Ульяна Соболева

Враг мой любимый

Карета, запряженная тройкой вороных коней, мчалась во весь опор, громыхая массивными колесами по ухабистой лесной дороге. На позолоченных дверцах кареты красовался фамильный герб графов Никитиных – трехглавый дракон с коронами на головах и длинными змеиными языками, сплетающимися в букву Н.

В карете находился граф Сергей Васильевич Никитин, жена его Мария Петровна и младший сын пяти с половиной лет отроду. Женщина и ребенок испуганно вжались в сидения, граф же наоборот замер в неестественной позе, словно каменное изваяние, устремив застывший взгляд на бархатную обшивку кареты.

– Сережа… Они нас догонят, нам не удастся скрыться, слышишь?! Нужно остановиться и бежать в лес! – умоляла графиня мужа, с силой прижимая к себе младшего сына.

Мужчина посмотрел на мальчика, а затем перевел взгляд на жену, на ее заметно округлившийся живот, спрятанный под зеленым шелком роскошного платья.

Он сжал челюсти и нахмурил брови.

– Далеко мы с тобой, Маша, не убежим. Попытаемся договориться и отдать золото. Скорей всего это то, что им нужно. А сына мы спрячем! Петруша, тормози! – крикнул он в окошко. – Тормози, я сказал!!

– Тпруууууу!

Карета резко остановилась. Женщина и дети в недоумении смотрели на графа. Но он уже принял решение.

– Григорий! – Мужчина посмотрел на сына. – Ты уже достаточно взрослый, чтобы все понимать и позаботиться о себе. Ты должен бежать прямо сейчас и спрятаться в лесу! Ты меня слышишь?

Мальчик испуганно посмотрел на отца и отрицательно покачал головой.

Графиня поддержала мужа и, хотя глаза ее были полны слез, она твердо сказала:

– Гриша, так надо! Не возвращайтесь сюда, что бы ни случилось! – Она сняла с шеи крестик и сунула мальчику в руки. – Ну же! Беги! – Заколебалась, привлекла к себе. – Нет, погоди! – Осыпала сына поцелуями, перекрестила. – Да хранит тебя Бог…

Вдалеке послышалось ржание лошадей и конский топот, земля загудела, затряслась. Преследователи неумолимо приближались. Граф вытащил из-за пазухи сверток и протянул старшему сыну.

– Спрячь эти бумаги, и береги их, сын! Береги, как зеницу ока!

Он поцеловал мальчика в лоб и вытолкнул из кареты. Гриша заплакал, протянул руки к рыдающей матери, но потом что есть мочи побежал вглубь леса, где мощные ели своими увесистыми мохнатыми лапами сразу укрыли его от посторонних глаз.

Мальчик притаился в дупле, у корней старой, почти высохшей ели; он прикрыл вход хвойными ветками и закрыл уши ладонями, чтобы не слышать душераздирающих криков, доносящихся издалека. Зажмурился и стиснул зубы, втянул голову в плечи и молился о том, чтобы все это поскорее закончилось. Ему казалось, что еще немного, и он проснется после ночного кошмара. Хотя он и был совсем юн, но понимал, что там, на лесной дороге, происходит нечто ужасное, что-то такое, что изменит их обычную жизнь навсегда. Ему стало страшно, мальчик с трудом сдерживался, чтобы не закричать, не забиться в истерике. Послышалось несколько выстрелов, и птицы испуганно вспорхнули с деревьев. Еще какое-то время доносились голоса, жуткий хохот. Затем раздался топот копыт, но, к счастью, этот звук удалялся и вскоре стих окончательно. Стало тихо, и эта мертвая тишина показалась Григорию еще более зловещей и пугающей. В ушах шумело, сердце билось так сильно, что стало трудно дышать. Его не искали, страшные люди уехали. Теперь можно выйти из укрытия и вернуться туда, где он оставил родителей.

Гриша обнял себя за плечи и тихо сказал:

– Ма…Вот видишь я хорошо спрятался, и плохие люди меня не нашли. Я хочу выйти… я хочу к тебе, ма. Где ты? Я больше не могу ждать… я выхожу.

Подождав еще немного, Гриша крадучись вышел к дороге и выглянул из-за дерева. Карета стояла на том же месте, где он ее оставил. Кучер склонил голову на грудь, казалось, он спит. Мальчик выбежал из укрытия и радостно крикнул:

– Петруша!

Подбежал к старику и тут же застыл на месте, не в силах пошевелиться от ужаса. В груди Петра зияла глубокая рана из нее торчал топор, по зеленому кафтану сочилась густая, алая кровь, образовав темную лужу, вокруг которой уже роились мухи. Мальчик отшатнулся, бросился к карете – дверцы распахнуты, внутри никого нет. Он пробежал вокруг и тут же заметил отца. Рот ребенка приоткрылся в немом крике, но мальчик не издал ни звука.

В траве, лицом вниз, лежал Сергей, широко раскинув руки. На его спине, по белой парадной рубашке, медленно расползались три кровавых пятна. Григорий бросился к нему, с огромным трудом перевернул отца на спину и вдруг встретился взглядом с остекленевшими глазами мертвеца, смотревшими прямо в небо. Лицо от беспощадных ударов походило на кровавое месиво. Мальчик отшатнулся, упал на спину, перевернулся, и его вырвало; ребенок дрожал, как осиновый лист. Он попятился назад от страшного зрелища. Наткнувшись на что-то, обернулся и увидел мать… Она сидела, прислонившись к стволу ели, голова ее склонилась набок, а растрепанные волосы скрывали лицо. Обеими руками женщина обхватила свой живот. Юбка задрана выше колен, платье разорвано на груди, а ноги испачканы кровью. Григорий подполз к ней поближе, в его маленьком сердечке все еще теплилась надежда.

– Мама! – тихо позвал он. – Мамочка!

Мальчик склонился над ней, убрал волосы с лица и громко всхлипнул – на щеке матери багровел кровоподтек с отпечатком грязной подошвы, а из уголка рта стекала алая струйка крови; глаза матери были устремлены вдаль. Такие родные серые глаза, которые еще недавно с любовью смотрели на него… На лице застыла гримаса боли. Мальчик рывком прижал ее к себе и зарыдал.

– Мамочка! Ма-ма! Ма-а-а-ма!

В детском голоске было столько боли и отчаянья! Ребенок раскачивался из стороны в сторону, целовал мягкие русые локоны, которые так любил наматывать на пальцы перед сном, когда мать читала ему сказки… Наконец он успокоился; раздавались лишь жалобные всхлипывания. Мальчик осторожно уложил мертвое тело в траву, дрожащими пальцами закрыл глаза матери, поправил платье прикрывая голые ноги. Он понимал…он чувствовал, что с ней сделали что-то очень мерзкое и страшное. Провел рукой по животу. У него могла родиться сестричка так говорил им папа. Снова стало невыносимо больно, и горький комок подкатил к горлу, ему стало трудно дышать. Он взял руки графини в свои и прижался к ним губами. Вдруг почувствовал, что в одной из них что-то есть. Григорий с трудом разжал судорожно сжатые тонкие пальцы матери и извлек пуговицу, поднес ее к затуманенным глазам. На позолоченном металле ясно различались две буквы: «П.П.». Он сунул пуговицу в карман. Когда-нибудь он найдет этого «П.П.»! Найдет и отомстит, а сейчас нужно быть сильным, чтобы выжить и найти брата. Мальчик вспомнил, что пообещал родителям всегда быть вместе с Глебом любить и уважать его как старшего. Григорий снова взглянул на мать. Слезы навернулись на глаза, но мальчик мужественно проглотил их. Поцеловал графиню в лоб, сложил ей руки на груди и направился к телу отца. Закрыл покойному глаза и тихо прошептал:

– За вами приедут…вы здесь не останетесь. Я обещаю, что найду Глеба и буду учиться вместе с ним…как ты мечтал, папа. Я стану рано или поздно адмиралом! А еще клянусь, что когда-нибудь, найду тех, кто это сделал! Найду и убью их всех. Убью каждого кто принадлежит к их проклятому роду!

Рано утром в деревню Покровское вернулся хозяйский сын. Было видно, что он устал и выбился из сил, что ему очень тяжело, но он упорно шел, стиснув зубы. Мальчик на минуту остановился, посмотрел на лазурное небо, но этот взгляд был совсем не детским. Этой ночью маленький граф Григорий Сергеевич Никитин перестал быть ребенком.

Ранняя осень, а пронизывало до костей, как в ноябре. Морской ветер беспощадно просачивался под суконный мундир и рубаху. Мелкий дождь впивался в обветренную кожу, покалывая и жаля лицо. Я поднял повыше воротник плаща затягиваясь табачным дымом, наблюдая, как конвоиры выстраивают на плацу заключенных и презрительно скривился. Мать вашу, только этого дерьма не хватало королевскому флоту – перевозить каторжных баб в ссылку на военном судне. Унизительное занятие для морского офицера. Вместо того, чтобы вернуться домой я стою на палубе «Святого Алексея» и смотрю, как серыми пятнами, темнеют выцветшие платки и драные тулупы этого отребья, марая своим присутствием честь военного судна. Но приказ есть приказ. Каторжный корабль потерпел бедствие и мне было велено подобрать их и доставить в место назначения, а затем вернуться в Кронштадт, а оттуда прибыть ко двору в долгожданный отпуск. Всё, что я умел – это воевать, я дышал войной с самого детства. Когда жизнь не оставляет тебе большого выбора, то выбираешь исходя из того, что есть. Для детей обнищавшего графа Никитина, которого вместе с женой зверски убили за горстку золотых монет, был один пусть – в солдаты или моряки. Только там можно было чего-то добиться и если уже и не материальных благ, то славы и почестей так точно, а если повезет, то и улучшить благосостояние ежегодной выплатой из королевской казны за службу Отечеству.

Последние дни перед военной кампанией я провел на гауптвахте. Выбор у меня был невелик или принять командование «Святым Алексеем» и отправиться на помощь Фермору в Цорндорф, или предстать перед трибуналом за дуэль с высшим по званию. Я выбрал первое. После мясорубки в проклятой Прусской деревне мы направились домой, понеся невосполнимые потери. Экипаж и матросы были недовольны задержкой, но мне напомнили, что приказы не обсуждаются, особенно после моей выходки. О ней вполне могут забыть если я выполню порученное мне задание. Самой военной кампании, больше похожей на фарс, где мои ребята сражались наравне с пехотными полками, оказалось недостаточно, как и того, что ряды моих матросов и офицеров значительно поредели, а корабль требовал тщательного ремонта.

Ни одна баба не стоила того, чтобы я сейчас мерз на палубе перед совершенно бесполезной поездкой в Архангельск вместо Санкт-Петербурга.

Впрочем, когда я срывал с жены капитана 1-го ранга Стрельцова кружевные панталоны и задирал подол ее необъятного муслинового платья с чертовой тучей подъюбников, а потом драл ее, как последнюю портовую шлюху на каком-то казарменном складе, последнее, о чем я беспокоился так это о нравственной стороне данного поступка. Меня скорее волновало в какую позу ее поставить и вогнать по самые гланды.

Даже когда нас застал с поличным рогоносец-муж, я хлопнул ее по округлому заду и, подхватив шпагу с грязного пола, а другой рукой застегивая штаны, извинился перед дамой за прерванное свидание, пообещав новое в ближайшее время. Как раз после того, как она станет вдовой и похоронит неудачника Стрельцова, который назвал меня сопляком, подлецом, выблядком и сукиным сыном. Не сказать, что я обиделся на красочные эпитеты, но меня ужасно разозлило, что он просклонял имя моей матери. Я собирался затолкать в его поганую глотку каждое слово, сказанное о ней и утрамбовать эфесом шпаги примерно так же, как толкался членом в рот его жены пару минут назад. Поединок не состоялся – кто-то донес о предстоящей дуэли и меня сцапали. Я просидел в карцере три дня пока Спиридов хлопотал о моем освобождении, тогда я даже не представлял, что получу в командование военное судно. Опыт имелся на придворных яхтах и мелких линейных судах, но огромный военный фрегат – это казалось так далеко в моём возрасте. Королевскому флоту не хватало командного состава, а Спиридов похлопотал за меня лично перед Шуваловым, который был хорошо знаком с моим отцом. Наконец-то вырвусь из ненавистных казарм в которых провел проклятое детство. Запах гуталина и лошадиного навоза въелся мне в мозги, а я хотел дышать морем, порохом и кровью врага, а еще вдыхать аромат женской плоти, бьющейся подо мной в экстазе когда буду ненадолго спускаться на сушу.

Дверь каюты с грохотом распахнулась. Глеб с Васькой ввалились в помещение и грузно сели на койку. Брат посмотрел на меня, и тут же отвел взгляд. Мы не разговаривали с той самой несостоявшейся дуэли. Глеб злился за то, что я солгал Спиридову, о том, что он был секундантом. Хотя брат ни сном, ни духом о поединке. Впрочем, если бы дуэль состоялась ему бы пришлось…но в такие моменты мне казалось, что он бы презрительно отказался. Слишком правильный, мать его.

– Серега, – Васька наклонился ко мне, – ты видел, сколько дам к нам пожаловало? Доставим барышень в Архангельск и вернемся. Плевое дело. Спиридов мог и в карцер запереть на месяц, а так отделались легким испугом. Или ты по Стрельцовой соскучился? А? Лейтенант?

Я засмеялся и бросил взгляд на Глеба, но тот молчал всем своим видом показывая, насколько разочарован во мне. Ну и хрен с ним. Тоже мне святой выискался. Не в моряки идти надо было, а в приходские священники. Задолбал правильностью своей. Святоша хренов.

А вот Кот в доску свой, рубаха-парень, мы съели с ним не один пуд соли, будучи подростками. Дядя Васьки отправил его учиться в Академию, когда проиграл все имущество в карты, отец погиб на войне, когда Коту был год отроду, а мать скончалась от чахотки двумя годами позднее. Вот и остался он на попечении горького пьяницы и игрока. Васька вначале подружился с моим братом, а потом взял под свое шефство меня едва я появился в Академии после смерти родителей. Здоровенный детина, метра под два ростом, широкий в кости, огромный как столетний дуб, весь покрытый светлым пухом словно шерстью, волосы цвета соломы, белые брови и такая же светлая борода. Он был удивительно добр и мягкосердечен, предан нам с Глебом всей душой. Бесхитростный и прямой он обладал какой-то богатырской силой способной ломать одной рукой бревна. И за эту силу его боялись и уважали. Правда за глаза часто называли не Котом, а Шавкой, в глаза не смели, кулак у Васьки огромен, как молот и бьёт не слабее оного. Пару раз и мне по роже съездил, когда повздорили, за что схлопотал левой в челюсть. До сих пор припоминает мне.

Я снова посмотрел на старшего брата. Похож на меня, такие же черные волосы и смуглая кожа, но глаза серые, как у нашей матери. Тело крепкое, плотное, не худощавое, как у меня. Глеб привык к ежедневным физическим нагрузкам. У него тело настоящего солдата с прямой спиной, мускулистыми ногами, крепкими мозолистыми руками от постоянного фехтования. Характером мы отличались кардинально. Никитин-старший холодный и расчетливым прагматик, в чем-то циник. Он всегда спокоен, рассудителен и уравновешен, на риск шел в самых крайних случаях, взвесив все за и против. Эта рассудительность, часто, холодным душем остужала наши с Васькой горячие головы.

– Эй, приятель, ты что заболел? Я говорю, девки тут у нас, есть очень даже ничего…– Васька потер огромные ручищи и опрокинул стакан водки, даже не поморщившись. – Пошли играть в карты с матросами, а вечером выберем по бабе. Я думаю, барышни возражать не будут! – Кот заржал и толкнул меня локтем в бок.

– Хватит с него красоток. Нагулялся уже. Да и Спиридову бы это не понравилось, – сказал Глеб, – И мне тоже. Он, как командир этого судна, должен следить за порядком, а не разводить на борту бордель. Насчет игры в карты не возражаю, хотя не помешало бы соблюдать субординацию.

– Да ну тебя, вечно ты все портишь. Отбрось формальности. Он прежде всего наш друг, а уже потом командир. Кто играет в карты втроем? Твой брат зануда, Серый! Ему в писари при дворе надо было, а не во флот.

– А вам обоим лишь бы морды кому расквасить и девок отыметь. Еще и этих…Ничем не брезгуешь, а брат?

– Да пошел ты! – рыкнул на него и опрокинул стул.

– Позоришь нашу фамилию!

– Тыыы!

Схватил его за шиворот и сдернул со стула.

– Отец в могиле переворачивается от твоих выходок, – смирил меня презрительным взглядом и отшвырнул мои руки.

Настроение разом испарилось к такой-то матери. Я отпустил его, сел на стул и откинулся на спинку, складывая руки на груди.

– Не хочется мне ни по бабам, ни в карты. Все опостылело. В Питербург хочу. Подальше отсюда. Карьеру буду строить при дворе. В Измайловском поближе к императрице-матушке.

Глеб криво усмехнулся.

– Карьеру под женскими юбками ты быстро состряпаешь, много ума для такой карьеры не надобно! Ты уже преуспел. До лейтенанта дослужился.

Я снова резко вскочил со стула, сжимая руки в кулаки.

– А что надобно? Быть твоей копией? Святошей и занудой? Прости, братец, что разочаровал. Не голубых кровей, как ты у нас. Я в отца. Солдафон. Или бесишься, что Спиридов меня командиром назначил, а?

– Он тебя командиром назначил, чтоб ты ответственность на себя взял и по шлюхам не бегал. Стыдно уже за нашу фамилию, особенно когда ее склоняют направо и налево и треплют, как космы продажной девки.

– Зато ты у нас может не по девкам, а брат?

– Дурак!

И я съездил ему в челюсть, он кинулся на меня, но Васька растащил нас обоих, потом толкнул Глеба в плечо.

– Эй вы, оба! Прекратили! Погорячились и хватит! Все…давайте выпьем по мировой и айда играть!

Он подмигнул Глебу, но тот повел плечом и распахнул дверь.

– На хрен вас обоих! Сам играй!

Васька хлопнул меня по спине по-дружески.

– Давай, Серега, не хандри. Если решишь присоединится я буду с матросами на палубе!

– Вали уже!

Когда они вышли я с яростью двинул кулаком по стене, разбивая в кровь костяшки пальцев. Вернулся к столу и наполнил стакан водкой, долго крутил в пальцах. В ушах всё еще стоял смех заключенной, а перед глазами её синие омуты затягивающие в себя как дивные бездны. Я тряхнул головой, залпом выпил, прижал к лицу руку, согнутую в локте, занюхивая адское пойло и в нос ударил запах соли, которым пропитался мундир.

«Катька! Та еще ведьма!»

По юбкам значит? А почему бы и нет? Кто мне запретит?

Я рывком поднялся с постели. Накинул плащ и вышел на палубу. К вечеру ветер усилился и мачты стонали от ураганных порывов. Корабль кренило из стороны в сторону. Женщины сбились в кучу на тюфяках и спали. Перед этим все вымылись в чанах, которые матросы таскали один за другим и пытались подсматривать за девками, когда те раздевались. Вдоль палубы протянули бечёвку и завесили парусиной.

Конвоиры совсем потеряли бдительность: один отсутствовал, а другой звонко храпел на своем стуле, сжимая в руках пустую бутыль. Несмотря на масляные фонари ничего невозможно было разглядеть в полумраке. И тем более ЕЕ среди спящих женщин.

Я, не отрываясь, смотрел как она без стеснения и жеманства поглощает вареную картошку с солониной и ржаным хлебом – невиданная роскошь на военном судне. Половину ломтя девушка сунула в карман дранного тулупа. Товаркам отнесет или себе припасла?

– Мммм, как же вкусно! Сто лет не ела ничего подобного!

Я следил за ней взглядом, чувствуя, как внутри поднимается волна совсем другого голода. Противоестественная тяга к недостойному существу, жалкой оборванке бесправной и ничтожной. А держится словно и правда голубых кровей. Невольно любовался ее волосами, заплетенными в толстую косу. Захотелось потрогать их пальцами, ощутить вес ладонью, а потом намотать на запястье и дернуть ее к себе, чтоб запрокинула голову и смотрела своими синими глазами на меня. Подвину к ней нарезанное дольками яблоко и салфетку. Как ловко управляется со столовыми приборами и запястья хрупкие, а пальцы длинные и тонкие. Представил себе как эти пальцы играют на клавесине или на арфе. Ей бы подошло.

– Кто ты? Откуда? Как оказалась среди них?

– Слишком много вопросов вам не кажется? – она склонила голову на бок и положила вилку на стол.

– Нет, не кажется. Отвечай, если спрашиваю.

– А какая разница? Вам разве не все равно?

Я усмехнулся – наглая малышка, смелости не занимать. Пришла в каюту к офицеру и дерзит, а ведь прекрасно знает, что могу разложить ее на этом столе в два счета. Я не конвоир мне никто не помешает.

– Выпьешь?

Я поставил на стол бутылку водки и посмотрел на нее, представляя девчонку без этого старого, потертого платья и с распущенными по плечам волосами. Как стоит передо мной голая…В горле резко пересохло.

– Нет. Водку не пью, а от вина бы не отказалась

– Это военное судно, девочка. Здесь похлебка да водка и мужики голодные. Пей, что есть!

– А зачем вам меня угощать, сударь, и кормить, и угождать всячески?

Глеб с Васькой сидели за очередной партией карточной игры, каюта пропахлась табаком, на столе стоял графин с водкой и две рюмки.

– О, Гришка! Здарова! Выглядишь как после перепоя…

Кот почесал за ухом и отложил карты в сторону крапом вверх.

–Не хочу я с тобой играть – он обиженно посмотрел на Глеба, который торжествующе улыбался, – Ты все время выигрываешь!

Обернулся ко мне

– А ты мне не нравишься! Уже второй день ходишь мрачнее тучи! Посмотрел бы на себя! Круги под глазами, волосы дыбом. А ты не увлекся случайно, одной из наших серых птичек?

Я криво усмехнулся. Увлекся блядь? Со мной вообще какая-то херня происходит. Я ни спать, ни есть нормально не могу. А сейчас перед глазами картина как лапа конвоира трогает золотые волосы и мне эту лапу топором рубануть охота.

– Еще чего не хватало! Увлекся! Отребьем? А ну ка налейте мне, я сейчас отыграюсь за тебя, Котяра!

– Ты чертовски плохо выглядишь, командир. Тебя явно что-то гложет, что-то, о чем ты не хочешь с нами говорить. Что ж, это твое право, и мы его уважаем.

Глеб сказал это с укоризненной, чувствовалась обида на мою скрытность. Обида на недоверие, которое они с Котовым не заслужили. Но разве мог я сказать им правду, что потерял голову из-за девки. Презренной заключенной, которая предлагала себя сначала мне, а затем рыжему конвоиру без капли стыда. Я сам себя презирал за это чувство. Нет, это не просто похоть. Это похоть с привкусом адской жажды и голодом именно по этой женщине. А что если затащить ее к себе, и взять то, что она так любезно мне предлагала? И плевать на все: и на мнение друзей, на условности и на пропасть между нами…..

– Черт возьми, Гришка, да ты совсем нас не слушаешь!

–Мы разговариваем с тобой, а ты молчишь и смотришь в одну точку как истукан.

– А я сейчас возьму и вытрясу из него правду, не будь я Котов, он нам скажет, что его гложет.

Васька угрожающе поднялся с койки.

– Та ладно, угомонись. Я просто думаю о том, что меня в измайловский отправят. А вы здесь останетесь. Разлука будет между нами, братья! Я ж говорил о нашем последнем со Спиридовым разговоре. Вот и думаю об этом постоянно. Сука, спать не могу нормально.

– А мне кажется ты нормально спать не можешь из-за золотоволосой девки с синими глазами. Или думаешь осудим, а, Григорий?

В этот момент на палубе послышались крики женщин, возня, конвоиры что-то орали, но их голоса тонули во всеобщем хаосе, одна из женщин кричала громче всех, словно от боли.

Мы втроем выскочили из каюты, выхватив шпаги из ножен.

– Что, черт возьми, здесь происходит? – рявкнул Васька своим громовым голосом.

Все заключенные стали в круг, растопырив свои необъятные коричневые юбки и не давая никому приблизиться, ни конвоирам, ни матросам, ни офицерам.

За их спинами слышались страдальческие стоны и крики.

– Да, что же это такое твориться, совсем бабы очумели?– Выкрикивали конвоиры, бегая из стороны в сторону в совершенной беспомощности и растерянности.

– Расступиться сейчас же! – рявкнул я и направил шпагу на одну из заключенных – Иначе купаться сейчас все за бортом будете. А кто усерднее всех бунтует вооон на той мачте повешу. Остальных посажу в трюм на одну воду к бортовым крысам. Их изобилие в недрах этого судна я вам гарантирую. Эй, ты? Да, ты, а ну пошла вон!

Женщина попятилась, за ней все остальные, я прорвался внутрь круга и тот замкнулся за мной снова. Прорвался и замер. На тюфяках лежала женщина. Подол ее платья был задран до пояса, над огромным вздувшимся животом, за который та держалась обеими руками. Она была молода и довольно привлекательна, но страдания исказили ее черты. Голова женщины металась из стороны в сторону, губы искусаны до крови, на лице испарина, она выла как раненое животное. Между ее распахнутых ног сидела Катерина, ее лицо тоже покрылось, потом и раскраснелось, она держала ноги женщины и что-то тихо ей говорила. Затем обернулась и посмотрела на меня взглядом полным отчаянья.

– Господи, да что вы так смотрите? Неужто совсем нас за людей не считаете? Ни капли сострадания в вас нет. Рожает она. Прикажите вашим солдафонам убраться. Если вы не в состоянии предоставить ей условия, ради бога не мешайте! Или позовите лекаря! На вашем судне есть лекарь?

Женщина снова пронзительно закричала. Я думал ровно секунду.

– Будут вам условия в моей каюте. Напился вчера скотина-лекарь. Спит как убитый падлюка. Завтра за яйца подвешу сукина сына. Сами справитесь?

– Попробуем.

Девушка даже на меня не посмотрела, не сказала ни слова благодарности. По уставу права не имел так поступать. Узнает кто неприятностей не оберусь. Но, блядь, как я могу отказать, когда она на меня ТАК смотрела. Сука…веревки из меня крутит.

– Варюша, милая, мы отнесем тебя в теплое место. Доктора там, конечно, нет, но зато есть чистые простыни и горячая вода. Слышишь, все будет хорошо, я не раз видела, как моя нянька принимает роды, я позабочусь о тебе.

Нянька? Откуда у простолюдинки нянька? Я в недоумении посмотрел на девчонку, но та была занята роженицей, которой явно было уже наплевать, где она находится.

– Она не дойдет сама, ее нужно отнести. Помогите, пожалуйста, начальник…если не побрезгуете.

Я подхватил несчастную на руки. Было нелегко Варя довольно полновата, кроме того при каждой схватке она извивалась и больно цеплялась за мою шею. Глеб схватил меня за рукав и тихо прошипел:

– То, что ты затеял, может закончиться для тебя неприятностями!

– Плевать, пусть только попробуют донести. Я не могу бросить женщину вот так, без помощи! Что я нелюдь что ли?!

– Ты то может и не нелюдь, а глаза и уши везде имеются. Огребешь потом так, что Измайловский только снится будет. Солдафоном пойдешь, на передовую. Ты это делаешь не из жалости к роженице, хотя я и не сомневаюсь в твоем благородстве, брат, но сейчас ты хочешь произвести впечатление на эту рыжую, строптивую девку! Мне не нравится, как ты смотришь на нее! Ужасно не нравится!

Я осторожно убрал руку брата и тихо ответил.

– Мы поговорим об этом потом!

Наконец-то я донес ее до каюты, и положил женщину на койку. Я остался…не то чтоб мне все это нравилось, но я был обязан. В моей каюте заключенные они должны быть под присмотром. Но твою ж…Не мужское это дело присутствовать при родах. Конвоиры ублюдки. Ни в одном из табелей больные и беременные не числились. Знал бы Петька бы вчера так не набрался. Заставил бы его падлу проверять девку на сносях.

– Не стойте столбом, Ваше Сиятельство, – девушка оторвала меня от размышлений – будете помогать, одной мне не справиться! Мне нужна горячая вода, несите чистые тряпки или повязки, все что найдете. – Обернулась к роженице и погладила ее по голове

– Тише, Варюша, тише, тебе надо попить.– И снова обернувшись ко мне сказала – Дайте вашу флягу! Ну что вы замерли! Несите то, что я попросила!

Я сунул ей в руку флягу с водой и отдал приказ матросам нагреть воды, а сам разорвал на тряпки простынь и подал девчонке.

– Варя, успокойся. Постарайся дышать ровнее, глубже. Я знаю, что тебе очень больно, но мы переживем эту боль вместе, ты ведь не одна. Думай о хорошем, о малыше, которого тебе подарил Кирилл, перед тем как покинул этот грешный мир. Он был бы рад увидеть сына, но болезнь его скосила, а ты выжила, сам Бог тебя уберег. Ведь это, Варенька, настоящее чудо.

– Откуда ты знаешь, что это мальчик? – Женщина немного успокоилась.

– А как же иначе, только мужчины доставляют нам столько страданий.

Девушка ласково улыбнулась и погладила роженицу по щеке.

– Катенька, ты ангел,…посланный мне Богом, что бы помочь искупить грехи.

Я застыл, молча глядя на золотоволосую ведьму, которая закатила рукава и склонилась над женщиной. Я слушал, о чем они говорят. Меня до чертей сжирало любопытство. Я хотел знать обо всем, что касается ЕЕ.

И вдруг роженица вновь взвыла, заскрежетала зубами.

– Варя, это потуги. Тужься, ребеночек вот-вот появиться, помоги ему. Давай же, будь умницей, скоро это все закончиться.

Теперь я видел ее совсем другой. Заботливой, нежной. Она восхищала меня своей храбростью, своей добротой. Смелая, дерзкая и в то же время нежная и ранимая, не похожая ни на одну из женщин, которых я встречал раньше. Только ей удавалось разжечь во мне этот дьявольский огонь противоречий.

– О, Боже мой! – стонала, несчастная – У меня ничего не выходит. Он перестал шевелиться, что-то не так. Не так, Катя, мне страшно…..

– Помогите мне, сударь, не стойте там, подойдите! Да отбросьте вы ваши приличия, неужто девку голую ни разу не видели? – Она притянула меня к себе за руку.

– Вы должны заменить меня здесь, на этом месте, и держать ее за ноги, пока я буду, помогать ребеночку протолкнуться. Если мы ничего сейчас не сделаем, это плохо кончится. Вы скажете мне, когда появиться головка.

– Я тебе повитуха что ли бабе между ног во время родов заглядывать?

Мной овладел какой-то ступор и страх. Одно дело головы мужикам рубить и бока протыкать, а совсем другое вот это вот все.

– Трус!– Зашипела меня девчонка и ее ровные брови сошлись на переносице, – Вы просто жалкий трус, если вы мне не поможете, малыш погибнет. А ее мне придется резать что бы достать тело ребенка. От этого она скорей всего умрет. Хотите жить с этим? Хотите взять это на свою совесть? Или вам все равно? Может вы привыкли к смерти?

– Ладно, черт тебя раздери, ладно!

Я сел между ног женщины и крепко зажмурился. Катя взяла мои руки и положила на колени роженицы.

Я глубоко вздохнул, ради этого прикосновения, да хоть к черту лысому на рога. Идиот несчастный. Снова разомлел.

Девчонка свернула простыню в жгут и подошла к Варе.

– Варюша, ребеночек устал, ему очень тяжело, нужно помочь ему протолкнуться иначе он может погибнуть. Будет больно, очень больно, но ты потерпи и постарайся тужиться со всей силы, когда я надавлю на живот. Ты готова? Давай!

Каюту сотряс нечеловеческий вопль, такой пронзительный, что мне показалось, что я оглох, в ушах зазвенело.

– Откройте, черт возьми, глаза! – закричала Катя- Они мне нужны, ханжа несчастный, вы должны мне сказать, если появиться головка! Варя, давай!

Женщина зарычала, захрипела, и я увидел, как между ее ног изнутри самого женского естества показался темный пушок, растягивая расселину и выбиваясь наружу.

– Я вижу ее вижу! Вижу! – Закричал как дурак.

– Варя, ну еще разок! А теперь замри, дыши ровно и спокойно! Как только выйдет головка можно будет опять!– Лоб девушки покрылся каплями пота, она прикусила губу. Взволнованная, сосредоточенная и настолько красивая, что мне показалось я готов пару раз к черту на рога сбегать и обратно лишь бы видеть ее так близко.

– Есть головка, я держу ее!– с восторгом заорал обхватывая маленькую голову младенца и пачкая руки в крови. Катя подбежала ко мне, оттолкнула и заняла мое место.

– Давай, Варюша, последний раз! Вместе!

Я смотрел на свои дрожащие, окровавленные руки, и думал, что мне только что посчастливилось прикоснуться к одному из величайших чудес природы. Раздался пронзительный плач младенца.

– Это мальчик, как я и говорила. Ах ты толстый карапузище, ну ты нас и помучил! Эй, моряк, у нас получилось! Несите нож!

Я подал ей свой острый как бритва кортик. Ощущения такие будто только что воевал с тысячей пруссаков или прошел через мясорубку.

Через несколько секунд, была перерезана пуповина, девушка прочистила ротик младенца, запеленала его, ласково воркуя.

– Смотрите, моряк, без вас мы бы не справились!

Я с опаской взглянул на розовое, сморщенное личико, малыш часто моргал и щурился, причмокивал крошечными губками, Катя протянула его матери.

– Корми своего мужичка, Варя. Поздравляю тебя! Как назовешь сына?

– А как зовут их сиятельство? Так и назову!– боль наконец-то отпустила несчастную, а при виде малыша на нем отразились все те чувства, которые природой заложены в женщине, когда она становится матерью.

– Их Сиятельство зовут… – и посмотрела на меня своими синими глазищами, вышибая весь дух. Так что руки снова затряслись.

– Григорий Сергеевич Никитин. – ответил и нож из ее рук забрал.

– Да храни вас Бог, Григорий Сергеевич, если бы не вы!

Весь день не находил себе места в ожидании встречи.

Рыжего Ивана отправил на помощь матросам. Ублюдок пытался мне противоречить, злился, не понимая зачем ему выполнять ненужную, чужую работу, но отказаться не посмел. Время замерло, мне казалось, что этот проклятый вечер никогда не наступит. Гребаное солнце не спрячется за горизонт. Еще ни одну бабу я не ждал с таким нетерпением…Баба…не мог я так о ней. Не баба она для меня и слово-то это «баба» не подходит к ней. Сучка – да, девка продажная – да, шлюха…но не баба. Ох, не похожа она на бабу простую. Душою чую.

Болтовня на палубе начала стихать. И эти муки ожидания всю душу изгрызли. Вышел на палубу, посмотрел в воду. Штиль. Вода как розовое зеркало, окрашенное закатом. Заключенные спали на своих тюфяках, набитых соломой. Дьявол. Тысяча гребаных, адских чертей. Кто бы мог подумать, что арестантку ждать буду сильнее чем графиню аль княжну какую-то. Преступницу, воровку, заговорщицу, осужденную на пожизненную каторгу. Совсем крыша съехала. Прав Глеб. Бес меня попутал.

И думать о том, что через несколько дней ее придется отдать в лапы правосудия, отправить на верную смерть? И как мне с этим жить дальше, блядь? А вдруг она не придет? Вдруг к рыжему пошла? Сердце сдавило как в кулак, стиснуло так, что кровь перестала поступать. Втянул воздух поглубже.

Еще раз бросил взгляд на заключенных. Потом сплюнул за борт и подняв повыше воротник пошел к ним. Сбились кучками. Болтают.

– Отбой для кого был?

Громко спросил, и они все дернулись, обернулись на меня. Сегодня с утра приказ отдал не сковывать на ночь. Чай не сбегут. Пусть спят нормально пока можно. И так холод дикий по ночам. Прижмутся к друг другу, обнимутся и теплее будет. Хотя какого хрена меня это должно волновать?

– Начальник пожаловали. А, бабоньки, хорош наш капитан, ох, хорош. Маруська, слюни подбери! Не зыркай на капитана, зеньки повылазиють!

Самая борзая из заключенных – Анфиска руки в бока уперла и на меня смотрит нагло, исподлобья. Другие тоже не отстают. Переглядываются, перешептываются. А я только на одну смотрю. На ту, что сидит в самом конце. В тулуп укуталась, голову склонила. Лицо не видать. Только руки тонкие перебирают складки на арестантском платье. Из-под платка прядь волос выбилась и отливает золотом, блестит даже в полумраке.

– Так как же не смотреть? Глаза-то они на то и даны. А наш капитан…он только на Катьку смотрит.

Бросил тяжелый взгляд на ту, что назвали Маруськой.

– Язык прикуси, Марфа. – прошипела на нее Анфиска и толкнула в бок.

– Языки всем прикусить надобно, а то можно и без языка на каторгу приехать, – осмотрел всех и они тут же притихли.

– Наказывать пришли, капитан? Чем провинились?

– Провинишься с крысами болтать будешь в трюме. А ну легли все. Отбой – это значит рты закрыли и спать! Не то прикажу снова вас всех в кандалы, а кому надо и тряпку в рот.

– Не надо, начальник. Не серчайте. Сейчас уляжемся.

– Смотрите мне.

Отыскал снова взглядом Катерину. Сидит на тюфяке, голову опустила, на руки свои смотрит.

– Эй! Ты! – крикнул и она голову подняла на меня мельком посмотрела – Спать ложись!

Развернулся и пошел к носу корабля. Значит не спят еще. Надо ждать. Убедился, что там она…что к рыжему не пошла. Чувствую, как продолжает под ребрами гудеть. И дыхания не хватает. Прождал больше часа, ветер поднялся неожиданно, пробрало до костей. Позади себя услыхал легкие шаги и резко обернулся.

Стоит передо мной. Бледная, дрожащая. Совсем на себя ту, прежнюю и дерзкую не похожа. Но все такая же ослепительно прекрасная. Посмотрел ей в глаза и дух перехватило. Сверкают, блестят. Влажные, огромные и такие глубокие нырнуть и захлебнуться. Раньше думал нет ничего красивее моря, красивее заводи морской…а теперь точно знаю – глаза ее. И мне кажется, что воздух стал горячим и вот-вот искры посыплются как от вспыхнувшего пламени.

– Я…с ума сошла…, – прошептала и подняла на меня глаза.

Хрен там. Это я сошел с ума. Схватил за плечи и резко к себе привлек. Все поплыло под ногами, мозги взорвались и разлетелись на ошметки. От ее запаха меня трясло как в лихорадке, содрал платок и обеими руками зарылся в волосы, погрузил в них обе пятерни и сжал, притягивая ее к себе. С громким стоном набросился на ее рот и ошалел. От мягкости губ, от свежести дыхания и вкуса адской страсти выворачивающей кости.

С тихим рычанием прижался жаждущим ртом к ее шее, щекам, глазам. Целуя как озверевший, потянул к каюте, ударяясь о стену, прижимая к ней девчонку спиной и вдираясь в ее рот с таким исступлением что кажется искры из глаз сыплются. Распахнул дверь каюты, ввалился туда вместе с ней, захлопывая ногой, сдернул тулуп и он полетел на пол вместе с моим плащом. Возбужденный до адского предела, приподнял за талию и опрокинул на жесткий матрас, лихорадочно дергая тесемки платья, нетерпеливо расстегивая пуговицы и распахивая ворот, обнажая девчонку до половины. Ошалело посмотрел на голую грудь с вздернутыми нежно розовыми сосками и дернулся всем телом, чувствуя, как окаменевший член упирается в жесткую ткань штанов. Черт возьми она прекрасна, эта полнота и округлость эти крошечные камушки сосков, которые хочется жадно кусать и всасывать в рот, ласкать в исступлении языком.

ЕЕ кожа порозовела, глаза закатились, она вся задрожала и когда я обхватил руками ее грудь, закусила губу, тихонько всхлипнув и выгибаясь мне навстречу.

Я снова набросился на ее губы, прорываясь в рот языком, сжимая тугие полушария и потирая соски большими пальцами, заставляя их затвердеть еще больше и сатанея от понимания что это от моих ласк они такие сжатые и вытянутые. Меня подбрасывало, меня просто корежило от похоти. Я хотел ее, я ослеп от этого бешеного желания до такой степени, что казалось сошел с ума. Повел по согнутой в колене ноге вверх, по грубому чулку, задирая платье, отрываясь от безумно вкусного рта, чтобы посмотреть ей в глаза и вдруг увидел в них слезы и…и страх. Внезапно накрыло яростью и едким разочарованием, смешанным с такой дикой страстью, что казалось меня сейчас разорвёт на хрен.

– Боишься? Боишься меня? – зарычал ей в губы и обхватил лицо пятерней, заставляя смотреть на себя и не давая отвернуться. Но она и не пыталась, вскинула руки и обхватила меня за шею, заставляя шалеть еще больше. – Так может вон пойдешь?

– Нет! – выдохнула и…и свою ладонь к моему рту прижала, потом по щеке провела и у меня кожа задымилась там, где коснулись ее пальцы.

Прошлое….

«Где она? Скоро уже рассвет. Неужели у моей птички ничего не вышло?»

Теперь я свободна…Пока. Совсем ненадолго. И кто знал, что на этом военном судне, где мне всего пробыть то надо было пару дней я встречу ЕГО. Не согласилась бы за Потоцкого. Ни за что. Но да…слово дано, и Потоцкий-старший угрожал уничтожить Марту и Савелия. Единственных близких и дорогих мне людей. Ближе и нет никого.

Сказал Потоцкий и посмотрел в окошко. А затем помог мне выйти из кареты и галантно подставил мне свой локоть для опоры. Такой красоты я не видала, отродясь. Над чистой гладью озера возвышался большой особняк, с белыми рельефными колоннами у самого входа, и барельефами под крышей. Огромные окна поражали своей симметрией и величиной. От главного входа до самого озера была выложена дорожка из мрамора, по обеим сторонам которой возвышались прекрасные статуи с изображением греческих богов и богинь. Все это великолепие окружал роскошный сад с плодовыми деревьями. Сами статуи утопали в розах, и их аромат наполнял воздух.

– Какая красота, – не удержалась и склонилась над цветами. Сколько времени не видела цветов? Из окна своей кельи я могла лицезреть только желтоголовые одуванчики, которые со временем превращались в белые пушинки и разлетались по ветру, нагоняя на нее тоску.

– Это поместье куплено для нас с вами. После свадьбы мы будем жить здесь вместе…а пока что вы можете осваиваться сами. У этого дома удивительная история. Мы купили его у графа Артова, когда-то его дед выстроил это прекрасное поместье для своей юной жены, которую любил без памяти, но она бросила старика, обобрав до нитки. Сбежала с любовником заграницу, оставив несчастного умирать от позора и тоски. Дом не особо жаловали и потому с радостью нам продали.

– Да…дом прекрасен…– сказала я, оглядываясь по сторонам, – и у каждого дома действительно есть своя история.

– Мы создадим здесь свою историю. Вся эта роскошь для вас, моя дорогая.

От его слов я поежилась. Не хочу с ним никакой истории, ничего общего. Я придумаю как избежать этого венчания. Надо будет кинусь в ноги государыне и буду умолять ее пожалеть меня и не выдавать за Николая.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила я и ощутила, как на меня неумолимо набрасывают аркан. Ведь за все потом придется расплачиваться.

Николай снова взял меня под локоть

– Вы моя невеста, вы должны купаться в роскоши. Благо дело я могу себе это позволить. До свадьбы у нас еще пару месяцев есть, займитесь своим гардеробом, слугами, все счета посылайте мне. Идемте, посмотрите дом изнутри.

«Конечно, все счета посылать тебе, ведь ты теперь заполучил и мои деньги, почему бы не поиграть в щедрость?» С раздражением подумала и высвободила локоть.

Внутри дом оказался еще прекрасней, чем снаружи. Вся мебель из добротного мореного дуба обита бордовым бархатом с золотыми вплетениями. На стенах красовались картины знаменитых художников. Меня всегда интересовала живопись, и я перечитала все книги об этом искусстве. Все, что было в библиотеке монастыря.

– Здесь расположена зала и библиотека с кабинетом. – С пафосом сказал жених, разведя руками – дальше комнаты для слуг, в левом крыле, комнаты для гостей. Наверху две спальни, три детские и веранда. Вам нравится?

Дом и правда поражал своей красотой и роскошью и, несмотря на свое отношение к Николаю я не могла не восхищаться им. Слишком долго видела серые камни да решетки на окнах.

– Вас ждет здесь еще множество сюрпризов. Обещаю, что постараюсь превратить вашу жизнь в сказку.

На самом деле мне больше всего хотелось, что бы он просто исчез, испарился, оставил меня наедине с собой. Перестал расхаживать тут как павлин, распустивший свой экзотический хвост. Изображать из себя радушного хозяина, не давая ни на миг забыть, что ничего здесь мне не принадлежит. А еще я бы не удивилась если этот дом куплен на деньги, которые они выручили от продажи моего дома или от залога, который за него получили.

– Роскошное поместье, князь. Приятно втройне, что вы его приобретали с мыслями обо мне.

– Его приобретал дядя. Продавали по хорошей цене. Грех было не взять. Я наведался спустя время. Так что особо благодарить не за что.

Даже не отрицает, что и не думал заниматься обустройством дома. Плевать. Поскорей бы он вообще отказался от этого брака.

Николай приблизился ко вплотную и с восхищением заглянул мне в глаза, затем он взял мои руки в свои, и поднес к губам. Заставив невольно вздрогнуть и с трудом удержаться, чтобы не одернуть их.

– Если бы я знал, насколько красивой ты стала, рыжая, то сам купил бы тебе королевский дворец! Ты достойна всего самого лучшего, самого великолепного. Я счастлив, что могу называть тебя своей невестой, клянусь, что мне может позавидовать и сам сатана!

Он поцеловал мои пальцы, вызывая дрожь отвращения. Я высвободила руку и с трудом сдержала порыв вытереть руку о юбки. Богатство не радовало меня. Я успела отвыкнуть от всего этого и понять, что в жизни есть намного более важные ценности, чем позолоченная карета и шелка с драгоценностями.

– Я ужасно устала с дороги.

Демонстративно зевнула, прикрывая рот ладонью. Надеюсь, намеки мой жених понимает, и он не так же глуп как и напыщен и хвастлив.

– Я уезжаю, обстраивайтесь, мы с дядей приедем вас навестить в конце следующей недели.

Он нехотя откланялся, а я так и осталась стоять посреди огромной залы. Повернулась, что бы выйти и снова осмотреть двор, как вдруг заметила сиротливую фигуру женщины, стоящей в дверях столовой. Та прижала руки к груди и смотрела на меня со слезами на глазах. Я вначале не узнала ее из-за худобы и седины в волосах. Но уже через секунду бежала навстречу, что бы сжать ее в своих объятиях.

– Марта! Марта!

Всхлипывала чувствуя как разрывается сердце от радости, крепко обнимая женщину, заливаясь слезами.

– Девочка моя, ты жива, невредима, старая Марта уже отчаялась увидеть мою птичку. Дитятко мое ненаглядное.

Марта плакала, и по ее мягким щекам текли слезы, оставляя мокрые дорожки на морщинистых щеках.

– Ну что ты, Марта не надо.

Я прижималась к груди своей кормилицы и чувствовала умиротворение в своей душе впервые за несколько лет умиротворение, раздирающее счастье и дикий восторг. Все вместе. Так что дышать нечем. Марта утерла залитое слезами лицо платком и усадила меня на кушетку. Провела рукой по щеке, снова привлекла к себе, осыпала поцелуями мою голову.

– Какой же ты стала, моя птичка, ничто не смогло испортить твою красоту, она только расцвела с пущей силой. Наконец-то ты здесь со мной и я больше не позволю, что бы с тобой что-то случилось.

Я грустно посмотрела на женщину, и взяла ее руки в свои.

– Марта, самое ужасное уже случилось, что может быть страшнее, чем стать женой этого негодяя, породниться с его подлецом дядей. Я смотрю на него и понимаю, что совершила ужасную глупость. Мне даже начинает казаться, что лучше было бы оказаться на каторге или…или на дыбе!

Марта с тревогой посмотрела на меня, я знаю не думала она, что та так болезненно восприму эту свадьбу. Ей наверняка казалось, что я буду рада вернуть былое имя и стать свободной. Может быть я и была бы рада или смирилась со своей судьбой если бы не Гриша…

Потоцкий был довольно выгодной партией. Любая девица на выданье почла бы за честь назваться его женой, тем более по меркам того времени я уже засиделась в девках. Несмотря на следы от оспы и худощавую фигуру Николай пользовался успехом у женщин. Это я уже поняла по его самоуверенному тону и по этой павлиньей походке.

– Милая моя девочка, ты несчастна? Но у нас не было другого выбора это самое лучшее решение из всех. Без Потоцкого у меня ничего бы не вышло. Не грусти, они знамениты, несметно богаты, пользуются уважением, а молодой князь может и не прекрасен лицом, но очень выгодный и завидный жених. Многие мечтали о свадьбе с ним. Правда, нутро у него конечно поганое, как и у дядьки, ну это можно исправить. Мужчина воск в руках умной и красивой женщины. Я видела, как он смотрел на тебя, возможно и ты со временем его сможешь полюбить.

Я вздрогнула как от удара. Как будто мне дали звонкую пощечину. Полюбить?! Но ведь я уже люблю? И что мне делать со своим сердцем? Как выдрать из него эту адскую боль, это ощущение беспомощности и обреченности?

– Я никогда, слышишь, никогда не смогу его полюбить! Не смогу и не хочу!

– Не говори так, моя девочка, пути господни неисповедимы, кто знает, как все может сложиться. Ведь твое сердечко свободно.

– Не свободно! Уже не свободно! – вскрикнула и сжала руки Марты, а та с удивлением посмотрела мне в глаза.

– Кого можно встретить в монастыре или в тюрьме?

– На корабле…Офицер…капитан. Он помог мне бежать, и я обещала ему. Я поклялась. Боже, Марта, как же я запуталась? Что мне делать?

Марта всплеснула руками

– Ну, вот моряка нам только и нахватало. Что значит вояка, Катя. Они ж помешаны на флоте, на войне. Спас и спасибо. Все. Забудь о нем. Это просто увлечение. Так бывает. Разве можно забыть о своем будущем ради какого-то офицера?

– Марта…нет…нет…как же забыть? Мартааа. Глаза его…руки, губы. Имя его внутри моего сердца стучит. Каждую букву выстукивает. Ты не представляешь. Я его когда увидела поняла…поняла, что никогда больше жить без него не смогу. Словно нож мне вот сюда вонзили. – тронула ладонью свою грудь. – так больно теперь. А ты говоришь забыть…Каждую минуту думаю о нем. Он красив как сам Бог…или как Дьявол. Марта…я с ума схожу.

– Все это просто детская влюбленность, поверь, она проходит со временем. Ты очень скоро о нем забудешь, посмотри, какая роскошь тебя окружает, и как щедр твой будущий муж….поверь мне первая любовь – это больше розовые мечты и они очень быстро исчезнут.

Я отрицательно покачала головой. Мне не верилось, что она не слышит меня и не хочет понимать.

– Марта…какой Потоцкий. Меня от одной…от одной мысли о нем тошнит. Никогда, слышишь? Никогда Николай не прикоснется ко мне! Он знает, что это самое главное условие нашего союза. Если бы он отказался его выполнить, я бы лучше вернулась на каторгу и предпочла смерть.

Марта прижала руки к груди, глядя на меня с нескрываемым отчаянием.

– Но ты ведь не знаешь, на что обрекаешь себя, несчастная. Ведь радость женщины это быть любимой мужчиной, желать его, мечтать, радоваться минуте объятий и плакать при расставании. Носить и рожать его детей. Ты обрекаешь себя на вечное наказание.

Но я ее почти не слышала, я прикрыла глаза и снова увидела перед собой лицо Григория на фоне темного неба. Увидела, как ветер треплет его длинные черные волосы, как сверкают карие глаза из-под густых, ровных бровей.

– Я знаю на что иду. Ты даже не представляешь, насколько я знаю. И я радовалась минуте объятий, когда он сжимал меня своими сильными руками.

– О Боже! Ты…ты ему позволила? Ты…ты с ним…?

– Нет…Господи – нет! Но я бы так хотела, я мечтала и мечтаю об этом. Его объятия всего лишь несколько минут и эти минуты были самыми счастливыми в моей жизни. Ты говоришь о слезах при расставании? Я плакала. Я плачу каждую секунду из-за разлуки с ним. Мое сердце залито слезами, просто этого никто не видит. Желать – о, да я желаю, желаю так сильно, что голова кружиться от одной мысли о нем. НОСИТЬ И РОЖАТЬ ДЕТЕЙ? Если эти дети от него. От Григория! Я никогда не смогу его забыть и клянусь Богу или Дьяволу, что только он будет первым, кто прикоснется к моему телу, а если нет, то оно так и не достанется никому…Я лучше умру чем позволю. Перережу вены или брошусь в воду как моя мать. Но никто и никогда не тронет меня…

Марта суеверно перекрестилась.

– Замолчи, ненормальная, не богохульствуй. Я не буду с тобой спорить, ибо ты обезумела. Пусть будет так, а время расставит все по своим местам. Хочешь страдать? Страдай дальше и не замечай того счастья что ходит рядом. Скоро ты предстанешь перед царицей, станешь придворной дамой Ее Величества. Твой муж пусть и не особо красив, но он богат и знатен, по нему наверняка вздыхают многие дамы. А ты мечтай о своем офицере, если хочешь! Уверена, что он и думать о тебе забыл, у них в каждом порту по девке, ты мне поверь уж я то знаю.

Я в ревнивой ярости посмотрела на Марту, но знала, что няня, наверняка, права. Нужно жить дальше, идти вперед, а чувства спрятать так глубоко что бы о них никто не догадался. Но верить в то, что Он меня забыл не хотела. Меня бы это убило.

– Покажи мне мою комнату, Марта.

Женщина улыбнулась и радостно пошла вперед, звеня ключами.

– Сейчас ты увидишь самую красивую комнату в доме. Клянусь всеми святыми, что красивей ты не встречала…..Я сама занималась ее убранством, зная твой вкус.

Комната действительно поражала своей изысканной простотой и вместе с тем вкусом. Разукрашенная серебром, на синем фоне один цвет плавно переходил в другой. На стене висели картины с изображением моря, а я теперь любила его всем сердцем….Они были разными….такими непохожими. Вот бурная стихия поглощает истерзанный, разбитый корабль, швыряя его из стороны в сторону, как игрушку. А вот лагуна, залитая нежно розовым светом заката. А вот спокойное море и небо с солнцем в зените, казалось две пучины спорят между собой, о красоте свей синевы.

Картины так соответствовали состоянию моей души, словно их специально повесили здесь для меня. Тем более созерцание воды, кораблей напоминало мне о самом сокровенном….

Я обернулась к окну, большому на всю стену от потолка до самого пола, оно было прикрыто занавеской из темно-синего бархата. Марта дернула за шнурок, и штора отодвинулась, разделившись на две части. Дневной свет залил комнату, и она показалась еще прекрасней. Посредине красовалась роскошная постель под серебристым балдахином. По левую сторону стоял резной дубовый шкаф, а по правую секретер с множеством ящичков, с полкой для книг и письменными принадлежностями. Напротив кровати красовалось огромное зеркало с маленьким столиком для туалета, все убранство завершал великолепный персидский ковер ручной работы, также синего цвета.

Я подошла к окну в немом оцепенении от увиденной красоты, и ахнула, моему взгляду предстала зеркальная гладь озера. Два белоснежных лебедя скользили по нему в любовном танце.

– И это все это станет вашим. Ради этого всего можно забыть всех офицеров вместе взятых.

Минута очарования была нарушена. Я отпрянула от окна и задернула занавеску.

– Красивая золотая клетка, в которой сидеть мне до конца дней моих.

Я вздрогнул, когда двери в покои царицы распахнулись и камердинер в золотой ливрее громко позвал его по имени.

Трепеща, я зашел в покои государыни. И тут же склонился в глубоком поклоне. Елизавета Петровна восседала в кресле. Величественная, царственная. Довольно плотная, но эта полнота отдавала обманчивым здоровьем. Не для кого был не секрет, что императрица страдала от разных недугов и довольно часто в ее покои прибегал главный медикус Листок. Но сейчас она выглядела прекрасно или мне так казалось из-за волнения от встречи с ней. Роскошный парик, корона, парчовое платье в каменьях. Светло-зеленые глаза немного усталые, но смотрят прямо и с любопытством, нос великоватый, мясистый, тяжелый полный подбородок и высокомерно поджатые губы.

– Встань, мальчик – она говорила с легким акцентом, но бесспорная харизма делала ее голос особо привлекательным.

– Никитин Григорий Сергеевич?

Я кивнул не в силах произнести ни слова от волнения.

– Кирилл Григорьевич много о вас рассказывал. Как хорошего, так и не особо? Дерзкий, наглый, амбициозный. Дуэли, девки.

Я осмелился поднять глаза.

– Виноват, Ваше Величество. Но мое сердце, моя душа, а также моя верная шпага и моя жизнь принадлежат всецело вам и России-матушке.

– Как же. Принадлежат. На дуэли проткнут насквозь и кто тогда Родину защищать будет. Если все вы начнете шпагами махать и стреляться на войну идти некому станет. А она вот-вот объявлена будет.

Опустил глаза. Пообещать, что драться не буду не мог. Потому что лгать не хотел. Не приучен. Молчание всегда краше.

– Вон, даже не говоришь, что исправишься. Пришел зачем? Не на глаза мои прекрасны смотреть.

– Я бы и на глаза ваши прекрасные смотрел часами, не отрываючись.

– Ну не так я уже красива, как раньше была и не так молода…но приятно, черт возьми. Приятно.

Протянула полную белую ручку с небольшими пальцами и аккуратными ноготками, и я прижался к ней губами, чувствуя запах ванили и меда.

– Так чего просить изволишь, Гриша. За преданность свою, м?

При этих ее словах я встал на одно колено

– Ваше Величество. Преданность не продается и я никогда не посмел бы просить за это платы или чего-то взамен. Я прошу лишь только об одном. В кадетском корпусе со мной служили мой брат и друг, два честных и благородных сердца так же готовых биться за Ваше Величество до последнего удара. Эти люди просто мечтают иметь возможность защищать вас и если понадобиться умереть. Но волей судьбы один из этих людей не столь чистого происхождения. Я прошу дать им возможность доказать преданность Вашему Величеству и обрести в них еще четыре стальные руки, они готовы сражаться за вас до последнего вздоха.

Императрица улыбнулась, на ее полных, но бледных щеках заиграли ямочки. Ей шла улыбка. Вся она казалась мягкой, обманчиво теплой. Но я не смел заблуждаться и знал, что передо мной сильный и волевая женщина. Жестокая и решительная.

– О если бы просьбы всех моих придворных походили на твои, Гриша. Если друзья столь благородны как ты, сударь, то почему они до сих пор не здесь? В Измайловском для верных и преданных всегда место найдется. Особенно для желающих за меня умереть…Давайте ваши бумаги.

Я сунул руку за пазуху, выдохнул. Апраксин говорил, чтоб слушал и со всем соглашался, не смел перечить. Ликуя ликуя, сунул руку за пазуху и достал бумаги.

– Здесь два прошения, в которых мой друг и мой брат просят о вашей милости.

Царица взяла сверток из моих рук и, встав с кресла, не торопясь, медленно подошла к секретеру, обмакнула перо в чернила и размашисто подписала, а затем скрепила печатью. Протянула бумаги мне.

–Надеюсь, что эти люди и правда столь преданны, положение в стране оставляет желать лучшего. Официально война будет объявлена со дня на день. Заговоров тоже хватает. Окажи мне услугу, Гриша…

Царица открыла нижнюю полочку секретера и достала оттуда письмо.

– Вот это послание отвезешь и передашь лично в руки Франсуа Ля Боку. Жизнью отвечаешь за эти бумаги. Надеюсь на тебя. Сам Кирилл Григорьевич замолвил слово.

– Скоро во дворце состоится венчание князя Николая Потоцкого с моей протеже Екатериной Павловной Соболевской. Отвезете письмо и когда вернетесь буду рада увидеть вашего брата и его друга на свадебной церемонии. Тогда и обсудим их поступление в полк.

Я ощутил, как внутри, в грудной клетке образовалась зияющая дыра, в нее провалилось мое отчаянно дергающееся в агонии сердце.

– Чья свадьба, простите?

–Князя Потоцкого с опальной княжной Соболевской, которую я помиловала и вызволила из-под стражи, избавила от каторги. Ни в чем неповинное дитя не должно отвечать за грехи отца. Я не могла смириться с ее горькой судьбой.

–Вызволили? – У меня застрял ком в горле. Я с трудом произнес слово и ощутил как голос сорвался на хрип.

–Да именно, мы устроили девушке побег, а к тому времени у меня уже были готовы бумаги о ее помиловании. Какая грустная история любви, князь любил ее с детства, и она отвечала ему взаимностью, но злая судьба разлучила влюбленных детей на много лет, но они с честью пронесли свое чувство через испытания. Грех было не помочь воссоединиться любящим душам. Дети не отвечают за поступки родителей. Любовь должна побеждать.

–Любовь?!– Спросил охрипшим голосом и ощутил как раскачивается пол под ногами. Дышать совершенно нечем и я с трудом сдерживаюсь чтобы с хрипом не втянуть воздух развороченными легкими.

–Да любовь, такое редкое и прекрасное чувство в нашем, погрязшем в разврате, мире. Но ,пусть у этой истории будет счастливый конец, ведь они этого заслужили, пошли на все, что бы быть вместе.

–Да, на все – прошептал я, холодея от бешенства, поцеловал руку царице и словно пьяный вышел из кабинета. Мои собственные ноги казались мне ватными, а голова трехпудовой, свинцовой гирей. Вот и нашлась пропажа. Какая глупая ирония, то, что я считал ложью – оказалось правдой, она и в самом деле дочь изменника Соболевского, а то, что считал правдой, оказалось ложью. Ее чувства ко мне сплошной обман, жалкий спектакль, в то время как я сгорал на медленном огне, отчаявшись ее отыскать, она вернулась благополучно в объятия возлюбленного и при том с моей, мать вашу, помощью. Да, она действительно готова была пойти на все, но не ради любви ко мне, а ради страсти к своему ублюдочному жениху. Как же ловко ломала из себя недотрогу, сделала из меня полного идиота, который вместо того чтобы отыметь ее и сделать своей шлюхой на время плавания, отпустил, помог бежать, убил Ваньку и чуть не подставил своих. Говорила о любви! Черта с два! Она забыла обо мне в тот же день, или просто посмеялась над придурком офицером, которому так легко можно было запудрить мозги. Сукааа.

Как же хреново ощущать себя придурком, которого облапошили, которого просто подставили под плаху. Дрянь! Со мной никогда не происходило ничего подобного. Бабы вешались мне на шею, раздвигали ляжки и умоляли их отыметь самыми грязными способами, а потом писали письма да в речке топились если не отвечал. Дуры тупоголовые…Так я думал раньше. Начитались романов, придумали себе невесть что. А теперь сам…Такой же. Недоумок. Меня сделали как мальчишку, развели. В груди так горит, будто там сотни осколков и все они режут и колют с такой силой, что я, кажется, задыхаюсь.

-Искать мальчишку в этом лесу все равно, что иголку в стоге сена. – Проворчал один из бандитов

–Да уж точно. Но нам нужно остановить его, пока он не доставил письмо, которое грозит массой арестов и срывом всех планов.

Значит это не просто наемники, точнее это даже не бандиты, это заговорщики, но кто они и что затеяли? Политические интриги до этого времени были мне чужды. И я понятия не имел, что могло быть в этой депеше, да и в письме тоже. А они осведомлены довольно хорошо. Попахивает чем-то очень и очень мерзким. Переворотом, например. Завуалированно Розумовский имел ввиду именно это. Депешу нужно доставить во что бы то ни стало.

– Если доставит в крепость указ…все планы могут сорваться!

Крепость…Да, я должен направиться в Шлиссельбургскую крепость. И я понятия не имею, что может скрываться за ее каменными стенами. О крепости ходила весьма дурная слава. Я снова весь обратился в слух, возможно, кто-то из заговорщиков проговорится.

– Вы слышали о свадьбе Потоцкого?

Я внутренне напрягся, невольно, эти люди в масках, заговорили о событии, которое занимало все мои мысли даже больше чем сама депеша.

– Слыхали, как не слыхать. Об этом весь двор гудит. Странно, вдруг, откуда ни возьмись эта опальная княжна, при том, под покровительством самой императрицы. И кто, дочь прощелыги Павла. Да еще и замуж за Потоцкого. Я говорил, что он мне не нравиться, этот лис, и вашим и нашим.

–А я слыхал, что она красавица, каких поискать.

–Та еще шлюха, небось, переспала со всеми охранниками и тюремщиками. А то, как бы смогла сбежать с каторги! И пусть мне не поют песни, что сама императрица поспособствовала. Нужна она девка подзаборная самой царице…хотя и царица наша святостью не отличается. Тоже та еще…

У меня внутри поднялась адская, пылающая волна бешеной ярости, застилая глаза полотном, перекрывая мне дыхание. Я спрыгнул с дерева прямо на шею одного из ублюдков.

– Марает имя женщины тот, кто сам бесчестный шакал!

Перерезал бандиту горло. Сука. От уха до уха. Кровь брызнула в разные стороны. Трое других подонков, ошалели, от неожиданного нападения. Но уже через секунду сжимали в руках шпаги. Я столкнул труп с лошади и ринулся в бой, стараясь держаться спиной к деревьям, чтобы все противники оставались у меня на глазах.

–Вы безумец, сударь, если считаете, что вам удастся остаться в живых и справиться со всеми нами. Лучше сдавайтесь по-хорошему. Отдайте письмо и мы отпустим вас, скажем остальным, что вы сбежали…Вы ведь умеете хорошо бегать, а Ваша Светлость?

Бандит нагло захохотал, а с ним и двое других

– Но-но, не слишком ли сильно сказано, сударь?! Одного из вас, увы, уже нет с нами. А еще двоих мне, возможно, тоже удастся отправить на тот свет. Вы, господин карлик, можете оказаться среди них.Как думаете остальные вернуться или ваши тела останутся тут кормить червей и удобрять землю?

И я презрительно засмеялся. Бандит и правда был небольшого роста, с длинным, узким носом и двумя посаженными близко глазками. Он напоминал белобрысую обезьяну с румяными толстыми щеками.

–Ах ты, щенок, я кишки тебе выпущу!

Распаленный гневом коротышка сделал грубую ошибку и напал слишком резко, он тут же получил молниеносный удар шпагой в живот и с криком повалился с лошади. Двое других тут же бросились на меня. Я ловко отражал удары, мне помогали молодость и задор, адреналин от драки зашкаливал. Я ведь лучший ученик по фехтованию. Имел знаки отличия. Выигрывал поединки. Вот наконец-то применю свои навыки на деле. Не считая дуэлей, естественно в которых поднаторел за годы обучения.

Я уже получил несколько царапин, но мне было на них насрать. Главное, что беспокоило, чтобы те пятеро не вернулись. Заметил, что один из бандитов выбился из сил, и рана у него на лбу кровоточила, сильно ему, мешая, кровь капала на глаза. Я сделал ложный выпад в сторону, а потом силой вонзил острие шпаги бандиту в горло, тот с хрипом завалился, рухнул на землю, запутавшись ногами в поводьях. Лошадь с диким ржанием понесла его в глубь леса.

Я слишком долго задержал свой взгляд на убитом и в этот момент почувствовал жгучую боль над левой ключицей. Шпага последнего нападавшего насквозь пробила плечо, и кровь фонтаном брызнула на мундир. С диким ревом я бросился в драку, но противник оказался сильным и выбил шпагу у меня из рук. Я не растерялся, быстро вскочил на спину лошади во весь рост и ударил бандита каблуком сапога по переносице, послышался отвратительный хруст и тот закрыл лицо руками. Я бы справился с ними сам. Мне реально хватило бы сил, возможностей и азарта. Если бы не появился еще один. Видимо его прислали проверить что происходит у остальных.

Я наклонился и вырвал шпагу из рук одного из мертвых нападавших, лежавшего у ног чужого коня, на которого я успел взобраться. Появившийся мужчина бросился ко мне. Бой был неравный. Я измотанный, израненный, весь в мелких порезах, из раны на плече течет кровь, она уже залила мундир и рубашку и совершенно свеженький, здоровый, как буйвол, противник верхом на гнедой кобыле. Но, тем не менее, мне удалось выбить врага из седла. Я и сам спрыгнул с лошади, неловко подвернул ногу и выронил шпагу. Вдали послышался конский топот, приближались его дружки. Нужно было поторопиться, иначе живым мне уже не уйти. Я схватил оглушенного от удара о землю противника за острие его шпаги и силой дернул ее на себя, от неожиданности бандит выпустил ее из рук и тут же завязался рукопашный бой. Я понимал, что должен выжить, во мне, как всегда, проснулся тот самый дьявол, которому в принципе наплевать на смерть, но упрямство не даст умереть. Я озверел от боли, от запаха крови и от понимания, что возможно сейчас сдохну, потому что еще с парочкой точно не справлюсь. Топот копыт приближался. Мужчины упали на землю, и я сжал железной хваткой горло противника. И вдруг мой правый бок обожгла такая дикая боль, под ребром, что у меня потемнело в глазах. Бандит вонзил в меня кинжал по самую рукоять. Я выхватил револьвер из-за пояса врага и выстрелил ему в голову. Шатаясь, отступил в сторону, едва держась на ногах, выдернул кинжал, торчащий под ребром, и швырнул его в кусты, зажал рукой глубокую рану в боку. Кровь хлыстала фонтаном, нужно поскорее убираться. Мой терпеливый конь с радостным ржанием пришел на зов хозяина, послушно прогнулся, помогая забраться к себе на спину.

– Гони, Ветерок, гони милый… – прохрипел я и потерял сознание.

На минуту вся кротость князя испарилась, и глаза блеснули гневом.

–Это почему не можете? Вы моя невеста – будущая жена, я вправе дарить вам подарки.

– А я не люблю быть за них обязанной – мне ужасно хотелось надерзить ему, в его напыщенную физиономию. Возомнил себе, что может меня купить.

Он постарался унять гнев, понял, что не время показывать характер, тем более дядя, наверняка, учил его вести себя по-другому.

– 

Екатерина Пална, вы не понимаете, что стали значить для меня, я не отношусь к вам как к простой сделке, вы похитили мое сердце. Я просто пытаюсь понравиться вам, завоевать вас. Я не знал, что вам подарить, я видел, у вас нет украшений, драгоценностей…

Он говорил одно, а глаза его сверкали недобрым огнем. Светские речи в устах негодяя, да он мечтал наброситься на меня. И я чувствовала это интуитивно. Князь был опасен, где-то в глубине души я его боялась. Этого мерзкого блеска в глазах, этих рытвин на лице и его неприятного тонкого рта. От одной мысли, что он меня коснется начинало тошнить.

–Мне бы хотелось, что бы вы его надели.

С этими словами он достал кольцо из коробки и взял мою руку в свою. И я уже не смогла противиться, нужно быть не истинной женщиной, что бы отказаться от такой роскоши. Кольцо пришлось мне впору, и так ослепительно засверкало в солнечном свете, что мне захотелось зажмуриться. Но я посмотрела в глаза жениха и, не отводя взгляда, сказала.

– Я не приму это кольцо. Оно прекрасно, но оно слишком дорогое для простой невесты вроде меня.

–До свадьбы осталось всего две недели, у вас будет время подумать.

Сказал он.

– Не снимайте…если решите, что не хотите принять подарок отдадите потом. Прошу вас.

Петр откашлялся, словно прерывая наш разговор.

– Подумайте хорошо, моя милая, мне бы от всей души хотелось, что бы этот брак все-таки стал союзом любви и мой дом наполнился бы детскими голосами.

«Конечно, сразу две выгоды» подумалось мне и кольцо обожгло кожу на пальце, словно впилось в нее шипами.

– Сейчас я не готова принять такой подарок.

Сняла перстень и протянула жениху.

– НЕТ! Вы возьмете это кольцо! В противном случае… —Николай явно терял терпение и готов был вспылить. Не привык к отказам. – Вы сами об этом пожалеете.

Он не поцеловал моей руки, коротко поклонился и направился к двери. Кольцо так и осталось в моей ладони.

Петр подошел ко мне вплотную и тихо проговорил, его голос был похож на шипение змеи.

–– Не слишком задавайся, девчонка. Неблагодарная сучка, мой племянник увлекся тобой, пусть для меня это полная неожиданность, но это так. И ты могла бы веревки с него вить, если бы была поумнее. Но ты такая же идиотка как твоя мать. В вашем семействе это видно в генах. Берегись, из любящего ягненка Колька может превратиться в злобного зверя. Кстати, это кольцо он заказал для тебя из Парижа у самого знаменитого золотых дел мастера, после твоего приезда. Оно стоило целое состояние, подумай о том, какие несметные богатства он бросит к твоим ногам в случае твоей благосклонности. Кольцо надень и не смей снимать! Не то я точно сделаю так, что ты пожалеешь…, слыхал сейчас мужиков в армию призывают. И Савелий твой…ох как подходит.

Не дав мне опомниться, Потоцкий старший ушел.

Осторожно стараясь причинять, поменьше боли я принялась зашивать раны. Раненный был настолько слаб и измучен, что не мог кричать, он тихо стонал, и каждый его стон заставлял мое сердце обливаться кровью. Он ловил воздух запекшимися губами, и мне хотелось осыпать их поцелуями.

– Намочи его губы водой, Лиза.

От напряжения у меня затекла спина, заныли руки, пот струился градом по лицу. Время от времени Савелий промокал мне лоб влажным платком. Наконец с первой раной было покончено. Со второй дело обстояло сложнее. Было неясно насколько она глубока. Я промыла ее, как и первую и так же зашила. Потом мы втроем повернули юношу на бок, и я обработала сквозное отверстие в руке и помолилась богу за то, что вражеская шпага не пронзила его сердце.

Через час, когда все бинты были повязаны, а раненный забылся в тревожном сне я буквально рухнула на пол и прислонилась горячим лбом к кровати

–-И что теперь? Прошептала не совсем уверенная в правильности своих действий.

Савелий погладил меня по голове

–Все в руках божьих, моя птичка, крепись, если он переживет эту ночь, будет жить, это я тебе говорю.

Я тихо заплакала, уткнувшись лицом в ноги Савелия, тот зыркнул на Лизу и взглядом показал на дверь. Та кивнула и быстро удалилась

–Вы сделали все, что могли и умели, молитесь, моя милая.

–Я не переживу если он умрет – зарыдала во весь голос – не переживу, понимаешь?

–Понимаю, идите, умойтесь, и попейте горячего чаю. Дождитесь Марту, она знает о ранах больше чем мы.

Он поднял меня с пола, прижал к себе и погладил по спине.

–Не плачьте, моя хорошая.

Я, шатаясь от усталости и слабости, подошла к шкафу переоделась в чистое платье, так как мое было запачкано кровью. И в этот момент услыхала, что к дому приближается группа всадников.

Сердце снова быстро забилось. Я почувствовала, что раненный в моей комнате и отряд у ворот имеют между собой непосредственную связь.

Раздался громкий стук.

– Именем Ее Величества, приказываем открыть ворота!

Я бросилась к зеркалу, быстро поправила прическу, покусала бледные губы, высунулась в окно и громко крикнула.

–Вы что оглохли все? Отворяйте ворота, бестолочи!

Прошло уже несколько дней, с тех пор как раненный появился в доме. Его дела шли на поправку. Я дежурила у его постели день и ночь. Мне удавалось кормить его из ложечки бульоном, положив его голову к себе на колени. Я расчесывала его непослушные кудри, вместе с Мартой меняла ему белье. Брила его отросшую щетину. С тех пор как он стал чувствовать себя намного лучше мне казалось и я рождаюсь заново на свет…но пока что он мало приходил в сознание и часто бредил. А Марта говорит, что на моих бледных щеках заиграл румянец, появился аппетит, и я с удовольствием снова стала петь…как когда-то в беззаботном детстве, когда ничего казалось, не угрожало маленькой княжне Соболевской и вся жизнь была только впереди, а несчастья не могли обрушиться ледяным дождем на ее голову.

В усадьбе воцарился покой, только Марте все это совсем не нравилось. Затишье перед страшной бурей…вот что это, думалось ей и она говорила мне об этом.

– Сколько еще придется страдать моей маленькой золотой птичке, ведь он придет в себя и должен будет уехать, разбив твое сердце. А еще Потоцкий и свадьба….Ну вот какого лешего этого офицера принесло именно к нам в дом. Возможно, ты и забыла бы его. Поистине неисповедимы пути Господни.

– Не забыла бы! Никогда! Это сама судьба! Как же иначе! Просто я его, а он мой! Мы созданы друг для друга!

– Наивная…золотая наивная птичка, какое же ты еще дитя. Неразумное, светлое и чистое. Посмотри на него. Он же разорвет твое сердце.

– Оно разорвется без него намного быстрее.

– Боже спаси и помоги! Пусть все разрешится! Пусть случится чудо!

Я прижалась горячим лбом к стене и тихо заплакала, а из комнаты раненного доносились ругань и проклятия. Нет, он меня не забыл, и он меня искал, а когда нашел, осыпал оскорблениями. Неужели он и правда считает меня шлюхой, падшей женщиной? А ведь я сама виновата, позволять ему такое…Потому и считает…Дура. Какая же я дура! Коснулась пальцами своих губ. Но какими страстными были его грубые поцелуи, и какими обжигающими дерзкие ласки. Впервые в жизни я так много позволила мужчине и нисколько об этом не жалела. Я бы позволила и больше, ему, единственному любимому, но только бы это не достаться Потоцкому. Пошатываясь как пьяная, спустилась на кухню, отыскивая служанку.

– Лиза, пойди к раненому, поменяй повязки и накорми бульоном. А я пока переоденусь.

Я едва успела подняться к себе, как услышала, что к дому подъезжает всадник. В силуэте в темном плаще узнала посыльного князя. Мое сердце гулко забилось. Не хватало, чтобы этот верный пес князя пронюхал, что в доме есть посторонний. Нужно немедленно спуститься к нему.

Я сбежала вниз по ступенькам и вышла во двор как раз в тот момент, когда всадник спешился.

– Савелий! – зычно крикнула – К нам посыльный от князя! Пусть передохнет с дороги, а ты поставь коня в стойло, да напои. Пошустрее, пошустрее. Его сиятельство умаялись, да, Иван Васильевич?

Старик понимающе кивнул и пошел выполнять приказание

– Ваша светлость! Сударыня!

Мужчина склонил голову, приветствуя меня, но его любезность не скрывала пронзительного любопытного взгляда. Ищейка Николая, его верный пес и где он только таких брал…

– Идемте в дом, Иван Васильевич, вы устали, верно, с дороги.

– Нет, сударыня нисколько, я тороплюсь и посему буду короток. Вот письмо от князя. Он просил дать ответ немедленно.

Я развернула послание дрожащими пальцами.

«Приветствую вас, моя прекрасная невеста! Буду краток, до меня дошли слухи, что в нашем лесу скрываются разбойники и бандиты, а посему ваше присутствие в усадьбе не безопасно. Прошу вас переехать в мои владения как можно быстрее, что бы я был за вас спокоен. Несколько вас не стесню. Любящий вас Николай».

Что-то здесь было не так, но я не могла понять что именно.

– Передайте князю, что мне сейчас нездоровится, но через недельку я с удовольствием посещу его имение, а пока что врач запретил мне двигаться и вставать с постели. Но я не удержалась…когда вас увидела из окна. Так ждала весточку от князя.

Как же сильно я ненавидела Николая в эту минуту. Каким- то образом он словно чуял, что здесь что-то происходит. Хоть бы сам не приехал.

Я демонстративно закашлялась.

– Да и вы, Иван Васильевич, близко не подходите, хворь моя заразная хоть, и иду на поправку. А теперь прощайте и передайте ответ моему жениху.

Я была настолько счастлива, что мне стал совершенно безразличен Потоцкий, да кто он в сравнении с моим возлюбленным? Который, защитит меня хоть от самого дьявола. Такой храбрый, такой сильный. Мне хотелось немедленно уехать из этого дома, забыть о ненавистной помолвке….Я вихрем ворвалась в комнату Марты. Няня сидела в плетеном кресле у окна и вышивала.

– Собирайся, Марта мы уезжаем. Бери только самое необходимое.

От неожиданности, женщина укололась иголкой и громко ойкнула.

– С ума сошла, что ли, куда уезжаем?

–-Мы бежим из этого проклятого дома! Быстрей же, у нас совсем мало времени, прикажи девкам вещи складывать!

– А как же свадьба? – Марта была в ужасе. Она отложила пяльцы на стол, вскочила с кресла.

– К черту свадьбу, ее не будет! – Я нервно выглянула в окно, затем задернула занавеску из белого шелка и повернулась к няне.

– Ну и куда мы побежим, глупая, власти найдут тебя везде. Да и нет у нас никого…куда бежать-то?

– Это у тебя нет, а у меня есть любимый и долгожданный.

И наконец, до Марты дошло, она возмущенно всплеснула руками.

– Бежать с любовником? Совсем с ума сошла? Ты в своем уме? Позорница! Срам то какой!

– Замолчи, Марта, не смей так говорить, что ты знаешь? Он предложил мне стать его женой. Собирайся, черт возьми, я еду с тобой или без тебя, решать только тебе.

– Это что за… Женщина не на шутку разозлилась, и грозно двинулась к воспитаннице.

– Не время для поучений, если вы с Савелием не соберетесь, я поеду без вас и никому меня не остановить. Я иду в конюшню, пусть готовят лошадей. Мой моряк сумеет меня защитить!

– Хотелось бы в это верить, сумасбродная девчонка, он тебя погубит!

Но я уже выбежала из комнаты, оставив ошарашенную Марту, а сама стремглав бросилась в конюшню.

Каждое утро Савелий с любовью чистил княжеских скакунов, я знала, что непременно найду его там. Отворила тяжелую деревянную дверь, в нос ударил запах сена и конского навоза, но я любила этот запах, в отличие от других знатных особ своего возраста. С лошадьми я провела почти все свое детство, наблюдая, как Савелий ухаживает за ними, как подковывает строптивых жеребцов. Савелия в конюшне не оказалось, и Васька прохвост, где то подевался, пятнадцатилетний сын стряпухи Евдокии, помогал Савелию в уходе за лошадьми.

Я подошла к Ветру, жеребцу Григория, погладила вороного по гриве, тот пошевелил ушами и довольно фыркнул. Красавец, бока лоснятся, блестят, грива густая, буйная. Я услышала за спиной движение. Наверняка конюх растяпа вернулся.

– Васька, ты здесь? Запрягай лошадей и готовь карету. Мы уезжаем немедленно. Да поживей! Где ты там?

– Далеко ли это вы собрались, сударыня?

От звука этого голоса я вскрикнула и резко обернулась. Николай Потоцкий стоял у меня за спиной и с ним трое вооруженных до зубов людей. Колька демонстративно положил руку на эфес своей шпаги. Его лицо было перекошено от злости, правый глаз нервно подрагивал, а на скулах играли желваки. Каким-то десятым чувством я поняла, что мой жених все знает.

– Куда это вы собрались моя милая, надеюсь меня навестить?

Я с трудом уняла дрожь в своем теле. Терять мне уже было нечего. Наверняка его ищейка не уехал, а все здесь пронюхал еще вчера днем.

– Нет, не вас, я уезжаю из этого дома и расторгаю наш с вами договор!

Николай нехорошо улыбнулся и приказал закрыть дверь конюшни на засов изнутри. Его слуги тут же исполнили просьбу. Я попятилась спиной к стогу сена.

– Расторгаете, значит? А вы хорошо подумали, прежде чем принять такое опрометчивое решение? Вы знаете, что вас ждет в этом случае? Вы уйдете ни с чем. Здесь все мое! Все! Вы забыли, у вас ничего нет, моя милая! Даже имени!!! Вы можете убраться отсюда босиком, в том, в чем пришли, в тюремной робе!

– Да хоть голая пойду, босиком, по снегу. Без копейки, без гроша. А вы меня не пугайте, не из пугливых, за меня есть, кому постоять, а ваших жалких подарках я не нуждалась, и нуждаться никогда не буду.

С этими словами я сорвала с пальца кольцо, которое он мне подарил, и бросила ему в лицо.

– Я расторгаю нашу помолвку, и пусть ваши люди будут тому свидетелями!

Я с ненавистью смотрела на своего жениха, на его некрасивое искаженное гневом лицо. Осмотрелась, выискивая пути к отступлению, или какое либо оружие, но кроме конских сбруй и уздечек в конюшне ничего не было.

– Я выхожу замуж за другого… – я не успела договорить, князь подскочил ко мне и наотмашь ударил по лицу. У меня загудело в голове, а во рту появился соленый привкус крови. Я прижала руку к разбитой губе.

– Прекратить немедленно! – рявкнул Потоцкий – Значит так! Я прекрасно знаю, кто прячется в этом доме, и на чью помощь вы рассчитываете и если вы хотите ему смерти, то продолжайте в том же духе!

Я побледнела, попятилась назад и упала в мягкое сено, голова стремительно кружилась, и ноги отказывались подчиняться.

– Неужели ты думала, что я позволю тебе добровольно сделать из меня посмешище? О нет, моя милая, за дверью комнаты, где ты прячешь этого подлеца стоят мои люди, и они растерзают его на куски стоит мне приказать. И никто меня за это не осудит. Ты этого хочешь? Он здесь один и он ранен, мои люди выпустят ему кишки как свинье на бойне!!! Если ты не поедешь со мной! А что бы исключить погоню и всякое преследование со стороны твоего любовника, ты напишешь ему записку. Напишешь, что все, что было это ложь, что ты просто его обманула из кокетства или из-за чего угодно, а теперь ты едешь к своему жениху, которого любишь, а ему желаешь счастья. Ясно? Или не важно, что ты там напишешь, главное, что бы он в это поверил, а затем мы уедем, и ты будешь дожидаться свадьбы в моем доме!

– Я не буду этого писать.

Я с ужасом представила, что теперь будет, как жестоко со мной разделается Николай, когда я окажусь в его власти. Но еще больше – как сильно возненавидит меня Гриша.

Потоцкий кивнул своим людям и те пошли к выходу из конюшни, на ходу заряжая револьверы.

– Нет, нет, я сделаю все, что вы хотите, все что хотите, прикажите им остановиться! – Я в отчаянье обхватила голову руками.

Потоцкий махнул рукой и трое головорезов стали как вкопанные.

– Бумагу и чернила, Яшка.

Долговязый и худой, как щепка, слуга кинулся выполнять поручение.

– Я буду писать прямо здесь?

– А что ты думала я дам тебе возможность войти в дом? Нет, ты теперь ни на шаг от меня не отойдешь. А письменные принадлежности я всегда вожу с собой. Вместе с доской для письма. Иногда мне приходиться много времени проводить в седле, и я вынужден писать прямо в дороге.

Яшка появился через несколько минут и притащил с собой все, о чем просил князь.

«Дорогой Григорий Сергеевич, простите если обидела Вас, дав ложную надежду, но то лишь была моя Вам благодарность за то, что Вы спасли мне жизнь. Не держите зла на меня, может, не ведала что творю, но на миг мне показалось, что я могу быть с Вами. Но это лишь на миг. Я вынуждена уехать, что бы сохранить верность возлюбленному жениху моему и венчаться с ним в срок. Еще раз искренне прошу Вас простить меня. Поправляйте свое здоровье в моем имении столько, сколько потребуется, мои люди в Вашем распоряжении. Думаю и жених мой не стал бы возражать, тем более после того что Вы для меня сделали, буду рада ему о Вас поведать и о вашей чести, и благородстве. Низкий поклон Вам.

Прощайте.

Екатерина Павловна Соболевская».

Дрожащей рукой подала письмо князю. И, кажется, сердце на части порвалось, кровью истекло, я буквально чувствую, как она капает внутри и обжигает глаза слезами. Тот вырвал у меня бумажку и жадно пробежался по ней глазами. Затем злобно ухмыльнулся.

– Вы великая актриса Екатерина Павловна, от кого это в вас? Наверняка от папаши – француза, ваша маменька явно большим умом не обладала.Ты, Яшка снеси записку Марте, домоправительнице и вели передать графу,…затем нас догонишь.

Николай больно схватил меня под локоть и потащил за собой.

– Идемте, сударыня, нам пора, у ворот с другой стороны, нас ждет моя карета.

Я хотела вырвать руку, но князь сжал ее еще сильнее, и девушка закусила губу от боли. Во дворе я хотела обернуться на окна дома, но князь толкнул меня вперед к карете. Я села на роскошные белые сиденья и Николай напротив. Я стиснула зубы так крепко, что стало больно, чтобы не зарыдать от отчаяния. Ну вот и все! Теперь, правда, все кончено. Никитин никогда ей больше не поверит особенно после этого письма, а через несколько недель состоится венчание с Потоцким. И тогда Гриша будет утерян для меня навсегда. События развернулись столь стремительно, что мне казалось все дурным сном ведь каких то полчаса назад я целовала моего Гришу, как оказалось на прощанье… В последний раз…..А теперь я в карете с ненавистным князем, который с триумфом смотрел на меня сидя напротив. Нет, я не заплачу, не доставлю ему такого удовольствия. Как только мне удастся остаться одной я убью себя, но этому гаду не достанусь никогда. Я с ужасом представляла себе, что меня ждет в доме князя, нисколько не сомневаясь, что все правила будут уничтожены и сегодня же ночью он предъявит свои права на меня что бы сломить мою волю. Заставит жестоко расплатиться за свое унижение. Князь видимо прочел мои мысли.

– Если вы думаете, что вам удастся покончить с собой, вы ошибаетесь. В моем доме на всех окнах решетки, а вас будут стеречь мои люди, так что эту глупость можете выкинуть из головы. Скоро мы поженимся, и клянусь, я сумею вас привести в чувство.

С этими словами он достал из кармана своего камзола батистовый платочек и, смочив его водой, из фляги хотел стереть кровь с моей разбитой губы. Но я грубо и с отвращением оттолкнула его руку.

– Напрасно ты себя так ведешь. Ведь я могу быть нежным и внимательным. Хотя брыкайся, сколько хочешь, я имею полное право принудить тебя. И не буду с тобой особо церемонится, тебе же хуже, если не хочешь по-хорошему.

Я бросила на него взгляд полный презрения.

– Только силой ты и можешь, по-другому, такие, как ты, не умеют.

Князь засмеялся ей в лицо.

– С тобой нет! А зачем мне стараться, думаю, ты уже не девственница чего ж мне нежиться с тобой? Хотя судя по ужасу на твоем лице, смею предположить, что я все еще могу быть первым.

– Да, он не такой как вы. Но сейчас я очень об этом жалею.

Князь метнул на меня взгляд полный злобы, казалось, он снова может меня ударить, но он сдержался.

– Ну и глупец твой граф! Я бы на его месте воспользовался маленькой наивной дурочкой!

– Как же я вас презираю!– Мне хотелось плюнуть ему в лицо

– Ну и что, презирайте, сколько хотите, сегодня ночью вы будете принадлежать мне, нравится вам это или нет.

– Ни за что, лучше смерть!

Он снова мерзко засмеялся.

– Вы не умрете, моя дорогая, я не позволю. Может, когда надоедите мне.

Весь оставшийся путь я молчала, не в силах думать ни о чем другом кроме как о своей судьбе, которая изменилась так быстро и так решительно….Неожиданно полил дождь, как будто небеса плакали вместе со мной. Запахло сыростью и мокрой листвой, я всегда любила дождь, но сейчас он нагонял на меня еще большую тоску. В окне проносились деревья с желто – багряной листвой, осень полностью вступала в свои права.

– Что будет теперь с моими слугами, с Мартой и Савелием? Тихо спросила я, так и не повернув к нему головы. Смотреть противно, рвотные спазмы к горлу подступают и хочется заорать от отчаяния.

– Мне следовало бы их наказать за то, что помогали вам и покрывали, а не сообщили немедленно мне, продать бы их какому-нибудь проходимцу за гроши. Но я буду великодушен, они приедут к вам, но после нашей свадьбы. И, конечно же, если вы будете хорошо себя вести. А насчет вашего воздыхателя не беспокойтесь. Никто его не тронул. Пусть выздоравливает и убирается восвояси, думаю, после вашего письма это произойдет довольно быстро. Да и вряд ли он будет искать с вами встречи, после всего, что вы ему написали.

Утром погода изменилась, солнце сияло и нежно грело, багряные листья сверкали хрустальными каплями росы. Я тоскливо посмотрела на дорожки в княжеском саду, усыпанные опавшими листьями. Стало невыносимо на душе, мерзко. Я посмотрела на молоденькую прислужницу, которая держала на вытянутых руках наряд.

Я сбросила ночное одеяние, и с помощью служанки облачилась в принесенный ею наряд. Села у зеркала, но даже не посмотрела на свое отражение. Какая теперь разница как я выгляжу. Чем хуже, тем лучше. Но восторженные щебетания молоденькой прислужницы говорили об обратном. Варя расчесывала черепаховым гребнем мои золотые локоны, неустанно восхваляя их необычную красоту. Наконец туалет был окончен, и я спустилась к завтраку в столовую. Стол, застланный кружевной белой скатертью, ломился от разных кушаний. Булочки. Блинчики, творожники, чашечки с вареньем и вазочки с медом. Посреди стола дымился клубами пара нарядный самовар.

Отец и сын уже начали завтракать, Петр Владимирович пил чай и читал книгу, а Николай смотрел на пустую тарелку и нервно постукивал по фаянсу кончиком серебряного ножа. Этим утром он совершенно не походил на пьяного безумца, каким явился мне вчера ночью. Князь был аккуратно причесан, тщательно побрит и одет в дорогой бархатный зеленый камзол с белоснежным жабо и такими же лацканами. Он мог бы быть хорош собой, но презрительная складка у рта, следы от перенесенной оспы и рыбьи глаза портили всю картину.

Николай вежливо встал из-за стола и направился ко мне, чтобы поприветствовать. Его глаза горели восхищением.

Старый князь оторвался от чтения и заметил:

– Вам очень идет голубой цвет, дитя мое – он снова уткнулся в книгу и продолжил – надеюсь, вы пришли в себя? Судя по- вашему выражению лица, то скорей всего да. Вот и хорошо, потому что завтра вы приглашены самой царицей, вы и ваш жених, ее Величество желает познакомиться с вами. Я очень надеюсь, что вы будете вести себя надлежащим образом.

– У меня для вас сюрприз – сказал Николай и поднес обе мои руки к своим губам – я хочу, что бы вы меня простили!

Князь на минуту выпустил мои запястья, он хлопнул в ладоши, и дверь залы распахнулась, в комнату зашло бессчетное количество слуг, у каждого в руках корзина с алыми розами.

– Вы простите меня за мою грубость, сударыня? – Николай поцеловал мои холодные пальцы и с надеждой посмотрел мне в глаза.

– Да, – кивнула – о, боже, где вы достали столько цветов?!– Воскликнула и достала из корзины благоухающий бутон, поднесла к лицу. С Самого детства я любила цветы у нас в усадьбе была целая оранжерея и три садовника. Что там теперь происходит? Кто знает…Невыносимо захотелось домой, а потом обожгло сознание пониманием, что дома у меня нет. Отец никогда не считал меня своей.

– Утром ездил в лавку цветочника и скупил все розы.– Самодовольно сказал князь и подставил мне локоть, что бы проводить к столу.

Я недоумевала, откуда такие перемены, Николай с утра словно стал другим человеком. Что ж его нынешнее обличье нравилось мне куда больше.

Я думала о предстоящей встрече с императрицей, неужели придется изображать из себя влюбленную, после того как все мои мечты так жестоко рухнули, мне совершенно не хотелось играть в игры Потоцких. Но, тем не менее, ужасно хотелось побывать при дворе, увидеть царицу…Если бы поговорить с ней, все рассказать! Господи, кто бы мог подумать, что я, поеду на встречу с самой государыней. Я, которая еще вчера прятала в дырявый карман арестантской робы ломоть хлеба, чтобы поделиться им с голодными товарками, которые могли поубивать друг друга за жемчуг с моего платья.

Спиридов нервно ходил по библиотеке и курил трубку, только что прибыл гонец от Румянцева. Турки объединились с Крым-Гереем и напали, крымское войско дошло до Бахмута, и было отброшено полками Петра Румянцева. В Турции арестовали русского посла Обрескова, таким образом, Турция объявила России войну. Наступали тяжелые времена, от учений нужно переходить к боям. Спиридов посмотрел на гонца, тот стоял по стойке смирн», и ждал распоряжений генерала.

– Много потерь?– Хмуро спросил Спиридов

–Много, Ваша Честь!

– Свободен!

Гонец откланялся, а генерал в задумчивости посмотрел в окно, с удивлением заметил первые хлопья снега, одинокие редкие снежинки бились о стекло и тут же таяли. В дверь громко постучали.

– Ну, кто там еще?– недовольно буркнул Спиридов, он думал о ребятах, с которыми придется расстаться из-за начавшейся войны.

– Капитан Никитин, Ваша Честь, можно войти?

–Проходи, Глеб, вольно! С чем пожаловал?– Спиридов хмуро смотрел на парня. «Мои ж вы соколы, вот и кончилась ваша мирная жизнь».

–Брат мой приехал, приказ привез!

– Гришка? – Глаза генерала радостно заблестели – Где он, прохвост эдакий, почему сам не принес?

– Ранен он, Ваша честь, рухнул без сознания перед воротами.

– Вели сюда нести! Где он?

– В казарме.

Спиридов приказал принести раненного офицера к себе в покои и вызвать фельдшера.

Я чувствовал, что совершенно выбился из сил, сильный кашель душил меня, а дым разъедал глаза и обжигал легкие. Ощущал, как пощипывает кожа, и ноют едва зажившие раны. Но в доме все еще могли быть люди, я слышал их стоны из густой пелены дыма. Под обломками потолочной балки точно оставался еще кто-то я видел, носок обуви. На помощь пришел брат и мы с трудом разгребли горячие куски дерева, Показались ноги в черных кожаных сапогах, мужчина был зажат огромным куском рухнувшей люстры и явно был без сознания, но живой. Я тронул его руку, чтобы убедиться в наличии пульса. От огня его спасли именно обломки, но он скорей всего надышался дымом и гарью. Глеб склонился над несчастным и повернул на спину. Мы оба узнали дядю жениха – жениха Петра Николаевича Потоцкого.

–Нужно вынести его отсюда – сказал Глеб и наклонился над князем, вдруг брат замер, затем его рука потянулась к камзолу Потоцкого.

– Что ты делаешь? – тихо прошептал я, когда увидел как Глеб взял пальцами одну из пуговиц и пристально всмотрелся в ее рисунок, предварительно протерев поверхность от пепла и сажи. В витых листьях гравировки красовались две заглавные буквы «П.П.».

Братья переглянулись, оба подумали об одном и том же. Я достал из-за пояса нож и, срезав пуговицу, сунул ее в карман. Затем расстегнул камзол князя, что бы тому легче дышалось. Внезапно заметил во внутреннем кармане краешек белой бумаги. Бросил взгляд на Глеба, тот едва заметно кивнул, и я достал конверт, сунул себе за пазуху. Вокруг имения почти никого не осталось, лишь повозки с трупами.