхтах. Как член международного клуба, который она шутливо именовала «Евромрак», половину зимы она проводила в Гштааде, а половину лета — на Сардинии. По выходным она летала в Рим на свадьбы. У нее были друзья в правительстве. В детстве Миранда часто останавливалась в шале Пэдди Макнелли в Вервье, где научилась отлично кататься на коньках. Ее интересовало поло, и она попросила Чарли пригласить ее на «День «Картье»», который должен был состояться в следующем месяце. Миранда рассказала, как ее бывший приятель, с которым она дружила еще до Буби, однажды пригласил ее на «Кубок Триумфальной Арки» в Шантийи, где они обедали в шатре Ага Хана.

— Всегда весело в «Лифорд-Кей», — сказала она. — У меня столько друзей в Нассау.

— У моего крестного там дом, — ответил Чарли, которому наконец-то представилась возможность показать, что и он не лыком шит. — Ты когда-нибудь встречалась с Маркусом Брэндом?

— Господи, да мы с ним постоянно проводим время в Сэнди-Коув! Обожаю Маркуса. Я понятия не имела, что он твой крестный отец. — С этого момента ее интерес к нему стал возрастать.

Заполучив в любовницы такую женщину, как Миранда Ван Хааген, Чарли осуществил свою давнишнюю мечту. Умная, уверенная в себе и потрясающе красивая, она открыла ему новый мир. Мир, который он всегда считал своим по праву, но в который его почему-то никогда не впускали. Теперь он понимал, что до Миранды в его жизни не хватало веселья, он просто зарабатывал деньги, но ему не с кем было их потратить. Миранда сразу же изменила положение вещей. Спустя всего два месяца после своего переезда на Эгертон-плейс она распорядилась разобрать старую ванную и создала на ее месте великолепный дворец из мрамора и хрома. Она переставила всю мебель, настояла на том, чтобы Чарли выбросил свою старинную кровать из Арднейсага, заменила его мутные холостяцкие стаканы на граненые бокалы из «Виллерой и Бох» и купила в нескольких галереях на Грин-стрит коллекцию картин старых мастеров. Чарли был согласен, что Миранда изменила его жизнь к лучшему.

В ее обществе он ходил на открытие всех новых выставок и на званые обеды, общался с людьми, которых раньше видел только на страницах глянцевых журналов. Вместе они ездили на скачки в Эскот и на свадьбу австрийской графини в Вену. Будучи партнером в «Крукшанк и Уиллис», Чарли вскоре оказался полноправным членом компании Миранды и через какое-то время уже раздавал советы людям, которые были во много раз богаче его. Миранда без устали работала над его имиджем, рассказывая всем своим подругам, что его премия в этом году должна перевалить за миллион фунтов.

Информация распространялась со скоростью молнии — свободная от каких-либо дел Миранда имела массу времени для общения с подругами.

Миранда видела потенциал, заложенный в Чарли. После того, как она заставила его распрощаться с твидом и вельветом и переодела в дорогую итальянскую одежду, он стал выглядеть довольно привлекательно. Чарли был немного полноват, его лысина постепенно увеличивалась, но он определенно не казался ей отвратительным чудовищем. Ему сопутствовал успех, и это нравилось ей больше всего. Кроме того, Миранда подозревала, что он был умен, хотя ни разу не сказал что-нибудь остроумное или оригинальное. С другой стороны, этим не отличались и другие банкиры, за которых выходили замуж ее подруги. В обществе, в котором вращалась Миранда, все женщины были кокетливы и бесстрашны, а мужчины — прилизаны, седы и часто мрачноваты.

Джеми сидел в кабинке, спустив штаны, и читал порнографический журнал. Это было его пятое посещение больницы за последние три недели, и довольно скудная подборка порнографии, имевшаяся там, уже не оказывала нужного эффекта. Медсестра принесла ему в помощь «Пентхауз», «Мэйфэр» и «Международный журнал», но он уже успел внимательно изучить все эти издания во время предыдущего визита. Наконец он отчаялся достичь оргазма, глядя на хорошо знакомые силиконовые бюсты, и попробовал представить Сэффрон, совершенно обнаженную, обмазанную детским маслом и улыбающуюся ему.

Они обследовались в больнице на Велбек-стрит уже полгода. Абигейль, обеспокоенная тем, что никак не может забеременеть после трех лет безуспешных попыток, записалась на прием к специалисту по репродуктивной медицине. Они были женаты уже четыре года, ей было тридцать три, и она жаждала родить ребенка. Видимых причин, препятствовавших этому, не было. Абигейль была здорова и жизнерадостна, поэтому ее врач посоветовал успокоиться, не драматизировать ситуацию и воспользоваться старым добрым способом. «Я буду крайне удивлен, если природа в конце концов не возьмет свое. Вы с мужем выглядите как вполне приличные люди. Вы ведь не пьете и не употребляете наркотики?»

Джеми почти смешило, что Абигейль никак не может зачать. Пятнадцать лет он только и делал, что трахал все, что движется, и молился, чтобы никто из его партнерш не залетел. Пару раз он был близок к провалу, когда у него рвался презерватив, но все обошлось.

Он слышал, как снаружи прохаживается медсестра, ждущая, когда он передаст ей пластиковый контейнер. Кончив, Джеми должен был немедленно вручить ей образец спермы, чтобы она сразу же отнесла его в холодильник. Медсестра была недурна собой, ее звали Джоди, и родом она была из Австралии. Джеми нравилось заигрывать с ней. Его раздражало, что ему приходится тратить всю свою энергию на рукоблудие, когда Джоди стоит за дверью. Передавая ей контейнер, он сказал; «Эй, Джоди, а что, если я захочу кончить еще раз?»

Дни шли, и беспокойство Абигейль постепенно перерастало в настоящий невроз. Она проконсультировалась со специалистом по репродуктивной медицине с Аппер-Кавендиш-стрит, и он отправил ее проверить проходимость маточных труб. Другой врач с Харли-стрит прописал ей две недели постельного режима каждый месяц во время предполагаемой овуляции. Джеми обратил внимание, что теперь вместо книг Эрнста Гомбриха и Бернарда Беренсона, изданных Галереей Куртолда, на тумбочке возле ее кровати лежали стопки руководств по зачатию и поведению во время беременности. По настоянию Абигейль, они то и дело пробовали самые разные режимы, порой занимаясь любовью три раза в день в течение месяца, после чего могли следовать перерывы более чем на неделю, чтобы ее матка могла прийти в состояние приятной релаксации. Разочаровавшись в традиционной медицине, она обращалась к психоаналитикам и китайским фитотерапевтам, которые прописывали ей змеиный яд. Специалист по акупунктуре утверждал, что сумел снять блок с ее яичников, а рефлексолог с бородкой, рекомендованный Мирандой Криф, пытался стимулировать ее надпочечники. И все равно регулярно, когда наступали месячные, Абигейль впадала в депрессию.

О возможностях ЭКО Абигейль впервые узнала из раздела о здоровье журнала «Вог». Этот метод впервые применили Патрик Степто и Роберт Эдвардс, работавшие в больнице Олдхема, неподалеку от Манчестера. Экстракорпоральное оплодотворение позволило родить ребенка сотням пар, которые ранее считались бесплодными. На следующий же день Абигейль взяла у своего врача направление в центр ЭКО и записала на прием себя и Джеми.

Джеми панически боялся лечебных учреждений, особенно акушерско-гинекологического профиля. Как и все нормальные мужчины, он не допускал и мысли, что их брак мог быть бесплодным по его вине, что он каждый раз стрелял в «молоко». Отчаянно сопротивляясь, он вес же был вынужден пойти вместе с Абигейль.

Хирург-консультант объяснил им основные принципы ЭКО: непосредственно из яичника изымается яйцеклетка, ее окунают в семенную жидкость будущего отца, после чего на несколько дней погружают в питательный раствор для деления. Затем оплодотворенную яйцеклетку вживляют в матку, и, если повезет, она развивается в эмбрион. Результат процедуры оценивают спустя тринадцать дней. Вероятность успешного исхода определялась как один к семи.

Раздражительная и утомленная курсами гормональной терапии, которые предшествовали ее ежемесячным визитам в больницу, Абигейль чувствовала, что вот-вот сломается. От уколов она стала совершенно неуправляемой, стараясь убедить саму себя, что это все осложнения терапии, она постоянно злилась на Джеми и весь белый свет. Она была уверена, что если не родит ребенка, то он ее бросит и будет прав. Харриет, которая взяла привычку звонить дочери, когда Зубин бывал в отъезде, сообщила, что сейчас самый подходящий момент для появления на свет внука, который сразу же примирил бы Зубина с дочерью. Возвращаясь с работы, Джеми часто находил свою жену лежащей на кровати с выключенным светом и неспособной даже говорить. Он пытался проявлять сочувствие, шутливо напоминал ей, что все это проделки обезьяньих желез, но это помогало далеко не всегда.

Не помогло и то, что от постоянных инъекций гормонов Абигейль стала пухнуть.

После шести месяцев ЭКО она прибавила в весе двадцать пять фунтов[20] и перестала влезать в собственные платья. Глядя на свою расползающуюся фигуру, она находила утешение в шоколадных плитках, которые ела по десять штук в день. Джеми говорил Чарли: «Моя жена теперь толще, чем когда мы были на Багамах. Когда она поворачивается в постели, я боюсь, что она меня раздавит».

Никогда еще «Лодсвот-Ривер-Гарден» не выглядел так поэтично. В этот день «Блэктон-блюз» должны были сражаться за место в полуфинале турнира по поло на приз «Вдовы Клико». По двум сторонам лужайки, спускавшейся к реке, росли аккуратные каштановые деревья, а за ними начинались развалины старинного Каудрейского замка. Трибуны были заполнены зрителями в панамках и симпатичных летних платьях. Отставшие игроки, не успевшие доесть обед из четырех блюд, приготовленный знаменитым шеф-поваром Антоном Морисманом, и теперь подгоняемые своими агентами, спешили к стойлам. Матч должен был начаться через пять минут, и австралийский комментатор настраивал микрофон.

На лужайке царило смятение. Где же Ник? Две девушки в футболках «Блэктон» держали его скакуна наготове. Еще одна принесла его клюшки, шлем, наколенники и обувь. Карлос Инграсиас, старший из двоих невероятно талантливых и заносчивых братьев Инграсиас, посмотрел на часы и заметил:

— Придется играть в любом случае, даже если нас будет только трое.

Но все понимали, что не смогут начать игру без капитана команды. Он не забивал голов, зато оплачивал все счета. Один из игроков отправился на поиски рефери, чтобы предупредить его о возможной задержке.

Зазвонил мобильный телефон, и из него донесся голос Ника, громкий настолько, что его было слышно на сорок ярдов вокруг:

— Мы застряли в пробке на Мидерст-Хай-стрит. Бампер к бамперу. Кто-нибудь вытащит нас отсюда?

— Где именно вы стоите? — спросил один из конюхов.

— Бог его знает. Я вижу перед собой китайскую забегаловку — «Пекинский пес» или что-то в этом роде. Да, и слева здесь школа.

— Понял, я знаю, где это. Буду через несколько минут, — сказал конюх и поскакал по заливному лугу, прихватив с собой свободную лошадь.

Когда спустя пять минут Ник Блэкуотер в сопровождении Карлоса, Грасида и юного профессионала Хьюго Гилборна вышел на поле, их встретил радостный рев толпы, а местный оркестр заиграл заглавную тему из альбома «Самое лучшее».

К тому времени, когда Сэффрон, которой пришлось добираться до поля на «лэндровере», припарковалась на стоянке, первая половина матча успела закончиться. «Блэктон-блюз» выигрывали три ноль. Все три гола забили братья Инграсиас, а Пик вспотел, как свинья, и теперь стоял, вытираясь полотенцем.

Все еще злясь на Ника за то, что он оставил ее одну в пробке, Сэффрон отправилась утаптывать дерн[21]. Все зрители собрались на поле и сосредоточенно притопывали подошвами туфель. Когда она дошла до середины поля, ее окликнул знакомый голос:

— Сэффрон!

К ней направлялся Чарли, рядом с ним была надменного вида блондинка в платье с внушительным разрезом. «Господи, как он растолстел», — подумала Сэффрон. Действительно, в свои тридцать Чарли выглядел лет на десять старше, его залысины поднялись еще на пару дюймов вверх, светлые брюки сильно врезались в талию, а лицо, скрытое в тени панамки, расплылось и налилось вишневым цветом.

— Ты еще не знакома с моей женой Мирандой? — Девушки пожали друг другу руки, и Миранда оглядела Сэффрон с ног до головы, обратив внимание на коротенькое платье от Версаче, подарок Ника.

Миранда слышала о Сэффрон от Чарли и подозревала. что его прежние чувства еще не совсем угасли, поэтому отнеслась к ней с подозрением. Она решила, что Сэффрон ей не соперница, однако выглядела та действительно чудесно, и ее ноги практически не уступали по длине ногам Миранды.

— Что привело тебя на поло, Сэффрон? Я никогда не встречал тебя здесь прежде. Неужели здесь играет твой ковбой, как там его звали? Ред… или Зак? — Чарли сказал это с улыбкой, но определенно намеревался задеть Сэффрон. Криф не мог простить, что она предпочла ему деревенского работягу.

Он ничего не слышал о ней с того времени и думал, что она работает в каком-нибудь обувном или джинсовом магазине. Чарли хотел, чтобы она поняла, что поставила не на ту лошадь, и сразу же решил пригласить ее к себе в новый дом и познакомить с друзьями.

— Как ты собираешься доехать до Лондона сегодня после матча? — спросил он. — Если ты согласишься ехать на откидном сиденье, то мы могли бы отвезти тебя на «астон-мартине». Мы едем в Аппер-Филимор-Гарденс.

— Спасибо за предложение, Чарли, но я еду в Суррей.

— В Суррей? Там живет Мэри Меррет. Для меня это место всегда было слишком экстравагантным.

— Что ж, теперь я тоже живу там.

«Все лучше и лучше, — подумал Чарли, — она даже не может позволить себе жить в Лондоне».

— Большинство наших друзей, — сказал он вслух, — живет или в Глостершире, или в Оксфордшире. Мы с Мирандой провели великолепные выходные, в субботу к нам на ужин приходили Сонни и Розита Мальборо.

— Звучит прекрасно, — сказала Сэффрон. — А мы просто поужинали яичницей и отправились спать.

— Может быть, еще увидимся, — сказал Чарли, очень довольный собой. Он считал, что выиграл первый раунд с явным преимуществом.

Во второй половине встречи удача отвернулась от «Блэктон-блюз». Команда Керри Паркера забила четыре безответных гола и к концу седьмого периода вышла вперед. Возбужденный Ник носился по полю, натыкался на собственных игроков и поносил Грасида Инграсиаса, который тоже был готов выйти из себя. И только благодаря двум блестящим ударам издалека в исполнении Карлоса команде Ника удалось вырвать победу в добавленное время.

Ник был в экстазе. Взяв с собой Сэффрон, он повел команду получать приз из рук виконта Кодрея и жены директора-распорядителя «Вдовы Клико». Ник поднял кубок высоко над головой, а братья Инграсиас принялись поливать толпу шампанским. В этот момент Сэффрон заметила в толпе Чарли и Миранду, которые смотрели на нее, раскрыв рты от удивления. По лицу Чарли было несложно догадаться, что он изо всех сил пытается понять, каким же чудом Сэффрон оказалась рядом с Ником Блэкуотером. «И почему это, — думал он, — рука Ника лежит на талии Сэффрон?»

В 1991 году премия Чарли должна была стать наибольшей за всю карьеру. Маркус продолжал использовать «Крукшанк и Уиллис» для своих личных капиталовложений, а Чарли продолжал ревностно охранять каждую из его сделок. Будучи самым крупным частным клиентом фирмы, крестный обеспечил для Чарли надежную опору и защиту. Криф не сомневался, что Маркус никогда не решится на смену брокерской конторы, поэтому его заносчивость и высокомерие росли с каждым днем, и постепенно все подчиненные ополчились против него.

С какого-то момента Чарли перестал понимать, был ли он богатым или бедным. Они с Мирандой жили на широкую ногу, но все равно чуть хуже, чем все их друзья. Его зарплата и премии, регулярно удваиваясь и даже утраиваясь, не успевали за постоянно растущими расходами. Иногда Чарли волновало, что спустя два года после покупки Аппер-Филлимор-Гарденс он не заплатил из его стоимости ни пенни, но потом настроение менялось, и он вновь чувствовал себя очень богатым и умным.

Блестящему коммерсанту, женатому на потрясающей, шикарно одетой даме, владельцу великолепного дома в Кенсингтоне и наследнику поместья Арднейсаг в Ангусе было простительно некоторое самодовольство. Помимо всего этого, он никогда не забывал о перспективе получения солидного наследства от Маркуса. Во всех отношениях он мог считаться последователем и наследником Брэнда. А личное состояние Маркуса приближалось к двум миллиардам фунтов. Глядя на вещи с такой точки зрения, Чарли согласился с требованием жены купить загородный дом.

По воскресеньям, когда Джеми проводил весь день в «Монпелье-гарденс, 60», Абигейль звонила Мэри, и они ходили вместе гулять в Гайд-парк. За пять лет, которые Абигейль провела в Лондоне, круг ее знакомств остался удивительно узким. Работа Джеми, с ее длинными дежурствами и неожиданными вызовами по вечерам, делала любую светскую жизнь затруднительной, но, в любом случае, в записной книжке Абигейль были одни только старые подруги, с которыми она не желала больше общаться. В результате она проводила дни в одиночестве. Отказавшись от занятий искусством ради беременности, Абигейль все больше нуждалась в дружбе и поддержке Мэри.

Они оставляли машины на автостоянке возле северной оконечности Серпантина и шли к лодочной станции на другом конце озера, по дороге заглядывая на Кенсингтон-гарденз, и заканчивали свою прогулку в кафе «Лидо». Клара шла сама, пока могла, а затем перебиралась в кресло-коляску. В возрасте восьми лет она начинала осознавать, что отличается от других детей, и насмешки и оскорбления больно ранили ее. Когда Мэри и Абигейль впервые отвели Клару на игровую площадку, другие дети отказались играть вместе с ней. «Эта девочка странно выглядит», — говорили они. Прежде чем малышку уговорили прийти на площадку еще раз, прошло несколько недель.

Во время длинных прогулок, которые Абигейль воспринимала как сеансы психотерапии в свободной форме, Мэри поняла, какой замечательной матерью могла бы стать ее подруга.

Даже увлеченно рассказывая о Харриет или последнем визите к магу, который что-то поведал ей о ее репродуктивной ауре, Абигейль первой бросалась вытереть Кларе нос или показывала ей лошадей, гарцующих на Роттен-роу[22]. То, что после полутора лет участия в программе ЭКО Абби никак не могла зачать ребенка, казалось Мэри невероятно несправедливым.

Однажды утром Абигейль позвонила Мэри на работу и настояла, чтобы их немедленно соединили. Едва сдерживая бурный восторг, она сказала:

— Я беременна. Это правда, анализы подтвердили!

— Это великолепно, Абигейль. Я так за тебя рада! — улыбалась Мэри, глядя на четверых клиентов, сидевших в тот момент в ее кабинете. — Послушай, у меня сейчас посетители. Можно, я перезвоню немного позднее или заеду после работы?

— Как только в Америке будет утро, я немедленно позвоню матери. Сейчас там четыре часа ночи, как ты думаешь, наверное, стоит подождать до шести?

— Поздравляю вас с Джеми. Кстати, как он воспринял эту новость?

— Потрясен. Он сам как большой ребенок. Ему сложно представить себя в роли отца.

Но спустя четыре дня у Абигейль началось кровотечение, и врачи засомневались, была ли она действительно беременна. Применение ЭКО иногда сопровождается подобными эффектами, и симптомы беременности могут оказаться ложными. Врач сказал, что, по всей видимости, оплодотворенная яйцеклетка так и не развилась в эмбрион.

Абигейль не могла поверить. То, что Джеми воспринял новости с олимпийским спокойствием и продолжил ходить на работу как ни в чем не бывало, только усилило ее страдания. Она начинала думать, что он не хотел этого ребенка вовсе. А когда с Франклин-Лейкс доставили огромную посылку с одеждой для беременных и открыткой, в которой Зубин писал, что он самый счастливый человек на свете и что Абигейль с Джеми непременно должны приехать к ним в Америку, она засомневалась, что сможет справиться со своим горем.

В эти дни отчаяния Мэри навещала Абигейль каждый вечер. Она наполняла холодильник соком, молоком и полуфабрикатами, а ее подруга лежала в постели, не в силах пошевелиться, постоянно рыдая. Мэри изо всех сил пыталась утешить ее, говорила, что в следующий раз у них все непременно получится, что таким образом природа заботится о том, чтобы рождались только здоровые дети.

Постепенно Абигейль вернулась к жизни и возобновила лечение, хотя и с меньшим энтузиазмом, чем прежде. Мэри заметила, что она понемногу свыкалась с мыслью о том, что никогда не станет матерью.

Воскресным вечером, когда они прогуливались среди роллеров и велосипедистов, катавшихся по асфальтовым дорожкам вокруг Серпантина, Абигейль спросила:

— Мэри, скажи мне честно, Джеми раньше серьезно увлекался наркотиками?

— Не знаю. Думаю, что да, но не могу сказать наверняка. Тогда многие увлекались ими, но я — нет. Наверное, я была слишком скучной для этого.

— Я просто думала… может ли быть, что наркотики как-то повлияли на наши шансы стать родителями?

Мэри пожала плечами:

— Я не специалист в области медицины.

— Он пять лет сидел на героине, он сам это признает. И принимал много кокаина. Это могло отравить всю его сперму или большую ее часть. Если постоянно накачивать себя химикатами…

— А что говорит ваш доктор?

— Он не может ничего утверждать. У Джеми плохая спермограмма. но нельзя сказать с уверенностью, что это из-за наркотиков.

Они подошли к старинному кафе «Фестиваль Британии» и уселись на террасе с подносом выпечки. Клара, укутанная в шерстяное пальто, пила какао. Она совсем недавно научилась отличать горячее от холодного и самостоятельно пить из чашки.

— Знаешь, о чем я думаю. Мэри? Может быть, это даже лучше, что у нас до сих пор нет ребенка.

— Не говори так. Я уверена, что скоро у вас все получится. Нельзя сдаваться.

— Возможно, это знамение, что нам нельзя быть вместе. Такое ведь случается — так Господь Бог говорит людям, что они не подходят друг другу.

— Ты и Джеми? Абби, это неправда. Вы прекрасная пара. Ты замечательно на него влияешь, посмотри сама, как он остепенился.

— Сегодня он не ночевал дома.

— Правда? И где же он был?

— Бог его знает. Говорит, что был на работе, но, когда я звонила туда вечером, мне ответили, что он отпросился и ушел.

— И как он объяснил это?

— Сказал, что безумно устал и повалился в одном из номеров на кровать — хотел вздремнуть пару минут, а проснулся только утром.

— Ты веришь ему?

— Не знаю. Он очень убедительно рассказывает об этом, но Джеми всегда убедительно врет. Может быть, у него появился кто-то.

— Не говори глупости.

— Я не виню его. Посмотри на меня, я снова растолстела. Не удивительно, что его стали интересовать другие женщины.

— Это временно, ведь ты поправилась из-за препаратов, которые тебе дают врачи.

— Может быть, мне лучше забыть о ребенке и попробовать похудеть. Все это стало так сложно. Я только и делаю, что слежу за овуляцией и пью воду пинтами. Не очень-то это сексуально. — Она горько рассмеялась. — На днях я позвонила ему в гостиницу во время обеденного перерыва и попросила немедленно прийти домой. У меня была овуляция — так мне сказали в больнице. Мы должны были немедленно заняться сексом. А он был на какой-то важной встрече и очень разозлился. Боже мой, Мэри, я не знаю, что делать. Я понимаю, что страшно разочаровала его. Я разжирела и не могу родить ребенка. А Джеми даже не говорит об этом. Даже не представляю, что он думает на самом деле. Я не могу отличить, когда он говорит правду, а когда врет. Но ему всегда все верят. Мне кажется, мы оба какие-то недоделанные. Наверное, поэтому мы и понравились друг другу.

Мэри улыбнулась:

— Я не знаю никого лучше тебя, Абигейль.

Спустя две недели после того, как ее затяжной роман с Ником Блэкуотером подошел к концу, Сэффрон устроилась на работу к крестному в должности официального секретаря по протокольным вопросам.

Ее обязанности заключались в курировании деловых и личных аспектов общественной жизни Маркуса, она отвечала на письма и рассылала приглашения, следила за подбором гостей на вечеринках у Маркуса, вместе с Барбарой организовывала его зарубежные поездки и изредка выступала в роли хозяйки на деловых обедах.

Не имея других предложений, Сэффрон преодолела свои инстинктивные предубеждения против работы на крестного отца. Она прекрасно понимала, что, получив новую работу, автоматически будет вынуждена вернуться и к старой роли любовницы Маркуса. Эта практически неизбежная участь казалась ей возвращением в комфортную и прекрасно оснащенную темницу, где она прекрасно знала все порядки и умела справляться с прихотями начальства. На второй рабочий день Маркус пригласил ее на обед и потом — в постель. Еще через несколько дней он вручил ей ключи от квартиры в Арлингтон-Хаус, которая стала ее новым домом.

Ее жизнь состояла из периодов очень активной деятельности, между которыми оставались дни, а иногда и недели пустоты и полного одиночества. Путешествуя вместе с Маркусом, она организовывала его деловые завтраки, обеды и ужины. В гостиницах они всегда останавливались в смежных номерах. Сэффрон не могла понять, было ли это делом рук Барбары Майлс, но ей казалось, что та знает об ее связи с Маркусом, хотя отношение Барбары к крестной дочери начальника всегда было дружелюбно-профессиональным.

Когда они летели куда-нибудь на новом «Гольфстриме», ее обязанностью было сообщить стюардессам желаемое меню. Когда в городе появлялся иностранный чиновник высокого ранга, она обзванивала около десятка людей соответствующего уровня и приглашала их на обед на Сент-Джеймс-плейс.

Вскоре она познакомилась с секретарями практически всех знаменитостей, магнатов и владельцев газет.

Маркусу нравилось, что Сэффрон была под рукой двадцать четыре часа в сутки. Он мог позвонить ей в любое время и всегда знал, что она либо в офисе, либо в Арлингтон-Хаус. Если она отлучалась ненадолго, он оставлял на ее автоответчике одно сообщение за другим: «Где ты, черт тебя возьми? Немедленно перезвони мне!» Иногда он возвращался из поездки посреди ночи и вызывал ее к себе на Сент-Джеймс-плейс или приезжал в Арлингтон-Хаус, звонил по домофону и требовал впустить его. Все это не оставляло Сэффрон права на личную жизнь. Когда Маркус уезжал из города, она была одинока. Большую часть своей взрослой жизни она провела вне Лондона, сначала в Швейцарии, а затем у Ника Блэкуотера, в результате все связи со старыми друзьями оказались потерянными. В тридцать четыре года у нее не было ни одного знакомого, которого она могла бы пригласить на ужин. Иногда Сэффрон казалось, что она поторопилась оставить Ника, его угрюмое молчание перед телевизором было ненамного хуже, чем тишина в ее новой квартире. Думая о ребенке, который мог бы быть у нее с Маркусом, — теперь ему было бы уже пять лет, — она зарывалась в подушки и рыдала навзрыд. Однажды вечером она достала свою старую записную книжку и стала листать ее страницы, вспоминая всех, с кем когда-либо была знакома. Потом она набрала номер одной из своих старых подруг из Полцита. К ее радости, Кэрол все еще жила там же и взяла трубку. Они проговорили полчаса, и Кэрол рассказала Сэффрон про свою жизнь в Корнуолле и семилетнюю дочь Джаззи. Сэффрон была очень рада слышать ее, но знала, что никогда больше не будет звонить старым знакомым.

Ее настроение все больше зависело от настроения Маркуса. Иногда он звонил из Гонконга или Сиднея после успешных переговоров, с радостью рассказывал о своих успехах и говорил, как ему хочется, чтобы она сейчас была рядом с ним. «Мы непременно должны отправиться в отпуск. Сэффрон, только ты и я. Куда ты хотела бы поехать? Подумай об этом, расскажешь, когда я вернусь».

Брэнд часто привозил ей подарки, чаще всего украшения: небольшие вельветовые коробочки из магазина при гостинице. Внутри, как правило, были золотые или брильянтовые серьги. Его вкус отличался от вкуса Сэффрон, которая предпочитала более скромные и менее броские драгоценности. На день рождения Маркус подарил ей пару сережек с желтыми брильянтами от «С. Д. Филлипса» с Нью-Бонд-стрит. которые, как Сэффрон совершенно случайно узнала, найдя чек в корзине для бумаг, стоили сорок тысяч фунтов.

Несколько раз во время ужина он говорил: «Думаю, тебе будет интересно, что я собираюсь упомянуть о тебе в завещании. Мне хочется, чтобы ты не испытывала нужды ни в чем. Я поручу Дику подготовить все документы».

Маркус возбуждался, когда Сэффрон танцевала в одних только меховых тапочках и брильянтовых серьгах. Приходя в Арлингтон-Хаус, он сначала принимал душ, затем надевал шелковый халат и ложился в кровать. Она танцевала, а он звонил деловым партнерам, обсуждал детали предстоявших переговоров или поносил подчиненных. Если она замедляла танец, он шептал: «Не останавливайся. Танцуй!» Сочетание эротического танца и агрессивных деловых переговоров всегда заводило его. Покончив со звонками, он вставал, подходил к Сэффрон и обнимал ее.

Она бралась за его возбужденную плоть и подводила к постели. Она понимала без подсказки, чего хотел Маркус, грубости или ласки. Ему нравилось, когда она ругалась во время секса, и чем грязнее были ее слова, тем лучше. Но стоило ему взорваться внутри нее, как его настроение резко менялось и он начинал говорить о картинах, которые собирался купить. Больше всего его возбуждали полеты на большой высоте. Выходя из «Конкорда», он сразу же звонил Сэффрон и приказывал ей раздеться и ждать его.

Маркус мог унизить или оскорбить Сэффрон, как никто другой. Она мгновенно оказывалась без его поддержки, он переставал звонить и только отправлял деловые факсы с подробностями предстоявших мероприятий. Или не показывался к ней, вернувшись из длительной поездки. По суете, царившей в офисе, Сэффрон понимала, что он в Лондоне, но ее к нему не вызывали.

Она питала отвращение к служебной квартире с ее бежевыми стенами, бежевыми коврами, бежевыми занавесками и стеклянным кофейным столиком. Никогда еще она не жила в такой бездушной атмосфере. Но все попытки хотя бы немного оживить обстановку методично пресекались уборщицами, которые каждое утро складывали ее вещи в шкаф.

Сэффрон не общалась ни с кем, кроме анонимных наркоманов, парикмахерш и маникюрш. Маркус придирчиво следил за ее внешностью и оплачивал все счета. Два раза в неделю она ухаживала за волосами и ногтями в «Майклджоне» и плавала в бассейне на крыше своего дома. Такой уход давал результаты — она выглядела великолепно.

Единственное, что радовало Сэффрон в ее новой жизни, была работа.

Она получала огромное удовлетворение от организации корпоративных ужинов для Маркуса, от того, как можно преобразить стол при помощи букетов цветов, посуды и воображения. Ей нравилось каждый раз украшать комнаты в гостиницах. Однажды она заказала тысячу лепестков роз, насаженных на китайские благовонные палочки, которые лежали поперек салфеток, расставила по столу разноцветные бокалы и налила в них лавандовое масло. Для обеда с министром экономики Индии она купила огромный моток сари живого оранжевого и пламенного красного цветов и накрыла им стол, как скатертью. Биржевые аналитики, которых регулярно приглашали на корпоративные мероприятия «Группы Брэнда», вскоре оценили гостеприимство корпорации Маркуса и закрепили за ней славу самой изобретательной и обаятельной из всех конкурирующих организаций.

Сэффрон чувствовала, что существовала в вакууме. Ее жизнь замирала, когда Маркус уезжал из города один. Иногда в такие дни она его ненавидела и страстно желала освободиться от зависимости, иногда — ждала возвращения. Он очаровывал и одновременно пугал ее. Со временем она стала чувствовать себя пленницей. Он знал, где она, в любой момент времени. Если она не рассказала ему о своих планах сама, он находил другие способы узнать об этом. Иногда Сэффрон казалось, что за ней следят. Когда он выделил ей машину с водителем, она поняла, что это было сделано для того, чтобы облегчить наблюдение.

Она просила водителя отвезти ее в «Харродз», делая вид, что собирается за покупками, шла в магазин, проходила его насквозь и выходила на соседнюю улицу, ловила там такси и наслаждалась часом или двумя свободы. Но этот трюк нельзя было повторять слишком часто.

Ей казалось, что телефон в Арлингтон-Хаус прослушивают. Иногда, когда Сэффрон поднимала трубку, оттуда доносился странный треск, а однажды она слышала фрагменты разговора, который состоялся в тот же день несколькими часами ранее. Если бы в ее жизни появился человек, которому она хотела бы позвонить, ей пришлось бы делать это из таксофонной будки.

Через два года после знакомства с Чарли Миранда произвела на свет сына и наследника, Хона Пелхема Алистара Аброта Крифа.

Радость Чарли от рождения сына несколько омрачилась стоимостью пребывания его жены в больнице. Кесарево сечение Миранды считалось плановой операцией и поэтому не входило в страховку, оплачиваемую его компанией. С учетом всех дополнительных сборов палата Миранды обходилась больше чем в тысячу фунтов за сутки. Спустя девять дней после операции она все еще не собиралась возвращаться домой. Куда большее удовольствие она получала, сидя в постели в окружении цветочных корзин и развлекая своих многочисленных подруг, которые надарили ей целый ворох женского белья. Когда Чарли робко пробовал предложить ей вернуться домой, Миранда рубила сплеча: «Если ты запамятовал, Чарли, меня только что вскрыли и зашили обратно. И твоя скупость сейчас совершенно неуместна, большое тебе спасибо».

Чарли немного расстраивало, что его родители не дожили до появления на свет своего первого внука — они погибли от листериоза, съев очень старый паштет.

Оказалось, что Нэнни Аброт не обратила внимания на дату его изготовления и подала хозяевам еду с истекшим восемнадцать лет назад сроком годности. Начиная с февраля Чарли несколько раз посетил Арднейсаг, где вместе со своими сестрами организовывал похороны и пытался разобраться с финансами отца. Было очевидно, что поместье полностью разорено. После стольких лет отсутствия он ужасался множеству пустых мест на стенах, где когда-то висели картины. Лестница, вдоль которой раньше висели тесные ряды портретов и охотничьих пейзажей, теперь напоминала беззубый рот. Мушкеты и копья из зала также не избежали печальной участи и были проданы, от них остались только цепи и крюки, на которых когда-то крепилось оружие; теперь они придавали залу неповторимую атмосферу средневековой камеры пыток. Проглядев счета, поступавшие в поместье за последние пять лет, Чарли попробовал обсудить их с Мирандой, но жена, сославшись на свою беременность, отказалась даже приехать и осмотреть замок. Оставалось только выставить Арднейсаг на продажу.

Не было сомнений — Чарли сильно нуждался в деньгах. Покупка Олд-Тестбери-Холла напрягла их финансы до предела. Общая сумма кредита «Крук-шанк и Уиллис» теперь составляла чуть больше пяти миллионов фунтов. Убедив мужа, что их новое поместье почти не нуждается в ремонте, Миранда приступила к решительным действиям: распотрошила практически новую кухню и поставила на ее месте такую же, снесла межкомнатные перегородки, переставила двери, превратила ванные, в спальни, а спальни в ванные, — и каждый раз Чарли не мог поверить своим глазам, когда получал счета за выполненные работы.

Последняя соломинка сломала спину верблюда, когда жена потребовала для безопасности детей устроить в бассейне автоматическую шторку. «Чарли, мы говорим о каких-то двадцати пяти тысячах фунтов. Я не для того мучилась, рожая твоих детей, чтобы они утонули в бассейне, потому что их папочка хотел сэкономить несколько фунтов».

Дальше — больше. Они не могли заселиться в свое поместье до октября, это означало, что им придется арендовать еще один дом в близлежащей деревне и жить там, чтобы Миранда могла ежедневно контролировать ход работ. Чарли понимал, что основной причиной такой задержки были постоянно меняющиеся желания его жены: она не могла представить, как изображенное на планах и эскизах будет выглядеть в реальности, ей было необходимо видеть готовый результат, чтобы определить, что все сделано «правильно». В итоге они выбрасывали на ветер тысячи фунтов, перекладывая половые плиты или меняя ламбрекены. Однажды она приказала снять весь мрамор и только что установленную ванную из запасной спальни, решив, что там лучше будет смотреться двойная ванная.

— Чарли, мы говорим о главной комнате для гостей, — отвечала Миранда на возражения. — В этой комнате будет спать Маркус Брэнд, если мы когда-нибудь пригласим его в гости. Ты хочешь, чтобы здесь все было на уровне, или нет?

Миранда с точностью определила ахиллесову пяту Чарли, и он был вынужден отступить. Она была права — возможность развлекать Маркуса Брэнда в течение целого уикенда стала одной из причин, по которой Чарли решился на покупку загородного дома.

Он уже видел, как вертолет крестного приземляется на одной из лужаек неподалеку от их дома и они устраивают в честь Маркуса праздничный ужин, на котором присутствуют все местные знаменитости. Финансовые проблемы Крифов день ото дня становились все более серьезными, и Чарли не мог рисковать расположением крестного.

Потрясения, связанные с реконструкцией Олд Тестбери-Холла, становились все сильнее. В офисе Чарли часто обвинял подчиненных в своих оплошностях и вынашивал затаенные подозрения, что ему существенно недоплачивают. Все чаще он заглядывал в бар по дороге домой.

Продажа Арднейсага. от которой Чарли зависел все больше, стала настоящей проблемой. Старый упрямый замок отказывался продаваться. Сперва его посещали десятки перспективных покупателей, и агенты по недвижимости выглядели оптимистично. Заметка в разделе о недвижимости «Санди телеграф» рассказывала о благородном прошлом имения, реклама в «Сельской жизни» содержала огромную фотографию Арднейсага, сделанную с противоположной стороны луга, засаженного нарциссами, что отлично скрывало разрушенную кирпичную кладку. Чтобы осмотреть имение, из Гонконга прилетела китайская пара, но, даже преодолев такое расстояние, они вернулись обратно, так и не сделав предложения. Со временем агенты стали рекомендовать Чарли снизить запрашиваемую цену на сорок процентов. Чарли пришлось согласиться: пока Арднейсаг находился в его владении, ему приходилось выплачивать жалованье садовнику и смотрителю, которые приглядывали за имением.

Пытаясь сократить расходы на содержание своей новой семьи, Чарли запретил Миранде нанимать норлендскую няню[23] для Пелхема. Ему самому нравилась идея, что двери гостям будет открывать служанка в коричневой униформе, которая придаст дому атмосферу изысканности и благородства, но его ужасала зарплата, которую желали получать норлендские сиделки. Ему также удалось убедить Миранду, что более приемлемым вариантом для них станет старенькая Нэнни Аброт с ее многолетним опытом работы в лучших домах страны. «Она хотя бы не будет бегать по ночам на дискотеки, — сказал он. — Когда принимаешь на работу пожилую старомодную воспитательницу, получаешь бесплатные ночные дежурства. Это молодые профессионалки ждут, что им оплатят любую дополнительную работу».

Спустя неделю практически ослепшая Нэнни Аброт выбралась из такси напротив Аппер-Филлимор-Гарденс и с трудом поднялась на последний этаж, где находилась ее комната. Позволив экономке Махе приготовить себе чашечку чая, она сразу же пожаловалась Миранде, что впервые ее приглашают на работу, где у нее не будет служанки-помощницы. Вечером того же дня, купая Пелхема, она стала искать кран и опустила ребенка под воду. Если бы рядом не оказалось Махи, то наследник Чарли непременно утонул бы.

По прошествии восьми месяцев с того дня, как Чарли выставил Арднейсаг на продажу, он наконец получил вариант. К его разочарованию, предложенная цена не достигала и трети от первоначальной, но тем не менее ему рекомендовали не упускать этот шанс. «Мы потратили много сил на рекламу этого объекта, — сказал агент по недвижимости, — мы выставляли его во всех наших международных представительствах, но этот замок продать очень сложно». Перед лицом постоянно растущих расходов на реконструкцию Олд-Тсетбери Холла Чарли понял, что у него просто нет выбора.

— И кто же его покупает? — спросил он, когда деньги уже были переведены на его счет. — Держу пари, какой-нибудь паршивый голландец или вонючий китаеза?

— Нет, ваш покупатель — англичанин. Он работает в Лондоне. Мистер Болтон. Стюарт Болтон.

— Господи Иисусе, только не он! — взорвался Чарли. — У него еще такой ужасный бирмингемский акцент? И он работает консультантом по менеджменту?

— Кабинет мистера Болтона расположен в офисе у Маккинзи.

— Я так и знал! Черт его побери, сделка отменяется. Я не позволю этому пройдохе жить в моем доме.

— Боюсь, что это невозможно, лорд Криф. Солиситоры только что обменялись документами.

Чарли был вне себя. Как это было похоже на низкого, подлого, лживого Стюарта, который понятия не имел о чести и достоинстве. Очевидно, он все спланировал с самого начала. Он ждал, пока цена на дом упадет ниже некуда, и только потом сделал свое предложение. Чарли не сомневался, зачем он затеял это — чтобы унизить его род. Семьсот лет Крифы жили в Арднейсаге, безропотно исполняя долг перед местным сообществом, ежегодно открывая спортивные игры горцев и обеспечивая половину жителей деревни работой. А потом появился сын какой-то там уборщицы, который вывалил на стол кучу грязных денег и ждет, что сразу же станет царем горы! Какие только коварные схемы не крутились в тот момент в голове Чарли: он подожжет родительский дом, спалит его дотла, но не позволит Стюарту жить там.

Он свяжется со всеми соседями в радиусе нескольких миль вокруг Арднейсага, расскажет им, что за человек был этот Болтон, и порекомендует не иметь с ним ничего общего. Он уговорит смотрителя и садовника покинуть Арднейсаг и не работать на нового хозяина, хотя, после того как они с ним познакомятся, скорее всего, их и уговаривать-то не придется.

Взбешенный Чарли влетел в спальню. Миранда косо посмотрела на него; недавно их отношения дали трещину. Чарли все время читал ей нотации про то, на чем нужно сэкономить и от чего нужно отказаться, — она никогда не встречалась с подобным отношением. На прошлой неделе он спросил, действительно ли ей необходимо два раза в неделю посещать парикмахера «Майклджона» — а ведь так поступали решительно все! Если Чарли была нужна не жена, а дешевая девка, то ему следовало жениться на ней?

— Что это такое? — сердито спросил он. Миранда сидела на кровати под одеялом из гагачьего пуха и в окружении огромного вороха почтовых открыток.

— Рождественские открытки. — Какой-то миг она избегала его взгляда. — Не правда ли, они милые? На них фотография Пелхема. Его снимал Джон Своннел.

Чарли взял одну. Очаровательная черно-белая фотография его сына, лежащего на подушке, была приклеена к картонной основе с красной каймой, в верхней части красовалась ленточка из шотландки клана Крифов. Глядя на груду открыток, некоторые из которых были уже подписаны, Чарли поинтересовался:

— И сколько ты собираешься отправить?

— Это сообщение о рождении ребенка и рождественские поздравления одновременно.

— Я спрашиваю, сколько?

— Тысячу.

— Тысячу? Господе Иисусе, неужели у пас есть тысяча друзей? Наверняка это стоило уйму денег. Кстати, сколько ты за них заплатила?

Миранда пожала плечами:

— Понятия не имею.

Заметив чек, лежавший в коробке из-под открыток. Чарли достал его и обомлел:

— Я не верю своим глазам! По два фунта каждая! И это только за печать и конверты. Сюда не включена стоимость фотографии и почтовых марок.

— Я знаю, что это дорого, — с виноватым видом ответила Миранда. — Но Пелхем на них такой восхитительный. Открытки получились дорогими из-за полоски ткани. Я думала, тебе понравится. Ты все время говоришь, что любишь Шотландию.

— И кому ты собираешься отправить их?

— Всем. Силкоксам, Маркусу — всем нашим друзьям.

Чарли взял одну из открыток наугад и открыл ее. Внутри было напечатано: «С наилучшими пожеланиями в новом 1993 году от Чарльза, Миранды и Пелхема Крифов». Ниже Миранда прибавила своим размашистым почерком: «Дорогому Буби. Спасибо тебе за все. С любовью и горячими объятиями, всегда твоя, Рэнди».

— Рэнди? Кого это у нас зовут Рэнди?

Миранда покраснела:

— Это всего лишь глупое имя, которым он называл меня, когда мы были женаты. Просто шутка. Господи, Чарли, ты ревнуешь? Я не могу поверить. Я ведь развелась с Буби, не так ли? И вышла замуж за тебя. Что тебе еще нужно? Послушай-ка, успокойся. Теперь я леди Криф, а не миссис Буби Ван Хааген.

Окончательно запутавшийся Чарли с грохотом захлопнул дверь в комнату и бросился вниз по лестнице. На столе в холле лежала груда писем, большинство из которых — в коричневых конвертах,[24] но на одном адрес был написан от руки. Присев в кресло, Чарли разорвал конверт. Что-то в этом почерке сразу же показалось ему очень знакомым. Письмо было отправлено из Арднейсага неделю назад:

«Дорогой Чарли. Ты можешь не знать этого, но недавно я сделал предложение о покупке Арднейсага. Говоря по правде, я не имел ни малейшего представления о том, что он принадлежал твоим родителям, пока не влюбился в это место. Это самый фантастический дом, который я видел, у него невероятно удачное расположение, и я был бы счастлив приобрести его. Но мне хотелось бы, чтобы ты дал личное разрешение на его покупку. Пожалуйста, позвони мне на работу или свяжись со мной каким-либо другим способом. Как тебе прекрасно известно, я не был рожден владельцем собственного имения, есть и другие причины, по которым я чувствую себя неловко. Но смею тебя заверить, что, если ты позволишь мне купить замок, я постараюсь сохранить его первозданную красоту. Мой солиситор сделает официальное предложение, но если ты решишь его отклонить, то позвони мне до конца недели. Всегда к твоим услугам, Стюарт».

Чарли прочел письмо дважды, скомкал его и бросил в корзину для мусора. Он не переносил покровительственного тона по отношению к себе.

— Думаешь, это яхта Маркуса? — спросила Абигейль, показывая на деревянную посудину, стоящую у пристани. Шестеро крестных детей Маркуса Брэнда, их супруги и багаж неслись на паре моторных лодок вдоль Босфора.

— Да брось ты, — ответил ей Чарли, — это же лодка рыбака. «Маклер» — это большой корабль сразу же за ней.

Абигейль и Мэри в изумлении разглядывали стовосьмидесятифутовую четырехпалубную яхту с вертолетной площадкой.

— Это он? Признайся, ты шутишь. Он просто чудовищный! Зачем он понадобился Маркусу?

— Для дел и развлечений, — радостно ответил Чарли. — На борту он проводит встречи с лидерами иностранных государств и другими особо важными персонами. Нужно отдать ему должное — машина хоть куда.

Лодки подошли к корме, на которой стояли четверо лодочников в белых парусиновых брюках и футболках, ждавших, когда они причалят.

«И так, — думала Мэри, — поездка в Стамбул началась не очень-то удачно. Джеми и Абигейль ни слова друг другу не сказали с самого Лондона, Чарли и Миранда тоже, кажется, на ножах, Сэффрон о чем-то все время думает. Кроме того, Чарли старательно избегает общения со Стюартом, скорее всего, из-за Арднейсага».

Матрос переключил рубильник, и платформа, на которую высадились гости, стала подниматься в направлении верхней палубы. Перед их глазами постепенно раскрывались красоты пролива Босфор: деревеньки с минаретами, прибрежные автомагистрали и смутные очертания города.

— Прямо как в фильме про Джеймса Бонда, — сказал Джеми. — Как думаете, Маркус будет ждать нас в своем кабинете вместе с котом, как Блофельд?

— Хватит дурачится, — прервал его Чарли. — Лично я считаю, что очень любезно со стороны Маркуса пригласить нас всех.

Предстоявшие каникулы на борту «Маклера» казались Чарли особенно значимыми. Он почему-то решил, что в течение последующих шести дней Маркус собирается заявить о чем-то невероятно важном, скорее всего, захочет подарить каждому из них по чеку на солидную сумму. Барбара Майлс, которая всегда была в курсе дела, сказала, что Маркус попросил ее установить такую дату их визита, чтобы все крестные дети непременно смогли прилететь, разумеется, эту дату также следовало согласовать с его личным графиком и маршрутом следования «Маклера». Постоянные заграничные командировки Стюарта существенно усложнили задачу. Чарли даже предложил Барбаре отправить их всех без Стюарта, на что она ответила: «Нет, Маркус настаивает, чтобы все вы непременно были там вместе, он собирается сказать вам что-то важное». Чарли не мог представить, о чем еще можно было сделать важное заявление, если не о большой сумме денег.

Чем больше он думал об этом, тем более правдоподобным ему казался такой вариант развития событий. Насколько ему было известно, Маркус родился в тридцать втором году, следовательно, теперь ему шел шестьдесят второй или шестьдесят первый год, а это, по мнению Чарли, — самый подходящий возраст, чтобы озаботиться передачей своих дел в достойные руки.

А в финансовой империи, подобной корпорации Маркуса, для планирования всех предстоящих изменений потребовалась бы масса времени. Сложно было бы подобрать более удобный момент для того, чтобы передать крестным детям часть капитала компании — например, акции «Группы компаний Брэнда». Потом до Чарли дошли слухи, что на борту корабля будет еще и Дик Матиас, и это окончательно убедило его в том, что его теория верна. Зачем еще Маркусу мог понадобиться его адвокат-бухгалтер? Однажды за обедом Чарли сказал жене: «Маркус поступил бы очень предусмотрительно, если бы разработал грамотный план действий. Ведь когда он умрет, его корпорации придется выплатить значительную сумму налогов. А если он передаст компанию нам сейчас, то сможет избежать потери значительной части своих средств в дальнейшем. С юридической точки зрения наследства просто не будет».

День их отъезда приближался, и Чарли становился все более раздражительным и взволнованным. Он пытался угадать, сколько же денег Маркус подарит им. Иногда ему казалось, что не меньше чем миллионов по двадцать (только для начала и, возможно, в форме капитала, переданного в доверительное управление). В другие дни он смотрел на эту проблему менее оптимистично, и тогда ожидавший его дар уменьшался до смешных пяти миллионов. Его также волновало, будут ли доли всех крестных детей равными. Чарли всегда считал, что шестеро детей имеют равные права на получение равных долей. Но в последнее время у него появились поводы для самых тревожных опасений. Информаторы в офисе Маркуса подтвердили, что Сэффрон действительно вернулась на место его любовницы и даже жила в корпоративной квартире над рестораном «Каприз». Чарли делалось дурно, когда он представлял ее в постели с крестным отцом, как она пытается понравиться ему, как она доступна для Маркуса, но не для него, Чарли.

Он не сомневался, что Сэффрон непременно употребит свое теперешнее положение, чтобы заполучить большую долю наследства, и от этого чувствовал себя в особенно уязвимом положении. Не меньше его волновал и ужасный Стюарт Болтон. Казалось, Маркус совершенно неверно представлял себе этого типа, что, скорее всего, было связано с какими-то событиями, к которым имел отношение его отец-шофер. Чарли сильно волновало, что Маркус может увидеть в Стюарте истинного сына рабочего класса, и поэтому захочет оставить ему дополнительную сумму денег, просто из жалости. Насколько было известно Чарли, дела у Стюарта шли просто отвратительно хорошо — если консультанты по менеджменту в чем и разбираются, так это в счетах, выставляемых за свои услуги. Одновременно Чарли опасался, как бы Маркус не решил, что он сам не нуждается в его деньгах. Это стало бы настоящей катастрофой. Он уже почти пожалел, что однажды пригласил Маркуса на ужин и продемонстрировал ему роскошь Аппер-Филлимор-Гарденс.

Его также огорчала несправедливость ситуации с Джеми и Абигейль, которые могли претендовать на двойную сумму. Если разделить все деньги поровну, то Темплам отходило четыреста миллионов фунтов! Это было невыносимо. Куда им столько? У них не было даже приличного дома, чтобы оплачивать его содержание, или детей, которые нуждались бы в достойном образовании. Недавно Чарли ознакомился с ценами на обучение Пелхема и теперь не имел иллюзий, что почем. А Абигейль уже и без того была неприлично богата. Если кто-то здесь и заслуживал двойного наследства, так это был он, Чарли, который работал на «Группу Брэнда» в Гонконге, а в дальнейшем привлек Маркуса в «Крукшанк и Уиллис», которые успешно вывели его компанию на рынок.

С такими мыслями Чарли отправился в круиз по Черному морю на новом корабле Маркуса «Маклер».

На верхней палубе их ожидала небольшая приветственная делегация: двое стюардов с подносом и напитками, капитан «Маклера» в белой форме с золотой перевязью. Дик Матиас с ледяным стаканом мартини, красивая китаянка, одетая во все черное, и Маркус. Когда подъемная площадка остановила свое движение наверх, Маркус, до того момента говоривший по телефону и одновременно читавший газету, отложил и то, и другое и метнулся через палубу:

— Добро пожаловать! Добро пожаловать! Не могу описать словами, как я рад, что вы все посетили меня на этой посудине. Надеюсь, путешествие вас не утомило, мои мальчики подобрали вас в аэропорту?

— Так и было, Маркус, — сказал Чарли. — Все прошло как по часам. Должен признаться, очень приятно снова оказаться у вас в гостях. Это просто волшебное судно.

— Рад, что ты одобрил. Теперь вы с Мирандой живете по таким высоким стандартам, что, признаться, я немного нервничал, приглашая вас в гости. Я все думал, что мое жилище окажется недостойным вас.

Чарли грубо загоготал, но последнее замечание Маркуса снова встревожило его. Было крайне важно, чтобы крестный не понял их положение превратно.

— И так, кто тут у нас? Джеми и Абигейль, чудесно, рад вас видеть. Как было бы здорово, если бы все мои крестные дети переженились друг на друге, — мне было бы гораздо проще размещать вас на борту.

— Можете поселить Мэри и Сэффрон с нами, если у вас не хватает кают, — предложил Джеми, игнорируя гневный взгляд жены.

— Уверен, ты был бы счастлив, Джеми, но, к радости девушек, на борту у нас восемь кают. Восемь или девять. Плюс номер владельца, как его называют стюарды. И еще шесть кают для членов команды на нижней палубе. Мы помещаемся тютелька в тютельку.

Он повернулся к Мэри, которая мгновенно ощутила все свои старые затаенные страхи.

— Мэри! Мэри, Мэри, спутать невозможно. Ты похудела, видимо, так сказывается на тебе работа в собственной компании. Но здесь ты отдохнешь как следует. Отоспись, позагорай. В ближайшие пять дней мы будем только отдыхать, у нас ничего не запланировано. Надеюсь, ты не умрешь от скуки.

Он пожал руку Стюарту — довольно уважительно, что испугало Чарли, — и прохладно поцеловал Сэффрон в щеку. Наблюдая за его действиями, Миранда не могла не заметить, что между ним и Сэффрон произошла какая-то размолвка.

— Начнем с самого главного, — продолжал Маркус. — Возьмите каждый по бокалу, а потом стюарды покажут вам каюты. Во всех каютах есть телефоны, можете ими воспользоваться, если вам потребуется связаться с вашими офисами. У меня установлен «Сименс», пока что работает неплохо. Если захотите воспользоваться сотовым или спутниковым телефоном, поговорите с Аланом — он в таких делах эксперт. Вас на борту будет только шестеро, пусть это будет праздник в честь моих крестных детей! Разумеется, с нами отправятся Дик, с которым вы все уже хорошо знакомы, и Флора. Разрешите вам представить Флору Хуанг.

Она родом из коммунистического Китая. Флора предана делу Председателя Мао и все время ходит в костюме. Я попробовал нарядить ее в бикини, но пока что безуспешно. Она считает бикини неотъемлемой частью загнивающего капитализма, не так ли, Флора?

Флора Хуанг, которая была очень хороша собой, улыбнулась и. покачав головой, ответила на чистейшем английском с легким американским акцентом:

— Не дождешься, я не стану разгуливать тут в бикини. У меня слишком плоская грудь, а солнце вызывает старение кожи. Посмотри на себя, Маркус.

После целого года строительных работ Арднейсаг наконец приблизился к тому состоянию, когда в него можно было приводить гостей. На свой первый домашний праздник Стюарт пригласил Мэри и Клару и вместе с ними Джеми и Абигейль, отношения которых существенно улучшились после круиза по Черному морю.

Все они прилетели утренним рейсом, и Стюарт забрал их из аэропорта.

— Так нечестно, — улыбнулся Джеми, когда Стюарт встретил их у выхода. — Я ждал, что ты хотя бы наденешь килт. И где твой спорран[26]? Ты ведь теперь у нас крупный шотландский землевладелец, не так ли?

Джин никогда не видела ни одного из прибывших гостей, хотя и много слышала об их успехах. Она вышла в зал в переднике, что вызвало бурный восторг у Клары, которой сразу же были вручены игрушки и книги. Познакомившись со всеми, Джин взяла Клару за руку, и они удалились на кухню готовить обед, а Стюарт и остальные гости отправились на экскурсию по дому.

Мэри видела, что здание изменилось до неузнаваемости, она никогда не поверила бы, что снова оказалась в том же месте, где была больше двадцати лет назад. Мрачная гостиная, в которой она застала леди Криф со щенком лабрадора, теперь была покрашена в бежевый цвет, там стояли замшевые диваны, кресла из хрома и кожи, а на сосновой тумбочке мигал разноцветными огоньками музыкальный центр «Бэнг и Олюфсен». Большая столовая, где перед дискотекой в честь совершеннолетия Чарли подавали ужин, теперь была занята столом для пинг-понга. Огромный стол и стулья переставили в библиотеку, на более солнечную сторону дома.

— А теперь самое интересное, — сказал Стюарт, широким движением открывая двери в подвал. — Когда я только купил этот дом, мне показалось, что сюда никто не заглядывал уже лет двадцать. Тут повсюду были плакаты «Лед Зеппелин» и груды сгнивших матрасов.

— Точно, — сказал Джеми. — на одном из них мне довелось целоваться с Зарой Фейн.

Стюарт повел их вниз по ступенькам, застеленным циновкой из листьев кокосовой пальмы, внизу пахло свежей краской и эвкалиптовым маслом.

— Должен признать, это потворство моим собственным желаниям, — сказал он, — спортивный зал и сауна. У меня пока только три снаряда, но я уже заказал тренажер для гребли.

Мэри, Абигейль и Джеми с удивлением разглядывали подвал, заставленный тренажерами «Сайбекс», душевой кабинкой и домиком с сауной «Нордик Венди». Винные комоды, когда-то облюбованные парочками подростков, теперь были заполнены махровыми полотенцами.

Мать Стюарта приготовила для гостей пирог пастуха и яблочный торт с кремом. После обеда Стюарт пригласил всех на прогулку по холмам.

— Если нам повезет, мы сможем увидеть оленя, — сказал он. — Возле верхнего озера живут олени.

Мэри решила остаться дома, опасаясь, что Клара не справится со сложной дорогой.

— Чепуха, — сказал Стюарт. — Разумеется, Клара пойдет вместе с нами. Когда устанешь, Клара, я понесу тебя на плечах. А до конца дороги мы доедем на «лэндровере», так будет проще.

Они взобрались по крутому склону холма, поросшего вереском, и пошли по его хребту меж двух глубоких горных долин, разглядывая небольшие озера, вокруг которых резвились стада оленей.

— Представьте, — сказал Стюарт, — что каждое воскресенье я прогуливаюсь здесь. Это мой любимый маршрут. Я столько успеваю обдумать по дороге.

— А это что за симпатичный домик, там, внизу? — спросила Мэри, показывая на большой каменный дом, стоявший посреди долины на дороге, которая шла в Арднейсаг.

— Это старый дом управляющего поместьем. Знаете, кто там живет теперь? Мэри Джейн Криф, сестра Чарли. Мы познакомились совсем недавно. Она сама подошла ко мне, когда я был в деревне, и представилась. Она показалась мне очень милой дамой, полная противоположность нашему Чарли.

— Господи, я помню эту Мэри Джейн, — сказал Джеми. — Она все еще похожа на гориллу? Раньше она казалась нам вылитой обезьяной.

— Она, конечно, не красавица, но выглядит неплохо. Я назвал бы ее настоящей деревенской дамой, она обожает своих собак и лошадей, но не тратит слишком много сил на собственную внешность.

— Интересно было бы с ней повидаться, — сказал Джеми. — Мы не могли бы проехать мимо ее дома?

Стюарт достал из кармана мобильный телефон и набрал номер Мэри Джейн. Через минуту все было решено:

— Нас приглашают на чай.

Поппи Харриет Маргарет Темпл появилась на свет в родильном отделении больницы Святой Марии в Паддингтоне.

Абигейль была без ума от Поппи. Она ни на секунду не усомнилась, что ее долгожданное дитя было самым умным и красивым ребенком, которого когда-либо видел мир. Даже когда приходили Мэри, Клара и Стюарт, она едва могла оторвать глаза от дочери, чтобы поздороваться. Крестных родителей выбирал Джеми. На эту роль он пригласил Мэри и Стюарта, а также Камиллу Силкокс и Ниплз Эртоп-Филлипс.

По дороге на благотворительный бал в Дорчестере к Абигейль заскочил Чарли и рассказал о своей новорожденной дочери Марине, которая появилась на свет два с половиной месяца назад.

— Как оказалось, Миранда была беременна уже на «Маклере», — сказал Чарли. — Но мы тогда еще об этом не знали. Весь круиз она чувствовала себя ужасно. А мы думали, что ее просто укачивает.

Он осмотрел цветы, украшавшие палату:

— Вон тот букет от Маркуса? Он прислал Миранде точь-в-точь такой же. Слава богу, — добавил он, изучив прилагавшуюся к букету открытку, — что поздравление подписано только Маркусом. Будь тут еще и имя Флоры, я бы начал волноваться.

Рождение Поппи ознаменовалось воссоединением Абигейль с родителями. Зубин и Харриет прилетели в Лондон на первом же «Конкорде» и привезли с собой чемодан пижамок, чепчиков и пеленок для своей внучки. Зубина ничуть не смущало то, что он не видел дочь почти восемь лет, а с зятем и вовсе не был знаком. Он жал руку Джеми с таким энтузиазмом и силой, что тот начал всерьез опасаться за ее сохранность. Вечером Зубин объявил, что Харриет и Абигейль должны проводить больше времени вместе, чтобы у них была возможность обсудить женские штучки, и пригласил Джеми выпить в американский бар «Савойя». Там он признался, что они с Харриет очень довольны выбором Абигейль, даже несмотря на то, что для любого еврея хуже нет, чем брак дочери по собственному желанию. Он также пообещал выделить внучке солидную сумму, как только его адвокаты смогут подготовить все необходимые документы.

Джеми, которого всегда радовала перспектива получения наличных средств, горячо поблагодарил тестя и после седьмой текилы уже собирался стать правоверным иудеем.

Потом появилась Маргарет Темпл, и ее познакомили с Зубином и Харриет. Все прошло гораздо лучше, чем следовало ожидать. Маргарет подарила внучке викторианское кольцо для салфеток — единственное, которое Джеми по невнимательности не успел унести из дома во времена увлечения наркотиками. Харриет отметила про себя, что кольцо было сильно поцарапано, потускнело от времени и даже не имело отдельной коробочки.

Когда Зубин с радостью сообщил о том, что Джеми собирается пойти на курсы иврита, а после — стать истинным иудеем, Маргарет была слишком занята тем, что пересказывала его жене историю возникновения английского кольца для салфеток, и не обратила на эту новость внимания.

Раз в месяц Чарли отправлялся в Англию, где проводил выходные дни. По такому случаю Крифы всегда устраивали большой прием для друзей, чтобы, как выражалась Миранда, «Чарли мог отдохнуть от сибирского общества». Контраст между удобством Олд-Тестбери-Холла и печальным существованием в Москве напоминал Чарли, зачем он работал. Организационные способности Миранды и ее опыт в проведении домашних торжеств выражались в том, что к приезду Чарли каждый огонек в доме радостно сверкал, отчего температура повышалась настолько, что, вернувшись, первым делом он шел к окну и открывал его настежь. На кухне над сложными блюдами, ставшими визитной карточкой всех праздников у Крифов, старательно трудились их новые слуги — мистер и миссис Фарли, которых Миранда выкрала у соседей.

В один из приездов Чарли Крифы организовали ужин в честь Маркуса на шестнадцать персон.

Сидя во главе праздничного стола, Чарли предвкушал, что вечер будет удачным. Сэр Майкл Уайтроуз, считавшийся в их местности снобом и почти ни с кем не общавшийся, перед ужином обсудил с Маркусом горнолыжные курорты Теллурида, а теперь очень любезно беседовал о чем-то с Абигейль. Маркус, которого усадили между Мари-Кристиной Шенман-Осберг-Конвиц и Мирандой, тоже не скучал. Чарли надеялся, что жена знает, о чем нужно рассказать Маркусу. Продолжая непринужденный разговор с Сиреной Уайтроуз и Камиллой Силкокс, Чарли время от времени поглядывал на Зару, которая недавно вышла замуж за тупого, но очень богатого брокера из Чикаго Бада Делуа. Ее сладострастный бюст выпирал из красного платья с большим декольте и навевал Чарли ностальгические воспоминания. Вокруг глаз Зары разбегалась паутинка морщин, и при ближайшем рассмотрении ее кожа казалась грубой, но она источала неотразимую доступную сексуальность, которая возбуждала Чарли. Миранда уже разозлила Чарли тем, что, собираясь к ужину, прокомментировала обручальное кольцо Зары с розовым бриллиантом, который блестел на пальце, как крупная литиевая батарейка.

Чарли поймал взгляд Миранды, сидевшей напротив него за другим концом стола, и сделал жест, как будто наливал кофе, — Миранда поняла, что настала пора отвести женщин в гостиную, чтобы мужчины смогли спокойно поговорить о деньгах и политике за рюмочкой бренди или портвейна. Джентльмены собрались вокруг одного из концов стола, и Чарли угощал их всех особыми кубинскими сигарами, которые хранились в элегантной шкатулке из орехового дерева.

— Это просто великолепные сигары. Чарли, Рад, что у твоего фонда дела идут так хорошо, — сказал Ян Крукшанк. Ему, как одному из главных инвесторов фонда Чарли, хотелось поговорить именно на эту тему.

— И вы не ожидаете никакой коррекции на рынке? — спросил Маркус, затягиваясь гигантских размеров сигарой «Монте-Кристо». — Вы не получали каких-нибудь тревожных сигналов?

Чарли сделал большой глоток виски. Меньше всего ему сейчас хотелось, чтобы Маркус заронил какие-либо сомнения в сердца его инвесторов. Даже намека на дополнительную предосторожность со стороны Маркуса Брэнда было достаточно, чтобы люди запаниковали.

— Нет, — уверенно ответил Чарли. — Скорее, все как раз наоборот — мы пользуемся мощной поддержкой международных инвесторов. Я еще никогда не видел ничего подобного. Теперь наша основная задача — приобрести нужные акции по разумной цене.

— Я бы присмотрелся к господину Путину, — сказал Маркус. — Он кажется мне очень перспективным деятелем, он очень сильно отличается и от Ельцина, и от Горбачева. Тони Блэр попросил меня организовать для них встречу, и они сразу же нашли общий язык. Все, что будет происходить в России в течение нескольких последующих лет, так или иначе будет связано с именем Путина.

— Вы хорошо с ним знакомы? Я имею в виду — с Путиным? — спросил Чарли.

— Неужели кто-то может сказать, что хорошо знает такого человека, как Владимир? Такие люди в девяти случаях из десяти говорят тебе только то, что ты хочешь услышать. Я несколько раз бывал в его кабинете в Кремле, пару раз — в гостях на его даче.

Он приезжал ко мне в Нассау — но все это строго конфиденциально. Мы с ним очень хорошо поладили. Владимир показался мне в достаточной степени реально мыслящим, он отдает себе отчет в том, какие проблемы нужно решать в первую очередь. Кроме того, он раньше работал в КГБ. Когда мы встречались с ним в последний раз, я спросил: «Владимир, вы не возражаете, если я задам прямой вопрос? Вам не хуже моего известно, что вы не можете содержать полноценную армию. Это уже в прошлом. Половина ваших солдат не видела денег уже полгода. Шестьдесят процентов ваших танков не проедут по дороге и мили. А что до ваших знаменитых подводных лодок, то я не сел бы ни в одну из них, даже если бы мне заплатили. Так, спрашивается, зачем вам все это барахло? Продайте его на металлолом». Я даже предложил ему купить непригодные системы вооружения, а на вырученные деньги он смог бы построить приличные дороги. «Когда вы последний раз отъезжали от Москвы на пятьдесят миль? — спросил я его. — Вы в курсе, в каком ужасном состоянии содержатся все ваши основные автомагистрали?» И знаете, что он мне ответил? «Дорогой мистер Брэнд, после того как я стал членом правительства, я никуда не езжу на машине. Мне гораздо больше нравится летать на истребителе». И я сказал ему, что он имеет все шансы стать следующим президентом России: «А когда вы в новом качестве прилетите ко мне в Вайоминг, то сможете приземлиться на моем личном аэродроме». Узнав, что к ним на собственном «МИГе» летит Владимир Путин, местные авиадиспетчеры призадумаются.

Когда Маркус закончил, внимательно слушавшие его мужчины разразились одобрительным гоготом.

Даже сэр Майкл Уайтроуз, привыкший считать себя неотъемлемой частью лондонского истеблишмента, кивнул в знак уважения. Все присутствовавшие в комнате чувствовали, как от одного того факта, что они слушали рассказ Маркуса Брэнда, повышается их собственный статус. Глядя на своих почтенных гостей в смокингах, попыхивающих сигарами и уже почти всего достигших в жизни, Чарли испытывал гордость: ни один из крестных детей Маркуса не смог бы собрать у себя дома такой же влиятельной группы людей.

— Значит, вы советуете всем нам оставаться в России? — спросил сэр Майкл Уайтроуз, который подумывал о покупке сети продовольственных магазинов в Восточной Европе.

— Если сделать соответствующую поправку на то, что в один прекрасный момент там все может полететь ко всем чертям, конечно да. Любой руководитель, не задумывающийся в наши дни о российском рынке, заслуживает основательного пинка под зад. Что же касается до моей собственной компании, то мы пока занимаем выжидательную позицию. Со следующего месяца в Москве начинается вещание спутникового телеканала «Музыка Брэнда». Наш замечательный вице-президент по новым рынкам Флора Хуанг сейчас как раз там, она подписывает договор с правительством на выделение нам диапазона рабочих частот.

Больше всего на свете Чарли ненавидел ездить куда-либо вместе с детьми, в особенности на своем новом «мерседесе». В обычные дни Пелхема и Мари ну не пускали в «мерседес», для семейных поездок Крифы держали «тойоту-лэндкрузер».

Чарли разрешал своим разбойникам безнаказанно засыпать пол в ее салоне пакетиками из-под чипсов, батарейками от плееров, игрушками и старыми магнитофонными пленками, ему было все равно — «тойота» считалась машиной Миранды. Но в «мерседесе» все это было строжайше запрещено. За пятнадцать минут после отъезда из Олд-Тестбери-Холла Пелхем успел рассыпать пакет леденцов по кожаному сиденью, а Марина сделала что-то невообразимое, отчего ремень безопасности заклинило.

Если бы не приглашение от Маркуса в Вест-Кандовер-Парк, он никогда не позволил бы детям сесть в свою машину. Теперь же у него просто не было выбора.

— Немедленно прекратите это отвратительное нытье! — рычал он через плечо. — Пелхем, немедленно замолчи, иначе пойдешь домой пешком. Это и тебя касается, Марина, я не могу вести машину, когда вы постоянно шумите.

Миранда, которая решила, что песни детей были приятнее ее уху, чем рассказы мужа о надвигавшемся на него богатстве, сказала:

— Не стоит так волноваться, Чарли. Они просто поют. Это же дети! — Затем, повернувшись к заднему сиденью, она добавила: — Только убавьте немного громкость, пожалуйста. У папочки похмелье — он вчера выпил слишком много красного вина.

Чарли вел машину в гневном молчании, обгонял грузовики перед поворотами и бил по тормозам всего за несколько секунд до остановки. Он ненавидел опаздывать, в особенности к Маркусу. Он не мог понять, почему на то, чтобы обуться и сесть в машину, его детям нужно было полчаса?

И откуда в Хэмпшире в ноябре столько автофургонов? Их владельцам давно пора запретить выезжать на шоссе.

Чарли все сильнее сжимал руль. Перед встречами с Маркусом он всегда чувствовал себя немного напряженным. Его интересовало, кто еще из крестных детей будет сегодня на ужине. Наверняка он знал только про Джеми и Абигейль, которые привезут с собой Поппи — последнее было на руку Чарли, ведь Поппи непременно станет безобразничать. Он надеялся, что его дети покажут себя с лучшей стороны.

Мэри всерьез опасалась за Абигейль и удивлялась, как она вообще смогла прийти на похороны. Абби все свое время проводила в комнате Поппи, сидя на ее кровати, не говоря ни с кем и не шевелясь, полностью погрузившаяся в безысходное отчаяние. За девять суток, прошедших со дня трагедии, она почти ничего не съела и не ложилась спать. Она просто сидела на кровати Поппи в окружении кукол, мишек и книжек с картинками и смотрела в стену. Таблетки, назначенные семейным врачом Темплов, никак не повлияли на нее.

— Абигейль, Абби, дорогая, ты должна хотя бы шевелиться. Мне совсем не хочется надоедать тебе, но похороны начнутся через полчаса. — Мэри включила воду в ванной Поппи и побежала в комнату Абигейль, чтобы принести ей какую-нибудь одежду. Теперь нужно было заставить ее перебраться в ванную комнату, вымыться, одеться и как можно скорее выйти из дома в направлении ближайшей церкви.

Организацией похорон занимался Джеми. Ему помогала половина работников «Монпелье-гарденс. 60». Они связались с родителями Джеми и Абигейль, дали объявление в «Таймс» и выполнили массу других печальных формальностей, включая и визит в морг, куда доставляли всех жертв несчастных случаев. У Джеми совсем не оставалось времени, чтобы предаваться горю.

Он был полностью поглощен общением с врачами, викариями, работниками похоронного бюро, стариками Шварцман, которые звонили из Америки по шесть раз на дню, и своей собственной матерью, которая сначала предложила приехать и помочь, но потом, когда ей не удалось найти, с кем оставить своего пса Джека Рассела, передумала. Возвращаясь домой, он всякий раз заставал Абигейль сидящей на краю кровати Поппи, неподвижную, как восковая фигура, и отказывающуюся говорить, есть, спать, смотреть на него. Потеряв от горя рассудок, Абигейль направила всю свою ненависть на Маркуса, который выпроводил детей в сад. Она обвиняла Джеми в том, что тот остался за столом с Маркусом, вместо того чтобы отправиться с ней на поиски Поппи. Когда он пытался рассказывать жене о подготовке похорон, она тихо качала головой и махала рукой, чтобы он ушел.

Ведя за руки Абигейль и Клару, Мэри каким-то чудом добралась до церкви. Перед входом их ждал Джеми в окружении толпы приглашенных. Увидев его, Мэри испугалась, таким изможденным и потерянным он выглядел. Наклонившись к нему для сочувственного поцелуя, Мэри ощутила сильный запах виски.

Войдя вместе с Абби в неф и усадив ее в первый ряд. Мэри увидела, что церковь была уже на три четверти заполнена. Пришли одноклассники Поппи по «Расторопной Лиззи», многие их родители и учителя. Абигейль была настолько поглощена своим горем, что не обращала внимания, когда они говорили ей сочувственные слова. Перед алтарем на деревянной подставке стоял крохотный черный гробик, на котором лежали необыкновенно красивые белые пионы, отобранные начальником Джеми Кутилой Барракло. Гости, сидевшие в первых рядах, могли разглядеть, что на прикрепленной к букету карточке было написано: «Мы всегда будем любить тебя. Мама и папа».

Люди все входили и входили. Оглядываясь вокруг, Мэри заметила, что сторож церкви открыл дверь на хоры, чтобы разместить всех пришедших. Несколько девочек из класса Поппи разрыдались. Другие дети не понимали, что происходит, они толкались и прыгали по скамьям, наступая друг другу на ноги. Миранда Криф, одетая в черное платье от Валентино, заняла свое место между Камиллой Силкокс и Ниплз Эртон-Филлипс. Бендер Барракло в безупречной визитке и с черной хризантемой в петлице сидел в первом ряду.

Лиззи Фробишер и несколько учителей раздавали гостям буклеты с распорядком предстоявших похорон. На обложке была черно-белая фотография Поппи в футболке, снятая тремя месяцами раньше. Ниже значилось: «Поппи Харриет Маргарет Темпл (2 марта 1994 года — 11 ноября 1997)». На задней стороне обложки разместилась фотография Поппи в роли ангела, когда она участвовала в рождественском спектакле.

Приехали Зубин и Харриет Шварцман. Они с трудом пробились в первый ряд и сели между Темплами-старшими и Абигейль. Харриет походила на пластмассовую куклу: от постоянных подтяжек и ботекса лицо ее стало жестким, по нему было невозможно определить ее эмоции. Зубин, казалось, постарел и осунулся, передвигался он при помощи трости. Когда Зубин узнал, как погибла его внучка, его первой реакцией было желание судиться с Маркусом, и Джеми пришлось приложить все силы, чтобы убедить тестя отказаться от этой безумной затеи.

Чарли вышел из метро «Холланд-парк» и направился к церкви Святого Георгия.

Возле храма он увидел Маркуса, выходящего из своего «бентли». Позже, когда Чарли сумел пробиться в церковь и встать сзади, он заметил крестного, сидящего в одном из передних рядов; Брэнд возвышался над всеми, как большой неподвижный камень над морем плачущих женщин и детей. Некоторые люди показывали в его сторону и тихо приговаривали: «Смотрите, это Маркус Брэнд. Поппи утонула в его бассейне».

Едва Абигейль заметила Маркуса, как ее начало трясти от гнева. Она просто не могла поверить, что он появился здесь в такой момент. Пару дней назад у него даже хватило наглости попросить Барбару Майлс узнать у Абби, не будет ли она возражать, если крестный скажет на похоронах небольшую речь. И хуже всего, что Джеми почти разрешил ему. Абби заявила, что не в ее силах запретить Маркусу прийти в церковь, но, если он попробует заговорить с ней, она не отвечает за свои действия.

По рядам пронесся шорох, и к алтарю вышел старик-викарий в длинной сутане.

Абигейль казалось, что ее грудь стягивают железные прутья. Она не могла дышать. Десять бессонных ночей и море слез сделали свое дело — теперь у нее почти не осталось сил. Ее тоску по Поппи невозможно было описать словами. Ничто в этом мире больше не интересовало и не волновало ее.

Викарий попросил одноклассников и учителей Поппи подойти к алтарю и спеть песню, посвященную ее памяти. Еще до того как они начали, половина собравшихся в церкви не могла сдержать слез.

— Мы всегда называли эту песню «Песней Поппи», — объявила Лиззи Фробишер, — она очень ее любила и часто пела на утреннем собрании. Мы никогда не забудем чудесный голос Поппи… И так, дети… Учительница дала тон на пианино, и класс запел:

Джеми понимал, что единственный способ вырвать жену из пучины отчаяния и самобичевания — увезти ее из Лондона, поэтому купил два билета до Афин. Последняя его поездка в Грецию оставила самые приятные воспоминания о белоснежных домиках на берету голубого Эгейского моря и дешевизне еды и проживания. Джеми уже видел себя и Абби переплывающими с одного острова на другой, наслаждающимися теплым климатом и понемногу приходящими в себя после постигшего их несчастья.

Но, к его удивлению, погода в Афинах, когда их самолет приземлился там, была ненастная, дул холодный ветер и шел проливной дождь. Джеми надеялся, что раз Греция расположена так близко от Турции, то там будет тепло и зимой.

Не позаботившись о гостиничных номерах заранее, он поймал такси и попросил отвезти их в какую-нибудь дешевую гостиницу недалеко от порта, откуда они намеревались утром отплыть на пароме.

— Не волнуйся, Абби, — успокаивал он жену, пока они ехали по пустынным и залитым дождем улицам. — Эта погода — природная аномалия. Обещаю тебе, завтра тут будет настоящее пекло.

Абигейль, которая прилетела в летней одежде и теперь дрожала, стуча зубами, хмуро кивнула.

Ночь они провели в клоповнике без горячей воды и отопления. В номере было только две одноместных кровати. Когда они попробовали открыть краны, из трубы потекла ледяная ржавая вода. Ресторан был закрыт на зиму, поэтому никто не подал им завтрак в номер. Вместо этого Джеми и Абигейль отправили в таверну на другой конец бухты, где не подавали ничего, кроме фрикаделек, тухлой рыбы и быстрорастворимого кофе. Море было серым, как сталь, ледяной ветер хлестал туристов по лицу.

— Не грусти, Абби, — сказал Джеми, — как только мы высадимся на остров, все сразу станет лучше! Там ты будешь молиться, чтобы пошел дождь.

Следующий сюрприз поджидал их в пассажирском порту: зимнее расписание движения паромов оказалось существенно сокращенным. Все билетные кассы были либо закрыты, либо внутри никого не было видно. В конце концов, они нашли записку, в которой говорилось, что следующий паром на Парос. Миконос, Наксос и Санторини отправится в восемнадцать двадцать пять.

— Я хочу домой, — сказала Абигейль. — Мне тут не нравится, пожалуйста, отвези меня домой.

— Вот что я тебе скажу, давай-ка мы съедем из той дыры, где провели прошлую ночь, и отправимся в нормальный отель.

Должны же они тут быть. Мы проведем там весь день, выпьем чего-нибудь, а вечером вернемся сюда, купим билеты и отправимся на острова.

Тихо всхлипывая, Абигейль поплелась за Джеми в портовую гостиницу. По пути им попался магазин игрушек. Его витрина, наполненная пластмассовыми куклами в национальных костюмах, неожиданно напомнила Абигейль о Поппи, у нее закружилась голова, она прислонилась к столбу и отказывалась двигаться с места.

— Пошли, Абби, нельзя сейчас останавливаться, мы уже почти добрались до места. — Джеми буквально тащил жену на себе и довольно быстро запыхался. Он начинал догадываться, что на островах вряд ли будет тепло и сухо, и теперь его очень интересовало, что же делать дальше. Поскольку их авиабилеты были слишком дешевы, их нельзя было обменять на более ранний рейс.

— Я хочу умереть, — простонала его жена. — Мне незачем больше жить.

— Я все понимаю, Абби. Мы оба не помним себя от горя. Но нельзя сейчас останавливаться.

— Это ты сейчас так говоришь. А если бы ты не остался тогда прохлаждаться вместе с Маркусом, Поппи была бы жива. Нельзя было оставлять ее одну на улице. Трехлетний ребенок один у бассейна…

— Давай зайдем куда-нибудь и выпьем, ладно? Если я сейчас не найду виски, то сойду с ума.

— Виски — решение всех твоих проблем, не так ли? Один большой стакан — и все сразу пойдет на лад. Ты будешь удивлен, Джеми, но Поппи этим не вернешь. Большое спасибо тебе и Маркусу, она теперь мертва, моя бедная любимая Поппи.

Напротив их гостиницы был вход в бар.

— Я зайду туда, — сказал Джеми, махнув рукой в сторону мрачного заведения. — Ты со мной?

Абигейль покачала головой:

— Если я выпью что-нибудь, меня сразу же вырвет. Пойду собирать вещи.

— Тогда увидимся, — ответил Джеми, даже не взглянув в ее сторону.

Он выпил три стакана анисовой настойки, после чего переключился на «Метаксу». Чем больше он пил, тем хуже становилось у него на душе. Вся прожитая жизнь теперь казалась Джеми удивительно бессмысленной. Теперь он понимал, что когда-то весело проводил время, но так ничего и не добился, у него ничего не было, он не сделал ничего такого, чем мог бы гордиться. Единственным его сокровищем была Поппи. Абигейль была права, он тоже чувствовал свою ответственность за произошедшее.

«Метакса» вместе с анисовой настойкой сделали свое дело. Настроение Джеми менялось с каждой минутой: от угрюмой депрессии до безудержной ярости. В эти секунды он страстно ненавидел свою жену. Теперь он понимал, что ненавидел ее всегда. Он даже не мог вспомнить, почему вообще решил жениться на ней. Ему казалось необыкновенно странным, что, переспав со столькими прекрасными девушками, он женился на жирной бесплодной американке. Она не дала ему ничего, кроме разочарования. Перспектива провести вместе с ней следующие две недели здесь, в Греции, не говоря уже обо всей оставшейся жизни, вызывала в нем ужас, справиться с которым позволяло лишь бренди. Он чувствовал, что все его проблемы, связанные с Абигейль, были во многом на совести Маркуса. Если бы не Маркус, Джеми никогда не встретил бы Абигейль, тем более не женился бы на ней.

Именно Маркус постоянно собирал их вместе на каникулы. Он даже оплатил их медовый месяц! А если бы Маркус нс украл у него в Индии Сэффрон, то на Абигейль Джеми и не посмотрел бы.

Он провел в баре четыре с половиной часа. Наконец он вышел и нетвердой походкой направился к гостинице.

Их номер на третьем этаже оказался не заперт. Одежда и чемодан Джеми лежали на неприбранной кровати. Абигейль и ее вещей нигде не было.

На комоде он увидел конверт, в котором лежало послание, написанное корявым почерком жены и адресованное ему.

Рождество Джеми встретил с матерью в Фулеме. Ничего не зная о жене со времени ее бегства из Афин, он решился позвонить родителям Абигейль. Но Зубин, поднявший трубку, сухо сообщил, что Абигейль отдыхает и не желает ни с кем разговаривать, в том числе со своим мужем. Он также сказал, что после праздников Джеми получит письмо от адвоката его дочери.

Джеми не нашел в себе сил вернуться в их с Абигейль коттедж на Хилгейт-плейс и жил в «Монпелье-гарденс, 60», переезжая из одной комнаты в другую. Он не встречался и не общался ни с кем, кроме Кутилы Барракло и других работников отеля. Когда Мэри оставила на автоответчике сообщение и пригласила отобедать у нее вместе со Стюартом, он долго не мог решиться позвонить. Переживая запоздавшее потрясение от гибели дочери и ухода жены, столь скоро последовавших друг за другом, Джеми отклонял все приглашения Камиллы Силкокс на ужин и Ниплз Эртон-Филлипс в постель, мотивируя свое нежелание плохим настроением.

Недели шли, а боль и не думала угасать. Он начинал понимать, что единственный шанс для него — это радикальные перемены в жизни. Он получил письмо от нью-йоркских адвокатов, где содержалось официальное уведомление о начале бракоразводного процесса, причиной которого значилось недостойное его отношение к миссис Абигейль Шварцман-Темпл. Далее следовало перечисление формальных предлогов, включая пристрастие Джеми к спиртным напиткам. Ответ он написал на гостиничном листе почтовой бумаги, ничего не признавая и не обещая и особенно упирая на то, что он был простым парнем, что, несомненно, могло считаться правдой. На следующий день он отказался от аренды их с Абигейль коттеджа и уволился из «Монпелье-гарденс, 60». Эта работа начинала ему надоедать.

Поглощенный поисками новой работы, Джеми открыл для себя профессию торговца современными фотографиями. В журнале он прочитал, что небольшие тиражи снимков знаменитых фотографов вскоре обещали стать невероятно популярными и что на Манхэттене они регулярно переходили из рук в руки за двадцать-тридцать тысяч долларов.

Ничего не зная о новом для себя роде деятельности, Джеми предположил, что здесь его ждут легкие и большие деньги, стоило только найти первоначальный капитал.

В поисках денег Джеми сразу же решил обратиться за помощью к Маркусу. Кто лучше него, с его увлечением современным искусством и неограниченными финансовыми возможностями, подходил на роль спонсора галереи крестного сына? Первая же беседа Джеми с Барбарой Майлс вселила в него надежду. Мистер Брэнд, как потом сообщили Джеми, также заинтересовался проектом и хотел как можно скорее увидеть детальный бизнес-план. Впервые за несколько последних месяцев Джеми ощутил прилив сил, к нему начали возвращаться былые задор и озорство. Однажды он сказал Чарли:

— Фотография — чистое жульничество. Нужно только заполучить оригинальные негативы какого-нибудь знаменитого фотографа, отпечатать с десяток так называемых редких снимков, а потом подпечатывать еще, когда продашь прежние запасы. Да кто узнает? Держу пари, так поступают во всех галереях.

— И Маркус согласился дать тебе денег? — удивился Чарли.

— Именно. Я должен закончить бизнес-план и отправить ему. Уверен, он клюнет. И Флора меня тоже поддерживает. Она без ума от фотографии.

— Ты видишься с Флорой Хуанг? — Новости радовали Чарли все меньше и меньше.

— Да, и она неплохо поживает. Она рассказала мне про фотографов Герба Риттса и Яндо. Я никогда о них не слышал, но все говорят, что они очень знамениты. Некоторые их снимки — почти порнушка.

Когда мы с Флорой вместе разглядывали их, у меня даже встал.

— Джеми, даже не думай об этом! Ты уж мне поверь, Маркус не будет умиляться вашей трогательной дружбе.

— Да брось ты, Чарли, неужели ты подумал, что я рискну задрать ногу на Флору? Конечно, я бы не отказался, уверен, она настоящий огнемет, но тебе стоит проверить голову, если ты решил, что я имею на нее виды.

— Смотри не передумай, — предостерег его Чарли.

Впоследствии Джеми никогда так и не смог вспомнить последовательность событий, которые привели его в постель к Флоре Хуанг. Вот они стоят рядом и рассматривают фотографию обнаженного Эрвина Блюмфельда, а вот уже лежат в тесных объятиях на одном из симметрично расположенных диванов в квартире Маркуса на Сент-Джеймс-плейс. У Бартоломью был выходной, поэтому они быстро переместились на огромную замшевую кровать Маркуса. Предчувствия Джеми насчет того, что Флора богиня восточной любви, были более чем верны. Все двенадцать лет, что он прожил с постепенно толстевшей Абигейль, он почти не изменял ей. Может быть, именно поэтому секс с гибкой, изящной и практически безволосой любовницей крестного отца показался ему особенно приятным и вдохновляющим. В отличие от Абигейль, которая во время любовных утех постоянно рассказывала Джеми о своих походах по магазинам и о живом йогурте, купленном на Холланд-Парк-авеню, Флора занималась любовью молча, лишь иногда глубоко вздыхая и напрягая мышцы дна таза в тот момент, когда была готова разрядиться.

После она молча ушла в ванную, приняла душ и через пять минут вернулась оттуда уже с макияжем.

— Немедленно вставай, Джеми, и расправь покрывало, — приказала она. — Теперь ты должен заняться работами Генри Картье-Брессона.

Когда в 1998 году российская экономика рухнула, не было человека, который удивился бы этому больше, чем Чарли Криф. Он совсем не ожидал такого развития событий. В тот день, когда Центробанк поднял учетную ставку до ста пятидесяти процентов, отправив рынок ценных бумаг в свободное падение, его даже не было в Москве — он сопровождал Миранду в поездке на юг Франции, где она отчаянно пыталась выбрать лучшую виллу. О последних новостях он узнал из передовицы «Интернэшнл геральд трибьюн», которую каждое утро доставляли к ним в номер.

— Черт бы подрал их всех! — взорвался Чарли, вскакивая с постели. Судорожно вцепившись в трубку гостиничного телефона, он принялся набирать номер своего московского офиса, но все международные линии были перегружены.

— Господи, я поверить этому не могу, — он носился по комнате, пытаясь отыскать атташе-кейс, который вчера спрятал куда-то за мини-бар — у Миранды была фобия: она боялась, когда во время отпуска деловые бумаги лежат на виду. Включив свой мобильный телефон, он дозвонился наконец до Валерия Федорова.

— Валерий? Это Чарли. Какого хрена у вас там происходит? И почему ты не сообщил мне?

Генеральный директор объяснил, что мобильный телефон Чарли был выключен и что Крифы приказали не соединять их номер с входящими звонками.

В голосовом почтовом ящике Чарли были оставлены пятнадцать сообщений.

— Ничего не знаю! — не унимался Чарли. — Нужно было стараться, это же настоящая катастрофа.

Он включил Си-эн-эн, где шел репортаж об углубляющемся экономическом кризисе, и выслушал отчет Валерия о состоянии их фонда. За одну ночь его объем уменьшился вдвое, и шансов продать оставшееся практически не было, так как никто не хотел покупать российские акции. Большинство акций нефтяных и телекоммуникационных компаний упали в цене на семьдесят или восемьдесят процентов. Ожидалось, что если у президента Ельцина хватит мужества, то к четырем часам он выступит с официальным заявлением. В довершение всего мировые цены на нефть пошли вниз, из-за чего у России возникли серьезные проблемы с ее сбытом. Международные инвесторы, главным образом немецкие банки, также переживали стадию безудержной ярости и паники. Заявление нового тридцатипятилетнего премьер-министра Сергея Кириенко о том, что рублю ничего не угрожает, только усилило всеобщие подозрения, что рубль вот-вот рухнет.

Перед дверями большинства банков скопились огромные очереди людей, которые пытались получить свои сбережения. Несколько банков на Тверской улице уже прекратили работу в связи с тем, что у них закончились наличные деньги.

— Наши секретарши и повар стоят в очередях с пяти утра, — отрапортовал Валерий. — Они просят заплатить им в этом месяце в долларах.

— Скажи им, чтобы вели себя тихо, — приказал Чарли. — А как там наши инвесторы? Уже были звонки от них?

— Все уже позвонили. Из Швейцарии, из Соединенных Штатов. Все хотят немедленно с вами связаться. Они все очень волнуются. Из Англии звонил сэр Ян Крукшанк. Он просил вас перезвонить ему в загородный дом и оставил свой номер телефона.

— Ты ведь не сказал ему, где я?

— Я только сказал, что вы сейчас где-то на юге Франции ищете себе дом. Я не назвал ему гостиницу.

Чарли обреченно вздохнул:

— Спасибо тебе, Валерий, тупой коммунист! Послушай, я вылетаю в Москву первым же рейсом. Надеюсь, уже сегодня вечером. Постараюсь вылететь из Ниццы или, если не получится, из Парижа. До этого времени ты должен всех успокаивать, не позволяй им забрать деньги из фонда. Это ясно? Если Ян Крукшанк позвонит тебе снова, скажи ему, что ты ошибся и что я был не на юге Франции, а в Сургуте.

С белым, как бумага лицом Чарли повалился на диван.

— Вот теперь, — сказал он Миранде, — мы действительно крепко влипли. Насколько я понимаю, Россия готова вернуться в каменный век. Мне пора в Москву.

— Только не сегодня, — ответила она, все еще лежа в постели. — Ты никуда не поедешь, пока мы не осмотрим тот дом в Сен-Пол-де-Венс. Буби все организовал, мы сегодня обедаем с владельцем и играем с ним в теннис. Знаешь, Чарли, иногда ты бываешь таким безрассудным. Д ля тебя нет ничего, кроме твоей работы. Ты только о ней и думаешь. А теперь не мог бы ты принести из ванной салфетку и вытереть кофе, который повсюду разлил?

Джеми принимал душ, распевая во весь голос песню, только что услышанную по радио. Из соседней комнаты раздался недовольный хрип Амариллис:

— Джеми, будь любезен, закрой варежку. Еще слишком рано. Сколько сейчас времени?

— Половина двенадцатого, — радостно сообщил он, выходя из ванной.

— И я про то же. Какого хрена ты так рано сорвался?

Джеми выглянул на улицу. Напротив их дома на Хокстон-стрит располагался круглосуточный пакистанский магазинчик, где он обыкновенно покупал молоко и апельсиновый сок к завтраку. После этого, если было настроение. Джеми шел на работу в соседнюю художественную студию, которую он арендовал вместе с еще двумя художниками-концептуалистами.

Идея заняться концептуальным искусством первой посетила Амариллис, и Джеми сразу же пожалел, что не додумался до этого сам несколько лет назад. Новая работа представлялась ему полным надувательством. Люди были готовы платить деньги — и довольно солидные — только за то, чтобы полюбоваться шутливыми инсталляциями, которые он был готов штамповать по несколько штук в день. К нему уже обратилась галерея под названием «Белый куб», желавшая выставлять его работы, а журнал «Художественное обозрение», о котором Джеми никогда не слышал, прислал к нему девицу с черной губной помадой, чтобы написать статью о его творчестве.

Джеми не нравилось то, что он увидел сегодня в зеркале. Он был похож на спившегося бродягу. Теперь уже он не мог припомнить, зачем им понадобилось начинать третью бутылку «Смирновской» в два часа ночи. Бросив три быстрорастворимых таблетки в стакан для зубных щеток, он пошарил вокруг в поисках полотенца и, не найдя ничего лучшего, вытер лицо рубашкой из корзины для грязного белья.

Больше всего в Амариллис ему нравилось то, что точно так же, как и ее дочь, она никогда не высказывала своего отношения. Она ничего от него не ждала, никогда не обращалась к нему с просьбами, кроме как сбегать на улицу за сигаретами. Бывали дни, когда они даже не утруждали себя одеванием. Они слонялись по квартире нагишом, курили травку, выпивали и иногда занимались любовью. Амариллис было около шестидесяти, но она по-прежнему была хороша. Со спины ей легко можно было дать восемнадцать лет, и Джеми обожал ее смех, хриплый и глухой от постоянного курения.

С Амариллис он повстречался в пабе «Козел в сапогах» на Фулем-роуд и в полумраке сначала принял ее за Сэффрон. Разумеется, он сразу же направился к ней, но был разочарован, поняв, что ошибся. «Кому нужны копии, если оригинал еще неплохо сохранился?» — задала риторический вопрос Амариллис, когда они оказались у нее дома в первый раз. После гибели постоянного партнера Амариллис рефлексотерапевта Пола у нее впервые в жизни появились свободные деньги, на которые она купила квартиру на Хокстон-стрит.

— Я иногда скучаю по Полу, — вздыхала она. — Он умел массировать специальную точку на моей ступне, соединенную с точкой Джи.

— Не беспокойся, детка, — отвечал ей тогда Джеми, — я сейчас повторю тот же фокус, но только без рук.

Порой Джеми представлял, что занимается сексом не с Амариллис, а с ее более молодой дочерью. У них было очень похожее телосложение, поэтому задача была не из сложных. Он представлял, что они с Сэффрон вновь очутились в Удайпуре, и иногда обдумывал, как бы сложились их судьбы, если бы не вмешательство Маркуса.

В последнее время Джеми все чаще посещала мысль, что крестный отец доставлял ему лишь проблемы. В отличие от Абби, он не думал, что Маркус нес ответственность за гибель Поппи, но ведь она утонула в его бассейне, и это именно он выгнал всех детей не улицу. Маркус бросил Джеми в индийскую тюрьму, украл у него Сэффрон и познакомил с ужасной Абигейль, отказался поддержать его проект со старинными фотографиями… Джеми не имел большого желания поддерживать дружеские отношения со своим крестным.

Само концептуальное искусство восхищало и развлекало его. Это были действительно легкие деньги. Если бы ему не мешала природная лень, то он мог бы штамповать подлинные шедевры по два-три в неделю. Но ему не хотелось так напрягаться, и на создание каждого произведения он тратил по две недели, при этом идеи не были лишены оригинальности. Все они основывались на банальных инфантильных каламбурах. «Сердитый кролик» представлял собой кролика и садок из папье-маше, над которыми на блоке висел хромированный чайник. Сотрудники галереи утверждали, что это произведение было куплено Чарльзом Саачи, который искал выгодное вложение капитала. Другой представлял собой чучело кенгуру в старом свитере. Работа называлась «Теплый прием». На создание третьей инсталляции Джеми вдохновил эпизод из школьной жизни. Он установил внутрь пианино шесть будильников, которые начинали звонить в произвольном порядке.

Никогда не просыпаясь до пятичасового чая, Амариллис с лихвой компенсировала дневную сонливость ночным бдением. Их с Джеми вечер начинался в пабе-ресторане за углом, где они сидели до самого закрытия, а потом продолжали выпивать дома.

Прикончив пару бутылок беленького. Амариллис становилась самой недальновидной и откровенной женщиной в мире. Но от дочери ее отличало природное чувство юмора. Вспоминая о пережитом, Амариллис чаще всего останавливалась на превратностях любви и половых слабостях ее многочисленных любовников.

Иногда к таким тихим семейным вечерам присоединялись дети Амариллис — Лоркан и Сэффрон. В свои девятнадцать лет высокий и ярко-рыжий Лоркан был копией отца, Ниола Макмекина. Как и отец, он мечтал стать профессиональным шеф-поваром и уже подрабатывал в марокканском ресторане неподалеку от Риджент-стрит. Сэффрон жила одна и планировала открыть на Портобелло-роуд магазин по продаже ароматических свечей и антикварных клеток для птиц, разумеется, при финансовой поддержке Маркуса.

— Ты уверена, что это хорошая идея? — спросил Джеми. — Ты согласна зависеть от него?

Сэффрон пожала плечами:

— Похоже, у меня просто нет выбора. Я пробовала поговорить с Ником Блэкуотером, но он мне отказал, по крайней мере теперь. Он хочет сначала продать свой французский дом.

— Да, но дело в том, что Маркус — не совсем честный человек. Однажды он обещал помочь мне открыть свое дело, но в самый последний момент передумал.

Амариллис, которая до того увлеченно вытаскивала пробку из бутылки, захихикала и сказала:

— Он всегда так делает. Всегда меняет решение в самый последний момент. Кто сосчитает всех девушек, которым он обещал, что ничего не случится, а потом в самый ответственный момент менял решение?

Сэффрон была еще трезва и сразу же напряглась. Она никому не рассказывала о ребенке Маркуса, от которого он заставил ее избавиться в ужасной больнице в Швейцарии. Это был самый страшный ее секрет — единственный несчастный случай во всей ее жизни, о котором она действительно сожалела.

— Что ты имеешь в виду. Амариллис?

Мгновенно протрезвевшая Амариллис принялась хитрить:

— Ничего конкретного. Во всяком случае, ничего такого, о чем тебе следовало бы знать.

— Амариллис, расскажи мне, — настаивала Сэффрон; она не сомневалась, что ее мать скрывает что-то важное.

— Забудь, дорогая моя. Я же говорю, что это совершенно не важно. Все это случилось так давно.

— Рассказывай!

Амариллис посмотрела на дочь, залпом осушила стакан водки и вздохнула:

— Что ж, мне кажется, что это неправильно, но раз ты настаиваешь…

Когда Амариллис закончила свой рассказ, Сэффрон встала и направилась в ванную. Там, ее долго рвало, после чего она, ни с кем не попрощавшись, вышла на улицу и в одиночестве побрела через Хокстон-сквер.

— Кстати, а сколько продолжался твой роман с Маркусом?

— Мой роман? Ох, Джеми, каким же милым старомодным джентльменом ты можешь быть иногда.

Наш «роман», как ты его поэтично называешь, который сводился к паре-тройке ночей в старинном «Рембрандт-отеле», продолжался две недели. Хотя, нет, даже меньше того — одну неделю. С перерывом на выходные, когда он вернулся к своей жене. Вот и весь «роман»!

— Как странно слышать, что Маркус когда-то был женат. Я не могу представить себе этого. Каждый раз, когда мы оказывались у него в гостях, там были любовницы крестного, но ни одна из них не стала его второй женой.

— Может быть, он не сумел смириться с гибелью первой. Он не очень-то хорошо к ней относился, и мне кажется, что его потом преследовало чувство вины. А потом он исчез. Полностью ушел в работу, и это сильно изменило его.

— Что ты можешь сказать о его жене?

— Люси была прекрасной девочкой. Милая, невинная и доверчивая, свежая, как весенний цветок. Маркус не был достоин ее, он был совсем из другого сословия, но Люси сразу же клюнула на него. Они встречались в клубе «Сторк-Румз»: он расположен позади магазина «Свобода» и до сих пор работает. Там снаружи стоят факелы и красные скамейки. Мы все тогда тусовались в этом клубе. Они там познакомились. Ее пригласил в «Сторк-Румз» какой-то сноб, но Маркус быстро его отшил. Я рассказывала, каким красавцем Маркус был тогда? Отчаянные свинцовые глаза и смуглая кожа. Ему было не больше двадцати шести. Он всегда носил прекрасно сшитый смокинг и выглядел очень привлекательно. Но как только он увидел Люси, все было решено. Ты ведь знаешь Маркуса, он такой нетерпеливый, особенно когда речь заходит о женщинах. У нее не было ни единого шанса.

Он так на нее наседал, хотя со стороны могло показаться, что он годился ей я отцы. Ей едва исполнилось семнадцать. А потом мы вес узнали, что он сделал ей предложение, и отправились в Шотландию на их свадьбу.

— Ты была на свадьбе Маркуса? Первый раз слышу об этом!

— Это произошло еще до того, как ты появился на свет. Держись меня — я тебе еще не такое расскажу.

— И как это было? Я про свадьбу.

Амариллис поморщилась:

— Я не очень-то помню. Мы тогда все нажрались как свиньи. Мы представляли лондонскую компанию Маркуса. Одному богу известно, что соседи Макферсонов о нас подумали — дом был полон герцогов и вельмож, все они были в шотландских костюмах и фраках. А какой у них был дом! Сущий ужас, он больше походил на старинную церковь, чем на жилое помещение. У меня до сих пор мурашки бегают по коже, стоит вспомнить об этом. Никогда я еще не была так рада оказаться снова в поезде.

— А каким тогда был Маркус? Таким же самоуверенным?

— Про него можно одно сказать: он знает, как играть свою роль. Мы все подозревали, что он не из благородных, но в день их свадьбы могло показаться, что он из королевской семьи. Маркус произнес трогательную благодарственную речь, сказал спасибо ее родителям, подружкам невесты и так далее. Просто безупречно. Он всегда схватывал все на лету.

— Забавно, но даже при том, что он мой крестный отец, я ничего не знаю о его происхождении. Я даже не знаю, чем занимались его родители.

— Их не было на свадьбе. Там вообще не было его родственников. Я в этом совершенно уверена — специально спрашивала. Тогда ходило столько историй о том, откуда Маркус родом…

— Я никогда не слышал ни одной из них. Это может показаться странным, но я не могу представить, что Маркус откуда-то родом. Он просто есть. Создается впечатление, что он родился уже взрослым.

— Это были только слухи. Никто никогда его не спрашивал напрямую. Мы все его немного побаивались, уже тогда. Но слухи ходили. Кто-то рассказывал, что его родители живут у моря и что его отец — викарий. Я не могу сказать тебе, правда ли это. Потом еще говорили, что его мать изменяла мужу с египтянином и забеременела — вот откуда его смуглая кожа.

— А почему обязательно с египтянином?

— По этой версии, отец Маркуса был не викарием, а солдатом и служил в Александрии. А его жена влюбилась в местного парнишку — учителя или студента, бог его знает. Но это все только слухи. Ничего нельзя сказать наверняка.

— Сплошная тайна. А Чарли всегда утверждал, что Маркус — еврей.

— Вот с этим я могу тебе помочь. Это неправда, и я тому самый непосредственный свидетель. — Она дико захохотала. — Он тогда был таким проказником. Я частенько говорила ему: «Маркус, ты такой извращенец. Испорченный на корню».

— И как он на это реагировал?

— Соглашался. Он не мог отрицать очевидного. Маркус прожил с женой всего несколько месяцев и потом снова вернулся к старым забавам. Но он был щедр: сначала трах-трах, а потом по магазинам. И всегда покупал мне какие-нибудь драгоценности.

— Почему же вы с ним не поладили?

— Это было довольно трудно. Я тогда еще была замужем за Билли, но никогда не считала себя счастливой. Я ведь не родилась блудницей.

У меня всегда был один парень, иногда случались перехлесты — а кто бы мог устоять? А когда Люси погибла в той ужасной аварии, все закончилось как-то само собой. Должна была родиться Сэффрон, Билли сбежал в Ирландию… Но мы подозревали, что Маркус далеко пойдет. Это было очевидно с самого начала. Он всегда знал, чего хотел. И как только у него появились деньги, он сразу же бросил нас.

— Сестра Чарли — Мэри Джейн — сказала, что он получил все деньги Люси.

— Это был его первоначальный капитал. К таким парням, как Маркус, которые чувствуют деньги, они сами липнут. Я слышала, что он здорово разбогател, играя в карты. Он стал одержим игрой в очко. Ты знаешь, что у него фотографическая память? Он подсчитывал все шансы в уме в зависимости от того, какие карты уже отыграли.

— Мой отец рассказывал, что впервые встретился с Маркусом за карточным столом. Они вращались в одних кругах.

— Маркус боготворил старый «Клермонт-клуб». Именно там он познакомился со всеми этими магнатами. А когда он начал, его уже было не остановить.

Спустя десять дней после того, как Чарли выставил Олд-Тестбери-Холл на продажу, Миранда объявила, что оставляет его и детей и возвращается к бывшему мужу, Буби Ван Хаагену, голландскому банкиру и коллекционеру произведений искусства. Она честно призналась Чарли, что сделала для их брака все, что было возможно, но ей все это надоело.

Она много думала, и им обоим будет лучше, если каждый из них пойдет своей дорогой. Вряд ли какая-нибудь другая жена сделала бы больше. В последнее время Чарли очень изменился, она выходила замуж за другого человека. С этим готовы были согласиться все ее друзья. Скорее всего, им не стоило заводить семью. У нее с Буби всегда было куда как больше общих тем для разговоров, и они друг друга гораздо лучше понимали. Иногда она задавалась вопросом, на какой планете живет Чарли. Идея продать Олд-Тестбери-Холл была совершенно абсурдна — если бы он встал с дивана и устроился на другую работу, как поступил бы на его месте любой разумный человек, то этого не потребовалось бы.

Миранда приказала Махе собрать одежду, которую тотчас погрузили в небольшой караван из грузовых фургончиков и доставили в домик Буби на Честер-сквер. Наблюдая, как иранские водители из «Белгравия-Лимузин» снуют по лестницам его дома с огромными чемоданами жены, Чарли чувствовал, что потерпел полное личное и финансовое фиаско. Всю жизнь Чарли окружали сильные женщины — сперва это были его мать и Нэнни Аброт, а затем Миранда, — и все они приносили с собой стабильность, но досаждали Чарли своими драконовыми требованиями. Он не понимал, что никогда у него не было истинной свободы — в выборе дома, работы и даже друзей. Даже когда он женился на Миранде, это просто была смена одной смирительной рубашки на другую. Теперь мать и жена занимали практически одинаковое место в его сознании — ожидания каждой из них Чарли так и не удалось оправдать.

Для Верены Криф было важно, имел ли их сосед землю, охотничьи угодья и хорошую родословную.

Для ее невестки главными ценностями были объекты недвижимости в Челси или на улицах Холланд-парк и возможность без проблем заказать место в популярных ресторанах или гостиницах.

Традиционные рыцарские и несколько убогие представления Чарли о мужчине как о добытчике и охотнике в течение нескольких лет трансформировались, и теперь он считал своим долгом снабжать Миранду по первому се требованию модными платьями, билетами на дорогие курорты, плавательными бассейнами, конюхами, виллами в Таскании и сумочками от Гермес Келли. Ни разу за восемь лет семейной жизни Чарли даже не подумал, что может отказать своей жене хоть в чем-то, ее приверженность определенным стандартам сразу же делала любые возражения невозможными. Миранда просто хотела иметь то же, что имели ее более богатые знакомые, и, однажды сломив волю мужа, никогда не отказывала себе в удовольствии. Он жил ради кратковременной женской благосклонности, которая всегда следовала, стоило ему выполнить ее каприз. Когда Миранда сообщила ему, что уходит, первой реакцией Чарли было облегчение, что мать никогда не узнает об этом.

Миранда сразу же дала ему понять, что, разумеется, ни в коем случае не отказывается от воспитания детей, но о том, чтобы они переехали вместе с ней к Буби, не может быть и речи — у него слишком хорошая мебель. «Маленькие липкие пальчики и секретеры «Бейдермейера» плохо сочетаются в одном помещении», — заявила она.

Абигейль Шварцман-Роздейл вернулась с обеда и сразу же была вызвана к президенту и главе финансового отдела «Сотбис». За полтора года, проведенные в компании, она ни разу не была на приеме у этих небожителей и сперва решила, что у нее какие-то неприятности. Абигейль судорожно пыталась припомнить какие-нибудь огрехи или недочеты, за которые ее могли бы отчитать или, хуже того, уволить. Она так ничего и не вспомнила, но прирожденная склонность к самобичеванию наполняла ее сердце беспокойством. Даже новый богатый муж не помог ей избавиться от этого качества.

— Рад, что вы нашли время присоединиться к нам, миссис Роздейл, — сказал президент североамериканского отделения «Сотбис». Вблизи он больше походил на банкира или бухгалтера, чем на поклонника изящных искусств. Абби знала, что он одновременно работал на несколько крупных американских корпораций. — Разрешите представить моего коллегу, главу финансового отдела, а также нашего вице-президента по работе с корпоративными клиентами.

Абигейль пожала руки седовласому мужчине, который чем-то напоминал ее нового мужа, и свежей, лоснящейся блондинке в костюме от Армани.

— Прежде чем мы перейдем к теме собрания, — продолжал президент, — должен предупредить, что все услышанное вами здесь является предметом строжайшей тайны. Ни единое слово из нашей беседы не может быть повторено за пределами этой комнаты. Для начала мне хотелось бы, чтобы вы выразили свое согласие с моими условиями. Ведь это не сложно, не так ли?

Абби кивнула, но ей было не по себе. Она не могла представить, о чем таком важном с ней собираются говорить. Ей не понравилось, что она не сможет обсудить этот разговор даже с Форрестом. За четыре месяца, прожитых вместе, она сделала все возможное, чтобы сохранить искренность их отношений. Если у Абби возникали проблемы с детьми Форреста от прежних браков, они все решали сообща. Если у Форреста выдавался напряженный денек в «Пол, Вейс, Рифкинд, Уорторн и Гаррисон», где он был партнером по вопросам корпоративного права, они обсуждали и это. Абсолютная честность и искренность. наконец-то обретенные после десяти лет жизни с хитрым и изворотливым Джеми, казались Абби главным достоинством ее нового брака.

— Позвольте мне для начала кое-что уточнить, — сказал президент. — Маркус Брэнд. Насколько мне известно, он ваш крестный отец и давнишний друг вашей семьи?

Абби удивленно посмотрела на него:

— Э-э-э, да. Думаю, можно сказать и так. Маркус был моим крестным. Не уверена, что его можно назвать большим другом моих родителей. Они с отцом теперь очень редко встречаются.

— Но вы по-прежнему поддерживаете теплые отношения? Мы знаем, что вы неоднократно бывали в гостях у Маркуса Брэнда, на его яхте и в его многочисленных домах.

Абби обреченно кивнула:

— У него имеется загородное имение в Хэмпшире? Оно называется… Вест-Кандовер-Парк? — Президент и его помощники сверились со своими заметками.

— Верно, это просто потрясающее место. Огромный замок. Я была там дважды, впервые — больше двадцати лет назад.

— Миссис Роздейл, не могли бы вы ознакомиться с этими фотографиями и сказать, видели ли когда-либо изображенные на них картины в оригинале?

Он передал ей черно-белый снимок, по которому Абби сразу же узнала Ван Гога Маркуса.

— Это Ван Гог, — сказала она. — Из серии «Подсолнухи».

Президент и финансовый директор обменялись многозначительными взглядами.

— Это действительно Ван Гог. «Подсолнухи в Арле». Повторяю свой вопрос: вы когда-нибудь видели оригинал этой картины?

Абигейль кивнула. Она точно помнила, где и когда видела эту картину: в тот день Поппи утонула в бассейне Маркуса.

— Я видела это полотно в Вест-Кандовер-Парк. Маркус держит его в своей библиотеке.

— Не могли бы вы назвать нам точную дату? Не волнуйтесь, если не припомните ее прямо сейчас — вы можете ответить на этот вопрос и позднее.

— Нет, я прекрасно помню, когда это случилось. Я была там около двух лет тому назад. В субботу, одиннадцатого ноября девяносто седьмого года. — Эта дата навсегда запечатлелась в ее памяти.

— Благодарю вас, миссис Роздейл. У вас отличная память. И так, в ноябре девяносто седьмого года картина все еще была в собственности у Маркуса Брэнда и находилась в его загородной резиденции в пригороде Лондона. — Он делал заметки в блокноте. — Вас, очевидно, интересует, почему мы спрашиваем об этом.

Сейчас я удовлетворю ваше любопытство, но для начала хочу еще раз подчеркнуть крайнюю деликатность обсуждаемой проблемы.

С этого момента инициатива перешла к финансовому директору, рассказавшему Абби о специальной кредитной программе, которую аукционный дом «Сотбис» предоставлял своим очень богатым клиентам, позволяя им оплачивать дорогие произведения искусства частями:

— Разумеется, на таких условиях продаются только самые ценные шедевры и только лицам с безупречной кредитной историей. Таким, как мистер Брэнд. Мы предоставили ему кредит на покупку упомянутой работы Ван Гога.

— Вы хотите сказать, что Маркус не платил за нее? Я и не знала, что такое возможно…

— Повторяю, это было сделано в порядке редчайшего исключения. Мы должны принимать во внимание, что за картину Маркус Брэнд заплатил почти восемьдесят миллионов долларов, тогда это был абсолютный рекорд. Немногие люди, даже столь богатые, как мистер Брэнд, могут сразу же достать из багажника своей машины чемоданчик с такой суммой. Исходя из соображений финансовой целесообразности, мы делаем все возможное, чтобы облегчить для них проведение платежа. В случае с «Подсолнухами в Арле» в качестве потенциальных покупателей мы могли рассматривать шесть или восемь организаций и частных лиц по всему миру, включая Лувр и несколько японских страховых компаний.

— Надеюсь, вы простите мое любопытство, — перебила его Абигейль, — но зачем вы все это мне рассказываете?

— Мы просто хотели, чтобы у вас было полное представление о ситуации, — ответил президент североамериканского «Сотбис». — Мы попали в крайне затруднительное положение. Вкратце его суть сводится к тому, что мистер Брэнд пропустил два ежеквартальных платежа, и мы не можем понять, что происходит. До этого момента деньги переводились точно в срок, но вдруг — ничего. Наши люди пытались связаться с его офисом, но им дали от ворот поворот. Звонки переправляются из одного города в другой. Никто не хочет сказать нам, где он и как его найти.

— И… вы хотите, чтобы я вам помогла?

— Нам нужно только знать его контактный номер телефона и где его искать. В офисе на Парк-авеню нам сказали, что он в Москве, другие говорят, что он в Вайоминге или Маниле. Мы не можем найти никого, кто дал бы нам определенный ответ.

— Что ж, я попробую, — с сомнением сказала Абби. — Полагаю, я могла бы позвонить его личному секретарю Барбаре Майлс, чаще всего она знает, где Маркус.

— Любая информация будет принята с благодарностью. Вы уже несколько успокоили нас, сообщив, где находится наш Ван Гог. Теперь мы хотя бы знаем, что картина попала на территорию Соединенного Королевства. Но это не значит, что она все еще находится там. Ходили слухи, что ее перевезли в Россию, а это было бы крайне нежелательно, если мы в конце концов будем вынуждены требовать ее возвращения.

За неделю до даты, на которую Маркус пригласил своих крестных детей на Бали, Стюарт собрал военный совет.

Он обзвонил всех крестных детей Брэнда (кроме, разумеется. Флоры) и пригласил провести выходные в Арднейсаге. «Я не могу сообщить все по телефону, — сказал он каждому, — но это очень важно, и речь пойдет о Маркусе. Если только сможешь — приезжай».

Мэри и Сэффрон сразу же приняли его приглашение. Джеми испытал некоторое затруднение, так как Амариллис вознамерилась отправиться вместе с ним, чего Стюарт допустить не мог: «На этот раз я приглашаю только крестных детей Маркуса». Амариллис попыталась обидеться и решила не пускать Джеми, но он поехал без ее разрешения. Абигейль сначала побаивалась оставлять мужа одного, но возможность принять участие в заговоре против Маркуса показалась ей слишком соблазнительной, особенно после того, что она узнала о Ван Гоге. Убедив себя, что, возможно, ей удастся узнать что-то важное для работы, она до отказа забила холодильник всевозможными деликатесами и села на ночной рейс до Хитроу, откуда вылетела в Эдинбург.

Единственный, кому претила мысль провести уикенд в Арднейсаге, был Чарли. Телефонный звонок Стюарта показался ему вторжением в личную жизнь. Криф не желал, чтобы Стюарт знал его адрес, в особенности теперь, и потребовал, чтобы тот сказал, где узнал номер его телефона. Когда Стюарт сослался на Джеми, Чарли перезвонил старому приятелю и сделал ему выговор.

Чарли дал попять, что не намерен проводить выходные в обществе Стюарта Болтона, тем более — в Арднейсаге. В любом случае у него не было денег на авиабилет.

Однако вскоре Чарли передумал. Он решил, что собрание могло быть посвящено последней версии завещания Маркуса, который решил оставить все свое состояние Флоре. Значит, ему определенно не помешало бы быть в курсе происходящего. Он вовсе не желал остаться за бортом, чего, разумеется, жаждал гадкий Стюарт.

Кроме этого ему в голову пришла заманчивая идея рассказать Маркусу обо всем, что будет происходить в доме Стюарта. «Маркус не сможет не оценить по достоинству такую преданность», — убеждал себя Чарли.

В результате он позвонил Стюарту и сказал, что, возможно, примет его приглашение, как бы неудобно это для него ни было, и выразил надежду, что поездка не станет пустой тратой его драгоценного времени.

После тех событий о Маркусе Брэнде были написаны тысячи статей, выпущены сотни передач, и на каких-то два месяца он стал самым популярным человеком в мире. Первые недели после его исчезновения из дома в Нуса-Дуа ни у кого не было сомнений, что он жив.

Повсюду были разосланы его фотографии. Маркус смотрел с обложек дюжины европейских журналов, с плакатов в полицейских участках, сводок Интерпола и интернет-страниц, на которых обсуждалась теория заговора. Весь мир облетела фотография Маркуса Брэнда, сделанная его прекрасной крестной дочерью Сэффрон Уивер во время последнего обеда магната.

Эта фотография усилила всеобщие сомнения. Изображенный на ней человек, сидящий в плетеном кресле на фоне Индийского океана, казался таким уверенным в себе и спокойным, что ни у кого не возникло бы и мысли, что он собирался сорваться и удариться в бега.

Сообщалось, что за публикацию фотографии Сэффрон Уивер получила в общей сложности больше полумиллиона долларов, что можно было считать скромной компенсацией за все ее страдания.

Со временем этот снимок стал главной иллюстрацией скандала вокруг имени Маркуса Брэнда. В свои шестьдесят восемь лет он сохранил былую красоту. Глядя на фотографию, всякий уверовал бы, что в юности Маркус был неотразим.

Его взгляд выражал чувство всепоглощающего превосходства, волосы остались густыми и черными, и только на висках появилось приличествующее количество седины.

На запястье виднелся платиновый браслет часов «Патек Филипп», вторая рука лежала на ладони его молодой жены. В большинстве статей, описывавших последние дни Маркуса Брэнда, утверждалось, что они проводили целые дни, медитируя и занимаясь йогой в домике, построенном специально для этих целей. Многие тогда удивлялись, что Маркус, которого никто не видел сидящим на одном месте больше десяти минут, посвятил свои последние часы медитации. Было бы гораздо проще представить, что он провел их, катаясь на водных лыжах, охотясь на акул или отчитывая подчиненного по телефону.

Не было бы преувеличением сказать, что все воскресные газеты писали о таинственном исчезновении Маркуса Брэнда. Его история пересекала государственные границы, и каждый редактор, журналист или ведущий новостной программы считал своим долгом отрезать от нее кусочек. Но, разумеется, наиболее ощутимое потрясение почувствовал деловой мир. Сразу же после исчезновения Маркуса акции Корпорации Брэнда на Нью-Йоркской фондовой бирже упали с семидесяти восьми долларов сорока центов до трех долларов.

Ни тело Маркуса, ни водный мотоцикл, на котором он бежал, так и не были найдены.

Многие пробовали воссоздать поминутно хронологию его последних дней, включая гипотетический разговор с главными представительствами в Лондоне и Гонконге, и написать краткие биографии крестных детей, которые были в гостях у Маркуса в тот злополучный день. Комментарии, появлявшиеся в газетах, различались существенным образом. «Уолл-стрит джорнел», всегда и во всем помогавший убежденному капиталисту мистеру Брэнду отзывался о нем как об «Икаре, который слишком приблизился к солнцу». Выражалось сожаление по поводу безвременного ухода одного из самых талантливых предпринимателей, открывшего множество новых рынков, в особенности в странах бывшего Советского Союза.

Другие голоса были менее благосклонны, авторы некрологов не стеснялись называть Маркуса «пятном на репутации крупного бизнеса». По утверждению некоторых комментаторов, «ни для кого не было секретом, что Корпорация Брэнда переживала не лучшие времена». Эти ученые мужи, которые никогда не говорили в своих колонках о подобных подозрениях, теперь призывали к общественным слушаниям и наказанию властей, никоим образом не вмешивающихся в ситуацию.

Многие журналы писали о «Маркусе и его женщинах», о трех десятилетиях фотогеничных любовниц, публиковали свадебные фотографии, сделанные на борту «Маклера». Увидев себя в объятиях ненавистного отца, Сэффрон не смогла читать журнал дальше. Джеми больше всего понравились фотографии Клеменс на юге Франции. Он по-прежнему считал ее крайне привлекательной и желал знать, что с ней стало.

Разделы об искусстве поднимали вопрос о праве «Сотбис» на знаменитого Ван Гога. Их пресс-атташе сообщил, что после этого случая кредитная политика известного аукционного дома оказалась существенным образом пересмотренной.

Даже колонки про недвижимость не обошли вниманием исчезновение Маркуса Брэнда. Их авторов интересовало, что же теперь будет с многочисленными особняками в Кап-Фера, Хэмпшире, Вайоминге, на Бали и в Лондоне — на Парк-авеню и Сент-Джеймс-плейс.

Единственным из крестных детей Брэнда, кто расстроился, узнав, что крестный умер нищим обладателем многомиллиардного долга, был Чарли. Он не мог поверить тому, что писали в многочисленных статьях, анализировавших последние месяцы деятельности Корпорации Брэнда, когда она торговала несуществующими товарами и искусственно поддерживала рыночную стоимость собственных акций за счет полулегальных офшорных фондов. Если бы Маркус был жив, он непременно подал бы на них в суд за клевету!

Несколько месяцев фотографии крестных детей не сходили со страниц газет. Стюарт и Мэри едва мирились с этим, а Джеми сумел подзаработать, продав журналу «ОК!» собственную версию событий, а также фотографии гостей за столом на террасе и Чарли, сидящего на водном мотоцикле. Подпись под последним снимком гласила: «Финансист лорд Криф был одним из множества знаменитостей, приглашенных тогда на остров», — что вызвало у Джеми бурную радость.

Вскоре после выхода статьи он заявил о своем желании оставить Амариллис и Англию, переехать на западное побережье Америки и попробовать себя на поприще актера. Позднее он признался Чарли, что ему удалось сняться только в нескольких порнографических фильмах. Джеми пытался уговорить старого приятеля перебраться к нему. Ему платили за то, что он занимался сексом с блондинками — чаще всего несколькими одновременно — с огромными силиконовыми грудями. Джеми взял творческий псевдоним Напористый Рикки.

Все крестные дети были рады до безумия, когда Мэри и Стюарт наконец-то скромно объявили о своей помолвке. Они обвенчались прохладным июньским утром в небольшой церквушке неподалеку от Бриджоф-Эск и устроили обед на двадцать пять персон в Арднейсаге. Подружкой невесты была Клара, а начальник Стюарта Манфред Фримель исполнял роль шафера. Мама Стюарта, которая уже очень ослабла, все равно прилетела в Шотландию, Абби выкатила ее кресло-коляску в первый ряд, где она сидела рядом с Белиндой Меррет и Мэри Джейн Криф. Несмотря на неудачную погоду, все сошлись во мнении, что это была самая прекрасная и счастливая свадьба в мире: Мэри и Стюарт составляли идеальную пару, а Клара обожала своего крестного. Мэри была очень довольна, когда братья Криспина, Гай и Руперт, приехали из Норфолка в Ангус на ее венчание. Сперва она чувствовала себя неловко и опасалась, как бы они не подумали, что Мэри предала память об их брате. Но они были так рады встрече и так искренне поздравляли новобрачных, что она быстро успокоилась.

Спустя два месяца после их бракосочетания из Лос-Анджелеса пришла посылка. Внутри была записка, нацарапанная неряшливым почерком Джеми: «Простите, что не смог ответить на ваше приглашение. Я занят все дни (и ночи) напролет. Отправляю вам запоздалый свадебный подарок. Это не бог весть какая ценность, но, думаю, вам он придется по вкусу. Если не сможете угадать, что это, спросите Чарли. Он знает». Кроме записки в коричневой коробочке было дешевое пресс-папье с двумя волосками внутри.

Мэри осмотрела подарок без особенного энтузиазма и передала его Стюарту:

— Я, конечно, уважаю Джеми, но зачем он отправил нам это?

— Кто его знает? Интересно, чьи это волосы. Это все очень странно.

В конце концов, решили позвонить лорду Крифу, который сразу же все вспомнил:

— Черт возьми, это был свадебный подарок Джеми? Какой декаданс! Это лобковые волосы Сэффрон и Маркуса.

Оказалось, что когда-то давно Джеми нашел оба волоса на постельном белье в «Монпелье-гарденс, 60», после того как Брэнд и его крестная дочь покинули номер. Забавы ради он положил их в спичечный коробок, а потом поместил в самодельное пресс-папье.

Утром следующего дня, когда Стюарт ехал на работу, его посетила блестящая мысль. Вечером он поделился ею с Мэри. Проведя бессонную ночь, Мэри согласилась провести анализ ДНК. Худшее, что могло ждать ее, — подтверждение ее опасений.

Когда пришли результаты теста, она долго не решалась открыть конверт. Но ответ был однозначным: анонимный белый мужчина, чей лобковый волос подвергался исследованию, не является биологическим отцом мисс К. Гор. Маркус — не отец Клары! Все-таки она дочь Криспина! Никогда еще Мэри не была так счастлива. Незадолго до Рождества она узнала, что беременна, и на сей раз ни секунды не сомневалась относительно отцовства.

Очень непросто было Мэри сообщать новость о беременности Абигейль. Ее доктора с Манхэттена с каждым месяцем все меньше верили в то, что она сможет забеременеть. Абби не хотела сообщать об этом Форресту, хотя он однозначно дал ей понять, что больше не планирует иметь детей. Пятерых, по его мнению, было больше чем достаточно для продолжения рода Роздейлов. Но сама Абби не могла чувствовать себя спокойно, пока не родит Форресту шестого. Всего спустя год после свадьбы она стала подозревать мужа в связи с молодой сотрудницей из его фирмы.

Сэффрон думала, что никогда до конца не смирится с тем, что Маркус был ее отцом, и сделала все возможное, чтобы остаться на плаву. Благодаря героической самодисциплине и ежедневным занятиям в клубах анонимных алкоголиков и анонимных наркоманов она сумела преодолеть временные сложности со спиртным и героином и полностью отдалась работе. Она редко проводила в своем бутике меньше шести дней в неделю, а ее клиентской базе позавидовал бы и «Вестборн Грув». Когда инвестиции Корпорации Брэнда в магазин были прекращены, Калипсо и Сэффрон напоили Ника Блэкуотера и заставили его раскошелиться. «Мне всегда нравились женщины, которые любят хорошее бургундское», — сказал Ник Сэффрон. не подозревая, что та налегала на клюквенный морс.

На втором году своей жизни бутик, который назывался «НЛД» — «Новый лучший друг», — начал приносить солидную прибыль, и появились слухи о «НЛД-2» на Саус-Молтон-стрит, где Сэффрон когда-то работала в обувном магазине. Теперь же ее все больше увлекала деловая сторона профессии, что она объясняла наследственностью Маркуса.

Шестерым крестным детям не удавалось встречаться так часто, как им того хотелось, но они не забывали друг о друге, а когда Джеми или Абигейль приезжали в Англию, всегда устраивали дружеские вечеринки. Когда на свет появилась дочь Стюарта и Мэри Констанс, они решили, что у девочки не будет крестных родителей. «Если хотите, — сказали они своим друзьям, — просто приходите и навестите нас». Чаще других к ним наведывалась Абигейль, которая вскоре развелась с Форрестом и решила перебраться в Англию, чтобы быть ближе к могилке Поппи. Иногда Сэффрон присылала Констанс какую-нибудь растаманскую беретку, которую ребенку не с чем было носить.

По некоторым причинам Джеми всегда был лучше других осведомлен о жизни людей, окружавших Маркуса. Как ему стало известно, Флора вернула себе девичью фамилию Хуанг, осела в Шанхае и теперь крутила роман с высокопоставленным членом коммунистической партии. «Парень, с которым она гуляет, имеет все шансы стать следующим президентом Китая. Повезло ей, но она не должна забывать, что это я научил ее всем штучкам», — сказал Джеми. Однажды ему повстречался Дик Матиас, которого тогда все еще разыскивал Интерпол. Он отпустил усы, но по-прежнему предпочитал мартини. Когда Джеми подошел поздороваться, Дик сделал вид, что не знает его. «Очень жаль, нам в студии так нужен левый бухгалтер. Он бы прекрасно подошел на эту должность».

Стюарту посчастливилось встретиться с Бартоломью, преданным дворецким Маркуса, который всегда нравился его крестным детям. Он получил место старшего официанта в ресторане «Савой-Гриль», где пользовался большим успехом у магнатов и промышленных воротил, многие из которых помнили его еще по прежнему месту работы.

Спустя полтора года ничегонеделания Чарли понял, что больше никогда не сможет устроиться на работу в финансовом учреждении, но в этот момент ему вновь улыбнулась удача. Совершенно случайно он встретился со своей прежней любовницей Зарой Делуа, которая только что развелась с Бадом. Зара упомянула о его связи со знаменитой потаскухой Ниплз Эртон-Филлипс и обещании адвоката, что она может рассчитывать на компенсацию в пять-шесть миллионов фунтов.

Получив чек на солидную сумму, Зара немедленно вышла замуж за Чарли. Джеми вновь был приглашен на роль свидетеля; после праздничной церемонии лорд и леди Криф, а также трое детей были приглашены в новый индонезийский ресторан «Монпелье-гарденс, 60».

— Я думал, это напомнит вам о Нуса-Дуа, — сказал Джеми, изучая меню. — Настоятельно рекомендую всем попробовать суп из акулы. Может быть, именно эта акула съела Маркуса.

Понимая, что им нужен постоянный источник дохода, Чарли уговорил Зару вложить часть ее денег в огромный охотничий замок неподалеку от Перта, ставший эксклюзивным отелем и охотничьим клубом для богатых американцев, которые желали отдыхать с настоящим размахом. Номера в гостинице были названы в честь замков, так или иначе связанных с семьей Крифов: например, Арднейсаг или Аброт. За ужином, проходившим в большом зале, Чарли сидел во главе стола в бордовом смокинге и развлекал гостей рассказами из истории своей семьи. Любимой темой было завоевание Джеймсом Шестым Нортумберленда, в котором участвовали тридцать благороднейших баронов, и в том числе предки Чарли. Его врожденная надменность как нельзя лучше подходила для новой профессии.

Общественность не утратила интереса к фигуре Маркуса Брэнда и по сей день. Периодически из достоверных источников становится известно, что беглого миллиардера видели уже в новом тысячелетии в Боливии и восточной Турции.

Но официальная версия такова: Маркус Брэнд погиб, хотя его тело так и не найдено. Однако было бы крайне странно, если бы его обнаружили теперь, спустя столько времени.

Есть и те, кто верит, что он сделал пластическую операцию и живет в изгнании, — что еще прикажете думать, когда столь известный человек исчезает при столь загадочных обстоятельствах?

Фильм, основанный на этих событиях, который в определенный момент мог стать лидером проката, теперь, скорее всего, никогда не будет снят. Но так или иначе память о Маркусе Брэнде жива в каждом из нас. Приглашая своего друга на роль крестного отца, каждый невольно подумает о нем. Его влияние на Сэффрон. Джеми, Стюарта, Чарли, Абигейль и Мэри обсуждалось так широко, что само понятие «крестный отец» (в том числе благодаря ассоциациям с миром мафии) приобрело нехороший подтекст и утратило нравственное значение.

Позвонив своему самому преданному, самому давнему школьному другу, вы скажете:

— У меня только что родилась дочь, и нам очень хотелось бы, чтоб ты стал одним из крестных отцов Элис.

Можете быть уверены, что ваш приятель ответит:

— Это большая честь для меня. Постараюсь не повторить ошибок Маркуса Брэнда.

И вы оба рассмеетесь над нелепостью такого обещания.