© Бриолле Е., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

16 мая 1912 года, четверг

Сил больше не было. Дышать становилось всё труднее. Она кашляла, кашляла и судорожно пыталась поймать ртом ночной туман. Единственное весло зашаталось и соскользнуло в воду. Её трясло от холода и от мысли, что если она не выплывет, то никто так ничего и не узнает.

Пытаясь унять кашель и боль в разрывающихся лёгких, она медленно опустилась на дно лодки и посмотрела в небо. Звёзд не было. Девушка взяла в руки свой тяжелый, как её жизнь, талисман. Глаза стали закрываться, потом она снова закашлялась… В голове звучало только одно: «Fluctuat nec mergitur… Fluctuat nec mergitur…»[1].

В мае весь Париж при первой же возможности пересаживается на велосипеды и несётся за город. Всем хочется забыть о душных магазинах, кабинетах и квадратных комнатах и отправиться в компании друзей навстречу легкомыслию и веселью.

Честные работяги и мидинетки, студенты и кабинетные крысы собирают утром корзинку с бутербродами и мчатся на площадь Этуаль[2]. К ним подъезжает пыхтящий паровой трамвай № 38, упаковывает по сто человек в свои вагоны и увозит счастливчиков за город.

Чопорные и менее чопорные дамы с кавалерами, детьми, собаками, соломенными шляпами и зонтиками дружной толпой осаждают поезд, уходящий в Рюэй-Мальмезон и Шату. Они кутаются в платки, чтобы не дышать сажей и дымом, и поднимаются на империал. Многие уже друг друга знают, а остальные скоро познакомятся.

У станции шумную толпу встречают и ведут к эллингам. Мужчины переодеваются в экзотические матроски, сапоги и подкручивают усы в форме велосипедных рулей. Их спутницы поправляют воланы на платьях и раскрывают голубые, желтые, зелёные и красные шёлковые зонтики. На головах выбравшейся на отдых публики красуются «горшки с цветами», «дыневые колокольчики», «бразильские широкополые шляпы», рыбацкие береты с красными помпонами, мягкие кепки моряков и жокеев, полосатые колпаки и даже вызывающие пиратские платки!

Спустив лодки на воду, парижане забывают о столичных проблемах. В одной лодке дети подгоняют сидящего на вёслах папу, чтобы тот обогнал соседей. В другой – молодой повеса играет со своей спутницей в «да и нет». В третьей хором горланят песни и кричат «Оэ!» при встрече с другими водными путешественниками. Ялики, душегубки, байдарки, челноки сталкиваются, смешиваются и скрещиваются, при этом парусники Аржантёя игнорируют паромщиков из Круасси, а ялики Шату соревнуются с лодками Буживаля, пытаясь похитить у соседей понравившуюся им красавицу прямо на воде. Над всеми ними возвышается пароход «Турист», перевозящий пассажиров от вокзала д’Орсэ в западные окрестности Парижа.

После первого заплыва взмокшие от пота столичные «речные волки» пришвартовываются к берегу. Наступает время «обедов на траве» и легкомысленных сиест в тени деревьев. Кто побогаче – спешит в одну из прибрежных закусочных. Здесь подают свежепойманную рыбку с жареной картошкой. Закусочные борются за каждого клиента и зазывают их на свой манер. В одной играет аккордеон, в другой за дополнительный франк можно поцеловать хозяйку, разбить тарелку или получить чашку кофе.

В знаменитом «Доме Фурнез» Альфонс-старший устраивает праздники, водные турниры, ночные «венецианские прогулки», регаты и танцы. Его сын, Альфонс-младший, сдает в аренду лодки и учит новичков правильно орудовать вёслами. Мадам Фурнез управляет гостиницей и кухней, а дочь Альфонсин прислуживает в местном кафе и позирует обаятельным художникам-импрессионистам.

Главное слово выходных – «опьянение». Опьянение от качки на воде, от дешёвого, не обложенного акцизом вина, от любви и от безумных вечеров.

Под конец дня утомленные парижане отправляются танцевать кадриль, а самые смелые ритмично выплясывают акробатические па «каю». Все плавают, едят, поют, курят, пьют и любят до последнего свистка поезда. Наконец в одиннадцать часов ночи Сена прощается с жужжащим роем лодочников и погружается в сон.

17 мая 1912 года, утро пятницы

Эмиль вышел из каюты. Какая благодать! Влажный воздух, как старый друг, заполнил его лёгкие и разгладил морщины обветренного лица. Шкипер «Дьяволицы» провел ручищей по длинным седым волосам и вздохнул.

Баржа Эмилю досталась от отца. Здесь шкипер жил и здесь же всю неделю гнул спину, чтобы тягач «Бернар» вовремя смог доставить лес в Париж. На такие чужаков не пускают. Нет, его «Дьяволица» не для столичных шутов. Дома они вели себя тише воды ниже травы, а в его родном Буживале галдели да девок смущали.

Мари из-за одного из таких хахалей утопла. Видная была девка: и нос, и корма – всё на месте, да и умом в отца пошла. А тут объявился один столичный, из тех, кто каждый четверг в «Лягушатню» на канкан приезжал поглазеть, да и сгинула сестрёнка… Сейчас уже с племяшем мясника бы повенчалась, деток бы нарожали… Тьфу, да и только! Нашли тогда Мари мёртвой. «Утопла» она… Как могла утонуть сестра шкипера, ведь всю жизнь на воде жила! Да река ей – мать родна!

Вспоминая о сестре каждый четверг, в день балов в «Лягушатне», Эмиль всегда пил. Вот и накануне хлебнул бутылочку дешёвого синего вина из Аржентёя и прикемарил.

Проснулся рано – ещё собаки булочника не брехали, а тот встаёт печь свои булки в восемь склянок. Надо было покрепче перевязать оставшиеся десять брёвен, чтобы не скатывались. Эмиль разогнул огромную спину и потянулся. Работа прежде всего. Пока потел, утренняя дымка рассеялась. Эмиль облокотился на борт и закурил. Его Сена спокойно уносилась прочь от суетного Парижа. Вдали показалась одинокая лодка.

Эмиль достал бинокль, хмыкнул и посмотрел ещё раз. Такие лодки использовались для развлекательных прогулок. Хм, откуда она тут оказалась? Ничья? Что ж, была ничья, а станет его. Недолго думая, буживальский речной волк спустил шлюпку со своей «Дьяволицы», прыгнул вниз и быстрыми, ловкими движениями погреб в сторону отбившейся от стада овцы.

Через десять минут он догнал беглянку, схватил её лапищей за борт и подтянул к себе. На дне лодки лежала девушка в белом платье. Босая, с растрёпанными рыжими волосами. Она как-то неестественно уставилась большими глазами в небо, а левой рукой прижимала к груди не то какой-то кулон, не то медальон. Эмиль протянул руку и пощупал пульс девушки – она была мертва…

12 мая 1912 г., воскресенье

Дени́ крался по папиной мастерской, стараясь не наступать на разбросанные по паркету тряпки, тюбики с красками и баночки с маслом.

– Это твоё последнее слово, предатель? – обратился он к мольберту, угрожая деревянной каракатице веником. – Как ты посмел? Наши позиции врагу? Немцы убили моего деда, а ты… Военный суд приговаривает тебя к смерти!

Мальчик размахнулся, и в следующую минуту поверженный мольберт грохнулся на пол. За ним полетела на кровать подставка для холстов и готовых картин.

Попугай из клетки у окна затараторил: «Каррамба! Каррамба!»

Дени съежился, метнулся за ширму и замер. Рядом с ним стояла раковина с замызганным полотенцем и двумя злыми кусками мыла: один для рук, второй – для кистей. Под краном набухла и сорвалась вниз капля вода. Кап!

Дверь открылась. В мастерскую зашёл отец:

– Что это?.. Что ты опять натворил?! Дени!

Мальчик почти не дышал.

– Дени! В папину мастерскую заходить нельзя! Я говорил тебе это: да или нет?

Молчание.

– А ну-ка вылезай оттуда! Сейчас ты у меня получишь!

Люсьен де Фижак бросился и резко отодвинул ширму. Дени выставил руки перед собой и попятился к стенке.

– Папа, извини! Извини, папочка! Не надо!..

Отец схватил Дени за шкирку и выволок на середину комнаты.

– Я покажу тебе, как не слушаться! Ишь, всю мастерскую мне разворотил, щенок! Снимай штаны!

– Люсьен, прекрати! – Голос у двери звучал так, что ему невозможно было не подчиниться. Де Фижак выпустил Дени, но тут же огрызнулся:

– Не вмешивайся! Это мой сын, и я сам решаю, как его воспитывать!

Мальчик юркнул к выходу. В дверном проёме стоял дядя Габриэль. Папа называл своего лучшего друга «Ленуар», «Чёрный». Дени точно не знал, фамилия это или прозвище. Мама говорила, что, даже если у дяди Габриэля усы, волосы и костюм были чернее золы, душа у него добрая. И глаза голубые. Чуть что, мама всегда советовала обратиться за советом к Чёрному.

Дядя Габриэль пригладил широкой ладонью густые волосы и почесал небритую щеку.

– Ты с кем тут сражался, малец?

– С немцами.

– Победил?

– Ага.

– Люсьен, твой сын победил бошей! Причем, судя по всему, победа была разгромной, а ты скандалишь.

Габриэль взял листок бумаги и, сев на пол, сложил из него кораблик.

– Держи, парень! Давай это будет «Дункан», бригантина, на которой дети капитана Гранта отправились искать отца и совершили кругосветное путешествие. Продвигаясь со скоростью пятнадцать узлов, они добрались до мыса Горн и…

– Ты бы лучше помог порядок навести, а не языком трепал, – проворчал де Фижак.

Дени взял у Габриэля кораблик, кивнул ему и исчез за дверью.

– К матери побежал жаловаться.

– А Беатрис дома?

– Да, она с младшими у матери моей на втором этаже.

Когда-то доходный дом на улице Бонапарта купил дед Люсьена. Постепенно квартирантов заменили младшие де Фижаки, а потом их дети и внуки. Сегодня весь дом принадлежал одной семье, соседи его так и называли: «улей де Фижаков». Жили небогато, но прилично. Сам Люсьен давно обзавёлся женой, тремя детьми и лысиной. Он зарабатывал на хлеб тем, что писал на заказ портреты. Свою мастерскую он считал крепостью и убежищем и методично защищал её от любых посягательств многочисленных родственников и детей.

– Я же не со зла! Здешнюю вонь от керосина и льняного масла может спокойно выносить только мистер Флинт…

– Каррамба! Каррамба! – отозвался попугай.

– …детям нужны не папины картины, а свежий воздух и движение! К тому же, если они мне портрет какой попортят, сами потом без курицы на обед останутся. Вот будут у тебя свои дети, увидишь, как с ними трудно.

– Хотелось бы. – Габриэль поднялся с пола и молча отряхнулся.

– Ленуар, хм, извини, я не хотел… Я тебя что позвал-то сегодня. С натурщицей новой познакомился. Выходил из лавки художников на улице Мабийон, а она стоит у кондитерской «Медичи» и с аппетитом надкусывает пирожное «Пари-Брест». В общем, напомнила она мне её. Такая рыжая, в очках… Ну, сам увидишь!

– Ну зачем ты это делаешь? Столько лет прошло…

– Прошло-то прошло, но ты ведь её так и не забыл.

– Как я её могу забыть?

– Пора забыть, Габриэль. Элизу не спасти и не вернуть. Хватит уже траур носить, у тебя ещё вся жизнь впереди. Надо и о себе подумать. Это я тебе как её брат и как твой лучший друг говорю.

В дверь квартиры постучали. Де Фижак открыл, и в комнату вошла совсем юная девушка в очках. Она деловито протянула Габриэлю руку и представилась:

– Анаис Марино. Люсьен не предупредил меня, что будет не один. Вы тоже художник?

Девушка действительно очень походила на Элизу. Те же зелёные глаза и усыпанный веснушками нос. Та же подростковая угловатость. Только волосы у неё были аккуратно уложены на затылке, а Элиза любила косы.

– Ваш друг немой? – обратилась девушка к Люсьену.

– Гм, нет, – возразил Габриэль.

– Так вы художник?

– Я… Я поэт. – Ему показалось неуместным портить девушке настроение, называя свою истинную профессию.

– О, как Гийом Аполлинер?

– Как Жан-Батист Мольер!

– Предпочитаете классику?

– Люблю хорошую литературу.

– Это Габриэль Фульк Ленуар, – представил друга Люсьен.

Девушка вскинула тонкую бровь:

– «Фульк»? Какое странное второе имя. Немецкое? Как «фольк» – «народ»?

– Вам виднее, мадемуазель, – ответил Габриэль.

– Это старинное имя его предков, герцогов Анжуйских! Отец Габриэля увлекался историей, вот и выбрал такое имечко для своего отпрыска, – доверительным тоном сообщил Люсьен.

– Я польщена, что сегодня меня будет рисовать потомок герцогов Анжуйских. Кажется, от них начинается ветвь династии Плантагенетов. Английские короли тоже у вас в родственниках?

– В дальних. Настолько дальних, что я давно не считаю себя джентльменом.

– Благородство не в том, кем вы себя считаете, а в том, как вы себя ведёте, мсье Ленуар.

Люсьен сгрёб последние тюбики с красками, валявшиеся на полу, и суетливым жестом пригласил натурщицу проходить.

– Анаис, здесь, за ширмой, можете переодеться. Я приготовил для вас костюм Шахерезады. Вы не возражаете?

– Если мне не придётся рассказывать вам сказки, чтобы сохранить себе жизнь, то не возражаю, – улыбнулась девушка и скрылась за ширмой.

Люсьен отодвинул от стены два сундука и установил перед ними мольберты. Затем наклонился к другу и прошептал:

– Ну, как она тебе?

– Сколько ей лет?

– Семнадцать.

– Как Элизе. Совсем ещё ребёнок.

– Ты её старше не на всю жизнь, а всего на двадцать лет.

– Брось… Я ведь не жених на выданье, а ты не сваха.

Тем временем девушка отодвинула ширму и предстала в роли Шахерезады. Атласные шаровары и расшитый верх изящно подчёркивали естественные изгибы её тела. На шее висели часы, а на голове красовался расшитый искусственным жемчугом тюрбан. Анаис подожгла спичку, задула огонь и, посмотрев в зеркальце над раковиной, подвела чёрным цветом рыжие брови… Художники переглянулись, и Люсьен зааплодировал.

– Вы настоящая правительница Востока, Анаис! Какая грация! Устраивайтесь на кровати. Первая поза будет длиться сорок пять минут.

Приятелям и раньше приходилось вместе рисовать с натуры, но обычно Габриэль к натурщицам был равнодушен. В глазах большинства из них читались усталость и безразличие. Они переодевались и принимали позу, будто слово «искусство» происходило от слова «ремесло». Умение простоять пять минут в неподвижности, как древнегреческая статуя, им казалось достаточным, чтобы заработать своё жалованье. Натурщиц было много, а музы – наперечёт. Вместо заряженных небесным огнем богинь стояли холодные статуи. Мало кто понимал, что для творчества художнику душа модели была важнее её тела.

А эта девушка понимала. Она присела на кровать и посмотрела на свои часы. Затем выгнулась, обхватила плечи тонкими пальцами и посмотрела на друзей. При этом взгляд её был не отрешённым взглядом переодетой в костюм девушки. Нет, он обжигал, притягивал. Иллюзия сказочницы из «1001 ночи» получилась настолько убедительной, что у Габриэля побежали мурашки.

Люсьен подобрал живот, посмотрел на модель и поставил точку на натянутую на деревянный каркас бумагу. Отмерив карандашом пропорции, он попыхтел и поставил вторую точку… Как настоящий академист, Люсьен работал медленно, вырисовывая каждую деталь. Его рисунки, словно живые люди, рельефно проступали с картин. Однако картины де Фижака реалистично передавали детали, но не передавали сути человека.

Сам же Габриэль Ленуар был мастером карикатур. В своих рисунках он подчёркивал главные «выпуклости» своих моделей. Благодаря этому таланту у него всегда были плохие отметки по черчению и прекрасные отношения со всеми школьными хулиганами.

Он взял кусочек угля и сделал быстрый набросок Анаис. На это у него ушло не более пяти минут. Затем он отложил уголёк в сторону и уставился на натурщицу.

Девушка сначала слегка поджала губу и ещё раз посмотрела на часы. А через несколько минут не выдержала и сказала:

– Господин Ленуар, вы уже закончили?

– Мне не нужно много времени, чтобы изобразить вашу очаровательную улыбку.

Анаис смутилась, но тут же нашлась:

– Держу пари, что вы только улыбку и изобразили! Как у Чеширского кота.

– Вашим губам я действительно уделил особое внимание. Мне куда милее ваши уста, чем мои листы. Пришлось отложить уголь в сторону, – развёл руками Габриэль.

Анаис снова покраснела. Габриэлю доставляло удовольствие смущать девушку.

– Господин Ленуар, срочно предъявите мне результат ваших пятиминутных стараний! И имейте в виду: я всё равно возьму двойную плату за сегодняшнюю работу!

Габриэль повернул к ней лист, и Анаис весело и громко рассмеялась. Почти половину рисунка занимали огромные глаза и губы, на щеках чернели точки веснушек, и в целом вместо томной Шахерезады на Анаис смотрело свежее молодое личико.

– Ха-ха-ха! Ленуар, я буду называть вас Чёрным котом, потому что вы рисуете как кот хвостом!

– А вы всем жертвам искусства подбираете подобные клички? – спросил Габриэль.

– Габриэль, ты опять меня сбиваешь. Я только настроился – не отвлекай Анаис! – проворчал Люсьен.

– Нет, но в моем личном зверинце только Люсьен, вы и художники из Клуба кобальта.

– И с какими животными мне приходится делить эту честь?

– С Псом, Медведем, Петухом, Лягушкой, Аистом, Ежом, Волком и Попугаем.

– Какой нескладный вышел зверинец.

– А люди вообще очень разные по своей природе…

– Попугай – это ты, Люсьен? Поздравляю!

– Да, но прошу вас, не отвлекайтесь! Я работаю! – отозвался Люсьен.

– Значит, я Чёрный кот.

– Да.

– И в чем же заключается моя природа?

– Вы независимый и когтистый.

– А другие художники чем заслужили свои клички?

– А вы приходите туда в следующую пятницу и самостоятельно с ними познакомитесь. Я поговорю с основателем клуба. Если согласитесь рисовать синим цветом, думаю, возражать он не будет, – сказала Анаис.

– С чего вы взяли, что мне будет интересно с ними познакомиться? Один их перечень звучит угрожающе!

– Кто ничего не боится, не хочет и ни на что не надеется, тот не может быть настоящим художником.

– Да, почему бы тебе не сходить с Анаис в этот клуб, Габриэль? Синий – твой любимый цвет! – съязвил раздражённый Люсьен. – По праздникам он одевается только в синее!

– Так, значит, вы не поэт, а военный? Или… полицейский? Я угадала? – предположила Анаис.

– Почти. Но одно ведь другому не мешает. Вот вы чего боитесь, чего хотите и на что надеетесь в этой жизни? – промурлыкал Ленуар.

Девушка опустила глаза и ответила не сразу:

– Я танцую в «Опера-Комик»… И мечтаю перейти в Опера Гарнье… А боюсь я только одного – что не смогу выбрать своё будущее.

– Окончательно выбрать будущее нельзя, потому что любое будущее постоянно меняется.

Они с Анаис снова переглянулись. Габриэль не выдержал её вопрошающего взгляда, и теперь настало время ему опускать глаза. Зачем он вообще умничает с этой девочкой? Она вполне самостоятельна и уверена в себе, чтобы со временем усвоить собственные жизненные уроки. Габриэль прикусил ус и попытался снова встать на рельсы легкомыслия:

– Что ж, мне очень повезло! Скоро может представиться случай изучить своих соперников. Где, вы сказали, находится этот Клуб кобальта?..

– Анаис, запишите ему адрес после сеанса, а теперь давайте всё-таки поработаем! – снова встрял Люсьен.

17 мая 1912 г., пятница

Черт! Зачем он вообще погнался за этой лодкой? Здесь же мертвечина! Таким, как она, не надо вощить палубу перед каютой. Сразу видно, что из благородных, из богатеньких… Её бы пальчиками только цветочки вышивать да в окошечко глядеть, не появится ли суженый, на чём он там появляется.

Может, лучше вообще бросить это дело и айда обратно домой? Шкипер крякнул и посмотрел на берег. Нет, слишком поздно: вон Мартин из «Масляной лавки Буживаля» уже гонит лошадей поить. И с понтона, где прям на воде построили «Горячие бани», хозяин уже зыркает в сторону Эмиля. Скоро Сена окончательно оживёт. Проснутся другие лодочники, засуетятся грузчики, прибегут носильщики воды, собачьи цирюльники, прачки, рыбаки, бродяги… Что тут поделаешь? Его уже заметили – придётся тащить лодку с мёртвой до берега, прости господи! Эмиль перекрестился, привязал лодку к шлюпке и погреб обратно.

Гребёт-гребёт, а в голове червячок роет свою дырочку. А что девушка в руке-то зажала? Может, медальончик какой? Взял бы, и продать можно будет. Вон, Клеман с «Эксельсиора» однажды тоже так целое сокровище нашёл! Выловил труп собаки, а на той цепочка золотая. Что только не придёт в голову этим благородным господам! Золотую цепочку на собаку напялили! Во дают! У Эмиля штанов-то чистых нет, обноски носит, а эти собаку наряжают! Клеман тогда цепочку себе взял. Вся лодочная братия одобрила. Пошли отмечать в ресторан «Гордый петух». Может, и Эмилю на этот раз повезёт?

Шкипер снова склонился над девушкой. Грех было мёртвую раздевать, но зачем ей теперь украшательства? Эмиль ещё раз подтянул к себе чужую лодку и пощупал находку. Серебро, точно серебро! Жилистые пальцы скользили по медальону в поисках застёжки. Ничего. Эмиль оглянулся. Мартин скакал по мелководью на своём коне и не обращал внимания на лодочника. Тогда Эмиль наклонился и одним движением сдёрнул цепочку с шеи девушки. Цепочка порвалась, ну да ладно. Осталось теперь только пальцы разжать, а то вцепилась молодуха мёртвой хваткой… Эмиль с хрустом разогнул пару пальцев, сломав девушке ноготь. Этого оказалось достаточно, чтобы вытащить из ладони… Часы! Хороший улов! Ай да Эмиль, ай да молодец! Часы стоят дороже, чем разные медальончики! Да какие нарядные! Корона на них и надпись. Эмиль был неграмотен, не разобрал, что там было написано. Ну, это не главное. Открыл часики – тикают! Значит, рабочие. За это ещё больше денег дадут.

Эмиль связал цепочку узлом, сунул часики себе в квадратный карман и вздохнул с облегчением. Пощупал гладкий кругляш серебра, и тепло ему стало на душе. Теперь тоже всех пригласит в «Гордого петуха», да и свечку за Мари поставит. Оставшиеся деньги на буксир отложит. Теперь, дай бог, хватит.

Погрёб дальше. Пришвартовал свою шлюпку к родной «Дьяволице», поднялся на борт и заорал:

– Мартин, дуй за полицейским! У меня тут девка окочурилась!

Так звонко кричать умели только лодочники. Через минуту про мёртвый груз знала уже вся набережная Буживаля. У «Дьяволицы» собирались дети. Подоспевшие прачки гудели и смотрели, не вынесет ли Эмиль труп. Но Эмиль был представителем речного народа и на берег выходил только в церковь или в бар. Приходилось ждать полицию.

Шеф бригады краж и убийств Марсель Пизон был сегодня не в духе. Он взглянул на пожелтевшие портреты президентов Третьей Республики, а потом на часы. Время обеденного перерыва уже давно прошло, а его главный агент с утра носа не показывал. В общем зале собрались и другие агенты, но тут нужен был человек с головой.

Пизон достал из первого ящика стола тряпку и принялся тщательно вытирать учебники, кодексы и полицейские должностные инструкции, аккуратным рядком сложенные у него в шкафу. Не то чтобы там успела накопиться пыль, но сегодня Пизон волновался. И поскольку волноваться шефу бригады приходилось в последнее время каждый день, его кабинет сиял пугающей чистотой. Здесь даже запрещалось плевать на пол.

Вошёл секретарь. Он нёс стопку бумаг, но, увидев начальника с тряпкой в руках, застыл как вкопанный в дверях и отвёл взгляд на тюлевые занавески. Они были такими же чистыми, как белоснежная манишка Пизона.

– Всё в порядке, ш-шеф? – предчувствуя недоброе, спросил секретарь.

– Где Ленуар? – рыкнул в ответ Пизон.

– Ещё не появлялся.

– Разве я не говорил, что хочу срочно его видеть?

– Говорили, но я…

– Каби, за что я вам жалованье плачу? За то, чтобы вы перекладывали с места на место кучу бумаг? – при этом Пизон в сердцах бросил тряпку секретарю прямо в лицо. – Мне здесь не собачки нужны, а ищейки!

Каби часто заморгал, больше от унижения, чем от пыли. Затем медленно положил документы на стол Пизона и гордо выпрямился.

– Господин Пизон, п-позвольте… Я знаю, что вы мой начальник, но ваше поведение оскорбляет мою честь. Д-думаю, что на сей раз с меня хватит. Я п-подаю в отставку! – уже в полный голос окончил Каби свой достойный монолог и развернулся к двери.

– Куда?! – заорал на него Пизон. – Отставить отставку! Иначе сейчас запущу в вас этой чернильницей!

Секретарь снова замер на месте.

– Что за малодушие, Каби? Как будто вчера родились! Лучше приведите ко мне этого негодяя Ленуара! Не человек, а проходимец какой-то! Хочет – ходит на работу, не хочет – не ходит. На каторгу его сошлю, пусть там попроходимствует, мерзавец! – продолжал реветь Пизон.

На этой торжественной ноте в дверном проеме возник сам Ленуар.

– Несчастный мерзавец к вашим услугам, шеф! – сказал он, пропуская Каби обратно в приёмную.

– А, Ленуар! – немного растерялся Пизон. – Что-то ты припозднился сегодня.

– Прошу прощения, шеф. Вы же сами сказали, что все, кто участвовал в операции по захвату банды Бонно, могут взять пару выходных.

Пизону вдруг стало жарко. Он оттянул толстым пальцем воротничок, затем повернулся к Ленуару и примирительно проворчал:

– Ты хоть бы волосы причесал да костюм погладил, Габриэль! А то вечно помятый ходишь! Словно бандит какой-то.

– Что-то случилось? – понял наконец состояние начальства Ленуар.

– Случилось… – окончательно понизив голос, проговорил Пизон и вытер платочком пот со лба. От этой жары просто некуда деться! Начальник бригады краж и убийств с трудом втиснулся в щель между старым креслом и столом и с облегчением сел.

– Лепин хочет поручить нам какое-то новое дело? – снова догадался Ленуар.

– Какое-то дело? Да, только не просто какое-то дело! А дело государственной важности, Ленуар! Дело чести Франции и французской полиции! Сегодня ночью один тип в Буживале вытащил из Сены лодку с мёртвой девушкой. А местный полицейский ничего умнее не придумал, как притащить её на своей кляче в наш морг.

– Разве этим не должны заниматься местные комиссариаты?

– Оказалось, что это София, дочь Вильгельма фон Шёна. Знаешь его?

В ответ Ленуар только пожал плечами.

– Вильгельм фон Шён, – продолжил Пизон, – служит в Париже послом Германской империи. Его сын Вильгельм тоже метит в дипломаты, дочь приехала в Париж учиться в пансион мисс Дженкинс, а сегодня утром при непонятных обстоятельствах найдена мёртвой.

– Так её убили или нет?

– Вот это тебе и предстоит выяснить. Лепин хочет, чтобы этим делом занялся именно ты. Тут надо крестиком вышивать, иначе придётся ставить жирные крестики на нас самих! Ты только представь, какой будет скандал, если барышню укокошил француз.

Ленуар отлично мог себе это представить. После того как Франция потеряла в войне с Пруссией Эльзас и Лотарингию, в стране теплились реваншистские настроения. Люди не хотели войны, но и забывать об аннексии французских провинций отказывались. Президенту Арману Фальеру ещё удавалось сглаживать углы, но его окружение и парижская пресса были настроены к соседям далеко не так дружелюбно. Быстрый экономический рост Германии и строительство немецкого флота настораживали не только французов, но и англичан, которым в ответ тоже приходилось строить новые корабли. Соперничество между странами нарастало. В колониях уже начались первые столкновения, и этот огонь в любой момент мог перекинуться на Европу. Франция была вынуждена заключить союзнический договор с далекой Российской империей и даже со своими историческими врагами – англичанами. Никто об этом открыто не заявлял, но вся Европа сидела на пороховой бочке.

– Я уже не говорю о репутации нашего отдела и самого Лепина! Если не разгребём эту навозную кучу, журналисты нас линчуют! И никакой успех по захвату и расправе с Бонно не спасёт. Бонно был местным, а тут международная политика! Понимаешь, к чему я клоню? – продолжал волноваться Пизон.

– Понимаю, шеф. Тело девушки сейчас в морге? Что известно об обстоятельствах её смерти?

– Её же только утром обнаружили! Ничего толком не известно. Слушай, Ленуар, если понадобится, я дам тебе людей, но ты должен разобраться, что там с ней случилось, причём вне зависимости от того, будет ли её отец на этом настаивать или нет. На тебя рассчитывает Лепин, на тебя рассчитываем я и вся Франция! Выручай, чертяка!

Ленуар вышел из здания префектуры и зашагал вдоль набережной. Сыщик был рад, что у острова Сите, с его судом, полицией и казармами жандармов, ещё оставалось сердце. Оно билось в стенах собора Парижской Богоматери. Однако за лепным фасадом и разноцветными витражами собора возвышалось ещё одно массивное казённое здание. На Архиепископской набережной находился городской морг.

Всего каких-то пять лет назад морг был открыт для посетителей и соперничал по популярности с собором Парижской Богоматери. После каждой газетной статьи о совершённом преступлении люди и в снег, и в дождь приходили сюда стоять в очереди, чтобы хоть одним глазком посмотреть на жертву. Рабочие отпрашивались с заводов, жены – у мужей, школьники прогуливали школу – только бы первыми успеть на вернисаж смерти.

Выставочный зал на тридцать трупов находился прямо у входа. Сначала мёртвые тела выкладывали на мраморные лавки. Потом мраморные лавки заменили на железные, с приподнятой спинкой, чтобы посетители лучше видели лица покойных. От крови и влаги железо быстро покрывалось ржавчиной. Одежду представленных на обозрение публики экспонатов вешали рядом. При входе в зал чувствовался резкий запах карболовой кислоты, кое-как пытавшейся перекрыть трупный смрад. Люди зажимали носы платочками, продолжая глазеть через стеклянную витрину на мёртвые тела. Все при этом шумели, болтали и делали важные замечания по поводу неподвижных соотечественников. Если морг был забит телами, то посетители считали, что выставка удалась.

«Хорошо, что Лепин прекратил это безобразие!» – подумал Ленуар. В жизни он мало кого уважал, но Луи Лепин был одним из самых дельных начальников парижской префектуры полиции. Именно он издал декрет о закрытии морга для праздных посетителей. Раньше, чтобы полицейскому осмотреть труп, приходилось пробираться через толпу и звать сторожа, чтобы тот зашторил выставочный зал для посетителей. Конечно, публика протестовала, все нервничали и ругались… Теперь совсем другое дело. Если личность трупа не была установлена, труп фотографировали и вывешивали фотографию снаружи. А в сам морг толпу уже не пускали.

Ленуар вошёл в обитель смерти и направился к местному Аиду – секретарю суда, который, кроме названия своей должности, никакого отношения к суду не имел. Господин Мёнье был здесь главным распорядителем. Он вел реестры, переписывался с официальными лицами, вёл статистику умерших, заказывал вскрытия трупов, принимал поступившие тела и выдавал их родственникам.

– Значит, дело о гибели девицы фон Шён поручили тебе? – спросил Мёнье.

– Да, надо же кому-то повышать статистику раскрытых дел.

– Ты не сыщик, а самодовольный болван, Ленуар! Вся работа за тебя уже сделана. Её опознали, и к завтрашнему дню, когда все бумаги будут заполнены, я передам останки семье, – при этом Мёнье пошёл к одному из своих шкафов, вытащил тяжёлый реестр и положил его перед Ленуаром на стол.

– Значит, я вовремя! Надо хотя бы для отчётности взглянуть на тело, пока её не забрал достопочтенный фатер, – сказал Ленуар.

– Габриэль, там и дела-то нет. Наш врач её ещё утром осмотрел: никаких следов насилия. Вот, сам почитай.

Ленуар открыл реестр. Запись была сделана врачом-инспектором Антуаном Шуано, его другом: «Вид смерти: внезапная смерть, следов насилия нет. Вещи: платье, подъюбник, панталоны и лента для волос. Место нахождения трупа: лодка на Сене близ Буживаля». Графа «Вскрытие» оставалась пустой.

– Мне сказали, что её нашёл шкипер прибрежной барки. Почему его не задержали? – полюбопытствовал агент Безопасности.

– Так ясно же сказано: следов насилия нет. За что прикажешь его арестовывать? За то, что он дамочку из Сены вытащил?

– А имя и адрес у него есть? Как девушку доставили в морг? Кажется, полиция на водах к этому рук не прикладывала, или я ошибаюсь?

– Нет, эти лишний раз надрываться не будут, – ответил Мёнье. – Её местный полицейский на телегу повалил, прикрыл одеялом, да так из Буживаля на лошадке и доставил. Сказал, мол, ясно же, что не местная фифа. Местные «таких платьев не носють». А буживальского шкипера, похоже, все знают. Полицейский сказал, что девушку вытащил Эмиль-отшельник.

– Понятно. А как ты спящую красавицу опознал? Или она поднялась с телеги и представилась? – спросил Ленуар, делая пометку в своей записной книжке.

– Вот ты всё ерничаешь, Габриэль, а кто, по-твоему, осматривает вещи усопших? На девушке посторонних предметов обнаружено не было, только одежда. Мой помощник сразу послал за фотографом, платья как следует не осмотрел. А после фотографии платье принесли ко мне, – на этих словах старый Мёнье немного поперхнулся, – и я кое-что заметил. Швея на подкладке вышила её инициалы «S.S.» и имя «София фон Шён». Я послал об этом официальное уведомление Лепину, тот сообщил семье. Отец и мать уже приезжали и опознали тело. – По тону голоса Мёнье было заметно, что он гордился своей внимательностью и профессионализмом. – Так что бригаде краж и убийств больше здесь делать нечего. Завтра передам тело семье, а они уже будут решать – проводить вскрытие или сразу хоронить.

– Мёнье, какой ты грамотный администратор! – проворчал Ленуар и добавил: – Дай мне осмотреть тело и можешь дальше реализовывать свой талант по части чтения, письма и разбора женской одежды.

Пока Мёнье доставал ключ от холодильной камеры, Ленуар думал о порученном ему деле. Дочь германского посла… Наверняка очередная аристократочка в поисках приключений отправилась за город, чтобы поразвлечься в компании друзей. А её, как в волшебной сказке, напоили и спать уложили… Надо узнать у Антуана, надругались ли над несчастной жертвой. Отец-посол, наверное, сейчас с ума сходит из-за всей этой истории. Сам виноват: куда смотрел? Делают детей, а потом отдают их на воспитание мамкам да нянькам с их романчиками и фельетончиками. Может, и хорошо, что у самого Габриэля нет ни жены, ни ребёнка. Его душа точно не выдержала бы такого потрясения, как смерть дочери.

Мёнье выдал Ленуару ключ, и сыщик направился в помещение за бывшим выставочным залом.

В нос сразу ударила сильная вонь. По проходам туда-сюда курсировали служащие в форменных халатах. Из приоткрытых дверей можно было увидеть кабинеты, в которых обычно проводилось вскрытие. Тут же стучали молотками и пилили доски столяры. Рядом с ними новые гробы разевали свои страшные рты, а чуть поодаль стояли гробы, которые уже успели отхватить свой кусок человеческого мяса. В том же помещении лежали носилки и решётки, на которых омывали тела ещё не разложившихся покойников. По углам висели лохмотья и сушились какие-то тряпки неизвестного назначения. Полы здесь всегда были влажными и липкими. Каким бы Габриэль ни был бравым сыщиком, здесь ему всегда становилось дурно.

Наконец он подошёл к сокровищнице морга, на содержание которой уходила половина всего бюджета этого мрачного учреждения. Гигантский бурый шкаф имел четырнадцать ячеек. У каждой своя дверца, а за ней – замороженный труп. Холодильная машина Миньона и Руара под давлением жидкого аммиака на один килограмм угля производила двенадцать килограммов льда. Последнего было достаточно, чтобы заморозить в шкафу все четырнадцать трупов.

Ленуару уже не терпелось отсюда уйти, когда к нему подошёл Антуан, рослый детина с белой шевелюрой и тёмными мешками под глазами.

– Девчонка у нас сегодня что надо, Габриэль! – сказал он хриплым простуженным голосом.

– Ты понял, что там с ней стряслось? – спросил Ленуар. Ему хотелось побыстрее покончить и с неприятной процедурой осмотра тела, и с самим делом.

– Не-а! Мёнье велел написать, что всё чисто. Скандала боятся, – сказал приятель, подрезая надежду Габриэля на быстрое расследование. – Следов убийства действительно нет.

– Обесчещена?

– Нет! Но не девственница.

– От чего же она умерла? Кто у нас эксперт, ты или я?

– От горлового кровотечения: лента в волосах кровью запачкана. Наверное, вытерла ею рот. Похоже, что у неё был туберкулёз, хоть и молода она ещё для таких дел. По-хорошему, нужно вскрытие, но мне не дают: как-никак, дочь посла… А что я? Против Мёнье и воли родителей не попрёшь! – пожал плечами Антуан.

– Ладно, Антуан, открывай ящик. Посмотрим по-быстрому, и я дальше побегу.

Однако, увидев тело девушки, Ленуар замер. По-быстрому тут точно не получится…

– Что молчишь? Красивая, да? Жаль девчонку, – сказал Антуан.

Ленуару было не просто жаль девчонку. Увидев её тело, он словно оглох. У неё были мокрые рыжие волосы, большие глаза и губы. Те самые губы, которые он ещё неделю назад набросал на бумаге чёрным угольком. Те самые зелёные глаза, которые он надеялся увидеть сегодня вечером в Клубе кобальта. Выходит, на самом деле Анаис Марино была дочерью германского посла Софией фон Шён. Действительно – не балерина…

– …А я ему говорю, что за свою практику уже вскрыл сотню девушек, и из-за этого ни одна из них ещё не забеременела! Хе-хе-хе! – продолжал гудеть Антуан.

Что же с тобой случилось, девочка? Неужели и вправду ненасильственная смерть? В прошлое воскресенье ты ведь не кашляла… Ленуар начал обходить и тщательно осматривать тело Софии. Действительно, никаких гематом, никаких порезов. Ступни ног запачканы – бежала босыми ногами по земле? Пару шрамов на правой коленке – в детстве поскользнулась и упала? Светлая полосочка на предплечье – кошка поцарапала? А что это за коротенькая голубая линия на шее с левой стороны?

– Антуан, а вот этот след оставили на живом или на мёртвом теле? – перебил приятеля Ленуар.

– А? Что? Вот этот? Хм, как-то я не обратил сразу на него внимания. Слушай, если бы она была в тот момент жива, то полоска была бы темнее. А так она почти незаметна.

В воскресенье на шее у Анаис, то есть у Софии, висели часы. Она их ещё использовала, чтобы отслеживать продолжительность позы. Может, сегодня ночью они тоже висели на шее девушки и кто-то их сдернул?

Ленуар с возрастающим интересом продолжил осмотр тела. И на этот раз взгляд его остановился на пальцах девушки. Ему показалось, что они слишком синие даже для трупа. Под ногти правой руки забился то ли песок, то ли грязь, а на указательном пальце левой руки сломался ноготь.

– А что у неё под ногтями?

– Белая краска и известь.

– Почему у девушки, умершей естественной смертью, под ногтями какая-то известь? А кровь на ленте её собственная?

– Я взял первые анализы крови, но на сравнение нужно время.

– Антуан, окажи мне услугу. Разморозь её тело и сделай полный анализ крови. И пару пробирок оставь про запас. Вскрытие всё равно не разрешат проводить, но, может, анализы что-то покажут, – попросил он приятеля.

– Пару пробирок? А это будет не слишком много для такой девочки? У меня остались только литровые, – растерялся Антуан.

– Сделай одолжение, а? Один сдашь на анализы, а второй пока попридержи на всякий случай. Ты прав, что-то тут не сходится. А козырей у нас в этом деле пока никаких нет. Так что давай работать…

Ленуар вышел из морга и на секунду остановился. Неподалеку сидел чумазый чистильщик обуви, стучал палочкой по деревянной подставке для ног и горланил песенку:

То ли от жары, то ли от городской пыли, но голова у Габриэля сегодня разрывалась от боли. После смерти Элизы родители тоже решили не проводить вскрытие. Действительно, если дочь упала с крыши семиэтажного дома, то причина её смерти всем очевидна, зачем издеваться над телом? Габриэль с её отцом пытались добиться правды, узнать подробности, но полицейские долго разбираться не стали. Сказали, что Элиза покончила с собой. Вероятно, из-за несчастной любви или с подружками поругалась. Да мало ли из-за чего может броситься с крыши семнадцатилетняя дочь антиквара?

А как она оказалась на крыше отеля Lutetia? О её гибели тогда даже в газетах не написали. Будто и не было ничего. Это сейчас Габриэль понимал, что директор отеля любыми способами хотел замять некрасивую историю. А тогда он был ещё молод, служил с дядей в банке, мечтал о том, как они снимут с Элизой квартиру, как будут читать старые книги и играть вместе в шахматы… Это она научила его этой игре. Нет, их любовь точно нельзя было назвать несчастной! Да и подруг у Элизы не было. Днем она помогала отцу в антикварной лавке, а с Габриэлем встречалась по выходным. Сколько раз он поднимался с ней на крышу над их квартирой. Они говорили, говорили, говорили. Им всегда было друг с другом интересно. С ней он не боялся высоты. С ней он вообще ничего не боялся. А потом его Элиза погибла. С тех пор он стал одеваться в чёрное и никогда больше ни с кем не хотел прожить вместе всю жизнь…

Тогда, будучи банковским клерком, он ничего не мог сделать. А сейчас он сам полиция и сидеть сложа руки не собирался. Софию фон Шён опознали, значит, на поиски пропавших часов в распоряжении Габриэля Ленуара оставалось меньше суток. Часы исчезли после смерти Софии, до её передачи в руки буживальского полицейского. В реестре морга с его слов записали, что на девушке никаких предметов, кроме одежды, не обнаружено. Но на ней точно что-то было, и это что-то Ленуар собирался найти сегодня же в пятнадцати километрах от Парижа.

До Буживаля можно было добраться на поезде или пароходе «Турист». Но ни тот, ни другой транспорт сейчас не годились: слишком долго. О лошади и говорить не приходится. Где ему сейчас её выдадут? Только посмеются над «рыцарскими замашками» полицейского в штатском. Оставалось одно: ехать на паровом трамвае с площади Звезды. Если отправиться туда немедленно, то через полчаса Ленуар уже будет стоять на остановке. Сказано – сделано. Предупредив Пизона о своей поездке, сыщик поспешил в сторону Елисейских Полей и Триумфальной арки.

Трамвай громко пыхтел, волоча за собой три вагона. Заплатив за билет во второй класс семьдесят казённых сантимов, Ленуар уселся у окна и со скоростью двадцать километров в час поехал в Буживаль. Дорога пролегала через Курбевуа, Нантер и Рюэй, и по пути Габриэль начал припоминать, что ему было известно про пункт назначения.

В своё время там жили и Сислей, и Моне, и Берта Моризо. А старик Вламинк до сих пор пишет местные пейзажи. В общем, город художников. Штрих первый. В Буживале когда-то сочинил свою «Кармен» Бизе. А ещё тут жила Полина Виардо со своим русским любовником, то ли Турбеневым, то ли Тургеневым… С этими русскими фамилиями одно мучение. Другое дело Эмиль Габорио! В его первом романе детектив Лекок расследует историю именно в Буживале. Конечно, Габорио нагородил много несуразицы, но Ленуар его уважал и втайне мечтал, чтобы о его приключениях тоже когда-нибудь написали книжку. В общем, Буживаль – город музыкантов и писателей. Штрих второй. А ещё это излюбленное место отдыха парижан, где иногда их находят мертвыми… Штрих третий.

Сложившаяся картина напомнила Ленуару, что София фон Шён тоже крутилась в среде художников. Может, один из них и привез её покататься на лодке при лунном свете?

Тем временем трамвай прибыл на остановку Мост Буживаля, и Ленуар вышел. Эмиля и его «Дьяволицу» найти было легко. Продавщица станционного киоска сразу махнула рукой в нужную сторону.

– Эмиль сегодня лес отбуксировал, только недавно вот вернулся. Вы его там, на барже, найдёте. Он у нас отшельник, особняком держится, на берег почти не выходит.

Хм, если так, это хорошо, значит, и краденое сбыть не успел.

Габриэль Ленуар таких, как Эмиль, сравнивал с собаками, охраняющими хозяйский дом. Нормальные будут лаять, как научили. Самые опасные лаять не будут, только рыкнут и сразу укусят. А тщедушные будут вилять хвостом и вымаливать кусочек мяса. Оставалось узнать, к какой породе принадлежал Эмиль-отшельник.

Ленуар позвал шкипера по имени. Тишина. Тогда сыщик прошёл по трапу и поднялся на баржу. Не успел он сделать и нескольких шагов, как из каюты выглянуло небритое, сильно загорелое лицо. Глубокие морщины между бровями, седые сальные патлы, усталость в глазах. Этому человеку явно тяжело давался кусок хлеба.

– Эй, куда лезешь?

– Эмиль Трико по прозвищу Отшельник, правильно я понимаю? – спросил Ленуар.

Шкипер нахмурился и сплюнул.

– На «Дьяволице» других не водится.

Кажется, пёс явно из тех, кто кусает. Ленуар решил не церемониться: таких надо кусать первым.

– Эмиль, перед тобой агент парижского префекта полиции Габриэль Ленуар. Запомни, потому что повторять я не буду.

– Я уже всё нашему полицейскому рассказал, – прервал Габриэля Эмиль-отшельник. – Он на берегу, иди к нему.

На этом дверь каюты захлопнулась. Ленуар опешил. Он потел в трамвае не для того, чтобы какой-то нахал указывал, куда ему идти. Сыщик сам знал по крайней мере, дюжину адресов, куда мог послать это заросшее патлами чудо-юдо. И как теперь вытаскивать Отшельника из пещеры?

Сыщик вернулся к трапу и задумался. На дне баржи до сих пор валялись ошмётки древесной коры и куски бечёвки. Н-да. Недолго думая, Ленуар собрал из них кучку хвороста и сел покурить.

Что может быть для шкипера дороже его баржи? На ней он рождается, растет, работает, воспитывает детей и умирает. Судя по «Дьяволице», она стоит не менее четырнадцати тысяч франков. На такой обычно живет вся семья: мужчины стоят у руля, женщины готовят, стирают, а иногда даже разводят кур, а босые дети играют на палубе. Большинство из них даже в школу не ходят – жизнь изучают на воде, а не по учебнику. По воскресеньям шкиперы собираются между собой, дуются в карты, играют на аккордеоне… Странно, что у Эмиля нет семьи.

Ленуар сделал самокрутку, затянулся и, громко топая, прошёлся по палубе.

Выглянув из каюты, шкипер увидел, что непрошеный гость курит над кучей хвороста, и бросился к нему.

– Ах ты кот ободранный! Ты чего тут творишь, в гроб твою душу?

– Стоять! – резко скомандовал агент Безопасности, зажигая и занося спичку над сухой кучей древесной коры. – Не то я сожгу к чертовой матери твою «Дьяволицу».

Шкипер остановился и процедил сквозь зубы:

– Что тебе от меня нужно, начальник?

– Пары минут твоего внимания будет достаточно, – ответил Ленуар и уселся по-турецки на палубу.

– Что-что?

– Садись, Эмиль. Покалякаем.

Эмиль не двигался и молча смотрел на Ленуара.

– Во сколько ты сегодня нашёл барышню? – начал допрос сыщик, продолжая курить.

– В восемь склянок.

– Ты что, на флоте служил?

– Служил…

– Хорошо, значит, примерно в четыре утра. Лодка, в которой ты её нашёл, ещё у тебя?

По мрачному молчанию Эмиля Ленуар понял, что у него.

– В ней что-то было, кроме тела девушки?

– Нет, – честно ответил Эмиль.

– А на ней самой что-нибудь было, кроме платья? Украшения, брошки, записки?..

– Нет, – слегка смутившись, солгал лодочник.

Ленуар зажёг вторую спичку. Лодочник явно нервничал.

– С какой скоростью здесь течёт Сена?

– До трех километров в час, – с облегчением от того, что его спрашивают про родное, сказал Эмиль.

– Ладно, речной волк, не переживай: сегодня лодку я твою не сожгу, – проговорил Ленуар, пряча коробок спичек в карман. Эмиль выдохнул. – Но мне нужна твоя помощь. Во-первых, как, по-твоему, могло течение принести сюда девушку из самого Парижа?

– Нет, оттуда на пароходе четыре часа ходу. Шлюпка бы встала раньше. Ну, это… Прибилась бы к берегу сразу за Парижем.

– Хорошо. Вопрос второй. Из какого города сюда могло принести лодку с девушкой? Были в ней вёсла?

– Не было, – прохрипел Эмиль, потирая небритую щеку. – А лодка, наверное, из «Лягушатни» или из «Дома Фурнез» в Шату. Вы же сами берёте такие напрокат, чтобы поплавать с дамочками. Вам виднее.

– То есть из городов выше Шату она спуститься сюда уже бы не смогла? – пропустил укол лодочника Ленуар.

– Сюда бы не смогла. Пошла бы легонько вдоль правого берега острова, – махнул своей лапищей Эмиль на длинный остров, растянувшийся от самого Нантера до Буживаля.

– А мы, значит, смотрим на его левый берег… Понятно. Покажи лодку, в которой нашёл девушку.

Эмиль с неохотой двинулся к борту своей «Дьяволицы» и показал Ленуару на подвешенную на канатах лодку. Она была из красного дерева, с чёрным лакированным ободком и раздвижным табуретом для упора ног. Такие редко сдавались в аренду неопытным в навигационном деле парижанам. Догадка Ленуара подтверждалась тем, что на борту не было никакого регистрационного номера. Обычно при покупке лодки для развлечения праздной публики её надо было зарегистрировать в префектуре полиции. Значит, либо номер сбился, либо его сняли, либо лодка частная…

– Ладно. Если мне понадобится что-то ещё, я знаю, где тебя искать. – Ленуар сделал пару шагов в сторону трапа, похлопал себя по карманам и сказал: – Ах, кажется, часы забыл дома. Не подскажешь, который час? Боюсь на трамвай опоздать.

Эмиль сначала растерялся, но, желая побыстрее спровадить столичную ищейку, нащупал в кармане своей холщовой куртки часы, вытащил их, открыл и сказал:

– Почти семь. Вам нужно поторапливаться…

Не успел Эмиль договорить, как Ленуар схватил его за руку. Хватка у парижанина оказалась знатной – от такой не отмахнёшься. От неожиданности Эмиль замер.

– А цепочка-то на часах порвана. Значит, ты их всё-таки сдёрнул сегодня утром с девушки, да, Эмиль?

Лодочник рванул на себя, но тут же получил удар в живот и осел, выпуская из рук часы.

– Говори! – заревел ему в ухо разъярённый Ленуар.

– Я… Я хотел продать… Она же мёртвая, зачем ей часы? А у меня мечта. Буксир хотел купить. Уже пятнадцать лет деньги коплю, – сломленным голосом признался Эмиль.

– Так, часы я конфискую для расследования. А ты… – Габриэль посмотрел на шкипера. Теперь тот походил скорее на побитого жизнью бродячего пса, чем на злую собаку. – А ты забирай себе лодку девушки. Доносить не буду. Договоришься с вашим полицейским – лодка твоя. Может, и на буксир хватит.

На этом Габриэль Ленуар молча повернулся к трапу, лёгкой походкой спустился на берег и быстро пошёл обратно к трамвайной остановке.

Уже начинало темнеть. Сыщик достал из кармана свою находку и внимательно её осмотрел. Судя по ажурной отделке циферблата, серебряные часы явно стоили не одну тысячу франков. На откидной крышке была выгравирована изящная корона. Под ней в центре большими буквами было написано: «SOÑA», а справа проступали царапины, словно часть гравировки стерлась от удара. Ленуар немного знал по-испански, поэтому решил, что изначально там был написан глагол «SOÑAR», то есть «мечтать».

Опустив часы обратно в карман, агент Безопасности взглянул на мирно текущие воды Сены и вздохнул. В голове снова возник образ рыжеволосой Софии фон Шён. Когда они с Люсьеном рисовали девушку, она сказала, что мечтала танцевать в Опера Гарнье. Ложь это или правда, но в любом случае теперь этой мечте настал конец. Как и смутной мечте Габриэля Ленуара встретить Софию-Анаис ещё раз.

18 мая 1912 г., суббота

Уткнувшись в свои бумаги, Каби аккуратным почерком делал очередную запись в присутственной книге своего начальника. За годы совместной работы Ленуар так и не нашёл с ним общего языка. Слишком многое их разделяло. Взять хотя бы прошлую неделю. Сыщик лично участвовал в захвате банды Бонно, одна пуля даже продырявила его шляпу. А Каби только рапорт об этом писал. Причем со слов Пизона, потому что у сыщика так и не возникло желание об этом рассказать.

– Ленуар, у входа в префектуру вас ждет какая-то мадемуазель, – процедил сквозь зубы Каби и снова уставился в свои бумаги.

– Спасибо, Каби. Надеюсь, мне не надо расписываться в получении этого важного сообщения, – бросил ему Ленуар. От духоты в приемной ему всегда становилось дурно.

Оказавшись на свежем воздухе, Ленуар сразу понял, почему секретарь сегодня снова был таким мрачным. К сыщику подошла молодая женщина с большими карими глазами, из разряда тех, с которыми бедный Каби, наверное, встречается только в своих беспокойных снах. Из-под широкополой шляпы с рыжим пером выглядывали короткие каштановые волосы. Шею и плечи обволакивали белые кружева, переходящие в районе груди в длинное приталенное платье с двумя рядами пуговиц. Новый пиджак в форме дневного смокинга органично дополнял весь ансамбль, но обувь явно была поношенной. Девушка захлопала длинными ресницами и улыбнулась. Очаровательное…

– Господин Ленуар? Меня зовут Николь Деспрэ, я работаю на газету Le Petit Parisien, – прервала девушка мысли агента Безопасности. Очаровательные создания журналистикой не занимаются! К тому же всех главных репортёров Парижа Ленуар знал. Эта женщина была либо новенькой, либо не работала журналисткой.

Он молча повернулся и пошёл к своему велосипеду производства фирмы «Ласточка». Девушка не растерялась, подобрала платье и быстро засеменила рядом.

– Мне стало известно, что именно вы займётесь расследованием загадочного и ужасного убийства Софии фон Шён. Она ведь дочь посла могущественной Германской империи! Можете ли вы поделиться с нашими читателями своими первыми заключениями о том, каким образом злодеи расправились с невинной девушкой? Почему её оставили в лодке одну во мраке ночи? Встречались ли вы уже с безутешными родителями жертвы?

У Ленуара даже дух захватило от такого количества журналистских клише. Ему всегда казалось, что у подобного рода писак где-то внутри всегда был открыт словарик, из которого они выбирали только самые употребительные сочетания слов. Обиднее всего было то, что девушка всё-таки была настоящей журналисткой и, как это делают набившие руку репортёры, уже в вопросах предлагала готовые ответы косноязычному полицейскому. Ему же отводилась роль сухой функции, созданной для выражения только количественных данных. Может, её перевели в Париж из другого города?

– Мадемуазель Деспрэ, я вам не мешаю заниматься вашим делом, не мешайте, пожалуйста, и вы мне. У меня нет времени давать вам интервью. – Ленуар отвязал свою «Ласточку» и закинул ногу на педаль.

– Господин Ленуар, подождите! Я опытная наездница, давайте поговорим на ходу. Тогда это совсем не отнимет у вас времени, – при этом журналистка кое-как устроилась на багажнике «Ласточки» и уцепилась своими тонкими пальцами за велосипедное седло.

Какая настырная! Хорошо, раз дамочка настроена так серьёзно… Может, поездка по каменной мостовой отобьёт у неё желание совать нос не в свои дела?

Ленуар опустил правую ногу на педаль и поехал к набережной прямо через лужу.

– Можете начинать своё интервью, мадемуазель Деспрэ, – сказал он.

Заметив, что подол платья уже заляпан грязью, девушка тихонько чертыхнулась, но потом спохватилась и задала вопрос:

– Скажите, известно ли уже, с кем бедняжка Софи провела вечер накануне своей трагической гибели?

– Это мы попытаемся выяснить в первую очередь, – ответил Ленуар.

– Значит, мы сейчас направляемся на своём ве-ло-си-пе-де к Вильгельму фон Шёну? – подпрыгивая на очередных камнях, продолжала донимать вопросами журналистка.

– Именно туда я и направляюсь. Однако боюсь, что вас к нему не пустят, – сворачивая на Новый мост, ответил Ленуар.

– Говорят, девушка была босая, в одном платье. Были ли на ней ещё какие-то предметы, подозрительные следы?

– Никаких предметов не обнаружено, как и насильственных следов смерти.

– А почему для расследования этого дела выбрали именно вас, господин Ленуар?

От неожиданности господин Ленуар чуть не врезался в автомобиль. При этом руль повело в сторону, и агент Безопасности вместе со своей спутницей полетел в лужу.

– Так, на этом наше интервью можете считать оконченным! – вставая и отряхиваясь, проговорил он.

– Ленуар, я не виновата, что вы даже с велосипедным рулем не можете справиться! Вы только посмотрите, во что превратился мой костюм?! – закричала на него журналистка. Всё лицо её было перепачкано, и на сей раз обошлось без писательских клише.

– Я не просил за мной увязываться, мадемуазель Деспрэ! Следите лучше за чистотой вашего платья, а не за ходом полицейского расследования! – Ленуар оттащил «Ласточку» на тротуар и осмотрел велосипед. – Из-за вас мне теперь тоже придётся ехать домой и переодеваться. Ещё и колесо лопнуло.

Девушка поднялась на тротуар и протянула сыщику часы Софии фон Шён.

– Это выпало у вас из кармана, господин Ленуар. Эти часы принадлежали жертве? Почему вы сказали, что на ней ничего не нашли? – спросила журналистка, осматривая часы.

– Происхождение этих часов вас не касается, – сухо ответил Ленуар, забирая улику из рук нахальной дамочки и поворачивая к дому. Журналистка не отставала.

– Часы висели у неё на шее или она носила их в сумочке?

– Мадемуазель Деспрэ, я же сказал, что интервью окончено. Я живу здесь, на перекрёстке де Бюси, и не намерен приглашать вас к себе в гости. Всего хорошего!

– Вы говорите, что делаете свою работу, но я ведь тоже занимаюсь своей работой! Господин Ленуар… – начала было журналистка, но, увидев его выражение лица, она вытерла белой перчаткой нос и бросила её на дорогу, словно вызывала сыщика на дуэль. Ленуар заметил, как у женщины увлажнились глаза, но в следующий момент она развернулась и решительно застучала каблучками обратно в сторону Нового моста. Бывают же такие приставучие дамочки!

Между тем Ленуару действительно нужно было переодеться. Не являться же в германское посольство в перепачканном костюме. Он быстро пошёл в сторону дома, продолжая злиться на молодую журналистку. В какой она, сказала, работает газете? В Le Petit Parisien? Что ж, посмотрим.

Ленуар махнул продавцу в газетном киоске и купил последний номер. Затем он оставил «Ласточку» во дворе дома и поднялся к себе на последний этаж.

Служанка ещё не убирала, поэтому в апартаментах агента Безопасности царил полный кавардак. Вчера Ленуар пытался воссоздать расположение французских и немецких войск в битве при Божанси в декабре 1870 года – весь стол до сих пор был заставлен фигурками солдатиков.

Отец Ленуара умер от ран, полученных во Франко-прусской войне, и им с матерью приходилось трудно. Она начала давать уроки музыки чужим детям. На няньку денег не было, поэтому пятилетний Габриэль в это время подолгу сидел дома один. Сначала ему было очень страшно. Порой даже казалось, что мама ушла и никогда больше не вернётся. В такие минуты очень хотелось плакать, но он ставил перед собой часы и просто считал минуты до прихода мамы. Она всегда возвращалась.

А потом из Лиона в Париж снова вернулся дядя Дюрок. Он-то и подарил племяннику его первых солдатиков. На ночь мама читала Габриэлю получаемые по подписке книги Жюля Верна и «Историю Пелопонесской войны» Фукидида, а днем Габриэль разыгрывал услышанные истории с фигурками солдатиков.

Сыщик аккуратно сложил солдатиков в угловую стеклянную витрину, которую когда-то купил у отца Элизы, и пошёл умываться и переодеваться в чистый чёрный костюм. Подкрутив перед зеркалом усы, он сел за стол, убрал оттуда оставшиеся колоды карт и рисунки и разложил перед собой купленный номер газеты. На второй полосе нашлась интересующая его статья:

Трагедия в первой немецкой семье Парижа

Дочь посла Германской империи в Париже, семнадцатилетняя София фон Шён, была найдена в пятницу утром мёртвой. Её бездыханное тело было обнаружено в лодке в Буживале и доставлено в морг. Настоящая трагедия в семье фон Шён.

Буживаль давно притягивает к себе свободомыслящую молодежь, но где начинаются и где заканчиваются пределы этой свободы? Кто защитит наивную девушку, попавшую в адский вертеп ночной жизни, если даже дочери посла Германской империи уготован такой печальный удел? Дело поручено префектуре полиции, и мы будем регулярно и подробно рассказывать нашим читателям о ходе расследования.

Вильгельму фон Шёну шестьдесят один год. Он приехал в Париж из Берлина, где три года занимал пост статс-секретаря министерства иностранных дел. Это неудивительно. Сегодня судьба всей Европы решается в Париже. Как известно, посол Италии Титтони, посол России Извольский и посол Испании Перес Кабальеро-и-Феррер тоже раньше заведовали внешней политикой своих стран, а теперь служат в столице Франции.

Сын президента Торговой палаты Вормса, Вильгельм фон Шён рано осиротел. Его мать вышла замуж за брата покойного мужа, художника. Сам фон Шён женился на Фрейне де Грут, дочери бельгийского посла Шарля де Грута, и получил в Гессе дворянский титул.

Вильгельм фон Шён знаком с Францией с 1887 года, когда служил советником посла в Париже. Он прекрасно знает историю нашей страны и чувствует дух нации. В 1900–1905 годах фон Шён занимал должность посла в Копенгагене, а затем ещё год – в Санкт-Петербурге. Посол изъясняется по-французски, знает испанский, английский и русский. За выдающиеся заслуги в заключении выгодных для Германии соглашений император Вильгельм II пожаловал ему баронский титул. А сегодня ставит на барона фон Шёна, чтобы тот прикрывал его тыл во Франции.

Однако невозможно ратовать за мир в Европе, бросая вызов нашей стране за её пределами. В прошлом году немцы уже показали своё истинное лицо. Тогда наши войска, пытаясь защитить европейцев в Марокко, оккупировали Фес. В ответ на это правительство Вильгельма II ввело в Агадир свою канонерскую лодку SMS «Пантера», показывая свой грозный кулак и открыто заявляя об империалистических планах. Ясно одно: после «прыжка «Пантеры» всем соседям кайзера придётся считаться с его претензиями не только на лидерство в Европе, но и с его притязаниями на наши колонии.

После Агадирского кризиса стало понятно, что без серии мер по дополнительному вооружению страны и союза с Англией мы не сможем противостоять возрастающим запросам Германской империи. Как сказал в своей речи от 10 февраля 1912 года Жорж Клемансо: «Мы хотим мира, мы стремимся к миру, потому что он нужен нам для восстановления нашей страны. Но если нам навяжут войну, отступать мы не будем».

Пацифистское влияние Вильгельма фон Шёна на кайзера заметно ослабевает. Мы ценим попытки посла усмирить горячие головы немецких адмиралов и сохранить в Европе мир, но долго ли ему удастся удерживать это шаткое равновесие, когда в Париже погибла любимая дочь?

Читайте нашу газету, и всё узнаете.

Лис

Ленуар подошёл к зданию германского посольства на набережной Сены и представился. Швейцар кивнул орлиным носом, провёл во двор и попросил подождать. Посольство располагалось в великолепном особняке, который когда-то принадлежал Евгению Богарне, пасынку Наполеона и вице-королю Италии. Но после победы над армией корсиканца его за полцены купила Пруссия, и с тех пор здесь обитали германские дипломаты. Гостей до сих пор встречал египетский портик, напоминающий о знаменитой кампании Наполеона в Средиземном море. Ленуару всегда казалось странным, что немцы выбрали в качестве резиденции для своих послов один из самых ярких образцов французского ампира. Похоже, их совсем не смущало, что над входом были вылеплены две змеи, а само здание являлось памятником Наполеону, покорившему сто лет назад всю Европу. Чем они руководствовались? Чувством прекрасного? Или это был прагматический выбор, потому что особняк Богарне находился недалеко от королевского дворца Тюильри? Впрочем, немцам всегда были свойственны и созерцательность, и прагматизм… Во время Парижской коммуны дворец Тюильри сожгли, а германское посольство продолжало стоять.

– Мсье Ленуар? – обратился к агенту Безопасности швейцар. – Пожалуйте за мной, господин посол готов вас принять.

Ленуар подумал, что его поведут через чёрный ход, но он ошибся… Они вошли через главный портик. Между лестницей и сияющим своей новизной лифтом стояла статуя девушки. В руках у неё был журавль. В Древней Греции журавлей считали символами долголетия и бдительности. Хм, бдительные немцы, следящие за легкомысленными французами. Неплохой символ «дружеских» отношений двух стран.

После залитой солнечным светом лестницы Ленуара повели через великолепные, но тёмные апартаменты. Чувствуя на себе взгляды работников посольства, Ленуар подумал, что, наверное, так и должны выглядеть тёмные силы, определяющие ход международной политики. Невидимые кузнецы европейского будущего.

Наконец слуга открыл тяжёлую двойную дверь и доложил о прибытии полицейского. Посол сидел за столом и жестом пригласил сыщика занять место напротив.

– Мсье Лепин предупредил меня о вашем визите, – сказал он низким голосом, выразительно раскатывая букву «р». Чёрный цвет костюма Вильгельма фон Шёна подчёркивал белизну его аккуратно уложенных седых волос и усов. Его усы и губы растянулись в дипломатически точной улыбке, но верхняя часть лица не двигалась, словно набрякшие веки и мешки под глазами её парализовали. Посол погладил алмазную булавку для галстука в форме лебедя и посмотрел на Ленуара. Его глаза блестели.

– Признаться, я не ждал вас так скоро и уж тем более в обеденный перерыв. В Париже ведь обед всегда по расписанию, – сказал фон Шён, постукивая пальцами по столу. – Тем лучше. В свете случившегося у меня совершенно пропал аппетит. Наши журналисты уже подливают масла в огонь, называя смерть моей дочери убийством на почве национальной ненависти.

– По-вашему, это не так? – спросил Ленуар.

– Господин полицейский, по-моему, не существует стран, которые любят своих соседей, но это не повод для убийства. В сложившихся обстоятельствах…

– Вы имеете виду смерть вашей дочери?

– Да, в сложившихся обстоятельствах в моём положении особенно важно сохранять спокойствие. Конечно, я не собираюсь печатать свои портреты на шоколадных обертках, чтобы ублажать ими французов, как это делал мой предшественник, князь Гуго фон Радолин. Но и использовать смерть Софии как рычаг для запуска военных действий я тоже не намерен. Есть более действенные способы разрешить франко-германские противоречия.

– Какие?

– Продолжать вести диалог. Например, я согласился сегодня вас принять и ответить на ваши вопросы. – Фон Шён вытащил алмазную булавку, а потом снова проткнул ею шёлковую ткань своего галстука.

– Благодарю за оказанную мне честь. Господин посол, когда вы видели дочь в последний раз? – Ленуар решил не тратить государственное время зря.

– Во вторник вечером. Она приходила домой на ужин, – ответил фон Шён. Он откинулся на спинку кресла и мягко опустил руки на подлокотники из красного дерева, которые были сделаны в форме выгнувших шеи лебедей.

– Значит, София с вами не жила?

– Нет, по приезде во Францию мы сначала отправили её во французский пансион мадам Перро. Однако София взбунтовалась. Сказала, что там воспитывают одних святош.

– Вы перевели девушку в другой пансион?

– Да, она попросила нас перевести её в английский пансион миссис Дженкинс. Там училась дочь одного из работников посольства, поэтому я согласился. Если бы только заранее знать, к чему это приведёт…

– Вы считаете, что жизнь в пансионе оказала пагубное влияние на вашу дочь? – спросил Ленуар. Германский посол сжал правой рукой шею лебедя на своём кресле, бросил взгляд на морские часы на письменном столе и вздохнул.

– Считаю… Дело в том, что у миссис Дженкинс, наоборот, девушкам разрешалось очень многое. Конечно, они изучали музыку, танцы и английский язык, но, кроме этого, читали газеты и обсуждали права женщин.

– Обсуждали права женщин?

– Да, мне казались эти игры забавными и развивающими ум юных девушек. Я даже спорил несколько раз со своей супругой, которую пугали все эти новые веяния. Как дочь бельгийского дипломата, она считала, что девочки из приличных семей не должны увлекаться подобным вольнодумством.

– И как же это, с вашей точки зрения, повлияло на вашу дочь?

– По-моему, Софию всегда отличала широта взглядов. Но когда ты живёшь в Петербурге или Берлине, эта широта взглядов значит не то же самое, что в Париже. Там она выражалась в умении отстаивать своё мнение, поддерживать разговор в обществе, а здесь… Здесь София научилась обманывать ради каких-то вздорных похождений с местными художниками и поэтами. – Услышав это, Ленуар невольно сжал губы. По сути, он тоже, получается, был частью этих «вздорных похождений». – Бедная девочка! София говорила, что идёт домой, а сама шла гулять по Парижу со своими новыми приятелями. Как же я сразу не уследил…

Голос фон Шёна сбился. Посол кашлянул и отвел отсутствующий взгляд в сторону.

– Вы думаете её убил один из них? Вы кого-то подозреваете? – продолжал задавать вопросы Ленуар.

– Если хотите знать моё мнение, её убили не художники, а парижское декадентство! Париж – опасный город. Он меняет суть каждого человека. София была впечатлительной девочкой, увлекалась литературой и искусством. А здесь всё обернулось лицемерием и обманом!

– Вам известно, с кем именно встречалась София?

– Когда я узнал, что она уходит из пансиона «домой», я послал нашу консьержку, мадам Юнг, проследить за ней. Выяснилось, что София тайно посещала собрания каких-то художников. Тайно! Вы можете себе такое представить? Во вторник у нас состоялся серьёзный разговор на эту тему. Вот до чего мою девочку довели новые парижские веяния… Это я её проморгал… Я был слишком погружён в работу и ничего не заметил.

Фон Шён посмотрел на одну из стен своего кабинета, где рядом с портретом Вильгельма II размещалась небольшая фотография молодого человека, похожего на самого фон Шёна.

– Это ваш сын? – проследил за взглядом посла Ленуар.

– Да, это Вильгельм фон Шён. Мой сын, – ответил посол.

– А где он сейчас?

– Он уже закончил учёбу и теперь работает в дипломатическом корпусе в Берлине. Он тоже очень любил Софию. Смерть сестры стала для него большим ударом. Я уже не говорю о Берте, моей супруге… – В голубых глазах посла застыли слёзы.

– Господин фон Шён, как вы знаете, София была обнаружена в лодке без признаков физического насилия. С вашей точки зрения, какова была причина её смерти?

– Я не намерен выполнять за вас вашу работу. – Казалось, вопрос Ленуара быстро заставил посла взять себя в руки. – Я ведь не агент префекта полиции, или как вы там называетесь? В любом случае живой Софию мне никто уже не вернёт.

– Может, девушка чем-то болела?

– У неё был туберкулёз, но доктора говорили, что состояние дочери стабильно. Мы собирались отправить её на лето в Ниццу.

– Когда точно неизвестна причина смерти, обычно проводится вскрытие. Разрешите ли вы провести вскрытие тела вашей дочери? – спросил Ленуар.

– Об этом не может быть и речи. Вы и так уже похитили у меня жизнь Софии. Уродовать её тело я не позволю. Её сегодня же перевезут из морга к нам домой. Моя девочка достойна того, чтобы её похоронили с соблюдением всех традиций. – Фон Шён выглядел сейчас особенно усталым и сломленным. Казалось, что он цеплялся за похороны дочери как за последнюю возможность сохранить лицо. – А теперь, если не возражаете, я займусь своей работой, а вы своей.

– Вы отец, это ваше право, – сказал Ленуар, пропустив мимо ушей последние слова фон Шёна. Затем он вынул из кармана свой вчерашний трофей и спросил: – Господин посол, вам знакомы эти часы?

Посол посмотрел на часы и быстро перевёл взгляд на Ленуара.

– Откуда они у вас?

– Часы были найдены в Буживале, – не вдаваясь в подробности, ответил сыщик.

– Если они были на Софии, то по закону мне должны были их вернуть ещё в морге.

– Они были не на Софии, а в лодке, где она лежала. Французская полиция соблюдает законы своей страны, – твердо сказал Ленуар, глядя фон Шёну в глаза. – Так вам знакомы эти часы?

– Эти часы мне подарил император Вильгельм, когда я получил баронский титул. Видите на них корону? Теперь это баронская корона рода фон Шёнов. Я думал, что потерял часы, и был бы признателен, если вы мне их вернёте. – Посол явно подыскивал слова, чтобы сдержать прилив раздражения. – И я понятия не имею, что эти часы делали в лодке, где была найдена София!

Ленуар встал, поблагодарил посла за внимание и поклонился.

– Прошу прощения за неприятный разговор, но это моя работа. На время расследования часы останутся у меня. Примите мои глубочайшие соболезнования по поводу смерти вашей дочери.

Габриэль развернулся к двери и прямо на ней увидел рельеф с изображением Дионисия, сидящего на пантере. Такие барельефы обычно украшали во дворцах парадные столовые. «Какая ирония судьбы, что посол Германской империи занимает кабинет в бывшей столовой. Просто какая-то закулисная кухня!» – подумал сыщик и сразу отогнал эту мысль как слишком предвзятое отношение к официальному представителю европейской державы.

– Господин посол, позвольте задать вам ещё один вопрос. Последний, – рискнул спросить Ленуар уже у двери. – Как вы считаете, будет ли в Европе война между нашими государствами?

– Я всего лишь посол, который выполняет приказы своего правительства, – помолчав, ответил фон Шён. – Мое дело наблюдать за происходящим и стараться сохранить мир. Делать заключения, принимать решения – это удел руководителей повыше моего ранга. Я всего лишь пешка на их шахматной доске. Могу сказать только одно: во всём следует стремиться к компромиссу. Компромисс – это мир, всё остальное – война. Если французы пойдут на уступки, то войны не будет.

При виде миссис Дженкинс Ленуар мысленно набросал её карикатуру. Получилась вытянутая мадам с крупной лошадиной челюстью, римским носом и высоко приподнятыми бровями. С первых минут их встречи всей своей сутью и манерами этот великолепный образчик Туманного Альбиона показывал, кто в доме хозяин. И это был явно не представитель французской полиции.

– Хотите чаю? Сейчас как раз пять часов, – спросила миссис Дженкинс.

– Нет, спасибо, – ответил Ленуар. Ему не хотелось долго засиживаться в женском пансионе.

– Прекрасно! – Миссис Дженкинс позвонила в колокольчик и сказала вошедшей служанке: – Глори, приготовьте, пожалуйста, чай для нас с господином полицейским. Вы знаете, как я люблю.

– Э-э-э… Спасибо… Миссис Дженкинс, расскажите мне о Софии фон Шён. Как она училась, ладила ли с другими девушками? – спросил Ленуар. Если повезёт, то долго чаёвничать не придётся…

Миссис Дженкинс сцепила пальцы рук.

– Мое заведение – один из самых добропорядочных пансионов для девушек во всей Франции. Здесь учатся дочери князей, послов, банкиров, и никогда, – слышите! – никогда ни одна девушка своим поведением ещё не бросала такую тень на мою школу, как София фон Шён…

Ленуар начал сомневаться, достаточно ли понимает англичанка французскую речь, и попробовал зайти с другой стороны:

– У девушки были подруги?

– Я тщательно проверяю рекомендации каждого преподавателя моей школы, а потом присутствую на их уроках, чтобы лично убедиться в их компетентности! Родители доверяют мне воспитание своих детей, и я очень серьёзно подхожу к учебной программе.

– Миссис Дженкинс, у мадемуазель фон Шён были подруги? – решил настоять на своём Ленуар.

В этот момент вошла Глори с подносом и начала выставлять перед миссис Дженкинс необходимый фарфоровый инструментарий для правильного приема английского чая. Через минуту тот же набор, состоящий из чашки и блюдца с причудливыми розовыми цветочками, сахарницы, чайничка и маленькой тарелочки для чаинок, выстроился и перед Габриэлем Ленуаром. Сыщик вздохнул и продолжил продираться сквозь заросли благоухающих кустиков и листиков английского садика, который рисовала перед ним миссис Дженкинс. Он решительно взял свой чайник и вылил ароматный напиток в блюдце. У владелицы престижного пансиона округлились глаза, но, как истинная англичанка, вслух никаких замечаний не сделала.

– Прекрасный чай, – с причмокиванием заметил Ленуар, довольный, что выбил из седла свою собеседницу. Миссис Дженкинс поправила очки. – Странно, что Англия славится разными сортами чая, но мужчинам почему-то всегда предлагают только чёрный с бергамотом…

Миссис Дженкинс опустила глаза, налила себе чашку чая, добавила туда капельку сливок и сделала маленький глоток.

– Так, значит, у Софии не было близких подруг, с которыми я мог бы поговорить о том, что произошло? – спросил Ленуар, довольно вальяжно откинувшись на спинку своего кресла. Миссис Дженкинс при этом ещё больше вытянулась в струнку, ещё раз поправила очки и сказала:

– У мисс фон Шён почти не было здесь друзей. Она казалась всем странной. И я в любом случае не позволила бы допрашивать французской полиции своих подопечных.

Англичанка вздёрнула носик, но, кажется, в первый раз ответила на поставленный вопрос! Ленуар ещё раз с причмокиванием хлебнул чай из блюдца. Миссис Дженкинс вздрогнула, словно её пытали.

– Хорошо, какую характеристику вы дали бы мадемуазель фон Шён? Как развивалась София в пансионе и достаточно ли благоприятной оказалась для неё созданная вами среда?

Англичанка вспыхнула, как розочка на её чашке, и ответила:

– Если бы мисс фон Шён проводила здесь всё время, то такая способная девочка, как она, могла бы стать прекрасной женщиной и завидной невестой…

– В чем же проявлялись её способности? – аккуратно опустив блюдце на стол, спросил Ленуар. Дженкинс с облегчением продолжила:

– Она была очень смышлёной девушкой, знала несколько языков, прекрасно музицировала на фортепиано – фрау Берн даже хотела просить её выступить в английском посольстве на благотворительном концерте по сборам средств для инвалидов войны. У мисс фон Шён был отличный слух!

– Вы сказали, что у неё не было друзей, потому что девушка была странной. В чем это выражалось? – спросил Ленуар, вспоминая очаровательную рыжеволосую красавицу, которую он рисовал вместе с другом.

– Мисс фон Шён вела себя как подобает приличной девочке, но иногда словно витала в облаках… Могла простоять перед окном полчаса, уставившись на улицу и крыши домов… И теперь я понимаю, что всё это было не просто так. Её уже начал манить этот город! Он уже отравлял её душу! – при этом на глазах у миссис Дженкинс проступили слёзы. Или это Габриэлю только показалось? Откуда в такой сухой англичанке жидкость для образования слёз?

– Когда вы видели девушку в последний раз?

– Она отпросилась домой во вторник и с тех пор не возвращалась, – ответила англичанка.

– Как часто София фон Шён уходила из пансиона? Можно ознакомиться с журналом присутствия? – спросил сыщик.

Миссис Дженкинс встала из-за стола.

– Господин Ленуар, такого журнала у нас нет… – скороговоркой сказала она. – Официально мисс фон Шён уходила к своей семье, домой. И в моём пансионе вам все могут этот подтвердить. Наша школа не несёт ответственности за поведение мисс фон Шён за её пределами!

Ленуар не ожидал такого отпора, поэтому сначала немного растерялся. Однако затем решил пустить в ход тяжёлую артиллерию и налил себе в блюдце ещё чая.

– Журнал присутствий должны вести в каждом частном учебном заведении, миссис Дженкинс. Придётся задержаться у вас ещё на пару часов, чтобы окончательно прояснить это недоразумение, – при этом агент Безопасности запустил палец левой руки в блюдце с чаем, засунул его себе в рот и облизал. – Подумайте ещё раз, может, он завалялся у вас где-то в столе? Всякое бывает… Или мне спросить у консьержки?

Англичанку затрясло. Она сглотнула и резко зазвонила в колокольчик.

– Глори, принеси наш журнал присутствий. И уберите, пожалуйста, чай. Господин Ленуар скоро уходит.

19 мая 1912 г., воскресенье

Человек не создан для того, чтобы каждый день изобретать колесо. Наоборот, люди состоят из привычек, ритуалов и маленьких радостей, в которых душа каждого с удовольствием находит себе приют. Один утром покупает себе газету, второй по десять минут перед зеркалом выбирает себе галстук, третий отвечает на корреспонденцию, обмакивая в чернила старенькое любимое перо… Лишившись одной из подобных мелочей, человек выбивается из колеи. Готовность к новому и непредсказуемому всегда нужно уравновешивать продуманной дозой знакомой до автоматизма рутины.

Габриэль собирался в Клуб кобальта, и для него такой ежедневной рутиной было утреннее бритьё, вернее, приведение в порядок усов и бороды. На торчащие в разные стороны волосы внимания он не обращал. Сыщик мог надеть вчерашнюю рубашку, но как можно появиться на людях с заросшими щетиной щеками? А поскольку его тело вообще отличалось повышенным волосяным покровом и бриться он вынужден был каждый день, такие минуты полного самоконтроля он регулярно использовал для того, чтобы обдумать текущее дело. При этом Габриэль подстригал себе бородку и напомаживал уголки усов ровно настолько, насколько результат можно было бы интерпретировать как естественное стремление усов воссоединиться с бровями. Впрочем, густые брови тоже не оставались без внимания…

Сегодня, пока брился, Габриэль думал о том, что София фон Шён, конечно, совершала побеги в «парижское декадентство», но делала она это по определённому расписанию. Судя по журналу присутствий пансиона миссис Дженкинс, побеги случались по средам и пятницам. Когда Габриэль её рисовал, она пригласила его в Клуб кобальта именно в пятницу. Значит, по этим дням она точно там позировала…

Что ж, ничего удивительного, что в пансионе не обращали особого внимания на отсутствия девушки. Штрих первый: они были регулярными, а значит, в их основе была какая-то внутренняя закономерность. Штрих второй: София была из благородной и уважаемой семьи, и никто бы не поставил под сомнение её слова о том, что она уходила домой, тем более что на выходные девушки, чьи родители жили в Париже, действительно часто разъезжались по домам. Уйти в пятницу или субботу после полдника и вернуться в понедельник утром – что в этом особенного? Только до того, как отправиться домой, София ещё устраивала себе другие прогулки… Штрих третий: если миссис Дженкинс не смогла внятно указать на подруг Софии, то, может, у неё и не было этих подруг. В пансионе. А вместо этого София успела подружиться с кем-то за его пределами?

Одевшись, Габриэль достал набросок «Анаис Марино», прочитал на обороте адрес Клуба кобальта и направился на улицу Кампань Премьер. В этот воскресный день ему хотелось подышать свежим воздухом, и он пошёл пешком.

Дом, где находилась мастерская загадочного клуба, располагался между кладбищем Монпарнас и парком Люксембург. Он стоял сияющим великаном среди лилипутов. Громаду окон подчёркивала мелкая облицовочная плитка фасада, маленькие овальные просветы над дверьми и розочки в стиле ар-деко. Консьерж велел Ленуару подниматься на последний, четвёртый этаж. Дверь в мастерскую оказалась более красноречивой, чем любая табличка: она была полностью выкрашена в синий цвет.

Ленуар постучался. Кто-то повернул ключ, и перед ним возник невысокий молодой человек с будто размазанными под носом усами и тревожными глазами. Сыщик назвал своё имя и вошёл.

– Винсент П-пьерель, – с лёгким немецким акцентом ответил ему парень.

– Вы из Лотарингии?

– Да… Барди скоро подойдёт. – Художник суетливо подвинул Ленуару стул и продолжил собирать в папку разложенные на широком столе рисунки. Из огромных окон и просветов на потолке на художника падал дневной свет, рисуя вокруг него сияющий ореол. Благодаря белым и синим стенам мастерская казалась очень просторной. Пять современных мольбертов окружали расположенный в углу крутящийся подиум для натурщиц. Рядом с подиумом стояла пузатая печка. Её труба устремлялась ввысь и, преломившись под тупым углом у потолка, скрывалась в верхней части стены.

Ленуар не стал спрашивать про то, кто такой Барди, раз уж тот и сам скоро подойдёт…

– Вы, наверное, по поводу аренды помещения? – спросил Пьерель.

– Нет, я по поводу гибели Софии фон Шён, – понизив голос, ответил Ленуар.

– Аch so… – слегка растерялся художник и засунул руки в карманы. – С-софии фон Шён…

– Она работала у вас натурщицей, не так ли?

– Да, она приходит… Приходила к нам позировать по пятницам.

– Давно?

– Месяца т-три… – Пьерель засуетился, завязал папку с рисунками и сел как подкошенный на стул.

– Вы знали, что она была дочерью посла Германской империи?

– Нет… Она всегда говорила, что работает танцовщицей… Работала…

– Когда она последний раз здесь позировала? – продолжал задавать вопросы Ленуар.

– На прошлой неделе… А на этой не пришла. Сказала, что в среду уже занята. В пятницу её тоже не было – Барди привёл ей на замену итальянку, из тех, кто ищет подработку натурщицами на улице Гран Шомьер…

– А Софию он тоже там нашёл?

– Нет, её привела с собой Анаис…

– Анаис? – удивился Ленуар, вспомнив о том, под каким именем представилась ему София.

– Да, она наша постоянная натурщица, тоже танцовщица. Вернее, просто танцовщица… – проговорил художник.

– Как вы относились к Софии фон Шён? Разве не было заметно, что она непрофессиональная натурщица?

Услышав этот вопрос, Пьерель хотел сначала что-то сказать, потом запнулся и, чуть помедлив, пошёл в угол мастерской, где на подставке стояли разные картины.

– Со… София была… Не знаю, поймете ли вы… Она была настоящей, живой, ещё не перегоревшей… – снова заговорил художник, вытаскивая одну из своих картин. – Судите сами…

Сыщик посмотрел на картину Пьереля. Это был портрет девушки. Рыжий цвет её волос ослеплял большим пятном, и его насыщенность подчёркивалась разными тонами контрастного синего кобальта, создавая иллюзию перспективы. Лицо девушки обводил чёрный контур, и на портрете Пьереля казалось, что от него исходило сияние. Всё внутри картины подчинялось диктату цвета. Палитра была насыщенной и хищно выпрыгивала на зрителя, принимая его за свою добычу. Большим усилием воли Ленуар отвёл глаза в сторону и решил скрыть свою минутную слабость за вопросом:

– Вы, как я вижу, фовист?..

Пьерель с удивлением посмотрел на разбирающегося в искусстве полицейского.

– Да… Нет… Вернее, если для вас фовизм – это язык живописи, то я, конечно, фовист. А если вы считаете фовизм формой искусства, то знайте, что от одного слова «искусство» у меня начинают болеть зубы…

Чувствуя, что на этот раз они явно отдалились от главной темы, Ленуар сказал:

– Кажется, София стала для вас настоящей музой…

– Она стала для меня не просто музой… Она сделала из меня нового художника, мои работы начали покупать галеристы и коллекционеры! – ответил художник, складывая портреты обратно на полку.

– Понятно… А как к ней относились другие члены клуба? Сколько, кстати, художников состоит в вашем клубе?

– Семеро… Не знаю, как её воспринимали остальные, но каждый из нас становился при ней чуть лучше и свободнее. Она вдохновляла нас на то, чтобы разрушать и создавать нечто новое, – сказал Пьерель. Глаза у него горели.

«Какой он ещё молодой», – подумал Ленуар. Затем достал часы и показал их Винсенту Пьерелю.

– Вам знакома эта вещица?

Художник бросил взгляд на часы и вжал голову в плечи.

– Нет. Простите, если у вас больше нет ко мне вопросов, то мне уже пора уходить… – при этом он взял свою папку с рисунками и направился к двери.

– Оставьте мне свой адрес на тот случай, если у меня всё-таки возникнут к вам дополнительные вопросы… – сказал Ленуар тоном, не предусматривающим отказ. Пьерель уже перед дверью продиктовал адрес своей мастерской, а когда собирался уходить, дверь открылась, и Ленуар увидел кучерявого парня с римским носом и большими карими глазами. За ним в дверном проёме темнела ещё одна фигура.

– Барди… – только и смог выдавить из себя Пьерель. – Я зашёл только за своими эскизами.

Новоприбывший обвёл глазами мастерскую и, увидев в руках Ленуара часы, повернулся к художнику.

– Это её часы?! Да как ты смеешь вообще сюда заявляться! – Голос Барди баритоном раскатился по мастерской, наполнив её итальянскими нотками. – Ты катался с ней в Шату, чтобы показать, где писали свои пейзажики Дерен с Вламинком! Ты читал ей стишки про любовь и бегал её провожать! А теперь её мёртвое тело находят в лодке в Буживале! Убийца!

Пьерель сделал два шага назад, но, услышав последние слова Барди, словно преобразился.

– Это я-то убийца? Да я преклонялся перед ней! А ты вскружил девушке голову, – прошипел он, сверкая глазами. – Ты обещал ей «светлое будущее под звёздами свободной от предрассудков любви»! Для тебя она была просто одной из девчонок! Тебе на всех наплевать, Энрико! Если что-то и убило её, так это твоя безнравственность!

– Что, французский петушок ревнует? Да? – Барди толкнул Пьереля, у того выпала из рук папка и все рисунки разлетелись по полу. Итальянец схватил несколько упавших рисунков и, разорвав их на клочки, бросил обрывки в лицо Пьерелю. – Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! Поздно! Поздно кричать ку-ка-ре-ку! Теперь она мертва!.. И всё из-за тебя!..

Тут душа поэта не выдержала, Пьерель схватил разложенный мольберт и с размаху ударил им Барди по лбу. Хрясь! Барди охнул и закрыл ладонью рассечённую бровь. Тем временем Пьерель уже поднял с пола табурет и снова замахнулся на противника, но Ленуар подскочил и схватил его за плечи.

– Спокойно, господа! Что это за художества?! – грозно прокричал агент Безопасности. – Что за ребячество?!

Пьерель швырнул табурет в сторону и опустился на пол. Барди с ненавистью наблюдал, как тот, ползая, собрал свои уцелевшие рисунки, но попыток мщения не предпринимал. Француз поднялся и выбежал из мастерской.

Ленуар проводил его спокойным взглядом, отмечая про себя, что, вероятно, именно «французского петушка» София фон Шён про себя называла Псом, за верность. А Петухом был этот Барди, который, чертыхаясь, промакивал кровь синим шёлковым платком.

Со стороны двери раздались громкие аплодисменты – в мастерскую вошёл ещё один человек, наблюдавший до этого за происходящим со стороны.

– Энрико, ты был неподражаем! – прокомментировал он.

Итальянец отряхнулся и с недоумением посмотрел на Габриэля Ленуара, словно заметил его только сейчас.

– А вы, собственно, кто такой? – спросил он.

Когда Габриэлю не хотелось терять время на долгие представления, он просто говорил, что он из полиции. Большинству людей этого оказывалось достаточно, чтобы перевести его из категории «незнакомец» в категорию «лучше вообще не знакомиться». При этом короткий ответ провоцировал моментальную реакцию, которую Габриэль ждал с любопытством энтомолога, подкарауливающего очередную бабочку для своей коллекции. На этот раз он тоже отметил, что после его слов спутник Барди опустил глаза и машинально скрестил на груди руки. Казалось, он уже жалел, что не остался за дверью. Сам же итальянец быстро отошёл к окну, словно ему вдруг стало тесно в просторной мастерской, и, не оборачиваясь, спросил у Ленуара:

– Вы занимаетесь расследованием убийства… Софии фон Шён?

– А почему вы думаете, что это было убийство?

Барди резко обернулся и посмотрел на часы в руках Габриэля.

– София была не из тех, кто накладывает на себя руки.

– Вы тоже член Клуба кобальта?

– Энрико его основатель и идейный вдохновитель, – ответил спутник Барди.

– А вы, мсье…? – спросил Ленуар.

– Хоппер. Джозеф Хоппер. Я так, рядовой графист. Ценитель прекрасного.

– Джо приплыл в нашу полудохлую Европу из Америки изучать искусство. Хорошо, что познакомился со мной и быстро понял, что искусство давно сыграло в ящик! – вмешался Барди.

– У меня просто закончились деньги, Энрико, – развёл руками Хоппер. – Не все же родились с серебряной ложкой во рту…

– Кажется, вы уже видели эти часы… – Ленуар предъявил свой буживальский улов господам-художникам. – Она всегда их носила с собой?

– Дорогие часики, да? – оскалился Хоппер. – Я их на ней пару раз видел… Правда, без гравировки… Гм… Неплохой аксессуар для простой натурщицы. Я всегда подозревал, что наша мадемуазель была не лыком шита.

– Она была принцессой… Вернее, баронессой! – воскликнул Барди при виде короны на часах. – Как я её любил!.. София, звезда моего сердца…

– Ну да, София – звезда твоего сердца, Анаис – свет твоей души, Клеманс – приют, озарённый надеждой… – процедил сквозь зубы Хоппер, не разжимая рук.

Барди прыснул со смеху:

– Я не виноват, что они все так прекрасны! Любовь – такое сильное чувство, Джо, его нужно вкладывать, как деньги, в разные банки, тогда она вернётся к тебе с процентами! Вот ты никого не любишь, поэтому в свои тридцать четыре и лысеешь! Ладно, поехали!

– Господа, у меня ещё остались к вам вопросы, – вмешался Ленуар. – Вы куда-то торопитесь?

Тем временем Энрико Барди закончил вытирать со лба кровь и, вытаскивая из стола небольшую брошюрку в синей обложке, помахал ею перед сыщиком:

– Да, мы торопимся жить, господин полицейский! Мы торопимся чувствовать кипящую в жилах кровь! Мы…

– Мы едем на скачки… На Лоншане через час уже всё начинается, – подвёл итог Хоппер.

Ленуар выдержал выразительную паузу, надел перчатки и развел руками:

– Тогда чего же мы ждём, господа?

Если раньше у сыщика ещё были сомнения в том, что за час они до ипподрома не доедут, то при виде блестящего чёрного автомобиля Барди эти сомнения быстро рассеялись. Художники надвинули на лоб свои шляпы, а итальянец нацепил ещё и толстые очки с резиновыми застёжками на затылке. Ленуар любил скорость, но невольно подумал, что Барди перед ней преклоняется. Наверняка этот кудрявый максималист очень нравится девушкам. Внутри даже зашевелился червячок ревности, которому сыщик приказал есть своё яблочко и не высовываться, когда не просят.

– Зачем вам понадобилось организовывать Клуб кобальта? Разве нельзя было просто так собираться и писать картины? – обратился он к Барди.

– Просто так в жизни вообще ничего делать нельзя! Искусство для искусства, спокойствие и созерцательность – это прошлый век! Для того чтобы создать что-то новое, нужно сначала организоваться и разрушить что-то старое! – Барди тоже натянул перчатки и бросил на заднее сиденье свою трость. Она приземлилась рядом с Ленуаром. – Двадцатый век – это не время скромных индивидуалистов, это время громких масс! И только так, действуя сообща и в одной упряжке, мы сможем вывести то, что называется сегодня искусством, на новый уровень реальности!

Закончив свою тираду, он бросил Ленуару ту самую брошюрку, которой потрясал наверху.

– София была душой этой мастерской. Без неё я больше не хочу сюда возвращаться. Сдам кому-нибудь помещение и подыщу новое. Зашёл сегодня за текстом манифеста Клуба. Вот, почитайте, пока едем!

Барди запустил машину, Хоппер как-то суетливо перекрестился, и автомобиль основателя Клуба кобальта покатился по парижским улицам. Габриэль открыл книжечку и начал читать.

Кобальт – цвет Франции. Мы здесь живём, дышим и творим! Наши картины – это выстрел в будущее, это новая веха в истории страны, которой суждено стать колыбелью Ренессанса XX века.

Автомобиль выскочил на бульвар Вожирар и, подпрыгивая по булыжной мостовой, помчался в сторону бульвара Гарибальди. Ветер дул в лицо, лошади шарахались от грохочущего мотора железного монстра, прохожие замирали на тротуарах, в страхе пропуская его вперёд. С такими водителями – ничего удивительного, что в XX веке так вырос риск умереть под колесами!

Кобальт – цвет униформ, а мы – это война! Война очищает от слабости и заблуждений. Война зажигает в нас жизнь, и мы светим, как факелы в темноте, мы светим и сжигаем сетчатку человеческих глаз ярким синим пламенем! Только агрессия даёт человеку энергию не сдохнуть и вольно дышать.

Машина рвалась вперед. Казалось, итальянец составлял с ней одно целое. Он вытянул шею и глядел только перед собой. Хоппер усиленно делал вид, что рассматривает пуговицы на своём полупальто, и судорожно пытался «вольно дышать». Ленуар подумал, что если машина сейчас врежется в какой-нибудь трамвай, то, пожалуй, он вылетит из неё первым.

Кобальт – цвет королей, и наша голубая кровь – это готовность разорвать мертвечину искусства на куски и бросить их на съедение светским болонкам. Искусства нет. Искусству – нет! А жизни – да!

Тем временем они уже подъезжали к мосту Йена у Эйфелевой башни. В очередной раз подпрыгивая на мостовой, сыщик посочувствовал лошадям и их укротителям, чьи статуи украшали мост. Вот они, главные жертвы прогресса! Скоро лошадей заменят машины, а животных можно будет увидеть только на скачках. Мысль о том, что скачки тоже когда-нибудь могут отменить, в голову не пришла ни одному из троих пассажиров.

Кобальт – цвет неба и моря. Они были у истоков Земли, так пусть же синий снова станет символом воли, владения, проникновения, наполнения, радости, оптимизма, энергии и силой, порождающей новые миры.

Да, новые миры – это замечательно… Особенно если при этом не будут погибать дочери дипломатов иностранных держав и удастся сохранить хотя бы тот мир, в котором они жили сейчас…

Кобальт – цвет духа и живой пульсации в мире машин, экранов и витрин. Мы гордо встаём и запускаем синюю волну времени, сметающую и поглощающую все условности и нормы. Мы сами – стандарт скорости и вибрации синей ночи и голубого дня. Наши тела в прошлом, но наши сердца бьются в будущем и бросают вызов звёздам!

Подписи членов клуба:

1. Энрико Барди, основатель;

2. Винсент Пьерель;

3. Джозеф Хоппер;

4. Рубен Альварес Саламанка;

5. Александр Мансуров;

6. Маркус Краузе, казначей;

7. Хиро Аоки.

Автомобиль продолжал мчаться в сторону Булонского леса. Теперь у сыщика был полный список членов клуба. Судя по тексту манифеста, девушку, наверное, привлекал этот революционный дух молодости… А ещё Барди со своими кудрями и большой и быстрой машиной… Хм, осталось теперь только разобраться, кто есть кто в этом синем зверинце… Пока самым подозрительным казался Пьерель. Он очень странно отреагировал на вид часов. К тому же от любви до ненависти – один шаг. Может, приревновал девушку к тому же Барди? Да и в Шату раньше её возил кататься на лодке…

Итальянец с его футуристическими замашками тоже мог убить девушку. Возможно, она в него влюбилась, а его любовь оказалась невзаимной или, вернее, раздробленной… В семнадцать лет ни одной девушке не хочется делить своего возлюбленного с другой. А молодых людей, наоборот, тянет «бросать вызов звёздам»…

Хоппер же вообще пока казался мутным типом.

Наконец они подъехали к входу на ипподром. Барди легко заплатил 18 франков за место под солнцем для своего автомобиля. Все пассажиры засунули оторванные билеты за ленты своих шляп и вышли на газон.

В воскресный день ипподром Лоншан наводнялся толпами людей. Высший свет и простые жители города, нелегальные букмекеры и узаконенные представители общества Pari Mutuel, заведующего всеми букмекерскими конторами, любопытствующие и карманники, проститутки и дамы благородных кровей – все собирались здесь… Нет, не ради того, чтобы полюбоваться лошадями, а ради азарта игры.

Десятилетний паренёк продавал программы. Рядом предприимчивые торговцы кричали: «Кому карандаш? Бинокли! Аренда биноклей!» Дети бегали вокруг мамаш, а отцы подходили покупать последние выпуски газет Le Jockey и Auteuil-Longchamps. Со всех сторон раздавались призывы: «Делайте ставки! Гарантия победы за два франка!

– Джо, ставлю на Могадора на двенадцать против одного по луидору. Принимаешь? – предложил Барди.

Хоппер покачал головой. Для него это была слишком большая ставка. Один луидор равнялся двадцати франкам, а про двенадцать и говорить нечего.

– Господин полицейский, вы в доле?

– Я в доле! – ответил сыщик. Для Ленуара это тоже были слишком высокие ставки. На двадцать франков можно купить английские штиблеты от Bryan & Son с кнопками… Но азарт брал своё. Раз уж они на ипподроме, почему бы не сыграть? Ленуар знал Могадора: на этой неделе конь уже сбивался с ритма и точно не сможет победить.

Хоппер с удивлением посмотрел на Ленуара, но промолчал.

Тем временем жокеи прошли взвешивание, вывели на газон лошадей, сделали почётный круг и встали на исходную позицию перед забегом. Раздался выстрел – и кони понеслись. Толпа взревела. Все взгляды следили за беговой дорожкой. Самые смелые дамы вскочили на стулья, прижимая к глазам лорнеты. Мужчины орали, подпрыгивали и ругались. Весь Лоншан превратился в единый крик нетерпения.

– И победу одерживает Семендрия, обошедшая Могадора на полголовы… Третьим пришёл Наполеон! Делайте ставки, господа! Делайте ваши ставки!

Барди протянул Ленуару двадцать франков и узнал наконец, что удачливого полицейского зовут Габриэлем.

– «Курица», «курица» по пять франков! Кто участвует? – проходящая мимо женщина в зелёном платье держала перед собой шляпу и торопила делать новые ставки. В следующем забеге участвовало семь лошадей – нужно было семь участников. Каждый бросал в шляпу по пять франков и вытягивал бумажку с номером. Часть выигрыша доставалась женщине в зелёном, а остальные деньги – тому, у кого оказывался номер победившей лошадки.

По-хорошему, Ленуар должен был бы арестовать шляпницу, но сегодня он чувствовал себя больше игроком, чем полицейским. Как говорится, можно запретить играть, но саму игру запретить нельзя.

Вся троица скинулась по пять франков и стала ждать результатов второго забега. На этот раз «курица» досталась незнакомцу в полосатом галстуке… Что ж, скачки только начинались…

На последний, двенадцатый забег, вывели лучших лошадей. Публика была так разгорячена, что решили ставить весь сегодняшний выигрыш на фаворита последнего месяца.

– Габриэль, ты тоже на Дасти? – спросил уже перешедший с сыщиком на «ты» Барди.

– А на кого же ещё?

Жокеи приподнялись на лошадях, выстрел, и ипподром снова взревел.

– Вперёд, Дасти! – орали Барди и Хоппер.

– Давай, Дасти! – вторил им Габриэль. В этот момент не существовало ничего важнее победы.

Кони быстро пронеслись мимо, ещё пара секунд – и… Но на этот раз первым пришёл Гладиатор…

– Вот чёрт! – схватился за голову Барди.

– М-да… Сегодня не наш день… – процедил сквозь зубы Хоппер и со злостью добавил: – Придётся снова рисовать барышень!

Габриэль только покачал головой. Теперь у него не было денег даже на обратную дорогу в Париж.

Обратно ехали молча. Ленуар попросил подвезти его в центр города, подумав, что сегодня сделано достаточно много, чтобы можно было с чистой совестью отправляться домой. Барди вежливо согласился подвезти до Парижа, но было очевидно, что его любезность имеет пределы и дополнительные разговоры по поводу гибели Софии фон Шён она не выдержит. Пытаясь сбить в дорожной толпе пешехода или, на худой конец, хотя бы голубя, итальянец мрачно давил на педаль… Хоппер достал свой карманный блокнот и при каждой вынужденной остановке делал наброски. На Елисейских Полях он зарисовал, как дети катались в коляске на козе. А на площади Согласия – как мужчина загляделся на незнакомку в новом автомобиле.

Ленуар попросил высадить его у Лувра.

– Так ты работаешь в музее или в префектуре полиции? – полюбопытствовал Хоппер. Он тоже вышел из автомобиля.

– С тех пор как выяснилось, что София фон Шён приходила позировать в ваш клуб, меня и вправду очень интересует искусство, – не растерялся сыщик. – Но по воскресеньям даже полицейские имеют право отдыхать. Так что я иду домой, господа.

Ленуар записал адреса художников, и на этом распрощались.

Часы показывали пять, и сыщик решительно повернул к набережной Сены. Через пару минут ходьбы он остановился. Что это? За ним кто-то следит? Сыщик обернулся. Народу было много, но никаких резких движений он не заметил. Ленуар осмотрелся. Здесь берега Сены уже четыре века хранили букинисты, которые каждый день, словно ящерицы, вылезали на солнце, чтобы продать свои книги, марки, эстампы, шляпы и сувениры.

Сыщик подошёл к продавцу соломенных шляп и попросил одну из них для примерки. Пока продавец расхваливал свой товар, Ленуар взял у него из рук овальное зеркало и посмотрел, что делается у него за спиной. Может, действительно почудилось? Нет! Не почудилось. В зеркале кто-то быстро юркнул в сторону…

Хоппер!

Ленуар поблагодарил продавца, вернул шляпу и зеркало и пошёл дальше. Зачем американцу следить за полицейским?.. Ленуар сказал, что пойдёт домой. Может, Хоппер хочет узнать, где именно он живёт? Но зачем? Ведь он мог бы просто спросить… Что американцу нужно? Убить Ленуара? Поговорить с полицейским без свидетелей? Украсть у него часы девушки? В любом случае следить за самим Габриэлем Ленуаром просто так у него не выйдет.

Дойдя до конца Лувра, сыщик повернул в сторону Риволи. Хоппер не отставал. Тогда, воспользовавшись плотным движением, Ленуар перешёл дорогу, остановился и помахал рукой, будто с кем-то здоровался. Расчёт был на то, что преследователь повернёт голову, чтобы посмотреть, кому был обращён приветственный жест. Тем временем Ленуар вскочил на подножку проезжавшего омнибуса и, проехав примерно пятьдесят метров, спрыгнул на тротуар, снял с себя пиджак и посмотрел туда, где должен был находиться Хоппер. Как и предполагалось, американец вертел головой по сторонам, потеряв Ленуара в толпе.

Теперь их роли поменялись. Разница состояла только в том, что Ленуар был профессионалом и знал, как вести слежку, оставаясь при этом незамеченным.

Хоппер потёр шею, потоптался на месте и пошёл в сторону Пале-Рояля. У Комеди Франсез он обернулся и вошёл во двор дворца Пале-Рояль. Здесь гораздо сложнее было остаться в тени, и Ленуар ещё раз порадовался, что его туфли на каучуковой подошве не стучали по мостовой.

Американец начал ускорять шаг. Поднявшись по лестнице в конце внутреннего дворика Пале-Рояля, он свернул в пассаж «Вивьен» и быстро застучал каблуками по мозаичному полу. Свет проникал в пассаж через квадратные окна в потолке, и в воскресенье здесь было мало людей – видимость была прекрасной… Ленуар остановился за пилястрой, давая Хопперу пройти пассаж до конца, а потом припустил за ним следом. Куда же американец собрался? Кажется, он любит деньги. Может, идет на Биржу? Нет, она сегодня закрыта…

Хоппер прыгающей походкой прошёл по улице Вивьен и свернул в старинный пассаж «Панорам». Здесь было несколько открытых кафе и торговцев марками, но художник нигде не задерживался. Выйдя на бульвар Монмартр, он свернул к бульвару Осман. Наконец, когда Ленуар уже начал думать, что Хоппер в качестве моциона собирается сегодня обойти весь правый берег Парижа, тот свернул на улицу Жубер и остановился у тёмного трёхэтажного дома с занавешенными окнами. Ленуар замер в подворотне напротив.

С виду дом ничем особенным не выделялся: на нём не было никакой таблички, и редкие прохожие шли мимо, спеша по своим делам. Но когда Хоппер открыл первую дверь и уткнулся носом во вторую, Ленуар понял. Двойные двери делают в игорных домах и домах терпимости… Какое разочарование! Банальнейшая

Рядом с домом, на террасе кафе «У Мазарини» взгляд сыщика невольно уловил знакомое перо на широкополой шляпе. Неужели снова она?.. Владелица шляпы слегка привстала со своего стула и помахала ему рукой в длинной перчатке. Ленуар фыркнул и подошёл к журналистке.

– Мадемуазель Деспрэ, вы что, следите за мной?

– Нет, я просто проходила мимо этого прелестного магазинчика духов, – кивнула в сторону витрины парфюмерной лавки девушка, – а потом решила заказать себе чашечку чая.

При этом журналистка вытащила из сумочки флакончик духов от «Марселя Франка» и нажала пальчиками на резиновую грушу вапоризатора, выпуская на свою шейку ароматное облако. Ленуар невольно повёл усами. В воздухе запахло фиалками…

– А гуляли вы здесь потому, что я вам сказал, что живу на перекрестке де Бюси, правильно? – спросил Ленуар.

– Вы действительно очень проницательный полицейский! С вами приятно иметь дело! Составите мне компанию, Ленуар? – Девушка убрала свою сумочку с соседнего стула и поставила её себе за спину.

Догадываясь, что просто так хитрая лисица от него не отстанет, сыщик опустился на стул рядом с мадемуазель Деспрэ.

– Официант, графин абсента, пожалуйста! – нараспев обратилась к парню в фартуке коварная совратительница серьёзных полицейских. – Как продвигается расследование?

Не успел Ленуар отреагировать на заказ крепкого полынного напитка, как ему снова пришлось вспомнить, почему он не любил журналисток. Особенно таких симпатичных. Для них всегда главным предметом их любви и обожания будет их работа, а не одинокое мужское сердце…

– Расследование продвигается, – вздохнул Ленуар. – Медленно, но верно.

– Я слышала, что София фон Шён накануне своего исчезновения позировала группе художников, которые входят в Клуб кадмия…

– В Клуб кобальта. А откуда вам это известно? – спросил Ленуар.

– У меня есть свои источники, – пожала плечами девушка.

Официант принес графин абсента. Поставив на стол два стеклянных бокальчика, он накрыл их длинными плоскими вилками, положил сверху по кусочку сахара и налил зелёный напиток так, чтобы сахар полностью им пропитался и начал таять. Затем официант чиркнул спичкой и поджёг то, что осталось на вилке. Огонь завораживающе вспыхнул голубым пламенем и вскоре погас. Официант поклонился и протянул Ленуару счёт:

– С вас три франка, мсье.

Ленуар медленно подвинул тарелочку со счётом в сторону своей спутницы.

– Сегодня платит дама. У нас равноправие, – сказал он. Девушка слегка растерялась, но потом быстро достала из сумочки несколько монет и расплатилась.

– Что ж, за рациональный подход к делу, господин сыщик! – Они сделали несколько первых глотков абсента и продолжили разговор.

– Если вам так много уже известно, мадемуазель Деспрэ, то зачем вам я? – спросил Ленуар.

– Вы очень обаятельный тип! Мне такие нравятся.

– Мне тоже нравится ваша неназойливая манера добывать информацию. – Ленуар снова наполнил их бокалы. – Вы в новом платье? Вчерашнее платье так и не удалось спасти? Стоило ли его пачкать в грязи ради общения с рядовым полицейским?

– Платье никогда не стоит пачкать. А вы сегодня без велосипеда?

– Конечно, из-за вас мне ещё нужно поменять на нём колесо!

Они переглянулись, и то ли от действия абсента, то ли от опьяняющего аромата фиалок Ленуар улыбнулся. Девушка тоже улыбнулась, а потом очень серьёзно сказала:

– Ленуар, мне поручили освещать эту историю, потому что я знаю немецкий. Раньше я писала о моде… Мне уже двадцать шесть лет, это мой шанс, понимаете? С тех пор как я переехала в Париж, я всего добивалась ценой собственных усилий. И каждое платье я покупаю за собственные деньги. Вам ведь тоже когда-то приходилось начинать… Давайте поможем друг другу?

Девушка обвела кончиком пальца бокал абсента и посмотрела на Ленуара. Какой взрослый у неё взгляд, и на этот раз ни капли кокетства.

– Мадемуазель Деспрэ, по долгу службы я не могу посвящать вас в подробности данного дела…

Она опустила глаза и подняла свой бокал.

– Что ж, тогда выпьем за моё возвращение к лентам, кружевам и шляпкам нового сезона!

Они снова сделали несколько глотков и помолчали.

– Николь, могу я называть вас по имени? Посвящать вас в подробности этого дела я не имею права, но, если хотите, можем обменяться информацией. С чего, например, вы решили, что часы, выпавшие у меня из кармана, непременно принадлежали Софии фон Шён? – спросил Ленуар.

– Если я вам это скажу, вы назовете мне имена членов Клуба кобальта? Это были художники?

– Да, это были художники. И нет, имен их я дать не могу. Могу только сказать, что София сравнивала их с разными животными.

– Серьёзно? Как, например, Козел или Бык? – оживилась мадемуазель Деспрэ.

– Как, например, Пес, Петух или Медведь… Только прошу не писать этого в газете.

– Ах, Ленуар, наверняка там какая-то история любви! Девушкам, особенно в возрасте Софии, свойственно увлекаться.

– Хорошо, так как насчёт часов, Николь? Почему вы решили, что они принадлежали жертве?

– На них было написано её имя.

Габриэль Ленуар с удивлением достал из кармана часы и показал их журналистке. Голова от абсента кружилась всё больше.

– Здесь написано «SOÑA», а дальше надпись стерлась, тут царапины, видите? Глагол «soñar» с испанского означает «мечтать».

– Нет, тут вы ошиблись, господин сыщик! – девушка с удовольствием сделала ещё один глоток абсента. – Буквы не стерлись, здесь просто написано «Соня». У меня мама русская, и «Соня» по-русски – это уменьшительно-ласкательное от имени «София»… «София», кстати, означает «мудрость»… Так что испанский здесь ни при чем…

– Но разве надпись сделана по-русски? – продолжая разглядывать гравировку на часах, спросил Ленуар.

– Нет, – ответила мадемуазель Деспрэ. – Но часы ведь всё равно принадлежали дочери посла, правильно?

– Не могу вам этого подтвердить. – Ленуар спрятал часы в карман и осушил свой последний бокал абсента. – Мне пора, спасибо за компанию, Николь.

Сыщик встал, покачнулся, но, уже собираясь уходить, посмотрел в глаза девушки. Какой глубокий у неё взгляд, и эта трогательная манерность, за которой она хочет спрятать свою неуверенность в себе… Ленуар помедлил и невольно задал ей ещё один вопрос:

– Может, встретимся завтра ещё раз?

– Нет, спасибо, Ленуар, вы не в моём вкусе, – ответила девушка и, заметив, его удивлённый взгляд, добавила: – Вы для меня слишком бедны.

Ленуар сразу протрезвел от такого поворота событий, но затем поклонился и сказал:

– Что ж, это даже к лучшему, мадемуазель Деспрэ. Вы для меня слишком стары…

20 мая 1912 г., понедельник

Голова трещала и не могла оторваться от подушки. На улице было серо, а в душе и в жизни Габриэля Ленуара наступил понедельник. Состояние было жалкое, поэтому вощить усы пришлось сегодня особенно тщательно. Хотелось сохранить рамки приличия хотя бы перед собой.

В целях дополнительного очищения организма сыщик поменял колесо на своей «Ласточке» и решил поехать в префектуру полиции раньше обычного. Пизон наверняка удивится, увидев его на работе в восемь утра… На набережную Орфевр сыщик прибыл в весьма бодром расположении духа.

Каби ещё не было, но на его столе для Ленуара был оставлен конверт с запиской от Антуана. Анализ крови свидетельствовал о внутреннем воспалении организма девушки, что, судя по всему, являлось результатом обострения туберкулёза. Однако на спине у неё Антуан обнаружил несколько следов от уколов снотворного. «Окончательно определить, стала ли повышенная доза снотворного причиной летального исхода, не представляется возможным». Значит, её всё-таки убили…

Ленуар вошёл в кабинет Пизона без приглашения. Начальник сидел на своём любимом кресле и с видимым интересом читал вчерашний вечерний выпуск Le Petit Parisien. Когда шеф поднял на сыщика глаза, тому сразу стало понятно, что день обещает быть долгим.

– Ленуар, как ты мог такое допустить? Откуда этому журналюге стали известны детали о твоём расследовании? Это бросает тень на работу всей префектуры полиции! Я тебя просто не узнаю, – разочарованно сказал Пизон.

Казалось, шеф был очень удивлен и обескуражен. Ему не верилось, что Ленуар, его лучший сыщик, способен не такую глупость. Пизон закрыл газету и бросил её на стол, приглашая своего подчинённого самостоятельно ознакомиться с причиной подорванной репутации французской полиции.

На первой полосе крупными буквами чернел заголовок: «Её окружали звери». Ленуару стало даже хуже, чем вчера после нескольких порций абсента. Он взял газету в руки и пробежал глазами пару строк: «Современное искусство никого не щадит. Не успела София фон Шён увидеть жизнь, как оказалась в лапах диких зверей, коварно спрятавших свои истинные личины под масками художников. Девушка попала в капкан химер, только охотниками в этой опасной игре оказались не люди, а Псы, Петухи и Медведи. Да, именно так бедная Софи называла художников, рисовавших её с натуры накануне трагической гибели…»

Ленуар сглотнул и скомкал газету.

– Простите, шеф, я этим займусь. Больше такого не повторится, – проговорил Ленуар сквозь зубы своему начальнику и засунул газетный шарик в карман.

– Если это повторится, то тебе придётся иметь дело не со мной, а с Лепином… Мы тебе доверили такое дело, а ты рассказываешь какому-то Лису из самой популярной газеты Франции об обстоятельствах гибели мадемуазель фон Шён. Ты мне лучше результаты расследования подавай! Удалось что-нибудь выяснить? – спросил Пизон.

– Мне нужно время. Дело достаточно деликатное, поэтому не хотелось бы торопиться с выводами.

– Помни, что за тобой сейчас наблюдают, поэтому будь осторожен! – Палец Пизона замер, будто поставил точку. – Я в тебя верю, мой мальчик, но голову свою из-за тебя подставлять не буду…

Выйдя из кабинета Пизона, Ленуар снова вытащил часы, найденные на трупе жертвы. Если на них действительно написано «Соня», то кто заказал эту гравировку и почему на испанском? В списках Клуба кобальта числился испанец Рубен Альварес Саламанка, но имя «Соня» русское, поэтому начинать следовало не с него.

Не теряя времени даром, сыщик отправился в архив и достал реестр иностранных лиц, проживающих в Париже с января 1912 года. Потребовалось четверть часа, чтобы его ноготь наконец-то остановился на записи: «Мансурофф Александр. Студент». Согласно данным реестра, русский арендовал весь верхний этаж богатого особняка в седьмом округе Парижа на Университетской улице. Сыщик открыл карту города. Особняк нашёлся неподалеку от Академии художеств, на одинаковом расстоянии от русского и германского посольств. Не каждый студент мог себе позволить проживать в таком престижном квартале…

Сыщик надел шляпу, взял свою трость и отправился по указанному адресу.

– Проходите, сударь, только не шумите! Александр Андреевич музицирует и не любит, когда его прерывают, – предупредил его с русским акцентом старый слуга.

Габриэль уже было собрался нарушить принятые в этом доме обычаи, но, услышав звуки фортепиано, напрочь забыл о своём намерении. В залитой солнечным светом гостиной за инструментом сидел в персидском халате и домашних тапочках молодой человек. Видимо, это и был «Мансурофф Александр. Студент».

– Он «Лунный свет» играет… Дебюсси, ваш композитор, – конфиденциально сообщил задержавшийся рядом с Ленуаром слуга. Сыщик вскинул брови и уже собирался сказать что-то вежливое, как перед ним предстала ещё более удивительная картина.

Справа у окна на небольшом подиуме полулежала обнажённая брюнетка. Вид был со спины, но тоже вполне красноречивый. У противоположной стены за мольбертом стоял японец. О его национальной принадлежности свидетельствовало сильное узкоглазие, тоненькие усики и тёмно-синий японский халат.

Когда русский хозяин дома закончил пьесу, азиат отложил кисточку и энергично продекламировал:

Каждый день по французским киоскам расходилось полтора миллиона экземпляров газеты Le Petit Parisien. На первой полосе гордо сообщалось читателям, что это был самый крупный тираж периодического издания во всём мире. Даже Америке не удавалось побить этот рекорд. Только в Париже газету разносили триста крикунов, и ещё столько же тележек увозили её на вокзалы, откуда пачки Le Petit Parisien отправлялись в провинцию.

В редакции и типографии на улице Энжьен работало четыреста человек. День начинался в восемь и заканчивался в шесть, и каждое утро пятьдесят редакторов, как часы, ходили к владельцу газеты Жану Дюпюи отчитываться о проделанной работе. Последний считался самым влиятельным человеком в республиканской Франции.

На фоне шести застеклённых арочных проёмов огромного здания Ленуар и его букет казались довольно жалкими, но сыщика это не остановило. Осведомившись у конторщика, где он может найти мадемуазель Деспрэ, он решительно поднялся на второй этаж.

Гарсон только-только прозвенел в колокольчик обеденный перерыв, поэтому Николь всё ещё сидела за своим столом. Завидев Ленуара, она опустила глаза и стала собирать в сумочку вещи.

– Мадемуазель Деспрэ, какое счастье, что я вас застал на рабочем месте! Трудитесь не покладая рук? Восхищаюсь! – вместо приветствия громко сказал сыщик. Другие редакторы и коллеги девушки уже начали оборачиваться.

– Ленуар, что за шум? Я на работе! – шикнула на него журналистка.

– Примите от меня в качестве признания ваших несомненных талантов этот скромный букет подсолнухов! Вы знали, что подсолнухи – это символ достатка?.. Если вы будете продолжать работать на газету с такими же самоотдачей и энтузиазмом, как вчера, то уверен, что с достатком у вас проблем не будет…

Журналистка быстро встала из-за стола, накинула свой кардиган и собралась уходить, но Ленуар преградил ей путь. Тогда мадемуазель Деспрэ оглянулась вокруг и заставила себя взять подсолнухи.

– Про достаток не знаю, – прошипела она сквозь зубы и бросила букет на свой стол, – но моя мама всегда говорила, что жёлтые цветы – к разлуке…

– Вот и отлично, мадемуазель Деспрэ… Впредь держитесь от меня и от дела о гибели Софии фон Шён подальше! – Габриэль Ленуар развернулся и пошёл в сторону лестницы. Его жест не имел никакого практического смысла, но после сцены с подсолнухами обманутому сыщику заметно полегчало. В подобных историях ему вообще нравилось расставлять все точки над «i». Теперь между ним с журналисткой точно всё кончено.

Сыщик уже спускался по лестнице, когда почувствовал, что его догоняют звонкие каблучки. Журналистка держала в руках подсолнухи, и, когда Ленуар уже подумал, что она сейчас бросит их ему в лицо, она опустила цветы и тихо сказала:

– Габриэль, прости меня… Я не хотела, но главный редактор криминальной колонки сказал, что, если я не предоставлю никакого материала по этому делу, он меня уволит…

– Поздравляю! А теперь могут уволить меня. Это же была конфиденциальная информация!.. – начал было Ленуар, но, увидев, что девушка и так сама не своя, осекся.

– Никаких имён я не называла, даже имени Вильгельма фон Шёна. У нас упоминание о любом политическом деятеле проверяют в цензурном отделе… Там значится только имя Софии…

– Но все и так знают, чьей дочерью она была, Николь! Резонанс получился что надо! – сказал Ленуар и продолжил спускаться по лестнице.

– Габриэль, подожди!.. – Николь бросилась за ним. – Знаешь, после этой статьи мне предложили пообедать с представителем немецкого посольства, но я отказалась… Как ты думаешь, они собирались угрожать или хотели завербовать?..

– Учитывая то, в каком свете ты представила парижское окружение Софии фон Шён, по-моему, из тебя бы вышел прекрасный немецкий агент, Николь.

– Брось, Габриэль… Каждый выполняет свою работу как может. – Журналистка взяла сыщика за руку и нежно на него посмотрела. Казалось, к ней вновь вернулось всё растерянное этажом выше самообладание. – Пообедаешь со мной завтра? Мне хочется хоть как-то загладить свою вину… Я приглашаю!

Габриэль Ленуар пришёл к Хиро Аоки ровно к четырём. Комната японца отличалась от армейской казармы только тем, что тут не было кровати, а на белых стенах висели картины в стиле импрессионистов. Воздушные дамы в голубых платьях сидели за столиками в кафе или, прячась от солнца под зонтиками, гуляли по парку. Всё было приторно сладко, как остывший чай с сахаром.

На маленьком столике в углу комнаты Ленуар заметил доску для игры в го и две деревянные чаши для чёрных и белых камешков. Они были аккуратно закрыты крышками, и, кроме веера, на доске ничего не было. Значит, японец любил коротать часы за игрой…

– Хиро, я действительно всегда мечтал сыграть партию с настоящим японцем… – сказал Ленуар.

– Ленуар-сан окажет мне честь, если сыграет со мной в го.

– Мне однажды показал, как играть, мой армейский товарищ. Его отец ездил в Японию и привез оттуда камешки и «гобан» – я правильно называю поле для игры?..

Когда Хиро поднял доску, чтобы протереть её тряпочкой перед игрой, Ленуар заметил, что она лежала на стопке угольных набросков, причём на первом из них была нарисована она, София. Рисунок не имел ничего общего с картинами, висящими на стенах. От него дышало энергией и жизнью. Девушка смотрела так, словно, кроме зрителя, никого больше не существовало, словно он был один во всём мире… Рисунок был перечёркнут тонкой линией, но от этого не терял своей силы. Хиро поспешно убрал эскизы в папку.

– Я прикажу приготовить нам чай, – сказал он по-французски, а потом добавил что-то своему слуге по-японски и пригласил Ленуара сесть на татами у столика напротив себя. – Вы мой гость – можете играть чёрными.

Это означало, что Ленуар начнёт играть первым. Значит, Хиро был уверен в своей победе. Прекрасно!

– Ах, чёрный – мой любимый цвет. Наверное, как у вас – белый, – сказал Ленуар, показывая на абсолютно белые стены комнаты Хиро. – Зачем такому любителю монохрома понадобилось вступать в Клуб кобальта? Разве это не нарушает цветовую гармонию?

Сыщик начал развитие с правого верхнего угла. Интересно, как японец будет реагировать на его первую атаку…

– Ренуар-сан, наверное, многое знает о гармонии. Отец Ренуара-сан – великий художник, чьими картинами я восхищаюсь.

Ленуар внутренне усмехнулся, что японец снова перепутал его с Ренуаром, но поправлять не стал.

– Так что же вас привело в Клуб кобальта, Хиро? – спросил Ленуар, продолжая заполнять чёрными камешками угол доски.

– Голубой цвет – цвет неба, а белый и чёрный – это его обрамление, как воздух и земля. В Клубе кобальта художники находят творческое вдохновение, как журавли, парящие в голубых небесах. – Японец начал выстраивать линию защиты, держась на расстоянии в два пункта от камешков Ленуара. Спокойствие и расчёт.

Ленуар продолжил нападение, вынуждая противника активно бороться за преимущество в своём углу поля.

– А София фон Шён тоже являлась для вас источником вдохновения? Разве цвет её рыжих волос и румяное лицо не выбивались на общем фоне других моделей?

Хиро выдержал паузу, обдумывая свой следующий ход, а потом продолжил:

– София-сан была лучом света, который пробивается сквозь тучи перед грозой. Такие лучи редки, но тем больше они ослепляют своей девственной силой. У них яркая, но короткая жизнь.

При этом Хиро «убил» одну из групп камешков Ленуара.

– У вас прекрасная тактика, Хиро, – заметил инспектор. – Мне доводилось видеть Софию при жизни – она действительно была очень яркой девушкой. Как солнечный луч… Не ослепил ли вас этот луч, Хиро? – Ленуар поставил следующий камешек.

– Если долго смотреть на солнце, любой может ослепнуть. Но я умею вовремя отводить глаза в сторону… Художнику для творчества нужны сильные впечатления, но он должен уметь контролировать свои чувства. Это вопрос баланса.

Стратегия Ленуара принесла свои плоды: японец поддался чувствам и стал агрессивно наступать, захватив сразу девять чёрных камешков.

Хм, а ты не такой, каким хочешь выглядеть, Хиро Аоки… Зачем же так отчаянно бросаться в ответную атаку, да ещё только на одном участке доски? Разве ты не видишь, что происходит слева? Слева я тебя скоро окружу… Что ты тогда скажешь о вопросе баланса?

Габриэль Ленуар сделал ещё несколько ходов, постепенно сжимая удавку на доске го. Оставалось выяснить только одно: будет ли японец продолжать атаковать по мелочи или очнётся и попробует разорвать линию окружения Ленуара?

Хиро засуетился и начал атаковать… Значит, сохранить лицо для него важнее, чем идти в чём-то до конца. Такой будет мечтать о сильной любви или об убийстве, но найдётся ли у него внутренняя сила, чтобы осуществить свои мечты? Или он будет только обороняться и рисовать безопасные лёгкие импрессионистические этюды?

Ленуар решил не доигрывать. Все необходимые ему сведения об Аоки он уже получил.

– Спасибо за игру и за чай, Хиро. Похоже, вы загнали меня в угол, – сказал Ленуар, показывая на гобан. – Если позволите, я с удовольствием бы на днях сыграл с вами ещё одну партию.

При этом Ленуар положил последний камешек на доску и откланялся.

После ухода инспектора Хиро посмотрел на гобан, и у него на виске выступила капелька пота. Ошибки быть не могло. Через два хода француз перекрыл бы ему главную точку свободы. Эта партия го осталась за полицейским…

В Люксембургском саду в это время года всегда многолюдно, поэтому Ленуар поздравил себя с тем, что Анаис Марино назначила ему встречу у главного входа. В воздухе пахло жареными каштанами, конским навозом и газолином. Пожилые пары несли с собой складные стульчики, чтобы почитать у пруда и полюбоваться на игру малышей. Кавалеры праздно гуляли с дамами, и все наслаждались тёплым майским вечером.

Анаис опоздала всего на десять минут. На ней было длинное платье, а на плечи наброшена шаль. Девушка слегка прихрамывала, отчего у неё на лбу то и дело появлялись морщинки, но спину она держала прямо, как настоящая балерина. Если бы не сегодняшняя травма, то на неё оглядывалась бы сейчас половина сада. Ленуар подставил ей свой локоть, и они пошли к пруду.

– Мадемуазель Марино, скажите, какие отношения связывали Соню и Мансурова? – спросил Ленуар.

Натурщица вздохнула и грустно посмотрела на Люксембургский дворец.

– У них не было никаких отношений, в том-то всё и дело… Соня была влюблена в Мансурова, а он относился к ней так же, как к абстрактным формам на своих картинах. С холодной северной любовью.

– Вы ревновали к Соне? – догадался Ленуар. – Только не надо делать вид, что вы не понимаете, о чём я говорю. Я видел, как вы смотрели на Мансурова.

– Ах, это так заметно?.. – Девушка опустила глаза и порозовела. – Да, при жизни я очень ревновала Соню… Алексу нужна более взрослая, более опытная женщина… А Соня была ещё ребенком. Впрочем… Она, конечно, обманула меня, скрыв правду о своём происхождении, но теперь меня мучает совесть. Наверное, я всё-таки была несправедлива…

– А как относились к девушке другие художники? После нашего разговора с основателем Клуба кобальта у меня сложилось впечатление, что Соня пользовалась популярностью как натурщица, – осторожно, чтобы не задеть чувства Анаис, спросил Ленуар.

– Хм, для меня работа натурщицы – это прежде всего работа, которая помогает мне сводить концы с концами и откладывать себе на приданое. А Соня всё воспринимала по-другому. Теперь я понимаю почему, ведь ей не нужны были деньги. Когда она поднималась на подиум, то сразу вживалась в придуманный ею самой образ. У неё буквально горели глаза. Она умела вдохновлять и в одежде, поэтому никогда не позировала обнажённой. Конечно, это нравилось многим художникам… Они же мужчины.

Габриэль Ленуар кашлянул, вспомнив, как совсем недавно София фон Шён взбудоражила кровь ему самому.

– Анаис, вы говорите, что София всегда позировала в одежде, но я видел рисунки Джозефа Хоппера, и на них она изображена ню…

– Джо всех рисует ню. Такой у него талант. Он мастерски владеет анатомическим рисунком, поэтому может любого нарисовать без одежды: и женщину, и мужчину. Его рисунки находятся во многих частных коллекциях…

– Да, действительно, виртуоз, – задумчиво произнёс Ленуар, подумав о своём недавнем походе в публичный дом.

– Когда Соня впервые увидела, что он изобразил её неглиже, то очень встревожилась. Теперь-то я понимаю почему. Она ведь дочь посла, а рисунки Хоппера отличались особенным реализмом, и на них Соню можно было легко узнать. Она попросила Джо отдать ей все наброски, но Хоппер не согласился. Денег у Сони не было, но я видела, как через пару недель она вручила Джо в обмен на его папку с рисунками те серебряные часы, которые вы показывали Саше.

– Вот эти часы? – Ленуар достал из кармана часы с гравировкой «SOÑA» и поднёс их поближе к Анаис, чтобы та могла их рассмотреть.

– Да, эти. Только тогда на них ещё не было гравировки, – сказала Анаис.

– Погодите, но если София отдала часы Хопперу, потому что тот её шантажировал, то как эти часы потом снова оказались у Софии?

– Не знаю…

Ленуар с минуту рассматривал детей, пускающих в пруду бумажные и деревянные кораблики, а потом добавил:

– Выходит, что все художники любили Соню?

– Выходит, что так… Ей льстило их внимание. Она была солнечным ребёнком. Я только однажды видела, как она плачет, – тихо сказала натурщица.

– София фон Шён?

– Да. Однажды она пришла ко мне вечером, уже после сеанса в Клубе кобальта, вся в слезах, – начала рассказывать Анаис.

– С ней что-то случилось? – спросил Ленуар с напряжением в голосе.

– Ну… Случилась довольно деликатная история… Она сказала, что один из членов Клуба соблазнил её, и, в общем, они…

– Что?

– В общем, они были близки. Она очень боялась после этого возвращаться домой, поэтому осталась ночевать у меня. Честно говоря, я сначала ей не поверила. Мне казалось, что у неё слегка разыгралось воображение, но самой Соне я ничего не сказала, успокоила её и уложила спать. – Было заметно, что Анаис с болью вспоминает о событиях той ночи. Вот, значит, какие у Софии были настоящие подруги…

– Девушка сказала, кто её соблазнил? – нетерпеливо спросил Ленуар.

– Она отказалась называть его имя. А я не настаивала, потому что мне самой тогда не верилось, что Соня говорила правду.

– А почему она, по-вашему, так из-за этого переживала?

– Не знаю… Соня в ту ночь была очень напугана, но следов насилия на ней не было.

Ленуар начал лихорадочно прокручивать в голове всех потенциальных кандидатов на роль соблазнителя. Соня любила русского, и при желании ему бы не составило большого труда вскружить девушке голову… Барди тоже был увлечён девушкой. Этот обаятельный брюнет как никто другой подходил на роль героя-любовника. С другой стороны, её мог завлечь в постель и Хоппер. Наобещал ей золотые горы или просто ещё раз начал шантажировать своими картинками… Японец бы вряд ли стал соблазнять девушку: он ею одновременно восторгался и ненавидел, а ещё боялся. Такие обычно держатся от женского пола на расстоянии. Что касается Пьереля, то он видел в Соне свою главную музу, но под влиянием чувств любой ангел может превратиться в демона… Кроме того, оставалось два других члена Клуба, с которыми Ленуар был ещё незнаком.

– Анаис, а вы не подскажете, где я могу найти Рубена Альвареса Саламанку и Маркуса Краузе?

– Маркуса сейчас нет в городе, он куда-то уехал, а Рубен по понедельникам обычно играет в карты.

– А откуда вам это известно? Вы хорошо его знаете?

– Про отъезд Маркуса нам Барди говорил, а с Рубеном мы знакомы уже больше года. Я для него позировала ещё до того, как он вступил в Клуб кобальта.

– И где он играет в карты?

– В последнее время он ходит в игорный дом у площади Клиши. Кажется, он называется «Берлога». Знаете такой?..

О «Берлоге» говорили, что сюда приходят с деньгами, а уходят с молитвами. Клуб манил своим неярким светом надеждой на новую жизнь и выход из спячки. Но медведь оставался на месте, сосал свою денежную лапу и никогда из берлоги не вылезал. Этим медведем был азарт, и Габриэль Ленуар был знаком с ним не понаслышке.

Игра для него была средством победы порядка над хаосом. Многие считают, что в игре человек идёт на крупный риск, может проиграть всё своё состояние. Но в игре хотя бы существовали правила, а в жизни было слишком много переменных и неопределенности. Самыми лучшими своими играми Габриэль считал те, в которых правила придумывал он сам. А традиционные использовал для «теории игр» и для поднятия духа.

– Коллинсон, снова ты? Давненько тебя не видели…

Охранник перегородил Ленуару проход. Парень был маленьким, но шрамы на его щеках и шее не давали повода усомниться в том, что если этот бульдог вцепится в икру, то ковылять отсюда придётся уже без ноги.

Ленуара в «Берлоге» знали по кличке Коллинсон. Его ценили как хорошего игрока, который привлекал и вдохновлял зевак на новые и новые партии, но не любили. Хозяина «Берлоги» Анри Верта раздражала непредсказуемость и взрывной характер Коллинсона. Каждый его визит заканчивался какой-нибудь историей, а историй Анри Верту старался избегать.

– Зачем ты пришёл, Коллинсон? Хозяин сказал тебя больше не пускать, – сплюнув, сказал охранник.

– Феликс, обещаю, что буду вести себя хорошо, ты меня знаешь, – ответил Ленуар, разводя руки в стороны, как бы показывая, что, мол, смотри, я безоружен.

– В том-то и дело, что знаю, Коллинсон, и больше знать не хочу, – проговорил Феликс и уже начал заходить обратно в клуб, всем видом намекая, что разговор окончен.

– Феликс, я не для себя, а по делу. Рубен Саламанка у вас сегодня играет?

Охранник остановился и медленно повернулся к сыщику:

– Испанец с зелёным шейным платком? Да, он сегодня здесь.

– Слушай, мне бы с ним сыграть партейку… Старые счёты свести.

Феликс явно задумался. С одной стороны, ему явно не хотелось расхлёбывать заваренную игроками кашу, но, с другой…

– Этому пройдохе с его напарником уже давно пора преподать урок… Ладно, Коллинсон, пропущу. Только обещай до драки дело не доводить. Иначе больше не пущу.

– Я твой должник, Феликс!

– Стол Рубена по правую руку, – ответил охранник, и в следующую минуту Габриэль Ленуар уже спускался по лестнице в мир дыма и горящих глаз.

В первом зале на крохотной сцене пела Кармен. Ей аккомпанировал на старом пианино какой-то парень. По его вышедшему из моды воротничку сразу было видно, что он в Париже недавно, а по его восторженным взглядам на Кармен, что он уже успел влюбиться.

У барной стойки собралось много иностранцев, которые попали сюда случайно, скорее всего, по рекомендации своих французских друзей… От дыма щипало глаза. Ленуар прошёл дальше, в главный зал «Берлоги».

Несмотря на толпу, здесь было гораздо тише, чем в баре. Справа вокруг стола собралось много зевак. Здесь играли в бридж. Саламанку Ленуар узнал по зелёному платку. Брови над глубоко посаженными глазами у него были такими же густыми, как у самого Ленуара, а улыбка расползалась на пол-лица. Наверное, Соня знала про то, что Саламанка наведывался в «Берлогу», поэтому и прозвала его Медведем…

Партнёром Саламанки за столом был худой испанец с рваным левым ухом. Оба играли быстро и сосредоточенно, время от времени переругиваясь на своём языке.

Их противниками были французы, и, судя по их белым манишкам и следам чернил на пальцах, они пришли сюда прямиком из банка, коих много роилось вокруг оперы. Было заметно, что они новички. Каждое их сомнение, каждый испуг или радость читались по их лицам, как в открытой книге. Словно это не взрослые карточные игроки, а дети, играющие в стеклянные шарики.

Ленуар подошёл ближе. Завидев его, несколько зевак вокруг стола зашептались, а один из них показал на него толстым пальцем. В толпе послышалось: «Коллинсон, Коллинсон вернулся!..»

Тем временем сыщик внимательно следил за ходом игры. Саламанка сдал каждому по тринадцать карт и взглянул на собственный расклад. При этом левой рукой он поигрывал серебряным браслетом с маленькими ракушками. На партнёра он не смотрел. Началась торговля второй партии. Пара испанцев остановилась на третьем уровне… Похоже, они возьмут девять взяток… Восток спасовал… Запад колебался, но потом, не подумав, заявил контру… На что Саламанка ответил реконтрой, и после паса Юга и Запада началась игра… Как и предполагал Габриэль, испанцы взяли все заявленные взятки и продолжили вести в счёте. На кону было уже 100 франков – приличная сумма для второй партии.

Третья партия была разыграна по тому же сценарию, однако на этот раз Ленуар полностью сосредоточил своё внимание не на том, как Саламанка играл в карты, а на том, как он играл со своим браслетом. Во время раздачи испанец игнорировал своего партнёра, а последний, наоборот, часто косился на руки Саламанки… Ленуар заметил, что на браслете было четыре ракушки, и предположил, что они соответствовали одной из четырёх мастей. После этого с языком жестов разобраться было нетрудно. Каждый раз Саламанка, делая вид, что нервно трогает свой «талисман», сообщал напарнику, сколько у него в руке карт от валета до туза. На этом и строилась их торговля.

Выходило, что весь принцип игры испанца основывался не на особом расчёте возможных комбинаций карт, а на мошенничестве. Художник, который играет роль карточного игрока. Впрочем, Габриэль Ленуар тоже сегодня играл роль картёжника… Оставалось только выяснить, кто из них лучше знает свою роль.

В конце концов один из французов вспыхнул и бросил свои карты на стол. В зале повисла напряжённая тишина. Саламанка медленно поднял на противника глаза, выждал паузу, затем подвёл черту на листке с результатами очков и сказал с сильным испанским акцентом:

– Спасибо за игру, сеньоры. С вас двести тридцать пять франков.

Все смотрели на реакцию французов. Тот, который вскочил, хотел было выразить своё несогласие, но, заметив, что никто из окружающих его зрителей даже бровью не повёл, просто достал платок и вытер им шею. Его партнёр молча отсчитал нужную сумму и бросил её на стол. Затем оба надели свои шляпы и быстро направились к выходу.

Саламанка заказал себе выпивку, пересчитал выигрыш и сунул его в боковой карман рубашки.

– Кто-то хочет с нами сыграть ещё одну партию в бридж? – развёл он руками, обращаясь к публике. В толпе снова отчётливо послышалось: «Коллинсон», «Коллинсон»… Все стали оборачиваться на Ленуара. Один из игроков, сидевших за соседним столиком, встал и подошёл к сыщику. Ленуар узнал в нём старого знакомого. Кажется, его фамилия была Яблонский. Поляк из Кракова…

– Коллинсон, давай я составлю тебе компанию. Мне сегодня везёт, – сказал он.

Саламанка закурил сигарету и, сбросив пепел на пол, молча показал жестом, чтобы игроки занимали свои места.

Ленуар принял вызов и сел напротив Яблонского. Игра началась. Как и предполагал сыщик, розыгрыш он с партнёром провёл без проблем. Однако торопиться не стоило. Зная количество карт в масти, считать одинокого короля у испанца и порушить его тузом не составляло труда. Сыщику хотелось показать себя в висте. Защита недаром считается радостью и болью бриджевой сдачи. Это как в футболе, когда все хотят быть нападающими, а хороших вратарей и защитников всегда не хватает.

То выигрывая взятки, то поддаваясь, Ленуар следил за реакцией Саламанки. По мере того как испанец терял контроль над игрой, он начинал терять контроль и над собой. Сигарету пришлось затушить. Губы Саламанки плотно сжимались.

Зрителей настолько захватило устроенное Ленуаром представление, что тот не отказал себе в удовольствии подать сигнал своему партнёру, чтобы тот пошёл в старшую из ещё не разыгранных мастей. Яблонский не подвёл, и Ленуар снова взял взятку.

В третьей партии Саламанка дал понять, что у него в руке есть пики. Браслет он не трогал, значит, маячит своему партнёру, что это блеф… Последняя попытка сохранить лицо. Нет, такие фокусы с Ленуаром не пройдут. По-хорошему, надо было дать Саламанке выиграть, как он это позволил Аоки в го, но Ленуар уже вошёл в раж. Его было не остановить. К тому же испанец не проявлял особого уважения к другим игрокам. А в игорном мире уважение и репутация были дороже денег…

Выигрыш Ленуара составил огромную сумму – полторы тысячи франков. Забирая деньги, Ленуар подкрутил усы и сказал:

– Саламанка, а вы знаете, что бридж придумали русские? Один англичанин познакомился с игрой во время своего пребывания в Константинополе. Там в семидесятые годы прошлого века было много русских… Они называли игру «бирич», то есть «глашатай»…

– И какое мне до этого дело? – наблюдая за уверенными движениями рук Ленуара, процедил Саламанка.

– Этого англичанина звали Джон Коллинсон. Меня прозвали так не случайно, улавливаете связь? Так что не стоило вам со мной жульничать, господин Саламанка… Я и без маяков умею играть в бридж.

Тут нервы у испанца не выдержали. Он вскочил из-за стола и быстрым движением руки вытащил из кармана складную бритву.

– Коллинсон ты или нет, а мои деньги ты мне вернёшь! Вы с поляком мошенники! – прошипел он.

Габриэль покосился в угол, где обычно стояла охрана. Сейчас там никого не было. Хорошо, надо держать себя в руках… Он ведь обещал Феликсу, что сегодня обойдётся без драки…

Ленуар сделал глубокий вздох и пошёл на Саламанку. Тот замахнулся, сыщик схватил его за запястье и сильно его сжал. Тот скорчился от боли и уронил оружие на пол. Ленуар поднял бритву, как в зале появился Феликс.

– Что здесь происходит? Опять ты, Коллинсон?.. – закричал подбегающий к ним охранник.

– Всё в порядке. Господин Саламанка случайно обронил свои деньги, а я только наклонился, чтобы ему помочь. – Ленуар вытащил из кармана пачку банкнот и засунул её в карман испанца.

– Я ещё с тобой поквитаюсь, Коллинсон, – прошептал Саламанка.

– Я к твоим услугам, Рубен. Спорим, что завтра ты по собственному желанию вернёшь мне весь мой выигрыш? – При этом сыщик похлопал испанца по карману с деньгами, усадил его на стул и, поклонившись Феликсу, пошёл из «Берлоги» прочь.

Выйдя на свежий воздух, Ленуар застегнулся и быстро стал спускаться в сторону Сены. Рубен Саламанка показался ему очень занятным типом. Сегодня по нему было сложно сказать, что это художник-кубист. Особенно когда он достал свою складную бритву. Подобные вещицы обычно любят преступники, а не представители мира искусства. Согласно выработанной сыщиком теории игр, сложно представить, чтобы такой медведь заказывал сентиментальную гравировку на часах для своей пассии. Вопрос вот в чём: смог бы он убить семнадцатилетнюю девушку?..

Спустившись до бульвара Капуцинок, Ленуар пошарил в карманах. Там, как всегда, гулял ветер… Денег на фиакр у него не было, а омнибусы уже не ходили. Похоже, придётся снова возвращаться домой пешком, а завтра идти на поклон к дяде…

21 мая 1912 г., вторник

– Габриэль, мой мальчик! Рад тебя видеть! Я всем рассказал, что мой племянник участвовал в захвате банды Бонно! – Леон Дюрок вышел из-за своего дубового стола и обнял племянника. – В банке уже обсуждают проект об усилении охраны наших инкассаторов.

– Это правильно! Одному инкассатору, даже вооружённому револьвером, не справиться с бандой налётчиков на автомобилях. – Ленуар тоже обнял дядю и сел напротив него на стул.

– Эх, зря ты всё-таки решил уйти с банковской службы. Сейчас наверняка стал бы уважаемым инспектором или, на худой конец, служащим первого класса. Сам бы и разрабатывал новый проект по доставке денег в хранилище, – вздохнул Дюрок. – Да и личную жизнь давно бы устроил. Знаешь, у нас барышень сейчас набирают не только в полиграфию и сортировщицы, но и на учётные книги… Представляешь? Если бы не верность моей Жанет, то я бы точно за одной из них приударил.

Леон Дюрок только делал вид, что был охоч до женского пола. На самом деле этого шестидесятилетнего старика гораздо больше интересовали власть и деньги. Он ещё в молодости почувствовал их пленительный дурман, когда, будучи инспектором, писал отчёты об экономической ситуации в разных регионах страны и оценивал, как поставлена организация в провинциальных филиалах банка Франции. Тогда от одной его запятой могли лишиться своих мест даже служащие высшего класса. В молодые годы Дюрок ещё верил, что главное – это метод и умение анализировать полученные сведения. Однако после нескольких допущенных в отчётах ошибок он усвоил главный урок – всё решают связи. А связи строятся на доверительных отношениях. И когда их нет, то не помогут никакая высокая должность и никакие деньги. Обзаведясь приличными связями в промышленных и торговых кругах, Леон Дюрок заставил быстро забыть о своих ошибках и перешёл работать в самый перспективный акционерный банк Франции – Банк Парижа и Нидерландов. А вместе с новой работой пришла и высокая должность – назначение на пост одного из администраторов банка.

Единственным упущением в жизни всесильный Леон Дюрок считал свою бездетность и нежелание Габриэля Ленуара идти по стопам дяди. Дюрок так старался обучить его ремеслу, брал с собой в заграничные командировки, посылал рекомендательные письма нужным людям… Всё коту под хвост! Назло всем традициям и общепринятым нормам несносный мальчишка отработал в банке три года, а потом, после военной службы, решил пойти служить в парижскую префектуру полиции… Ясное дело, что после таких выкрутасов племянника они пару месяцев вообще не разговаривали. Но потом сердце Дюрока смягчилось, особенно когда ему сказали, что у Габриэля есть особый дар разгадывать тайны и что главным его начальником был сам Луи Лепин, префект полиции Парижа и могущественный серый кардинал Французской Республики.

Всё бы ничего, но, похоже, годы работы в банке так и не научили племянника аккуратно относиться к деньгам. Наоборот, племянник, похоже, испытывал странное равнодушие к этому объекту вожделения почти всех здравомыслящих людей и знакомых Дюрока. Габриэль не пил, не ухлёстывал за симпатичными барышнями, но он играл. А когда проигрывался, то приходил занимать деньги у дяди. Впрочем, долги он всегда отдавал, из чего дядя в конце концов сделал вывод, что подобные просьбы – это вполне достойный повод для того, чтобы дяде увидеться с племянником, к которому он втайне относился как к собственному сыну.

Заставив Габриэля рассказать все подробности облавы на налётчиков на банки из банды Бонно, Дюрок достал свой портмоне и спросил:

– Сколько на этот раз?

Ленуару сразу стало неудобно сидеть в кресле напротив дяди. Он встал и, подойдя к висевшей на стене картине, сказал:

– Дядя, ты ведь знаешь, что я отдам? Через две недели, не позже.

– Сколько, Габриэль?

– Тысяча пятьсот франков.

Дюрок присвистнул, закрыл свой портмоне, достал из кармана ключик, висевший у него на цепочке, и открыл один из ящичков секретера. Затем он отсчитал нужную сумму и протянул её племяннику.

– Спасибо, Леон, – сказал Габриэль. Он обращался к дяде по имени только в минуты, когда испытывал особый прилив благодарности. В свою очередь, Леон Дюрок старался убедить себя в том, что в сегодняшнем чувстве благодарности Габриэля была и капелька любви.

– Хм, Габриэль, ты единственный клиент, кому я предоставляю кредит, зная, что он всё равно потом всё спустит на игру. Ты мне напоминаешь одного чудака… Оттон или Отто, не помню… В общем, полгода назад он заявился ко мне просить деньги на разработку своей чудодейственной вакцины от туберкулёза, а когда предоставил первые протоколы исследований, выяснилось, что при испытаниях вакцины все его мышки, кролики и даже шимпанзе умирали. Как можно выделять кредит на будущее, в котором нет жизни? Или был ещё сапожник Фортюнэ, который пару месяцев назад смастерил специальную «воздушную» подошву из каучука для женских моделей обуви. Это при том, что бегом у нас занимаются только мужчины!

– Дядя, но ты ведь не будешь отрицать, что половина научных открытий как раз и делаются такими чудаками! – сказал Ленуар, рассматривая картины в кабинете Дюрока.

– Конечно! Но для получения кредита им нужны рекомендации или хотя бы положительные результаты их исследований! Вот у тебя есть хорошая кредитная история, иначе ты ничего бы от меня не получил, Габриэль!

– Понятно… А ты, я вижу, продолжаешь тратить деньги на малых голландцев? – показывая рукой на одну из картин Дюрока, спросил Ленуар. – Они тоже тебе рекомендательные письма предоставляли?

– Речь идёт не о трате денег, а об инвестициях, мой мальчик! – парировал Дюрок. Банкир открыл свою записную книжку личных доходов и расходов и записал в ней аккуратным почерком выданную сумму Габриэлю.

– Ах, дядя, признайся, что тебе просто нравятся картины этой эпохи…

– Одно другому не мешает. Картины малых голландцев всегда можно будет выгодно продать – это тебе не современная мазня! Кстати, я тут прочитал статью в Le Petit Parisien, это правда, что София фон Шён, дочь германского посла, которую нашли мёртвой, позировала в каком-то клубе художников?

При воспоминании о статье Ленуар фыркнул.

– Да. Причём дело вести доверили именно мне. Но какая тебе разница, позировала она художникам или нет?

– Хороший банкир, Габриэль, должен быть в курсе личной жизни всех своих клиентов, а у нас с Вильгельмом фон Шёном есть общие интересы…

– Какие? Он может замолвить словечко перед кайзером за ваши промышленные прожекты в Германии? – спросил Ленуар.

– Да, и не только это. Я составляю для него обзор промышленных оказий для вложения денег, в которых участвует наш банк. А он потом распространяет эту информацию среди состоятельных представителей немецкой диаспоры. Например, в последний раз фон Шён инвестировал в добычу железной руды в Саксонии. Многие всё ещё продолжают вкладывать капиталы в строительство железных дорог в той же Румынии, но лично я советую инвестировать в добычу полезных ископаемых и в нефтяные вышки… Ты только посмотри: ещё недавно у нас не было газовых фонарей и керосиновых ламп, а теперь мы даже ночью спокойно можем гулять по Парижу и не бояться своей тени. Прибавь к этому электричество, и ты поймешь, на чём будет строиться вся экономика XX века!

Бритва Саламанки лежала на столе у сотрудника отдела Бертильона Виктора Ранье. Сам Альфонс Бертильон, конечно, не жаловал дактилоскопический анализ. У него был свой метод идентификации и классификации преступников. Но у Ленуара были только бритва и отпечатки пальцев, а не сам человек, поэтому измерения со всех сторон и фотографический снимок в профиль и анфас отменялись… Один шанс из тысячи, что Виктору удастся найти в картотеке отпечатки папиллярного рисунка пальцев Саламанки… Но попробовать стоило, ведь если его в прошлом уже арестовывали, то в расследовании обстоятельств смерти Софии фон Шён приоткроется новая дверца.

Собираясь с мыслями, чтобы сделать отчёт Пизону о результатах вчерашней работы, Габриэль уже подходил к двери, как вдруг ему показалось, что рядом со столом Каби стоит призрак. Призрак оглянулся, и Габриэль понял, что это был Хиро Аоки. В голове пронеслась шальная мысль, не пришёл ли японец жаловаться на сыщика за то, что тот лучше его играет в го, но, судя по застывшей маске сдерживаемых мучений на лице Хиро, дело было в другом. Каби выразительно показал глазами на японца, мол, я ему говорил, чтобы он подождал сидя, но этот узкоглазый стоит тут как истукан и ничего не понимает…

– Господин Аоки, Хиро… Что-то случилось? – подошёл к истукану Ленуар.

– Да, Ренуар-сан… Можно с вами поговорить наедине? – с усилием выдавил из себя японец.

Ленуар уже мысленно приготовился к признанию маньяка в убийстве всех членов Клуба кобальта, но виду не подал. Он проводил Хиро в общий зал для полицейских из специальных бригад. Тут было всего два агента, которые заполняли протоколы, и в целом говорить можно было спокойно.

– Говорите, Хиро… Не томите! – обратился Ленуар к японцу, подставляя ему первый попавшийся стул.

– Ренуар-сан… У меня… У меня украли…

– Что? – Судя по страшному выражению лица Хиро, Ленуару показалось, что у японца украли какую-то ценную семейную реликвию или даже вдохновение, причём навсегда. – Что у вас украли?

– У меня вчера вечером, после вашего визита, когда я вышел поужинать в ресторан напротив… Там всегда подают простые блюда, поэтому я часто туда захожу…

– Хиро! Что у вас украли?

– У меня украли все её наброски… Все наброски, которые я сделал с Сони-сан…

Японец говорил это так, словно у него украли часть его души. Пусть это была тайная часть, об огне которой знали немногие, но всё же самая сокровенная.

– Вы оставили дверь своей квартиры открытой? – спросил Ленуар.

– Я часто не запираю дверь квартиры, когда выхожу поужинать.

– Кто знал об этой вашей привычке?

– Консьержка, мой слуга и Пьерель-сан… – почти шепотом ответил Хиро.

– Винсент Пьерель? Он часто у вас бывает?

– Он иногда приносит мне…

– Приносит вам что, Хиро?

– Он приносит мне… морфий…

– Что?! А кроме членов Клуба кобальта, кто-то ещё видел ваши эскизы?

– Нет-нет, что вы! Я показываю и продаю только свои законченные картины… Как художник-импрессионист…

Ленуару стало жалко беднягу. Кажется, у японца случился диссонанс между тем, что он должен был делать, отдавая дань моде, и тем, к чему на самом деле стремилось его сердце… Аоки понял это только сейчас, когда его лишили черновых эскизов, где он не боялся выражать себя…

– Я чувствую себя так, словно мне подрезали крылья, – сказал Хиро. – Ренуар-сан, пообещайте, что если найдете эскизы, то вернете их мне…

Скорее всего, именно Хиро София называла Аистом. И теперь гнездо Аоки действительно срывало с дерева, как в хайку Басё…

Ленуар погладил рукой бородку и снова достал из кармана часы Софии фон Шён. Они показывали десять часов утра, а с крышки, как и прежде, на сыщика насмешливо смотрели корона и тихое имя «Соня»… Часы, художники, их пропавшие наброски и законченные картины… В голове у Ленуара тоже дул ветер, но он заставил себя спуститься в тень и покой японской сакуры.

Какая картина у него складывалась на сегодняшний день? Итак, штрих первый. Хоппер делает быстрые и точные наброски людей и благодаря своим навыкам анатомического рисунка с лёгкостью может изобразить любого обнажённым. Реакция Софии его могла удивить, ведь натурщицы привыкли, что их изображают ню. Если это так, то Хоппер проследил за ней и узнал, что девушка является дочерью германского посла. Хоппер начал шантажировать Софию, угрожая ей тем, что перешлёт свои эскизы её отцу или продаст в бордель. За рисунки девушка отдала ему украденные дома часы.

Штрих второй. О шантаже Хоппера, вероятно, стало известно. Один из других художников выкупил у него часы и, сделав на них гравировку «SOÑA», вернул их Софии. Это мог сделать только один из членов Клуба кобальта, потому что только они называли её «Соней». И этот художник должен был испытывать к девушке особые чувства, ведь он не просто так вернул ей часы, а заказал гравировку…

Гравировка сделана на испанском – над буквой N проставлен римской цифрой IV значок тильды. Но почему? Судя по вчерашнему поведению Рубена Саламанки, особой сентиментальностью он не отличается… Впрочем, с этим типом надо будет встретиться ещё раз и поговорить уже серьёзно.

Штрих третий. Соня любила Мансурова, но тот не отвечал ей взаимностью. Его голова была забита более абстрактными понятиями. И если бы это он заказал гравировку, то точно бы заказал её на русском языке, потому что Соня сама говорила по-русски.

Штрих четвертый. На испанском надпись мог заказать и Хиро Аоки. Он японец: мог и пропустить в гравировке тильду. К тому же он поклонялся Соне… А вот Барди вообще не способен кому-то поклоняться, значит, это может быть только… Винсент Пьерель. Штрих пятый, и последний.

Французский художник из Лотарингии. После Франко-прусской войны там стали меньше уделять внимания французской грамматике в пользу грамматики оккупантов. Кроме того, он больше остальных художников связывал свой успех с Софией фон Шён и сделанными с неё эскизами. Барди также упомянул, что Пьерель уже возил девушку в Шату и катался с ней на лодке… Хиро сказал, что Пьерель приносил ему морфий, значит, Пьерель знает, как обращаться с иглами и снотворным. Оставалось непонятным, зачем Пьерелю убивать Софию фон Шён, но оснований для задержания преступника было достаточно.

Сыщик вытащил свою записную книжку и посмотрел, где живёт художник. Пьерель снимал комнату на последнем этаже одного из новых османских домов, построенных у вокзала Сен-Лазар.

Для проведения ареста Ленуар захватил с собой Турно, одного из гвардейцев, постоянно проживающих в казарме острова Сите. Ростом Турно был почти метр девяносто, но кровь к его мозгу регулярно поступала, что в глазах Ленуара делало его одним из самых ценных громил. Турно уже несколько раз вытаскивал Ленуара из опасных передряг.

– Кого будем брать? – осведомился Турно.

– А ты что такой бодрый? С чего решил, что мы будем сегодня кого-то задерживать?

– Вы хотите взять меня филёром или секретарём? – широко заулыбался Турно. – Могу попробовать. Но обычно диверсии устраивать у меня получается лучше, чем ходить в разведку…

– Это точно, приятель! Ты прав, едем вязать одного художника…

Прибыв по адресу, Ленуар остановил патрулирующего свой участок квартального полицейского и спросил у него, не знает ли тот Пьереля и не было ли связанных с художником историй. Разобрав, что говорит с «белым воротничком из центральной», городовой, конечно, сначала ничего не вспомнил. Пришлось уточнить, что Ленуар не просто «из центральной», а из бригады краж и убийств. В конце концов городовой сказал:

– Знаю этого Винсента… Ведёт себя тихо… Часто таскает к себе какие-то рулоны и картины… Соседи не жалуются… Только из комнаты его воняет красками да скипидаром… Но самому подниматься не приходилось, нет… Вы спросите у консьержки, Сара вам больше моего расскажет.

Вошли в дом. Сарой оказалась старая, но юркая женщина в пожелтевшем переднике и с чепцом на голове.

– Винсент Пьерель у себя? – спросил у неё Ленуар.

– Да, он со вчерашнего вечера ещё не спускался, – кивнула консьержка, с любопытством разглядывая сыщика и Турно. – Его комната на последнем этаже, вторая справа… А что стряслось? Винсент что-то натворил?

Ленуар не стал отвечать. Сыщику ещё предстояло разобраться в том, что натворил Винсент Пьерель. Кроме своих картин, разумеется.

Они с Турно быстро поднялись по круглой узкой лестнице на седьмой этаж. Из-за первой двери по коридору раздавался детский плач и было слышно, как ругаются родители-итальянцы. Подошли ко второй двери. Постучались – тишина. Ленуар позвал Пьереля по имени. За дверью раздался глухой звук, будто что-то упало на пол, но полицейским так никто и не открыл. Тогда Ленуар посмотрел на Турно и кивнул.

– Отойдите-ка в сторонку, – попросил великан, делая для разбега пару шагов назад. Тюк! И вышиб дверь плечом.

Винсент Пьерель лежал посреди комнаты и мелко дрожал. Его глаза уставились невидящим взглядом в небольшой просвет, который только владелец дома рисковал назвать окном. Губы художника странно улыбались. Ленуар подбежал, опустился рядом с ним на колени и пощупал пульс. Сердце билось неровно, но Пьерель был жив.

– Это и есть наш злодей? – спросил Турно. В его голосе явно проскальзывали нотки разочарования. – Эк его потряхивает… Горячка у него, что ли, какая?..

– Помоги мне его уложить, – сказал Ленуар и показал на ноги Пьереля. Великан схватил художника за лодыжки, и они быстро подняли его на диван. Под голову Пьерелю сыщик подложил подушку, а сверху накрыл его рваным одеялом. Затем Ленуар закрыл глаза и по восточной науке стал массировать художнику виски и голову, нажимая на точки меридианов. При виде этих манипуляций Турно, наоборот, с удивлением вытаращил глаза.

– Господин Ленуар, вы что, магнетизёр? Лучше допросите его, пока совсем не окочурился…

– Он не окочурится, – спокойно заметил Ленуар. – Во всяком случае, не сегодня.

Затем сыщик открыл глаза, обошёл художника кругом и стал тыкать пальцами ему куда-то в районе ключицы. Турно совсем растерялся.

– Он морфинист. Я пытаюсь привести его в чувства, перегоняя лимфу, – пояснил Ленуар.

– Морфинист? У него что, болит что-то? – про лифму Турно понял плохо, поэтому не задавал о ней лишних вопросов.

– Душа у него болит… – сказал Ленуар.

Великан сочувственно вздохнул, прикрыл распахнутую дверь, в которую уже норовили заглянуть соседи, а потом сел рядом. Про душу он понимал.

В комнате на всё про всё у Пьереля было не больше четырнадцати квадратных метров. На них умещались только диван и маленький столик, заваленный разными бумагами и коробками… Деревянный мольберт в этой конуре казался огромным. Уборной не было – она находилась на этаже, одна на четыре комнаты. На полу стояли разные стаканы, заполненные жидкостями подозрительного цвета. А рядом валялось три пустых шприца. Турно аж передернуло. Как он их только сразу не заметил?

Тем временем Пьерель задышал ровнее, и его взгляд стал проясняться. Ещё через несколько минут он уже сам приподнялся и попытался перехватить руки сыщика, но тут верный Турно быстро урезонил морфиниста, переводя его в сидячее положение.

– Пьерель, вы меня слышите? Отвечайте! – приказал Ленуар.

Художник кивнул.

– Вам знакомы эти часы? – Ленуар вытащил и поднёс часы Софии к глазам Пьереля.

Тот снова кивнул.

– Она отдала их в уплату Хопперу, за наброски, так? А вы выкупили их у американца и заказали для Софии гравировку, правильно?

На этот раз Пьерель помедлил, опять кивнул и повесил голову.

– Мне холодно, – еле слышным голосом проговорил он. – Я замерзаю в этом равнодушном мире…

– Пьерель, от морфия всегда холодно, сосредоточьтесь…

– Её больше нет… Моей Сони нет… На чём же мне теперь сосредотачиваться?

– Почему вы заказали гравировку на испанском?

– Я не заказывал на испанском… Гравировщик был испанцем и записал на слух… Но Соня сказала, что так ей даже больше нравится, потому что в русском имени Соня тоже всего четыре буквы… Соня… Моя Соня…

– Вы её любили? – спросил Ленуар, хотя отдавал себе отчёт в том, что вопрос глупый. Турно хмыкнул, отпустил Пьереля и снова сел на единственный в комнате стул. Про любовь он тоже понимал.

– Соня была моей жизнью… Моей новой жизнью… Все её портреты и наброски у меня купили… Ни одного не оставил себе, дурак… Купил пару новых костюмов, начал регулярно есть… А теперь у меня ни Сони, ни заказов… Знаете, когда уже прикоснулся к источнику вдохновения… Когда не только жил в мире, но и начал создавать окружающий тебя мир… Падаешь не просто на пол своей комнаты… Ты летишь на полной скорости в ад…

Все помолчали.

– У вас больше не осталось ни картин, ни набросков Софии, поэтому вы решили выкрасть наброски Хиро Аоки? – продолжил Ленуар.

– Что?.. У Хиро кто-то украл его наброски? – удивился Пьерель.

– Да, вчера вечером, когда тот вышел поужинать…

– Это всё Барди…

– Почему вы так думаете?

– Он всегда тайно завидовал лаконичной манере японца… Впрочем, Хоппер тоже ему завидовал. Джо рисует быстро, но его творчество протухло академизмом. Его рисунки изображают только то, что видит и измеряет его глаз. В нём очень мало от художника. Он ремесленник, а не художник.

– Хорошо, а Рубен Саламанка?

– Рубен тоже не художник, но он понял, чего хочет парижская публика. Вкусы изменились… Теперь ведь всем подавай «кубики», наглость и эпатаж… А синий цвет его картин вот уже несколько лет – самый популярный во Франции.

– Цвет кобальта?

– Да, ярко-синий цвет. Самый агрессивный для сетчатки нашего глаза…

Ленуар многое повидал на своём веку и знал, что обычно преступники не могут стихийно и правдоподобно лгать о своих чувствах, особенно после дозы морфия, когда в голове туман и иллюзии. Они с Турно поговорили с Пьерелем, но арестовывать художника не имело смысла. Француз рассказал, что действительно возил Софию в позапрошлую субботу в Шату. С его слов, они провели там прекрасный день. Он учил её грести, она любовалась окружающей природой, а он любовался ею…

Сыщик зашёл в префектуру и отпустил Турно. Расследование не продвигалось, и на душе у Ленуара было тяжело.

Обыск комнатушки Пьереля ничего особенного не дал: ни набросков, ни картин Сони там не оказалось. Нашли только немного денег, которые художник регулярно откладывал на краски и холсты, десяток французских и немецких книг и пару костюмов.

Сара, консьержка, подтвердила, что на прошлой неделе Пьерель возвращался каждую ночь домой. Кроме пятницы, но в пятницу София фон Шён была уже мертва… К тому же по пятницам художники обычно рисовали в Клубе кобальта.

Выйдя на улицу, Ленуар снял пиджак, перекинул его через руку и отправился в редакцию Le Petit Parisien. Сначала он думал, что ни за что не пойдёт обедать с Николь, но возможная пикировка с журналисткой привлекала его сегодня больше, чем возможная пикировка с Пизоном. К тому же после ночи в «Берлоге» сыщика уже начинало клонить в сон, и прогулка по Парижу в таких случаях всегда была спасением.

В обеденный перерыв перед зданием редакции толпилось много людей, поэтому сыщик не услышал, что сзади к нему кто-то приближался. Ленуар отошёл в сторону, продолжая следить за главным входом. Человек за спиной тоже отошёл в сторону, делая вид, что читает газету, и тоже продолжал следить, только не за входом, а за Ленуаром. Читать газету перед редакцией Le Petit Parisien – что может быть невиннее?

Сыщик стал чувствовать какое-то необъяснимое напряжение, но тут из здания выпорхнула стайка стенографисток, Ленуар буквально на секунду отвлёкся… В этот момент его схватили чьи-то сильные руки, а в ушах раздался голос с испанским акцентом: «Гони часы и деньги, папаша!» На правой руке у нападающего была наколка: «Родился под несчастливой звездой».

Какой афронт! Обидно было даже не то, что его застали врасплох, а то, что в тридцать семь лет его уже называли папашей.

Сыщик мысленно стряхнул с себя пыль и, вывернувшись из объятий, врезал своему противнику ногой по колену. Тот вскрикнул и замахнулся на сыщика чем-то острым. Ленуар был к этому готов и подставил руку так, чтобы оружие прошлось по отношению к его предплечью плашмя. Выживать в рукопашном бою – было первой необходимостью любого уважающего себя полицейского и, как считал Ленуар, вообще любого человека. По его расчётам после контратаки нож должен был отлететь в сторону, как вчера в «Берлоге».

Но Ленуар просчитался. В сторону оружие отлетело, но перед этим успело уколоть сыщика в двух местах, разрывая плоть левой руки. Ленуар взвыл от боли. Какого чёрта! Что это было?!

Тем временем нападающий вскочил на ноги. Перед Ленуаром стоял подросток лет семнадцати из банды апачей. Апачами в Париже называли уличных разбойников из рабочих районов города. Как и все ещё не очень умные, но уже очень смелые молодые люди, они стремились выделиться на фоне толпы, и самые отчаянные щеголяли в красных или жёлтых галстуках, ярких ботинках, клетчатых брюках, полосатых жилетках и фуражках… Ни один уважающий себя грабитель или вор не будет так тщательно стараться обратить на себя внимание почтенной публики, но апачей и прозвали апачами за их дикость и вызов толпе. Многие попадали в банду беспризорниками, поэтому тюрьмой их было не запугать. Там хотя бы регулярно кормили, худо-бедно лечили и поддерживали гигиену… Боялись апачи только эшафота.

Теперь они находились в равном положении. Ни у того, ни у другого оружия не было. Ленуар терял кровь, а у противника болело колено. Вокруг них кричали женщины и стала собираться толпа. Апач посмотрел на Ленуара, огляделся, как загнанный зверь, и потом его лицо исказилось в кривой усмешке, и он закричал:

– Coña! Coña! Шутка! Прочь с дороги! Ха-ха-ха! – и кинулся прочь.

Ленуар хотел было броситься в погоню, но тут подоспела Николь:

– Габриэль! Боже мой! Что с твоей рукой? – Сыщик не без удовольствия заметил нотки волнения в голосе девушки и внимательно осмотрел свою руку.

Слева вся рубашка была залита кровью. Через разрывы ткани с внешней стороны руки просвечивали два глубоких пореза. Габриэль с удивлением посмотрел в то место, куда отлетело оружие апача. Вместо предполагаемого ножа, там валялась верхняя часть коровьей кости с двумя заострёнными зубцами. Размер её был ровно таким, чтобы удобно было держать в руке и резать врага зубцами, как острыми иглами. Ленуар оторвал от рубашки чистый кусок рукава и завернул в него кость. Если повезёт, то апача можно будет найти по отпечаткам…

– Габриэль, пойдём ко мне! Я проходила курсы санитарок… Наша квартира находится тут недалеко, – сказала Николь.

– Ты живёшь не одна? – спросил Ленуар, не подумав, что его вопрос можно интерпретировать по-разному. – Не боишься, что я тебе весь пол заляпаю?

– Ничего, пойдём уже. На нас и так все смотрят.

По дороге Николь рассказала сыщику, что снимает квартиру вместе со своей русской матерью. Впрочем, мать сейчас уехала с давним поклонником открывать купальный сезон в Ницце, поэтому в квартире живёт только она, да по выходным приходит убираться служанка.

Когда они поднялись на третий этаж, у Ленуара уже очень кружилась голова. Николь открыла дверь и пропустила его вперед. Квартира показалась ему просторной и… очень тёплой. Сразу было заметно, что здесь обитает женщина. На каминной полке возвышались бронзовые часы на мраморной подставке, а с двух сторон – вазы. Из левой вазы тянули свои головки к свету его вчерашние подсолнухи. Значит, всё-таки не выбросила!.. А в правой вазе стоял засушенный букет цветов. Эта деталь сразу привлекла внимание Ленуара: обычно так засушивали букет невесты…

– Николь, ты успела побывать замужем? – удивился Ленуар.

– Нет, замуж в нашей семье ходит только моя мама… Это её букет. От первого брака…

Несмотря на скромную обстановку гостиной, здесь стояли большое пианино и два книжных шкафа. Николь вытащила из комода и надела фартук. Затем быстро развернула семейные фотографии лицом к стене. Над ними висела старая гравюра с изображением островной крепости. Судя по шпилю на колокольне собора, какой-то немецкий город…

Николь велела Ленуару снять рубашку и указала на стул рядом с обеденным столом. Сама она тем временем помыла руки. Затем наполнила таз водой, поставила его на стол и промочила чистое полотенце. По её движениям сразу было заметно, что девушка не первый раз имеет дело с подобными ранами. Из угла комнаты на Ленуара смотрела небольшая икона. Николь сказала, что её мама русская… Может, всех русских обучают на случай войны или революции оказывать первую помощь? Или Николь собиралась подаваться в анархистки, но сбилась с пути и попала в журналистки? Ленуар сам удивился этой мысли. Кажется, от потери крови его воображение начинало воспаляться… Он с трудом стащил с себя рубашку и сел на кровать. Наконец Николь принесла из кухни большую бутылку и села рядом.

– Мы будем отмечать моё сегодняшнее фиаско в боевых искусствах? – спросил Ленуар, косясь на бутылку.

– Это мы ещё успеем отметить. Сейчас надо обработать твою рану, герой, – серьёзно ответила Николь. В её поведении не было ни капли кокетства. Она целиком была поглощена делом.

Девушка открыла бутылку. Из неё запахло крепким алкоголем.

– Это тайное русское средство от всех воспалительных процессов, – деловито прокомментировала свои действия Николь. – Называется vodka. Это тебе от душевных расстройств. – Девушка протянула Габриэлю небольшой стаканчик.

Он выпил. Спиртовая лекарственная настойка отдавала яблоком и была очень крепкой. Сыщик, конечно, не дрогнул, но глаза заслезились.

– А теперь промоем твоё боевое ранение. – Николь села поближе и аккуратно стала протирать влажным полотенцем его руку. Если обработать, наложить пару швов и хорошенько забинтовать, то можно было обойтись небольшим шрамом. Шрамов Габриэль не боялся. Их у него и так хватало. Николь поменяла полотенце, вылила на него русское чудо-зелье и ещё раз тщательно промыла рану. Габриэль стиснул зубы от боли и пару раз выразительно моргнул, но не застонал. Перед Николь это было бы непростительной слабостью. Девушка аккуратно наложила швы, затем разрезала бинты и начала делать перевязку. От жары на висках её волосы вспотели, и несколько волосков прилипли к коже. Она очень нежно, но решительно касалась его руки, и сыщик неожиданно для себя почувствовал, как приятно, когда о тебе заботятся тонкие и горячие пальцы такой гибкой и упругой женщины…

– Ты левша или правша? – спросила она.

– Что?.. – Её вопрос вывел Габриэля из созерцательного момента.

– Ты какой рукой всё делаешь? Правой или левой?

Габриэль смотрел на её губы, слышал её тихий голос, но смысл слов от него ускользал. Он бережно привлек Николь к себе и коснулся её губ. Девушка испуганно отпрянула и захлопала от растерянности ресницами… Габриэль снова притянул её к себе и поцеловал. На этот раз ему ответили… И ответ Николь был настолько естественным и желанным, что Габриэлю теперь ни за что не хотелось прерывать этот разговор.

Он развязал её фартук, расстегнул бесконечный ряд пуговиц платья. Справившись с последними застёжками, он посадил девушку к себе на колени и коснулся её коротких волос. От Николь снова пахло фиалками. Она провела щекой по его волосатой руке. Ленуар прижался к её спине, а его пальцы уже касались её груди… От напряжения у девушки сбилось дыхание, отчего сыщик распалился ещё больше. Казалось, часы на каминной полке затикали быстрее, пытаясь успеть за лихорадочными движениями людей и сойти с ума вместе с ними…

Когда пробило три часа дня, Николь сидела на кровати, обхватив ноги руками. Габриэль лежал рядом, погружённый в спасительный сон. Девушка нежно погладила его по спине. На лице её любовника читалось спокойное умиротворение, от которого у неё защемило сердце. Она посмотрела на иконку Николая Чудотворца, прикусила губу и встала с кровати. Затем девушка подошла к комоду и достала из верхнего ящика предмет, блеснувший в лучах вечернего солнца. Наконец, дав себе слово, что это в последний раз, она подошла к Габриэлю, прочитала молитву и уверенным движением вонзила в его правую руку шприц.

Париж давили душные сумерки. Жители города выходили на улицу и, как рыбы, молча открывали рот, пытаясь поймать глоток свежего воздуха. Но вместо кислорода в лёгкие, казалось, попадала только висящая в воздухе дорожная пыль. Крошечные песчинки проникали в нос, прилипали к потным шеям и хрустели на зубах. Казалось, весь город закрывал глаза и молил о дожде.

Человек на набережной надел перчатки и, несмотря на жару, запахнул полу своего сюртука. Сена бежала вперед, к западным окраинам Парижа, и было непонятно, сдерживал её каменный город, или он сам колыхался на её волнах, раскачивая серыми крышами домов и башнями своих церквей.

В голове человека в перчатках звучали героические мотивы из «Пещеры горного короля» Грига. Он сжимал в руке папку с заветным листком и видел перед собой только дорогу в свою собственную пещеру сокровищ.

Здесь поворот направо. В нос ударил запах табака и ваксы – черномазый паренёк предлагал прохожим почистить обувь. Нет, сегодня не до этого. Его ждёт важное свидание. Надо спешить. Ещё один поворот. Пахнет свежей булкой – скоро он будет на месте. Сколько времени? Уже начинает смеркаться… Ему открывают двери, и ноги быстро несут его на второй этаж.

В комнате никого нет. Служанка уже всё убрала. Он снимает шляпу, оставляет трость у двери, вынимает из папки лист бумаги и кладет его на пол посреди комнаты лицевой стороной вниз. Так… Ещё чуть-чуть, и всё будет готово. Осталось только привести себя в порядок.

В ванной комнате все туалетные принадлежности с готовностью ждут своего хозяина. Он умывается, полощет зубы «антисептической и ароматной зубной водой доктора Пьерра», смазывает нижнюю часть лица специальной сывороткой, чтобы борода и усы приобретали тот вид, который французы называют «манифик», и смотрит на себя в зеркало. Не хватает какой-то мелочи… То, о чём он часто забывает… В прошлый раз она так на него смотрела, что сразу стало понятно, что без духов никак не обойтись. Он берет флакончик ароматной воды от «Франсуа Коти» и сбрызгивает волосы и шею.

Затем закрывает на миг глаза и пытается успокоиться. Через минуту, слегка ссутулившись, он неуверенными тихими шагами подходит к дивану, наклоняется и вытаскивает из-под него чемодан, обитый тёмно-коричневой кожей. Вытащив из кармана ключик, он горячей рукой вставляет и поворачивает его в замке. Раздаётся щелчок, и чемодан открывается.

На улице начинает дуть ветер. Надо срочно закрыть окно, чтобы он не разметал по комнате листы, которые достались ему с таким трудом. Повернул шпингалет – теперь комната превратилась в оазис тишины и покоя. Он достаёт из чемодана один листок за другим и бережно раскладывает их на полу. Скоро они снова увидятся. Сейчас-сейчас…

Сколько времени? Уже почти девять. Значит, пора. Он идёт открывать бутылку вина и наливает два бокала: себе и ей. Садится на пол перед разложенными бумагами, ставит бокалы рядом и, сделав первый глоток, замирает в ожидании.

Её присутствие, словно факел, освещало собой его страхи и сомнения и превращало их в неосознанную творческую энергию. Девушка словно говорила: «Смотри, здесь нет никаких чудовищ! Можешь спокойно спать и видеть волшебные сны!» Она создавала себе образ и жила в нём. Она будоражила и успокаивала. Каждый художник забывал с ней о себе, о своём эго, стиле и технике, полностью забываясь в её мире грез, которые казались такими близкими и осязаемыми. И каждый был рад грезить наяву, доверяясь движениям своих рук и собственному чувству прекрасного. Девушка была тем источником живой красоты, при виде которого мужчины становились мужчинами, а художники чувствовали в себе желание творить. Творить не ради своих картин, а ради того, чтобы передать в них энергию жизни и сделать из своих полотен спички, зажигающие души людей.

Неизвестно, что бы произошло, если бы такой ценный источник вдохновения продолжал крепнуть и смущать умы… Если бы она прожила дольше, то могла бы вдохновить ещё очень многих… Как бы ему этого не хотелось! Ему хотелось сохранить её только для себя. Стереть для всех и оставить себе каждый её взгляд, каждый жест, каждый взмах руки, сложить их в свой личный чемодан и унести с собою эту коллекцию в будущее. Если ему не удастся оставить след в истории своими действиями, своим творчеством, то такой след позволит ему оставить эта удивительная коллекция. Не просто скопление серийных предметов, а небольшая коллекция уникальных вещей. Коллекция для тех, у кого есть знания и вкус.

Если бы она продолжала позировать, то со временем стала бы новой Сарой Бернар или Мата Хари в искусстве. Люди приходили бы смотреть на её красоту, а не на его картины. Кому нужен художник номер двадцать пять, когда есть такая натурщица? Поэтому он сделал то, что должен был сделать: обрубил источник вдохновения для других, оставив его для себя. И теперь люди будут собирать не картины с её изображением, а картины, подписанные его именем.

Художник сделал ещё один глоток вина. Настенные часы показывали девять часов вечера. Настал час их свидания… Час эстетики и обладания.

Он повернул листок, который принёс с собой, лицевой стороной вверх и посмотрел на остальные разложенные на полу прямоугольники. По телу пробежала волна приятного тепла. Со всех эскизов множеством глаз на него смотрела София. Она флиртовала с ним, то улыбаясь, то томно прикрывая глаза… Казалось, её облик звал его за собой, а он словно бежал за ним вслед по зеркальному лабиринту, вытягивая вперед руки, чтобы не уткнуться носом в собственное отражение. Он ликовал, и в его нескромной душе клокотал гром.

В город пришла долгожданная гроза. В закрытое окно забили струи воды, но из темноты своего храма он только смеялся над водной стихией. Теперь он собрал почти полную коллекцию, где эскизы, написанные с Сони, стали камнями той крепостной стены, на которую он может подняться и посмотреть на всех свысока.

Теперь мёртвая Соня продолжала жить в нём.

На улице Пастурель в парижском квартале Марэ раздавались крики запоздалых клиентов кафе. Николь пару раз чуть не столкнулась с весёлыми выпивохами, которые, качаясь, топали домой. В воздухе смутно чувствовалось приближение дождя. Голова кружилась, девушка хватала ноздрями воздух, но сознание того, что она только что сделала с Габриэлем, до сих пор не позволяло ей спокойно вздохнуть полной грудью.

Подойдя к входной двери трехэтажного дома, она дрожащей рукой простучала ритм первых слов детской песенки: «Зелёная мышка бежала по травке…» Через несколько секунд ей открыли.

– Как всё прошло? – спросил её мужской голос.

– Всё как ты и говорил… – Николь огляделась по сторонам и вошла в вестибюль дома.

– Прекрасно! Как ни крути, но Ленуар – полицейская ищейка, и таким лучше не мельтешить у нас под ногами… Мне нужно было успеть первым. Ключ я тоже раздобыл.

– Винсент!.. Он не просто полицейская ищейка!.. – В голосе Николь прозвучали такие искренние нотки возмущения, от которых Пьерель почувствовал почти физическую боль.

– Вы были с ним близки?..

Николь развязала шейный платок, сложила его в свою сумочку и выдохнула:

– Нет… Этого не потребовалось… Давай не будем терять время, у нас его и так немного.

Пьерель задержал на Николь взгляд ещё на пару секунд, но потом повернулся к непривычно широкой лестнице и пошёл на второй этаж. Девушка устремилась вслед за ним.

На площадке было две двери, но таблички «Общество кожаных изделий Барди» висели на обеих. Пьерель достал ключ и аккуратно повернул его в замке. Дверь отворилась, и они зашли в контору.

Общество было основано Андреа Барди, кожевенником из Милана, который однажды понял, что парижской моде скоро понадобится новая и итальянская кожа. После этого озарения он вложил все свои средства в основание филиала в Париже и в Лондоне и посвятил полжизни трудной работе над собой, чтобы из ремесленника превратиться в успешного торговца. Теперь он уже давно не выделывал кож, но его опыт пригодился в том, чтобы отбирать в Италии лучшие образцы своего товара и продавать их новым кутюрье, которых становилось всё больше и больше. Как настоящий итальянец, он не мог доверить ведение своих дел кому-то со стороны, поэтому в Париж отправил управлять представительством своего старшего сына Энрико, а в Лондон – племянника.

Винсент и Николь стали обходить помещение конторы, просматривая стопки бумаг, которые собирались в самых неожиданных местах: на полу, на стульях, на подоконниках… Было ясно, что порядок в бумагах Барди-младшего заботил меньше всего.

В помещении постоянно пахло кожей. Она рулонами была разложена по шкафам, отрезки кожи высовывались из толстых книг, подглядывая за непрошеными гостями, в столах валялись инструменты и ножи для её выделки, а на специальных подставках висели кожаные шнурки…

– Посмотри вон там, в углу. Барди всегда туда сваливал рисунки, которые ещё не успел разобрать, – прошептал Винсент.

В углу скопилось много разной корреспонденции и бумаг. Николь начала перебирать эту груду:

– А какого они должны быть размера? Здесь только письма и какие-то бухгалтерские записи…

– Большого, маленького – не важно: мы все рисовали на разной бумаге. Хиро – на рисовой, Барди – на бумаге для акварели… Чёрт, какой же здесь бардак! Хотя стоп, погоди! Может, он сложил их в свой секретный ящик в стене? Он однажды нам его показывал…

Пьерель отодвинул несколько рулонов в одном из шкафов. За ним была ручка, словно от старой заброшенной печки, которой никто не пользовался. Художник повернул ручку и открыл дверцу. Там лежала большая кожаная папка. Пьерель заглянул в неё и сказал:

– Здесь пусто… Наверное, он успел их куда-то переложить…

– А что там под ней? – спросила Николь.

– Так, тут написано: «Клуб кобальта. Счётная книга за 1912 г.». – Пьерель явно расстроился, что рисунков в тайнике не было. Он вытащил толстую книгу и протянул её журналистке. – На вот, посмотри…

Николь положила книгу на стол, и они оба над ней склонились. На разлинованных страницах коричневыми чернилами в столбик перечислялись активы и пассивы… Художник и журналистка перевернули несколько страниц, но быстро потерялись во всех этих цифрах, точках, запятых и бухгалтерских терминах… А набросков Сони они так и не нашли. Прошло двадцать минут с тех пор, как они проникли в контору Барди и начали её обыскивать. Видимо, придётся признать, что все их усилия были напрасны…

Они попытались сложить всё так, как было. Пьерель оставил себе только счётную книгу и открыл дверь. В этот момент снизу раздались чьи-то шаги и звуки популярного итальянского мотивчика. Трам-пам-пам, ра-ри-ру-рам…

– Николь, это Барди! Выходим, – прошептал Пьерель. Он придержал дверь для своей напарницы и поднялся по лестнице до следующего пролёта, чтобы итальянец его не увидел.

Николь тоже сделала несколько шагов, но впопыхах, закрывая за собой дверь, зацепилась сумочкой за дверную ручку. Барди уже подходил. Пьерель поднялся ещё выше и яростно жестикулировал. Николь уже собралась прыгать через пару ступенек вверх, но в этот момент за спиной услышала звонкий голос:

– Сеньорита, сеньорита, вы прекрасны, мой малыш, сеньорита, сеньорита, вы… А что вы, собственно, тут делаете, беллиссима? – Барди явно был навеселе. – Уж не меня ли ждете? А вот он я!

При этом молодой человек сделал реверанс и стал искать ключи от своей конторы.

– Простите, сударь, – девушка сделала вид, что очень смутилась. – Вы Энрико Барди, художник?

– Художник и творец нового будущего к вашим услугам, – продолжал кривляться Барди. Он попытался было засунуть ключ в замочную скважину, но дверь открылась сама… Барди вскинул от удивления брови, и Николь в этот момент затараторила:

– Господин Барди, мне вас рекомендовала одна итальянская натурщица…

– Моника?

– Д-да, Моника…

– Моника… Какое у неё доброе сердце! Будь её воля, она бы спасла всех жучков и паучков…

– Хм… В общем, я работаю стенографисткой недалеко от вашей конторы… Моника сказала, что я найду вас здесь. Я сначала удивилась, что художник возглавляет ещё и представительство «Общества кожаных изделий», но потом… Знаете сейчас ведь очень многие устают работать в конторах… Это такой монотонный труд… Многие ищут себя, хотят заниматься творчеством… Я вас понимаю, – при этом Николь подошла к Барди чуть ближе, вынуждая его зайти в контору и продолжить разговор уже там. Сама она в последнюю минуту обернулась и показала Пьерелю, чтобы тот спускался и уходил – они оба знали, что для удобства своего сына и ведения дел Андреа Барди снял сыну квартиру прямо над конторой. – В общем, я решила, что, может… Ах, мне очень неудобно, вы не подумайте, я из хорошей семьи и не имею в виду ничего такого… Но, может, вы ищете ещё одну натурщицу? У меня дядя расписывал фарфоровые тарелки… У нас дома было несколько сервизов… Он там часто изображал древнегреческих богов… Я хорошо знаю все классические позы Артемиды, Афродиты и разных нимф… Я хотела прийти к вам завтра, в часы приёма, но сначала решила проверить, правильный ли мне дала Моника адрес…

Забыв об открытой двери, Барди с любопытством смотрел на запинающуюся симпатичную стенографистку. Затем он провёл рукой по своим кудрявым волосам и сказал:

– Мы обычно собираемся по пятницам…

– По пятницам я как раз свободна…

– Но если у вас ещё нет опыта, то приходите сначала в четверг. Мы как раз планировали вместе с одним моим приятелем поработать над эскизами… Идёт?

– Идёт… То есть я, наверное, смогу после работы… – скромно опуская глаза, ответила Николь.

– Отлично, тогда вот адрес и время. – Барди поспешно записал их на листочке бумаги и протянул Николь. – Буду очень рад снова вас видеть!

Попрощавшись с итальянцем, Николь вышла из конторы и с облегчением выдохнула.

Часы на каминной полке пробили восемь. Ленуар открыл глаза. Комнату заливал мягкий солнечный свет. Неужели он проспал весь вечер и ночь? Как так получилось? Габриэль обернулся посмотреть на вторую половину кровати, но вместо девушки там лежала только смятая простыня.

– Николь? – крикнул он, но в квартире было тихо. Слышно было только размеренное тиканье часов. Ленуар спрыгнул на пол и стал быстро одеваться, но в этот момент его взгляд снова остановился на русской иконке. Прямо под ней на ночном столике лежал пустой шприц. Ленуар застегнул штаны, наклонился и, не дотрагиваясь до шприца, понюхал его. Запах уже испарился. Видимо, снотворное. У сыщика внутри всё рухнуло, словно подул ветер и разметал так тщательно выстраиваемый им карточный домик. Ленуар вдруг снова почувствовал себя старым. Больше всего было обидно то, что он совсем не ожидал нового предательства со стороны этой… мадемуазель Деспрэ! А ведь он же сыщик! Агент отдела Безопасности! Член бригады краж и убийств! Ленуар корил себя, что снова повёлся на ласковые слова этой Лисицы. Ей-богу, как мальчишка!

Пока одевался, в голове прокручивались события вчерашнего дня. Сначала он был у Пьереля и сказал, что вечером поедет разбираться с Барди… Потом в префектуру… У редакции на него напал апач, причём среди бела дня, и попытался украсть у него не только деньги, но и часы. Откуда апачу было известно про часы?.. Затем Николь отвела Ленуара к себе домой и… Черт побери! Купился, как мальчишка! Ему казалось, что он был хищником, а он был зайчиком, попавшим в лисьи коготки. Это, видимо, и называется искусством обольщения!

Ленуар сердито завернул шприц в кусок своей разорванной рубашки вместе со вчерашней костью и огляделся. Производить обыск в доме он не имел права, но решил ещё раз рассмотреть всё, что попадалось ему на глаза. В гостиной были часы, два букета, пианино, гравюра над комодом… Ленуар подошёл поближе и рассмотрел изображение колокольни повнимательнее: нет, это был не немецкий город. Собор стоял в окружении крепости на острове, а под гравюрой была надпись: «Санкт-Петербург. Петропавловский собор. О. Заячий».

Взгляд Ленуара опустился на комод. Там несколько фотографий были повёрнуты к стене. Он взял их в руки и забыл, что человеку надо дышать: на фотографическом снимке справа стояла молодая Николь с букетом, а рядом с ней улыбался Винсент Пьерель… Внутри снова стало пусто. Но эта пустота всегда положительно сказывалась на мыслительном процессе сыщика.

Зачем Николь понадобилось его усыплять? Он сказал при Пьереле, что пойдет вечером к Барди. Художник сам указал на Барди, как на первого подозреваемого в похищении набросков Хиро. Может, он хотел попасть в контору Барди раньше Ленуара? Но зачем? Чтобы разоблачить итальянца и свести с ним счёты? Или чтобы, наоборот, предложить ему сделку?

Почувствовав себя в квартире Николь абсолютно чужим, Ленуар вышел и спустился по лестнице. Вид у него был жалкий – пришлось в магазине на углу покупать новую сорочку. Не идти же на работу в одном пиджаке на голое тело!

Затем Ленуар решил заглянуть в редакцию Le Petit Parisien, но консьерж сказал ему, что Николь отпросилась по срочному делу ещё вчера вечером. Для своей новой статьи…

Оставалось пойти именно туда, куда сыщик и собирался отправиться вчера вечером…

В «Обществе кожаных изделий Барди» уже вовсю кипела работа. Когда Габриэль Ленуар поднялся на второй этаж, были открыты обе двери конторы, и из одной в другую то и дело переходили служащие. Слева находилась административная часть, а справа – склад. У входа Ленуара встретил секретарь, одновременно исполняющий роль консьержа. На вопрос сыщика о том, на месте ли Энрико Барди, тот ответил, что его нет, а потом посмотрел за спину Ленуара и широко улыбнулся.

– Добрый день, господин Краузе! Как прошло ваше путешествие? Как поживает ваш батюшка?

Ленуар видел Маркуса Краузе впервые. Перед ним стоял долговязый молодой человек с тонким носом и тщательно уложенными волосами. Одет он был аккуратно, но ничто в нём не выдавало человека, у которого есть вкус. Казалось, наоборот, имея огромный для Франции рост, Краузе считал, что всё остальное в нём должно быть совершенно обыкновенным и стремиться к универсальной безликости.

– Мой отец в отличном здравии, Жоффруа. Энрико ещё спит? – спросил Краузе у секретаря.

– Не знаю, но он ещё не спускался, – ответил секретарь.

– Хорошо. Пока он не пришёл, принесите мне все последние счета. Я их сегодня зарегистрирую и проверю наш баланс.

– Сию минуту, господин Краузе.

– А вы по какому делу, господин… – обратился немец к сыщику.

– Я по делу о смерти Софии фон Шён, – перенимая деловой тон разговора у своего собеседника, ответил тот. – Агент Безопасности парижской префектуры Габриэль Ленуар.

– Гм… Да, мне сообщили телеграммой о её трагической гибели…

– Давно вас не было в Париже?

– Две недели. Я уезжал навестить семью в Гамбург.

– Ваша семья проживает там?

– Да, отец служит офицером Императорских военно-морских сил Германии. Он не хочет ко мне в Париж, вот мне и приходится ездить в Гамбург самому.

Они подошли к столу Маркуса Краузе, и тот начал готовиться к работе: вытащил из первого ящика три карандаша – два чёрных и один красный – и начал точить их один за другим, добиваясь идеальной остроты.

– Её убили? Или Соня погибла по другой причине? – спросил Краузе, сравнивая длину своих карандашей.

– Убийство не подтверждено, но и не исключено. В каких вы были отношениях с Софией фон Шён? Вы ведь тоже состояли в Клубе кобальта?

– Я был с ней в самых конфиденциальных отношениях.

– Вы были любовниками?

– Нет… Просто, как представитель немецкой диаспоры в Париже и сын морского офицера, я единственный из нашего клуба знал, кем София была на самом деле, – Краузе сделал паузу, словно подчёркивая значимость сказанного.

– И вы сохранили её тайну? Девушка, наверное, была вам за это благодарна…

– А что мне оставалось, по-вашему, делать? Сейчас я могу открыто заявить, что вела она себя абсолютно безответственно и безнравственно.

– Почему?

– Как почему? Своим поведением она позорила не только благородное имя своего отца, но и подрывала честь всей Германской империи, – Краузе нагнулся и сказал Ленуару почти на ухо: – Она ведь в Клуб кобальта не рисовать ходила, а позировать. Как натурщица, понимаете?

– Понимаю, – опустил глаза Ленуар. – Мне самому однажды довелось сделать с Софии набросок.

У сыщика в голове созрела одна идея. Даже не идея, а так, но на безрыбье и рак рыба – Ленуар решил попробовать.

– Правда? – удивился Краузе. – Я этого не знал…

– Да, и, учитывая обстоятельства, я даже подумываю, не продать ли мне свой набросок Софии в газету…

– Набросок Сони? В газету?!

– Да, я ведь расследую это дело. Завтра после обеда дам журналистам интервью, а заодно и рисунок предложу.

– Да, Соня упоминала, что собирается позировать ещё одному художнику, но не говорила, что он ещё и полицейский… – задумчиво сказал Краузе.

– Она пришла позировать моему другу, а вместо него встретилась со мной… А вы многое знали о жизни Софии?

– Пожалуй. Можно сказать, что я был ей как старший брат.

– Но у Софии же есть старший брат… – возразил Ленуар.

– Да, но где? Он уже давно делает дипломатическую карьеру и работает в других странах. За Соней некому было присмотреть, поэтому всё и началось… И я присматривал за ней как мог.

– Что вы имеете в виду?

– Соня была очень смышлёной девушкой, но она не получила систематического образования. В детстве жила с отцом в Копенгагене, в Санкт-Петербурге, в Германии, а теперь в Париже… Она была слишком широких взглядов. Из разряда тех, которые неприлично иметь немке из хорошей семьи, вы меня понимаете? – Краузе сложил три своих карандаша на столе в ровный ряд и крикнул секретарю: – Жоффруа, сколько мне ещё ждать документы?

– И что вы делали, чтобы присматривать за Софией? – повторил свой вопрос Ленуар.

– Я… В общем, иногда мне приходилось даже за ней следить. Например, когда она легкомысленно отправилась в Шату с нашим фовистом. Он, видите ли, решил научить её грести для укрепления физической формы… – Краузе взял один из карандашей и, попробовав, как он пишет, так надавил на острый грифель, что тот сломался. Немец снова вставил карандаш в точилку и закрутил рукояткой.

– А разве это было не так? – невинно спросил Ленуар. В этот момент он внутренне был солидарен с Пьерелем.

– Господин полицейский, вы не понимаете… Если бы этот Вертер хотя бы поцеловал Соню на людях, это уже могло бы бросить тень на её репутацию. А в таких семьях, как фон Шён, репутация – важный капитал. Когда Соня позировала, я наблюдал за другими художниками… Они все слетались к ней, как пчёлы на мёд. И мне надо было принимать меры, чтобы защитить её… – сказал Краузе и снова разложил свои три карандаша на столе. – Вы же видите: стоило мне уехать на две недели в Гамбург, и вот чем всё закончилось… Скандала избежать не удалось…

– Это вы открыли Вильгельму фон Шёну тайну Софии?

– Отец должен знать подобные вещи о поведении своей дочери. Я желал ей только добра.

– Когда вы сообщили послу эту новость? – спросил Ленуар.

– Как раз накануне своего отъезда в Гамбург. Я ведь не мог больше за ней присматривать самостоятельно… – Краузе стиснул зубы.

– Если Софию убили, то кто, по-вашему, это сделал?

– Пьерель. Это ведь он возил её кататься на лодочке… Парень был помешан на Соне, – сказал Краузе. – Ну, или японец. Он у нас настоящий псих. В присутствии Сони он словно по углям ходил.

– А когда вы сами вернулись из Гамбурга?

– Вчерашним поездом.

Из-за спины Ленуара высунулся Жоффруа. В руках секретарь держал несколько больших бумажных папок на верёвочках и красную счётную книгу, которые он с облегчением бухнул на стол Краузе.

– Извините, но теперь мне нужно работать, – холодно проинформировал Ленуара немец. «Свернулся калачиком и выпустил иголки», – подумал сыщик.

– Хорошо, у меня к вам ещё один вопрос: вы были казначеем Клуба кобальта. А кто финансировал ваше общество?

– Здесь всё очень просто: деньги поступали из прибыли «Общества кожаных изделий Барди», от пары промышленных немецких обществ и от отдельных коллекционеров наших картин. Если хотите, я могу показать вам счётную книгу клуба.

– Был бы вам очень за это признателен.

Краузе встал и подошёл к шкафу в углу офиса.

– Барди у нас с причудами. Решил хранить всю документацию по Клубу кобальта в старой, уже не действующей печке. Говорил, что это очень символично, ведь она тоже когда-то была покрашена в синий цвет… Это никакой не тайник, а просто место хранения учётной документации…

Немец отодвинул пару больших книг и папок в сторону. За ними действительно была дверца от старой печурки, но когда Краузе её открыл, то стало очевидно, что там ничего не было.

22 мая 1912 г., среда

После официального посещения «Общества кожаных изделий Барди» сыщик съездил на омнибусе к Пьерелю, но художника на месте не оказалось. Тогда Ленуар поехал в префектуру, а потом к Мансурову.

– Господин полицейский? Не ожидал вас так скоро увидеть. Проходите. – На этот раз Александр Мансуров был одет в костюм. Впрочем, строгий крой костюма уравновешивался узором из крупных клеток на брюках и пиджаке. Выглядело это оригинально. Одним словом, иностранец. – Я только что из университета. Заскочил взять свои старые записи и переодеться. У нас будет практика…

– Я ищу Пьереля. Со вчерашнего дня его нет дома. Он к вам не приходил? – спросил Ленуар.

– Нет, Винсент не появлялся… Вы его в чём-то подозреваете? Он ведь и мухи не обидит…

– Мне нужно задать ему несколько вопросов… Впрочем… Вы ведь занимаетесь медициной, не так ли? – Ленуар решил показать русскому фотографии трупа Софии фон Шён и оценить его реакцию.

– Да-да, я к вашим услугам… У вас недомогания? – спросил художник.

– Взгляните на эти фотографические снимки. Они были сделаны в морге. Что вы можете сказать о них как врач? – Ленуар протянул Мансурову папку с фотографиями.

Русский, поколебавшись, взял папку.

– Сонечка… Боже мой… Она была ещё так молода… – сказал он. Русскому явно стало не по себе – он попятился к дивану и сел. – Я не вижу на ней никаких следов насилия или ран…

– Да, в заключении о смерти написано, что причиной летального исхода стало горловое кровотечение. Результат туберкулёза, переохлаждения и сильного нервного расстройства…

– И вы хотите, чтобы я подтвердил заключение по фотографии? Увы, это невозможно… – Мансуров никак не мог отвести глаз от снимка, словно видел Софию фон Шён впервые.

– Александр, обратите внимание на её ногти. Вам ничего не кажется странным?

Мансуров поднёс снимок поближе к глазам.

– Ногти тёмного цвета… Один сломан, хотя Соня всегда ухаживала за руками…

– Ногти на трупе имели синеватый оттенок. На чёрно-белом снимке этого не видно, но поэтому вам и кажется, что они темнее обычного.

– Раньше я никогда не видел на трупах подобных ногтей. Чёрные, красные, жёлтые – да, но не синие… – сказал Мансуров.

– А вы много видели трупов? – забирая обратно фотографии и складывая их в папку, спросил Ленуар.

– Я же учусь на хирурга. Мы на практических занятиях часто имеем дело с мёртвыми телами… – Мансуров встал, подошёл к ломберному столику и налил себе стакан виски. – Хотите?

Ленуар покачал головой.

– Как будущий врач я верю в науку, но как художник всегда стараюсь смотреть на результаты наших действий с разных сторон и искать их суть… Так вот, если абстрагироваться от мнения вашего эксперта, то его медицинское заключение неверно, потому что от туберкулёза ногти не синеют, – продолжил врач-абстракционист, глотнув виски. – Будь я на вашем месте, то сдал бы кровь девушки на биохимический анализ в лабораторию старика Мечникова.

– Мешникова? Кто это? Он тоже русский? – с любопытством переспросил Ленуар.

– Да. Илья Мечников – российский подданный, но он уже давно живёт и работает в Париже. А приехал он сюда по протекции самого Луи Пастера, – с уважением в голосе объяснил Мансуров. – Пастер выделил ему сначала два кабинета под лабораторию, а потом и целый этаж. Мечников возглавляет отдел исследований морфологии микроорганизмов. Анализ крови показал бы, не отравили ли Соню… Однако я полагаю, её тело уже забрали родственники…

– Дайте мне адрес лаборатории вашего Мечникова, я посмотрю, что тут можно сделать, – сказал Ленуар.

– Бедная Соня… – снова вздохнул Мансуров, записывая адрес лаборатории на листке почтовой бумаги. – Наша жизнь так коротка… Знаете, вот ведь парадокс! Чем больше я об этом думаю, тем больше меня снова тянет к медицине! Если как художник я не могу спасти души людей, то, может, как врачу мне удастся спасти хотя бы их жизни… Так, вот здесь адрес лаборатории. Можете написать, что именно я порекомендовал вам обратиться к Илье Ильичу.

Ленуар взял записку, и они с Мансуровым стали спускаться по лестнице на первый этаж.

– Алекс, – позволил себе фамильярность сыщик, – я вас понимаю. Мне ведь тоже однажды довелось рисовать Соню…

– Ах, вот как! Значит, вас назначили расследовать это дело, потому что вы были лично с ней знакомы? – вскинул брови Мансуров.

– Не совсем… Но тот набросок я до сих пор храню в своём письменном столе… Впрочем, завтра после обеда зайду домой, возьму его и, наверное, отправлю по почте семье Софии…

– Полицейский, высылающий набросок дочери? Нет, это может их ранить…

– Я отправлю письмо анонимно. Это часть их жизни, поэтому им и решать, как распорядиться рисунком…

Мансуров подвёз Ленуара вдоль Сены почти к набережной д’Орфевр. Ленуар решил проверить гипотезу русского студента. Выходит, что не напрасно он попросил Антуана сохранить пару пробирок крови Софии… Однако у этой страховки от неприятностей был и срок годности: кровь трупа можно было исследовать только в течение десяти суток. Потом кровь портилась, и все возможные анализы теряли смысл.

Если София фон Шён умерла на прошлой неделе в ночь с четверга на пятницу, то действовать следовало прямо сейчас. С момента её смерти прошла почти неделя!..

Габриэль Ленуар полетел в морг. Антуан особым послушанием не отличался, хотя Габриэль его очень ценил. Осталось выяснить, насколько аккуратно врач-инспектор исполнял приказы префектуры полиции…

В морге сыщика встретил сторож:

– Антуан? Он сегодня пошёл обедать в кафе у собора Парижской Богоматери… Сказал, что от трупного запаха кусок в горло не лезет… Я его понимаю. Сам часто выхожу подышать свежим воздухом…

Ленуар поблагодарил старика и припустил обратно. За собором Парижской Богоматери Антуан мог пойти только в своё любимое кафе, которое красноречиво называлось «Ад». Ленуар увидел врача издалека. Тот сидел на террасе и неспешно попивал кофе с какой-то барышней.

– Антуан… – запыхавшись, обратился к нему сыщик. – Ты пробирки с кровью оставил, как я тебя просил?

– Какие пробирки с кровью? – заморгала спутница врача.

– Это по работе… – с неудовольствием проговорил Антуан.

– Но ты же сказал, что работаешь продавцом книг?

Антуан уже с неудовольствием посмотрел на Ленуара.

– Габриэль!

– Что – Габриэль? Ты сохранил пробирки с кровью мадемуазель фон Шён? – Ленуар тоже начинал нервничать. – Я же тебя специально попросил, Антуан!

Девушка побледнела, оставила свою чашку кофе на столе и сказала:

– Антуан, ты говорил, что ведешь размеренный образ жизни и продаешь книги, а выходит… Ты какой-то… Вампир!..

– Тереза, погоди, я тебе всё сейчас объясню…

Но девушка взяла свой зонтик от солнца, встала из-за стола и быстро пошла прочь.

– Габриэль, ну что ты вытворяешь? Из-за этой чёртовой работы я даже кофе спокойно попить не могу! А меня, между прочим, обеденный перерыв!

– Слушай, я же не виноват, что ты наплёл ей про продавца книг. Советую в следующий раз сразу сказать, что ты вампир Дракула и поэтому днём вынужден прятаться от солнца в «Аду». Вот увидишь, этот вариант девушке точно понравится больше!

Антуан быстро допил свой кофе и бросил пару монет на столик.

– Ладно. Ты за кровью Софии фон Шён? Что стряслось? Оставил я пару пробирок, оставил. На десерт…

– Отлично! Ты лабораторию Ильи Мечникова знаешь?

– Русского учёного, который работал с Пастером?

– Вижу, что знаешь. В общем, снимай фиакр и дуй к нему по этому адресу, – Ленуар протянул Антуану листок, полученный от Мансурова. – Попроси сделать биохимический анализ крови. Скажи, что это очень срочно. Поездку я оплачу.

После разговора с Мансуровым Габриэль Ленуар приободрился. Теперь у него появилась новая ниточка в расследовании. В любой игре главное не риск, а готовность к риску, готовность отбить атаку противника, готовность к непредвиденному. И на этот раз, даже если сыщик не очень доверял опыту русского врача-абстракциониста, он не мог оставить гипотезу об отравлении просто так, без того, чтобы её не проверить.

Распростившись с Антуаном, он лёгкой походкой направился в мастерскую ещё одного художника, с которым его связывало не только расследование, но и небольшие личные счёты…

Рубен Альварес Саламанка снимал мастерскую в тихой улице третьего парижского округа. Мастерская художника занимала весь первый этаж бывшей кустарной типографии. Её квадратные окна выходили прямо на улицу, заливая две трети помещения дневным светом. При желании вечером испанец зашторивал их длинными самодельными занавесками, но в остальное время использовал как витрину для своих картин. Его мастерская была самой просторной из всех, которые Ленуару доводилось видеть до сих пор.

Когда сыщик постучался, ему открыл сам Рубен. При виде ночного призрака из «Берлоги» южная улыбка испанца застыла карнавальной маской на его лице. Он собрался было что-то сказать, но Ленуар его опередил:

– Рубен Саламанка? Агент бригады краж и убийств Габриэль Ленуар, – при этом сыщик коснулся перчаткой своей шляпы и, когда хозяин посторонился, шагнул в мастерскую. – Пришёл поговорить с вами о смерти Софии фон Шён. Надеюсь, я вам не помешал?

Если бы в этот момент в мастерской Саламанки никого не было, то, очень вероятно, художник бы честно сказал, что Ленуар не то чтобы ему помешал, но выход из мастерской находился там же, где и вход. Но сыщик видел, что в мастерскую незадолго до него вошёл элегантно одетый господин средних лет. И теперь испанец вынужден был соблюдать этикет.

– Я… Я сейчас занят… – выдавил из себя Саламанка.

– Вы из полиции? – громким голосом с сильным английским акцентом обратился к Ленуару элегантный гость мастерской. – Позвольте представиться, меня зовут Роберт Майерз. Мой визит не займёт много времени. Мы с Рубеном скоро закончим…

– Роберт Майерз? У вас, кажется, своя художественная галерея? Мне о ней рассказывал мой дядя, Леон Дюрок…

– Вы племянник Леона? Тот самый знаменитый сыщик и герой французской полиции? – оживился Майерз. – Вот видите, ваш дядя и мне о вас успел рассказать… У Леона очень хороший вкус. Жаль только, что он смотрит исключительно в сторону своих малых голландцев. Если бы он начал вкладывать капитал в современных нидерландских художников, я уверен, что через несколько лет эти вложения окупились бы быстрее, чем всякое старьё…

Рубен Саламанка явно был не в своей тарелке. Он прошёлся по мастерской, делая вид, что убирает кисти в тумбочку стола, а потом снова подошёл к Майерзу и собирался что-то ему сказать, но галерист продолжал беседовать с Ленуаром:

– Это правда, что вы расследуете дело об убийстве Софии фон Шён? Я не ослышался?

– Факт её убийства ещё не доказан…

– Но вы же работаете в бригаде краж и убийств, значит, речь всё-таки идет об убийстве? – Майерз посмотрел на Ленуара сверху вниз, а потом уселся в единственное в мастерской кресло. – Ах, прошу меня извинить. Вам, наверное, показался странным мой вопрос, но, видите ли, сэр, я торгую произведениями искусства, и портрет убитой девушки всегда ценится гораздо выше, чем портрет просто мёртвой девушки…

– А вы собираетесь приобрести портрет Софии фон Шён? – спросил Ленуар, вместо того чтобы вдаваться в подробности своего расследования.

– Да, если у Рубена, конечно, ещё кое-что для меня осталось…

– Господин Майерз, вы оказываете мне честь и… – вмешался в разговор Саламанка, становясь за своим мольбертом, скрытым за куском простыни.

– Рубен, это вы оказываете мне честь, позволяя приобретать у вас новые картины, – протяжно сказал Майерз. – Что ж, давайте посмотрим на этот шедевр.

Саламанка повернул мольберт в сторону Майерза, всем своим естеством пытаясь показать, что их разговор о картине носит частный характер и не касается Ленуара. Затем он одним движением сдернул наволочку и сказал:

– Картина называется «Юная девушка в синих тонах».

По замыслу, на холсте была изображена София фон Шён, но об этом смог бы догадаться только заранее посвящённый в эту тайну. Портрет девушки был словно разрезан на несколько больших и маленьких треугольников, а затем склеен в абстрактном порядке в виде коллажа. При этом с одной стороны был изображён её нос в профиль, а с другой – глаза, но уже в три четверти, и крупным планом губы… Ключом к картине служили часы с надписью «SOÑA»: они тоже были написаны с разных сторон и, видимо, символизировали проходящий характер молодости. Несмотря на архитектурную сторону портрета, в нём считывались объемы и глубина, что порядком удивило Ленуара. Он не ожидал увидеть в творчестве Саламанки такого динамичного сочетания форм. В этой картине, конечно, чувствовалось влияние Пикассо и Брака, но при взгляде на холст зритель об этом забывал, что было несомненным достижением испанского художника.

– Какая замечательная фрагментарность и деформация, Рубен! – задумчиво произнёс свой вердикт Майерз. – Вы настоящий архитектор живописи. А ещё говорят, что кубизм ценят только немцы! Мне ваша картина больше напоминает угловатость и квадраты испанской архитектуры. Вы только полюбуйтесь на это, Ленуар!

Не желая вступать в долгие искусствоведческие беседы, сыщик тем не менее решил уколоть Саламанку:

– Я в этом не очень разбираюсь, господин Майерз, но у Рубена точно вместо кисти линейка.

Майерз расхохотался, а Саламанка сказал:

– Каждый должен заниматься своим делом, и дело полицейского – расследовать преступления, а не судить об искусстве, которого он не понимает.

– Да, вы правы, – кивнул Ленуар, – так же, как дело художника – прокладывать новые пути на картах искусства, а не обчищать в карточной игре невинных людей.

Если бы взгляд мог убивать, то испанец точно проткнул бы сейчас Ленуару хотя бы один глаз. Однако сыщик уже смотрел на Майерза, который продолжал созерцать портрет и рассуждать вслух.

– Рубен, удивительно, но, играя с композицией и пространством, у вас получилось перевести мёртвое снаружи во внутренне живое изображение… Недаром сейчас говорят, что в искусстве будущего должна лежать не имитация действительности, а её новая концепция… У вас не найдётся воды?

Рубен с готовностью налил из стеклянного кувшина воды Майерзу и себе, нарочито игнорируя присутствие Ленуара.

– Мне однажды довелось лично встретиться с ней в доме её отца. И она произвела на меня именно такое впечатление, которое производит ваш портрет: юная, полная надежд и внутреннего огня…

– Вы были знакомы с Софией фон Шён? – спросил сыщик.

– Меня приглашали на несколько приёмов в посольство Германии, где я встречался с мисс. От таких приглашений не отказываются. В моей работе главное – это знакомства с нужными людьми. Мы беседовали, танцевали, играли с послом в сальто… Мне очень жаль её отца. Несмотря на настрой французского общественного мнения, он так много работал для сохранения мира, а тут такой удар. Смерть дочери, да ещё в таком неприятном контексте…

– По-вашему, посол Германской империи стремится сохранить мир?

– Во всяком случае, он правильно делает, что пытается сдержать немецких адмиралов. Эти сухопутные вепри решили, что раз у них появился флот на севере Германии, то теперь им можно бросать вызов и французам, и англичанам… Но у них это не получится. И Вильгельм фон Шён хотя бы осознаёт, что на стороне Англии опыт и смекалка, а у его соплеменников слишком квадратное мышление, чтобы предсказывать направление морского ветра… Впрочем, к его мнению всё равно никто не прислушивается. К счастью или к сожалению, но, чтобы противостоять кайзеру, фон Шёну не хватает харизмы.

Изолированный разговором о международной политике Саламанка допил свой стакан воды, откинулся к стенке и теперь нервно поигрывал своим серебряным браслетом.

– А почему вы хотите приобрести именно портрет Софии фон Шён? У вас есть на него покупатель? – спросил Ленуар.

– Главное – чувствовать направление ветра, господин Ленуар. А я носом чую, что на фоне разгоревшегося скандала и интереса к кубизму этот портрет точно принесёт мне выгоду. Моё дело маленькое, я всего лишь посредник… Рубен, сколько вы хотите за свою картину?

Саламанка серой тенью отделился от стены и озвучил цену:

– Две тысячи франков.

– Рубен, я вас очень ценю, но с такой ценой я не смогу выгодно продать ваш шедевр. Могу предложить только полторы тысячи франков, не больше. – При этом Майерз встал и начал отсчитывать деньги. – Берёте или будете продолжать торговаться? Мы ведь не на восточном базаре!

При виде банкнот глаза Саламанки сверкнули, и он ответил:

– Спасибо, господин Майерз, когда вам доставить эту картину в галерею? Могу привезти завтра утром.

Майерз сложил банкноты и вручил их испанцу.

– Да, завтра утром я буду у себя. Привозите.

На этом галерист кивнул Ленуару и был таков.

Саламанка, ощетинившись, повернулся к сыщику:

– Кто вы?..

– Я могу задать вам тот же самый вопрос, господин Саламанка. Вы художник или карточный шулер?

Испанец закрыл входную дверь и зашторил окна.

– Мне перед вами отчитываться не в чем, – прохрипел он.

– Очень даже наоборот. Я официальный представитель французской полиции и в любой момент могу арестовать вас за шулерство и обман честных граждан.

Саламанка недоверчиво посмотрел на Ленуара, но тот и бровью не повёл.

– Какие отношения вас связывали с Софией фон Шён?

Художник сел на табуретку перед своим мольбертом и ответил:

– Я её рисовал. Она работала натурщицей для нашего клуба.

– Да, и я уже встречался со всеми членами Клуба кобальта. Они говорят, что вас связывали с Софией особые отношения, – сымпровизировал Ленуар. В конце концов, похоже, что Соню связывали особые отношения со всеми художниками.

Саламанка выругался по-испански и спросил:

– Наплели уже, да?

– Да, похоже, ваши карты раскрыты…

– Когда я писал с Сони этот портрет… Было уже очень поздно, поэтому я просто предложил ей провести ночь у меня. За ширмой стоит отдельный диван для натурщиц… Кто же мог предположить, что, как только я выключу свет, девчонка набросится на меня с поцелуями? Разве я мог устоять перед её напором?! Вы бы устояли?!

Саламанка явно снова пытался блефовать. Но его слова подтверждали свидетельство Анаис Марино о том, что один из художников соблазнил Софию… Значит, это был Саламанка…

– Когда вы видели Софию в последний раз?

– Как раз в ту ночь и видел. После этого я приглашал её к себе ещё, но она, видимо, наигралась со мной и больше не приходила…

– Когда это было?

– Примерно две недели назад. Я после этого в Клубе кобальта не появлялся. Виделся только с Барди… Он-то мне и рассказал о гибели Сони…

– У вас остались эскизы с её изображением?

– Нет, я всё продал. На кубические мотивы сейчас большой спрос. Да и Соню всё равно на них не узнать. Осталась только эта картина…

– М-да, я ведь тоже рисовал эту девушку. – Габриэль снова рассказал свою историю о том, как делал свой набросок с Софии фон Шён и что завтра после обеда, пожалуй, тоже отнесет его к Майерзу на экспертизу. Затем, задав Саламанке ещё несколько вопросов, он повернулся к выходу. Саламанка уже было подошёл, чтобы открыть ему дверь, но Ленуар не двигался.

– По-моему, ты забыл одну мелочь, Рубен…

– Нет, я вам всё рассказал…

– Верни мне мой выигрыш. Кажется, с тебя ровно полторы тысячи франков.

Единственное отличие человека с деньгами от человека без денег – это скорость. Это проявляется в том, что вместо того, чтобы шить иголочкой вручную, можно купить себе швейную машинку Singer и, вместо того, чтобы искать спички и зажигать канделябры на двадцать пять свечей, – электрическую лампочку. И сегодня вечером, забрав у Саламанки полторы тысячи франков, Габриэль Ленуар почувствовал, как заметно ускоряется его жизнь.

До префектуры было двадцать пять минут пешком, но у сыщика дорога заняла всего десять минут, потому что он подъехал туда на фиакре. С набережной д’Орфевр, 36 уже все расходились по домам, но Ленуар нашёл свободного филёра, заплатил ему десять казённых франков и отправил на ночное задание. Филёру предстояло познакомиться с консьержкой Ленуара и остаться дежурить у входа в его дом до возвращения самого сыщика.

Затем Ленуар поднялся в кабинет к Пизону. Начальника на месте не оказалось, но всего за три франка удалось уговорить Каби, чтобы тот выслал телеграмму в полицию Гамбурга с запросом подтвердить, действительно ли Маркус Краузе провёл у своего отца две недели. Текст телеграммы Ленуар написал самостоятельно, вспоминая азы немецкого, который учил ещё в Практической школе торговли и промышленности в Реймсе.

Пока Каби отлучился исполнять его конфиденциальное поручение, Ленуар сел за стол секретаря, достал толстый телефонный справочник и позвонил по огромному телефону в Институт Пастера, чтобы узнать новости из лаборатории Мечникова. В институте, правда, ему сказали, что профессор Илья Мечников уже ушёл с работы…

Наконец, чувствуя, что поймал этим вечером нужное ускорение, Ленуар заявился в отдел сигнализации, где занимались анализом отпечатков пальцев. Бертильон основал этот отдел всего три года назад. К счастью, Виктор, по своему обыкновению, задержался на своём рабочем месте…

– Виктор, как поживаешь? Как там мои запросы на проверку отпечатков пальцев Рубена Саламанки? – спросил Ленуар.

– Ленуар, тут такое дело… – устало начал Виктор. – С бритвы-то я снял отпечатки пальцев…

– С помощью графитного порошка? Или пришлось включать лампу для косого освещения? – уточнил сыщик. Метод косого освещения ввели пару лет назад. Он позволял выявить рельеф линий отпечатка пальцев и сделать его снимок.

– На этот раз графита оказалось достаточно… Кроме твоих собственных отпечатков пальцев, я снял и чужие отпечатки… Вот только…

– Вот только что?

– Только непонятно, кому они принадлежат. Рубена Саламанки у нас в картотеке нет.

– Жаль, а просто по отпечатку смотрели? Без имени?.. – Ленуар спросил, но уже заранее знал ответ. – Не успели?

– У нас сейчас и так много дел, а тут ещё ты со своими отпечатками… Рим не сразу строился. Подожди ещё пару-тройку дней. Архивисты ищут твоего парня…

– Хорошо… У меня есть к тебе ещё одна просьба. Возьмёшь на анализ вот эту кость? – Ленуар аккуратно вытащил кость с двумя заострёнными концами.

– Что это ещё такое? – Виктор пригляделся к кости.

– Это ты мне скажи, что это за часть коровьего скелета… Меня этой костяшкой вчера чуть не убили…

– Серьёзно? Бинт на руке от неё? Вот это да, Ленуар. Вечно ты вляпываешься в какие-то удивительные истории… Так, посмотрим… Похоже, тебя чуть не убили проксимальным эпифизом…

– Чем-чем?

– Это верхняя часть бедренной кости, до диафиза, её средней части… Очень любопытная вещица, я тебе скажу…

– Возьмёшь на анализ?

Виктор устало опустил голову. Тогда Ленуар положил ему на стол десять франков и очень искренне попросил его ускорить рабочий процесс.

Виктор приободрился, запротоколировал получение нового объекта исследования – части коровьей бедренной кости, превращённой в смертельно опасное оружие, – и пообещал сделать всё, что в его силах. Нет, деньги определённо увеличивали скорость происходящих событий!

Когда Ленуар уже выходил из отдела, Виктор завёл граммофон и, пританцовывая под звуки танго, вернулся к колбочкам с химическими составами и инструментам по снятию отпечатков пальцев. Лабораторию наполнили испанские мотивы.

Ленуар вдруг остановился. Хм, у испанцев же две фамилии. Значит, у Саламанки тоже должно быть две фамилии. Как там был записан Рубен в Манифесте Клуба кобальта? Сыщик открыл свою записную книжку и, найдя нужную страницу, прочитал: «Рубен Альварес Саламанка».

– Виктор, его запротоколировали как Рубена Альвареса!

– Кого?

– Саламанку! Вот, держи ещё пять франков. Пусть в архиве ещё раз проверят отпечатки на фамилию «Альварес».

Пойти домой или к Николь? Эта мысль мучила Габриэля уже несколько минут. Переделав все срочные дела, он решил проанализировать добытую сегодня информацию, но вместо лиц и картин художников перед глазами постоянно всплывал образ Николь. Весь день сыщик старательно отгонял мысли об этой девушке. Он злился то на себя, то на неё, то снова на себя… А когда растаяли последние лучи солнца, его мысленные крепостные стены и бастионы растворились в ночной прохладе и ему снова стало казаться, что, может, это не Николь, а кто-то другой вколол ему снотворное… Может, её заставили…

В конце концов, решив, что агенту Безопасности негоже так убиваться из-за какой-то невозможной дамочки, Габриэль Ленуар решил вернуться домой.

Подходя к дому, он заметил филёра, которого накануне отправил сюда с особым заданием. Парень сидел за столиком кафе напротив – того самого, в котором когда-то Габриэля поджидала Николь. Увидев шефа, филёр махнул ему рукой. Парня звали Бернар Бланш, то есть Белый, но обычно между собой все называли его просто ББ. Это был низкорослый безусый молодой человек, одетый как рабочий. Обычно таких принимают за обслуживающий персонал или не замечают вовсе, что, безусловно, играло одному из лучших филёров Парижа на руку.

– Ну что, Бернар, есть ли какие-то новости? – спросил у своего бинома Ленуар.

– Никто из описанных вами людей не приходил. Я познакомился с консьержкой. Доминик сказала, что присмотрит полчаса за приходящими сама. А потом я поднимусь на этаж выше, чтобы снова следить за вашей входной дверью. Всё под контролем, Ленуар.

Всякий раз, когда ему говорили эти слова, сыщик улавливал противоположный смысл, но ББ он знал уже давно и решил на него положиться. Кто знает? Может, он ошибся в своих расчётах и в квартиру так никто и не придёт… Ленуар оставил ББ ещё пять франков за усердие и поднялся к себе.

Сделав несколько упражнений на растяжку мышц, сыщик лёг в постель. Простыни показались ему чужими, словно кто-то вчера тайком их подменил. Сон не шёл…

В первом часу ночи Ленуар услышал странный шум, будто кто-то скребётся в дверь. Его мускулы сразу напряглись. Он тихо поднялся с кровати и прислушался. Кто-то снова царапнул по деревянной двери – и тишина. Ленуар подкрался на цыпочках к двери и обратился в слух. Из-за двери доносились чьи-то всхлипывания. Если бы это был тот самый гость, которого сыщик ждал, навряд ли он стал бы шмыгать носом… На худой конец, он бы попытался открыть дверь отмычкой или просто взломать…

– Зачем ты пришла? – громким голосом спросил Ленуар. За дверью снова стало тихо.

– Габриэль? Это Николь…

– Зачем ты пришла?

– Я… Я запуталась…

Сыщик не хотел открывать, но потом вспомнил, что ББ тоже сейчас, вероятно, наблюдает за этой интригующей сценой, и всё-таки открыл замок. Николь стояла в тени, как ночной призрак, и если бы не припухшие от слёз глаза, то… Впрочем, Ленуару в этот момент показалось, что он ещё никогда не видел такой прекрасной девушки. Она опустила глаза и просочилась в его холостяцкие апартаменты.

– Понимаешь, я не хотела…

– Не хотела вводить мне снотворное? Знаешь, существует много разных способов удержать мужчину в постели… И снотворное не лучший из них. Я, во всяком случае, предпочитаю более традиционные методы… – сказал Ленуар.

– Я не хотела приходить…

Сыщик молча вскинул брови, поджал губы и кивнул. Затем он оседлал свой любимый стул и опустил подбородок на его спинку. Не в силах больше выносить молчание Николь снова заговорила:

– Я не хотела приходить… Но… Прости меня, Габриэль… Мы думали, что ты нам помешаешь, а вышло всё наоборот…

– «Мы» – это ты с Винсентом Пьерелем? Вы отличная пара! Художник, спускающий все свои деньги на морфий, и верная ему журналистка! О вас можно романы писать! – Ленуар вспыхнул от нахлынувшего на него гнева. Зачем она пришла? Зачем? Рассказывать ему о своей любви к другому мужчине?.. С каких это пор Габриэль Ленуар стал исповедником или её лучшей подружкой?

– Мы с ним давно развелись…

– И его фотографию ты хранишь на комоде по старой привычке?

– Винсент был другом детства, мы с ним вместе приехали когда-то покорять Париж… И развелись… Теперь он мне как брат, Габриэль. Я ему многим обязана…

Ленуар не понимал и не хотел понимать. Ему вообще вся эта сцена казалась какой-то неправильной. Зачем она пришла?.. Он выдохнул, чтобы не раздирать себе сердце своими же руками, и решил перевести разговор в другое русло.

– Зачем вам понадобилось обыскивать контору Барди?

– А откуда ты знаешь, что?..

– Николь, я сыщик, а не исповедник…

– Да… Да-да, ты прав… Я занялась журналистикой недавно. Мне нужно сделать имя, поэтому я охочусь за любыми новостями. Редактор сказал, что у меня неплохо получается, но в этом деле нужна регулярность… А тут такое совпадение, понимаешь? Такое ведь редко случается… С одной стороны, мои старые отношения с Винсентом, а с другой – смерть этой девушки, дочери посла… Такой шанс выпадает не каждый день, понимаешь?

Ленуар молчал.

– Винсент был влюблён в эту девушку. Совсем на ней помешался. Он мне и раньше о ней рассказывал, когда говорил о Клубе кобальта…

Ленуар продолжал молча смотреть на Николь.

– В общем, когда Винсент понял, что ты пойдёшь вечером к Барди, он предложил мне план, чтобы попасть туда первыми. Сам он ненавидит Барди, считает его золотым наглым мальчиком, который ничего в жизни не видел, но вечно задирает нос… Говорил, что Барди слишком легкомысленно относился к женщинам, воспринимал их как собственность… В общем, Винсент был уверен, что именно итальянец виновен в смерти Сони… Он хотел обыскать его контору, потому что был уверен, что именно Барди собирал наброски, сделанные с Сони, для своих будущих картин. Винсент надеялся разоблачить Барди, а я… Я хотела написать новую статью. Ты меня слышишь, Габриэль? Ты меня понимаешь?

– Николь, куда вы дели счётную книгу Клуба кобальта?

Глаза девушки на секунду потемнели от страха.

– Как?.. Тебе и это известно?.. Что ж… Пьерель взял её с собой, мы потом ещё полночи сидели в кафе и пытались разобраться в тех записях, но всё тщетно… Эскизов мы там не нашли, а они бы сразу указали на него…

– Николь, ты понимаешь, что я могу тебя арестовать за нападение на полицейского? – хмуро спросил Ленуар.

– Прямо сейчас?.. – Николь подошла и коснулась его руки.

Сыщик отвёл глаза в сторону и снова разозлился на себя от осознания своей беспомощности против этой девушки. Она смотрела на него так, что он верил, опять верил в искренность её слов! Зачем она пришла?.. Ленуар встал со стула и отошёл к окну. Ночной Париж жил своей жизнью, и никому, кроме ББ, в этот момент не было до них никаких дел.

Николь подошла к Габриэлю и обняла.

– Знаешь, всё-таки наш план провалился не окончательно… Барди принял меня за натурщицу и пригласил завтра вечером попозировать для него с Рубеном Саламанкой в мастерской испанца. Может, мне ещё удастся от них что-то узнать про Софию? Как ты думаешь?

Ленуар не думал. Вместо этого он освободился из объятий девушки и, выйдя на лестничную площадку, отпустил ББ домой.

– Господин Ленуар, но ведь ночь только началась… Может, мне вернуть вам часть денег? – прошептал филёр.

– Нет, иди… Но если на моё имя завтра поступит телеграмма или сообщение, пусть мне доставят их сюда: я всё утро буду оставаться дома.

– П-понимаю… Девушка и вправду очень, господин Ленуар…

Ленуар посмотрел вслед филёру и подумал, что посетившая его девушка не просто красивая, она кицунэ. Японцы называют так девушек-оборотней, способных зажигать в людях внутренний огонь, а потом высасывают из них жизненную силу…

23 мая 1912 г., четверг

– Господин Ленуар, вам телеграмма, – раздался из-за двери голос консьержки Доминик.

– Дверь открыта, проходите, Дом, – сказал Ленуар. Николь покинула его логово ещё рано утром. Как настоящее ночное видение. – Кто доставил?

– Бернар, господин. Он ещё вчера приходил. Очень милый, помог мне починить почтовый ящик. Помните, там дверца совсем не закрывалась? Так вот теперь даже не скрипит! – торжественно подняла палец вверх Доминик.

– Спасибо, Дом… И за телеграмму тоже спасибо. А почему Бернара не отправили мне её доставить? – улыбнулся Ленуар. Он знал свою консьержку наизусть.

– Ну… Я просто хотела… Ах, ты господи… Даже неудобно как-то…

– Говори, Дом, мы ведь уже не первый день знакомы…

– В общем, я рада, что вы наконец-то образумились! Девушка, которая от вас вышла сегодня утром, она мне понравилась… Берите её к себе! Я хозяину пока ничего говорить не буду, чтоб плату за квартиру не поднимал. Вам ведь давно пора жениться, господин Ленуар!.. – Доминик подошла к письменному столу и полой фартука протерла угол столешницы.

Сыщик закатил глаза и сказал:

– Дом…

– Ладно-ладно, пойду… А то я кофейник себе поставила, вода уже, наверное, нагрелась…

– Дом, принесите и мне кофе, – при этом Ленуар вытащил из кармана монетку в десять су и протянул её консьержке.

– С удовольствием, господин Ленуар. Я мигом!

Ленуар прочитал телеграмму и решил, что ему действительно следует остаться до обеда дома. Он пошёл в ванную бриться и подкручивать усы. Воспользовавшись случаем, он также выщипал самые длинные волоски из своих мохнатых бровей. Ну вот, кажется, теперь он полностью был готов к крепкому кофе. Другого Доминик не варила…

Услышав, как консьержка шаркает тапками по лестнице, Ленуар открыл ей дверь, взял кофе и напомнил о вчерашней договоренности. Доминик, привыкшая к причудам Габриэля, успокаивающе махнула ему рукой и заверила, что всё сделает как надо. Ей самой уже не терпелось сыграть роль в намечавшемся спектакле.

Ленуар не знал, правильно ли он поступает или придётся зря потерять время, но его сеть была расставлена. Теперь оставалось только ждать. Он сел в глубине своей комнаты и достал новую колоду карт. В молодости, когда он помогал дяде в банке и сопровождал его в другие страны, Ленуар часто привозил домой новую игру или, на худой конец, колоду карт. К этому времени у него уже была богатая коллекция. Сегодня он открыл колоду, которую привёз из своей давней поездки в Далмацию. На них были изображены последние австрийские императоры. Ленуара всегда удивляло, как в Австро-Венгрии могло уживаться столько разных народов. С многоликостью этого государства-гиганта могли сравниться только вечно готовые выяснять отношения жители Балканских гор… Давид и Голиаф всё-таки были слеплены из одного теста.

Ближе к одиннадцати, когда Ленуар уже потерял всякую надежду на успех своей операции, на лестнице снова раздались шаркающие шаги Дом. Через минуту она открыла ключом дверь и обратилась к своему спутнику:

– Проходите, молодой человек, господин Ленуар сказал, что придет только ближе к полудню. Можете подождать его здесь, в его квартире, он скоро будет… Принести вам кофе?

Молодой человек отказался от кофе и поблагодарил Доминик. Затем, дождавшись пока она уйдет, он тут же подошёл к письменному столу Ленуара и открыл первый ящик. Его руки быстро начали перебирать бумаги сыщика, но ничего не находили. Молодой человек открыл второй, третий ящик…

– Не этот ли рисунок вы ищите, господин Краузе? – громко спросил Ленуар из своего угла и поднял с консоли карикатурный набросок, который больше недели назад сделал с Софии фон Шён.

От неожиданности Маркус Краузе вздрогнул и медленно повернулся к Ленуару:

– Вы здесь?.. Но консьержка сказала…

– Доминик сказала то, что её попросили сказать… Значит, это вы стащили эскизы японца?

Маркус Краузе посмотрел на дверь, но Ленуар встал, уверенным шагом хозяина квартиры подошёл к ней и закрыл на ключ. Немца бросило в пот. Он опустился на стул и выдавил из себя:

– Господин Ленуар… Приношу вам свои извинения… Мое поведение не подобает…

– Не подобает счетоводу? Или художнику? Или, может, благородному представителю немецкой диаспоры? – перебил его Ленуар.

Но тут Краузе собрался, расправил плечи и сказал уже совершенно другим голосом:

– Хорошо. Сколько вы хотите за набросок?

– Набросок Софии фон Шён не продается. Зачем вам эти рисунки, Краузе? Говорите сейчас, не то придётся тащить вас на допрос в префектуру…

– Вам этого не понять, Ленуар. Вы ведь не художник, – сказал немец и потёр себе виски.

– Вы тоже не художник, вы бухгалтер «Общества кожаных изделий Барди» и казначей Клуба кобальта.

Услышав эти слова, Маркус Краузе дёрнулся, словно его ударили хлыстом по лицу. Его глаза заблестели по-новому.

– Я художник! Я настоящий художник, не то что этот японец, строящий из себя импрессиониста… Меня не интересует праздное искусство наблюдателя… Вы просто не видели ещё моих картин!

– Не видел, всё верно… И очень хочу на них посмотреть…

– Я ещё над ними работаю…

– Хорошо, но разве это даёт вам право похищать чужое имущество? Разве это даёт вам право убивать?.. – спросил Ленуар.

– Уби… Убивать? Вы думаете, что это я убил Софию?

– А разве нет? Вы сказали, что уехали в Гамбург к отцу две недели назад, а вернулись во вторник. Но в телеграмме, которую я получил сегодня утром от немецкой полиции, говорится, что вы прибыли в Гамбург полторы недели назад, а вернулись в Париж в прошлое воскресенье. – Ленуар встал и положил на свой письменный стол полученную утром телеграмму, чтобы Краузе мог самостоятельно ознакомиться с её содержанием. Немец покосился на бумагу и опустил голову.

– Я её не убивал… Это она меня убивала…

– Что вы имеете в виду?

– Конечно, для Пьереля и Барди София была музой, но вела она себя неподобающе… Я всегда защищал репутацию этой девушки, хотел её уберечь, оградить от опасности её и её семью. Что вы! Я бы никогда не смог убить Софию. Я и эскизы с неё собираю, чтобы хоть в этой форме сохранить частички её света. Вы только подумайте, что скажут люди, если эти рисунки попадут в газеты?!

– Значит, это всё-таки вы украли наброски Хиро?

– Да… А ещё рисунки Барди и несколько эскизов Хоппера… Они всё равно не ценили Софию так, как я! Барди ушёл в раздробление формы, в футуризм… Да он вместо Софии видел самолёт или колёса своего автомобиля! А Хоппер – ему важны только деньги… Что же касается Хиро, то японец приехал изучать импрессионизм, а импрессионисты изображают только внешнюю форму, они не видят человеческой сути…

– А вы видите, Маркус? – терпеливо спросил его Ленуар. С его точки зрения, Круазе, как и сотни немцев до этого, всего лишь читал очередную лекцию по искусству. Он сыпал догмами и формулами, надев толстые очки теоретика. Он рассуждал о символизме творчества, вместо того чтобы творить самому.

– Меня, в отличие от этих господ, интересует то, что древние греки называли «психе». Меня интересует не сама модель, а её душа. Любая форма должна стремиться изобразить внутреннее наполнение человека, – энергично излагал свои теоретические выкладки Краузе. – Посмотрите на наши картины последних лет. Когда мы рисуем город, разве он похож на беспечную дымку парижских бульваров и прогулки по паркам? Да и где вы видели настоящие парки в наших городах? Правильно, их нет! Вместо деревьев в городе свет фонарей, рекламные афиши, массы грязных и отчаявшихся людей, ищущих утешение в домах терпимости и ночных барах за бутылкой! Наш мир изменился! Его душа почернела, и теперь художники должны уметь увидеть и изобразить эти сумерки, эту ночь, эту анормальность городских джунглей…

– Вы правда так считаете? – сказал Ленуар. Он решил дослушать Краузе до конца.

– Да, я в это верю. Для создания чего-то стоящего художник должен освободиться от всех сковывающих его уз и довериться своему подсознанию. Оно поможет ему почувствовать и точнее изобразить свою модель. Оно поможет почувствовать ему все её страхи, метания, сомнения, страсть, инстинкты… Разве это не есть жизнь?

Немец замолчал и посмотрел на карикатуру Софии фон Шён, нарисованную Ленуаром.

– Эх, вам не понять… Вы француз!

– Какое отношение к искусству имеет моя национальная принадлежность?

– В том-то и дело, что ваша – никакого! Франция выбрала путь революции, чтобы бороться за свободу и за свои права. Для вас и карикатура – проявление свободы и права на самовыражение! Это привело ваше государство к распаду, террору корсиканца и моральному упадку. А Германия выбрала путь долга и ответственности, поэтому наше государство продолжает развиваться!

– И что из этого следует? Что вы выбрали правильный путь и будете учить нас истории?

– Нет, мы будем учить вас цивилизации!

– Насильно?

– Сегодня любой зачинщик войны стигматизируется, но люди забывают, что война – это не только разрушение. Ещё Гёте говорил: «Завоюй своё наследство, чтобы владеть им». А мы, германцы, наследовали очень многое, но не боролись за это. Мы слишком любили мирное существование, а между тем побеждённая нами Франция стала второй колониальной державой, Англия – первой, и даже какая-то Бельгия претендует на свои части Африки. А когда император Германии претендует на свои законные права в Марокко, вся Европа восстаёт против него единым фронтом! Вы считаете это справедливым?

– А вы считаете справедливым, что мой отец умер от ран, полученных в войне с Пруссией, а ваш строит в Гамбурге военные корабли?

– Германия просто вынуждена была защитить свои границы в Европе. И да, наша миссия – нести свет цивилизации. Мы обладаем универсальными моральными принципами. Сегодня в Германии издаётся в два раза больше книг, чем в Англии, Америке и Франции, вместе взятых! Разве это не признак интеллектуального превосходства? Наши торговые компании, как тогда в Ганзейском союзе, основываются по всему миру. У нас развивается промышленность, построен новый флот. А вы строите козни, пытаетесь всеми силами сдерживать развитие нашего государства. Вы считаете это справедливым? Не французам учить нас истории. Даже Карл Великий, ваш мифический основатель Франции, был германцем!

– Вы правильно заметили, Краузе, я не художник и не политик. Я полицейский. И могу вам точно сказать только одно: когда человеку или государству предоставляются полная свобода и максимальный из возможных выборов, он всегда выбирает самое банальное, самое мерзкое и низкое. Чтобы избежать этого падения, свобода должна уравновешиваться правилами. Не слишком много, не слишком мало.

– У вас мещанское мировоззрение! Вы ретроград.

– Возможно. Однако я вижу в своём городе не только насилие, мрак и человеческое отчаяние, но и красоту парижских бульваров… И сейчас мы поедем к вам домой, и я конфискую все украденные вами наброски. Кроме того, у вас будет возможность показать мне свои картины и рассказать о том, чем вы занимались в Париже, когда все думали, что вы уехали в Гамбург…

Сотрудник архивного отдела Филипп Дюваль потянулся за своим письменным столом и снова склонился над лупой. Последняя напоминала триумфальную арку, где вместо крыши закреплялось круглое увеличительное стекло, а внизу – подставка с подсветкой для самих отпечатков пальцев. Для удобства сверху отпечаток пальцев накрывался стеклышком с тонким перекрестьем. Филипп в который раз приложил стеклышко на заинтересовавший его отпечаток так, чтобы центр крестика совпал с ядром папиллярного узора безымянного пальца. Нет, пункты «дельта», где в полученном образце разделялись бороздки, опять не сходились… А ведь у подозреваемого был самый редкий отпечаток класса «О», то есть «узор в форме овала, круга, спирали, состоящий как минимум из четырех круговых линий от точки AБ»… Чаще встречались петли в левую или в правую сторону, а здесь был ясный овал…

Филипп всё утро разглядывал отпечатки пальцев, измерял расстояние между линиями, и с каждой минутой ему казалось, что он всё больше запутывался и теперь никакая нить Ариадны не выведет его из этого лабиринта.

Филипп снял очки и потёр глаза и переносицу. Это всегда помогало ему сосредоточиться. Ладно, так просто он не сдастся. Надо проверить все подходящие в картотеке отпечатки. Архивист уже три года как работал в отделе дактилоскопии. У него были потрясающая память и работоспособность, но кому это нужно, когда в сорок лет уже всё плывёт перед глазами? Кроме того, Филиппа, как и всех сотрудников нового отдела, очень раздражало то, что Альфонс Бертильон, создатель легендарного Отдела идентификации префектуры полиции, очень долго хранил верность своей первой любви – антропометрическому подходу.

Согласно Бертильону, идентифицировать преступника можно было по точным описаниям его внешности и антропоморфным признакам. С 1889 года отдел Бертильона разрастался, пока не занял порядочную часть второго этажа Дворца правосудия. Людей приводили, снимали с них обувь и измеряли в них всё, что только можно было измерить: ноги, руки, длину позвоночника, угол носа и длину глаз, угол расположения уха и размеры его неповторимых изгибов… Весь процесс заканчивался фотографией в профиль и в фас. При этом агенты использовали длинные линейки и экеры. После фотографического сеанса также описывали отличительные черты преступника или подозреваемого: татуировки, шрамы, родимые пятна и так далее, и тому подобное. Система была тяжеловесной, но рабочей, поэтому власти её поддерживали. И не Филиппу было её критиковать. Наука есть наука.

Простые французы испытывали пиетет к отделу Бертильона, но в народе также распространялась смутная тревога. Люди боялись, что со временем их всех сфотографируют и сведения о них занесут на карточки. Тогда о какой свободе можно будет говорить в свободолюбивой Франции? Но Филипп знал, что за подобными карточками будущее. Будут карточки – будет и порядок. Только классификацию бы получше наладить. Первой мечтой Филиппа было сделать так, чтобы каталогизация проходила не только по алфавиту и антропоморфным признакам, а ещё и по отпечаткам пальцев. А второй… Ах, как было бы здорово, чтобы его работу по анализу отпечатков пальцев делал специальный механизм, а Филипп просто бы наблюдал за тем, чтобы всё выполнялось по правилам. Он даже разработал собственный проект такой волшебной машины, но Альфонс Бертильон не воспринял его всерьёз. Видимо, ему всё-таки было до сих пор очень обидно, что анализ отпечатков пальцев придумал не он…

Так-так-так… Вот оно! Отпечатки со вчерашней косточки совпали с папиллярным узором апача испанского происхождения Рикардо Химено Мартинеса по кличке «Рик». Арестовывался два раза за мелкие кражи, в основном в составе банд парижского района Бельвиль. Два раза сидел в тюрьме, поэтому пользуется в свои девятнадцать определенным авторитетом… Филипп выписал с карточки размером девять на шестнадцать сантиметров все сведения, встал и сделал несколько приседаний. У него уже вошло в привычку делать пятиминутную зарядку каждый час и после каждой успешной находки.

Теперь предстояло исправить вчерашнюю ошибку знаменитого Ленуара, который назвал не ту фамилию клиента. Эксперт по снятию отпечатков пальцев Виктор заплатил пять франков, чтобы Филипп сегодня снова порылся в карточках. На всякий случай. Что ж, неплохая надбавка для «всякого случая».

Всё-то этим господам нужно срочно! А у Филиппа, между прочим, дочка вчера заболела… Солнышко его… Аньес уже шестнадцать исполнилось! Скоро и замуж выдавать пора. Кузен, вон, ходит, пороги обивает уже который месяц, а предложение сделать всё никак не решается. Ну ничего, Филипп подождёт. У кузена хотя бы уже есть капиталец и перспективы хорошие. Поженятся, и Аньес будет ему помогать работать в женском шляпном магазине, шляпки украшать. У кузена шляпки все яркие, с шарфиками, с экзотическими перьями, ленточками, бантиками… По сравнению с монохромными отпечатками пальцев – совсем другой мир…

Филипп прошёл семьдесят метров вдоль архивного коридора и вытащил из огромного шкафа ящик с надписью «ALV». Альварес Роберт… Альварес Розин… Альварес… Хм, неужели ему и с этой карточкой сегодня повезло? Филипп взял её, вернулся к столу и сверил отпечатки пальцев, снятых с бритвы. Точно! Он, голубчик! Архивист открыл свою маленькую записную книжечку и нарисовал в ней две лилии. Лилии – символ и гордость Франции. Однако не многие знали, что на самом деле на гербе были не лилии, а жёлтые цветки болотного ириса. Эта мысль Филиппу очень нравилась. Когда он находил нужную информацию, утонувшую в картотеках архива, он воображал себя тем самым первым франком, который в болоте прошлого впервые увидел ирис и вознёс его значение до королевской лилии…

Архивист ещё раз сделал зарядку и отправился в другой конец архива. Вот, казалось бы, вся картотека расположена на последнем этаже, под огромными окнами, а света в ней из-за книжных шкафов всегда не хватало… В конце концов Филипп достал дело Рубена Альвареса Саламанки и по дороге к своему столу начал читать:

Описание внешности было самым скучным, поэтому его Филипп пропустил. В разделе «Особые знаки и татуировки на теле» было написано, что у клиента были «здоровые зубы» и «татуировка в виде лягушки на правом плече». Филипп сел за свой стол и принялся аккуратно переписывать все сведения об испанце на отдельный листок.

Самым интересным оказался раздел «Сведения о моральном облике и репутации». Там значилось, что Рубен Альварес Саламанка получил прозвище Лягушка за то, что при малом росте умел ловко залезать в форточки состоятельных граждан. Кроме того, семь лет назад он арестовывался за участие в налёте на ювелирный магазин. В магазине в тот момент была только шестнадцатилетняя дочь ювелира. Вероятно, она находилась в сговоре с грабителями. Она сама потом исчезла. От неё остался только большой белый воротник, запятнанный каплями крови. Тело девушки найдено не было, но во всем обвинили главаря банды, а Рубена всего на несколько месяцев посадили в тюрьму…

Внутри Филиппа поднялась волна возмущения. Кажется, этот Рубен – настоящий мерзавец! Угробили ни в чём не повинную девушку, а отсидели всего ничего! Филипп подумал про Аньес: если бы такое произошло с его девочкой, он бы точно вышел из своего архива и самостоятельно разобрался бы с этим испанцем, будь он Лягушкой, а хоть бы даже и Бегемотом… С каждой новой строчкой рука Филиппа всё сильнее нажимала на бумагу. А когда он закончил все свои выписки, то сложил их в конверт и самостоятельно пошёл доставлять его Габриэлю Ленуару в бригаду краж и убийств. Так будет надежнее и быстрее. Часы уже показывали три тридцать.

Новая натурщица должна была скоро подойти. И где только Барди их находит! Какой заносчивый и обаятельный малый, этот кожевенник-макаронник! Да ещё и везунчик. От папеньки много деньжат перепадает, да ещё и свои каляки лихо продаёт! Вот оно – новое поколение. Достаточно харизмы и бла-бла-бла… Будь Рубен помоложе, то, может, прошёл бы мимо, а ведь тут есть чему поучиться! Особенно когда раньше ты был вором. Тогда в нём больше всего ценили незаметность… А теперь он художник. Надо выставлять себя напоказ… Непривычно, но пора адаптироваться. К прошлому возврата всё равно уже не будет. В прошлом он был Альваресом, Лягушкой, а в настоящем он Рубен Саламанка, модный художник-кубист.

Так, кровать задрапирована, лампа поставлена, окна занавешены… Молодого итальяшки пока нет, он придёт на вторую часовую позу. Сказал, что девица будет неопытная, а запланировал ей такую инициацию! Разве может натурщица на своём первом сеансе выдержать целый час без движений? Нет, так не бывает. К тому же, если Барди футурист и ценит скорость, то лучше бы попросил натурщицу станцевать. Таких вещей этот макаронник боится. Опыта недостаточно. А Рубен ничего не боится. Сегодня попросит девушку менять позы каждые пять минут, нет, каждые три минуты или даже каждую минуту! Вот где настоящее напряжение! Два-три быстрых штриха, здесь треугольник, здесь овал – и готово! Рубен уже давно понял, что современной публике нужен был эпатаж, дерзкие формы, синий цвет, чувство причастности к модному течению… И он старался, старался изо всех сил утолить новые чаяния международного бомонда.

В двери постучали.

– Вы Рубен? – На пороге стояла та самая девушка… Да, именно она выходила сегодня утром из дома опасного сыщика. – Или я ошиблась адресом? Мне его дал Энрико Барди…

– Ага, милости прошу. Зонтик можете оставить у входа, – поспешно сказал Саламанка и закрыл за Николь дверь на ключ. – Барди сегодня подойдёт попозже. Но это никоим образом не помешает нам заняться искусством, да? Как ваше имя, прелестная мадемуазель?

– Николь.

– Добро пожаловать в наше тайное укрытие, Николь!

Значит, Ленуар продолжает под него капать… Нет уж, господин игрок, второй раз голыми руками Рубена не возьмёшь. Торговля только начинается… Делайте ваши ставки, господа!

– Переодевайтесь за ширмой. Мы ставим кровать рядом с печкой. У нас не замерзла ещё ни одна натурщица! Ха-ха-ха! – Рубен потёр руки и зашёл в кухню, где обычно готовил свою палитру и материалы. – Устраивайтесь поудобнее, я сейчас приду!

Рубен машинально выдавил на палитру из нескольких тюбиков краски: кобальт, жёлтый, сиену, умбру, ультрамарин, кадмий, белила и краплак… Затем наполнил две колбочки разными типами масел… Так, остались кисти и мастихины… Пару ножей для красок Рубен специально затачивал до бритвенной остроты, чтобы ими можно было разрезать холст или удалить с палитры засохшую краску… Он замер и пристально посмотрел на эти ножи. Затем взял их с собой и пошёл обратно к натурщице… Как там, она сказала, её зовут? Николь?..

Часы показывали уже половину четвёртого, и Ленуару казалось, что в своём расследовании он тоже застрял где-то на половине. Маркус Краузе утверждал, что вернулся в Париж раньше срока по просьбе одного строительного немецкого общества. Его, мол, попросили провести проверку их отчётности, это никак не относилось к его основной работе в конторе Барди, поэтому бухгалтер не посчитал нужным поставить итальянца в известность о своём прибытии. Ленуар записал название указанного общества, собрал все наброски Софии фон Шён и взглянул на картины Краузе.

Обе картины сильно отличались от всего того, что сыщику доводилось видеть раньше. Девушки на них были так худы и бледны, так скрючены в неестественных страдальческих позах, что их хотелось вытащить из рам и спасти. От тёмных красок Краузе на душе становилось горько. На это, видимо, и рассчитывал немец. Заметив реакцию Ленуара, он почти с радостью согласился остаться под домашним арестом. Наконец-то его творчество кто-то заметил!

Тем временем пора было двигаться дальше. Потратив полдня на немца, теперь сыщик чувствовал, что начинает опаздывать. А опаздывать Габриэль Ленуар не любил. Решил, что к Винсенту Пьерелю он поедет на метро.

Француза сыщик застал за работой. На этот раз художник делал наброски чернокожей дамы и её кавалера. Руки у танцоров были согнуты в локтях, а кисти свободно висели. На рисунках фигурки то приседали, то падали друг на друга, но во всех сценках держали руки в одном и том же положении.

– Господин Ленуар? – удивился неожиданному визиту художник. – Не ожидал вас так скоро увидеть…

– Я тоже не ожидал, что вы так скоро придёте в себя, Пьерель, – показывая на рисунок, ответил Ленуар. – Кажется, вы за одну ночь успели променять фовизм на афишу кекуока![3]

– Это… Нет, это не совсем так. Мне просто удалось заполучить новый заказ… Хм, по-вашему, мои наброски похожи на кекуок?

– А разве это другой танец?

– Да, меня попросили нарисовать «танец медведя».

– Медведя?

– Да, это новый танец, в котором танцоры имитируют косолапых медведей…

– Тогда вам, наверное, следует заменить чернокожую танцовщицу на девушку славянского типа…

Пьерель бросил взгляд на свои наброски, а потом поспешно сложил карандаши и тушь в ящик стола.

– М-да… После того дня, когда вы меня нашли… В общем, я решил, что высокое искусство не для меня… Мне надо на что-то жить, а за афиши хорошо платят. И быстро… Это лёгкий доход. Портреты Сони и свои пленэрные эскизы я уже продал…

– Господин Пьерель, уточните, а кому вы продали все её портреты? Можете предоставить мне список покупателей?

– Ах, список будет очень коротким, – художник взял кусок прозрачной дешёвой бумаги, которую обычно использовал только для быстрых набросков, и что-то на ней написал. – Вот, держите. Это адрес галереи Роберта Майерза. Господин Майерз – крупный английский меценат, он и купил все её портреты. А ещё один я за полцены уступил Алексу Мансурову… Подумал, что Соне было бы это приятно…

– Вы хотите сказать, что все картины, которые вы написали с Сони, купил Майерз?..

– Да, вам это может показаться удивительным, но, кажется… Ну, так он мне сказал, сам я точно не знаю… В общем, он коллекционирует французских фовистов. – Пьерель развёл руками и улыбнулся.

– Тогда почему вы не продолжаете писать в этом стиле? – полюбопытствовал Ленуар.

– После смерти Сони я потратился… Мне было очень плохо… Вы должны понять, вы сами всё видели…

– Морфий никогда ещё никого не делал талантливым, Пьерель… Ну, ладно, сегодня я пришёл не беседовать об искусстве, а забрать у вас то, что вы с Николь стащили у Барди. – Ленуар строго посмотрел на художника и принялся медленно снимать перчатки.

Пьерель застыл на месте, ошарашенно уставившись на сыщика.

– Значит, я был прав!.. Она всё-таки с тобой п-переспала…

– Винсент, девушке необязательно со мной спать, чтобы я узнал правду. На её комоде стояла ваша свадебная фотография…

Пьерель повесил голову и выдавил из себя еле слышным голосом:

– А раньше она ещё никогда меня не сдавала… Значит, и этому тоже конец… Остались только афиши…

– Счётную книгу, Пьерель! Я жду. Не заставляйте меня тащить вас в префектуру на официальный допрос. Вам ещё сегодня работать… Над афишами…

Художник посмотрел затравленным зверем на Ленуара, затем тряхнул головой, поднялся… Толстая коричневая книга, которую они с Николь взяли в «Обществе кожевенных изделий Барди», лежала у него в шкафу в круглой коробке из-под широкополой женской шляпы. Винсент некоторое время колебался, а потом всё же отдал книгу сыщику.

– Я был уверен, что во всём виноват Барди, но этот фанфарон либо отлично умеет заметать следы, либо…

– Либо не виновен, – закончил за него Ленуар. – Пьерель, предупреждаю вас, если вы усыпите в следующий раз хотя бы кошку моей консьержки, то закончите свои дни на каторге. Это я вам обещаю. Понятно?

– П-понятно. А вы… А ты, если с Николь что-нибудь из-за тебя случится… – Художник сжал руки в кулаки.

– Николь – свободная девушка и самостоятельно выбирает то, что с ней может случиться и с кем ей… общаться. Приятного вам дня! – Ленуар коснулся указательным пальцем своей шляпы и вышел вон.

На часах было без двадцати пять… Пора было возвращаться в префектуру полиции и спросить, что там с отпечатками пальцев. Однако уже на улице нос сыщика учуял запах супа, доносившийся из соседских окон, и Ленуар понял, что за работой забыл пообедать. Чувство голода захватило его настолько стремительно, что никаких сил противиться ему не осталось. Ленуар спустился от вокзала Сен-Лазар к Опере и решил побаловать себя сытным обедом в «Кафе де ля Пэ»[4]. В конце концов, деньги у него сегодня были.

В это время посетители, приходившие пообедать, уже разошлись, поэтому Ленуара посадили за отдельный круглый столик у окна. Роскошное заведение украшал подвесной потолок с аллегорическими изображениями богов, колонны и удобные мягкие кресла. Если бы не давка на улице и не мельтешащие перед глазами официанты, то место действительно можно было бы назвать оазисом мира.

От одного взгляда на меню у Ленуара ещё больше разыгрался аппетит. Он заказал себе горячий тост, плов с печенью птицы и соусом кюри, полтарелки шпината с грибами, а на десерт – абрикосы с фигами. Официант принял заказ, поклонился и отправился на кухню. Тем временем сыщик разложил на столе счётную книгу Клуба кобальта и начал её изучать.

На первых страницах книги были вклеены вырезки из научных статей о добыче и переработке кобальта в синий пигмент, о фольклоре, связанном с кобальтом, а затем – на отдельной странице – распечатанный текст манифеста. Обычно в счётных книгах никто так не делает, но Клуб кобальта создавался художниками, поэтому они, видимо, и позволяли себе подобные вольности…

С пятой страницы на сыщика смотрел рисунок какого-то чёртика с подписью «кобольд». Из следующей за ним статьи следовало, что кобольдами в некоторых странах Европы называли домовых, охраняющих своё родное жилище. В германских языках «кобэ» означало «владыка помещения», а вот в греческом языке «кобалос» или «кобала» изначально понимались как «дым», а потом «как лживый человек». Вероятно, ассоциации с дымом и обманом возникали в среде горняков. «Кобольдами, – указывалось в статье, – называли духов, охраняющих сокровища подземных шахт. Считалось, что они обкрадывают такие ценные металлы, как серебро и медь, заменяя их ломким металлом и летучими оксидами мышьяка, которые при плавке испарялись и травили людей. Эти голубоватые вонючие испарения люди принимали за духов и прозвали их кобольдами. Лишь в 1730-х годах Георг Брандт, специалист по мышьякосодержащим веществам, выделил из арсенидов особый металл и его остатки, которые стали использовать для получения ярко-синего пигмента, получившего распространение в производстве смальты, стекла, керамики и красок. По ассоциации с кобольдами металл тоже назвали «кобальтом».

Ленуар на секунду обернулся в сторону кухни. Оттуда веяло ароматной надеждой, что скоро ему всё-таки принесут заказанную трапезу. Вернувшись к чтению, сыщик невольно подумал, с чем же полиции приходилось иметь дело: с Клубом кобальта, невинным объединением свободных художников, или с Клубом кобольда, обществом гнома-обманщика, защищающего тайные сокровища своего дома и насылающего отравленный морок на всех непрошеных гостей?..

Следующие страницы были исписаны цифрами. При виде знакомых столбцов Ленуар словно помолодел… Сколько он уже видел подобных записей… Сколько семей было разрушено, сколько состояний расшатано из-за поголовного стремления французов инвестировать в недвижимость или в новое, самое модное промышленное предприятие в стране, название которой они даже не могли произнести без ошибки…

Ленуар достал карандаш и начал методично подсчитывать доходы и расходы Клуба кобальта за январь текущего года. Так… «Картина Э. Барди», «Картина Э. Барди», «Саксонское общество по добыче кобальта», «Картина В. Пьереля»… За январь общая сумма – 3860 франков. Ленуар записал на салфеточке кафе эту цифру и перешёл к расчёту расходной части. На «TI» – титановые белила, «СD» – «кадмий», «CO» – «кобальт» и другие краски, кисти и холст, оплата работы натурщиц – по 10–15 франков за трехчасовой сеанс… Всего выходило столько же франков… Затем Ленуар проверил цифры за февраль и март. Там тоже получалась примерно такая же картина. Но вот что интересно: на краску «CO» тратилось гораздо больше денег, чем в действительности это необходимо художникам, даже если бы они писали свои картины исключительно синим цветом… Вот уж действительно какой-то голубоватый дым, скрывающий тайное сокровище…

Тем временем официант принёс первое. Часы показывали шесть часов вечера.

Рубен посмотрел на часы: ровно шесть. Значит, у него в запасе не меньше часа…

Николь лежала на кровати в образе египетской царицы. На голове у неё был чёрный парик с позолоченной подвеской, а на шее тяжёлое колье из разноцветных стеклянных палочек. Белая туника без корсета и ярко-зелёный широкий пояс дополняли образ. Глаза выделялись яркими чёрными линиями, а губы, как у Нефертити, подчёркивались тёмно-красным. Девица явно серьёзно подошла к своему «первому» сеансу натурщицы. Что она о себе возомнила? С каких это пор модель сама себе выбирает костюм? К тому же позировать в одежде у них дозволялось только Соне…

– Рубен, я… Я у вас впервые… Подскажите, как мне лучше лечь? И как часто нужно менять позы?..

– Николь, вы знаете, что натурщицы обычно позируют обнажёнными? – В голосе Рубена проскользнули железные нотки. Он отставил палитру с красками на нижнюю подставку мольберта и подошёл к шторам.

– Да, но я подумала, что, поскольку сегодня первый раз, я смогу предложить вам альтернативу… – замялась девушка.

Она подумала! Как же… Шпионка подумала, что всё в жизни будет так просто и легко! Захотела прикинуться натурщицей – стала натурщицей. А это не каждому дано! Так что полезай в печь, деточка, и не ломайся!

– Давайте сегодня устроим серию классических поз ню, – дружелюбно улыбаясь, заметил Саламанка. Он дернул за шнур, зашторив окно своей мастерской, а потом отрезал кусок шнура ножом. Пожалуй, девушку сначала придётся связать… – Раз вы только начинаете, не будем усложнять. Начнём с поз ню по пять минут, согласны?

Внутри у него всё ликовало. Сейчас она сдуется. Непрофессиональная профессионалка… Но девушка не сдулась.

– Что ж, хорошо. Как скажете. – Она грациозно развязала пояс и, не выпуская его из рук, стянула с себя тунику и кальсоны.

Уже было собравшийся к ней подойти Саламанка сглотнул и остановился на уровне мольберта. Даже не покраснела, бесстыдница!

– Сколько, вы сказали? Пять минут? – переспросила его девица. – Вы будете следить за временем? Кажется, у вас уже краски начинают засыхать…

Николь кивнула подбородком на палитру Саламанки, а в руках крепко сжала свой зелёный пояс. Рубен опустил шнур. Они посмотрели друг на друга. В следующую секунду Николь села на кровать, накинула пояс на плечи и, вытянув руку вдоль туловища, застыла в первой позе. Испанец качнулся и сделал два шага к мольберту. Накинув шнур себе на шею, он засунул нож за пояс, взял уголь и автоматически начал рисовать девушку. Глаза у него горели. Он смотрел на Николь и на бумагу. Она смотрела на него и на его руки… И каждые пять минут меняла позу…

Часы пробили семь.

– Устроим небольшой перерыв? – спросила Николь. Саламанка словно очнулся от наваждения.

– Хотите воды?

– Спасибо, вы очень любезны, – ответила девушка и, надев на себя тунику, снова подвязала её зелёным поясом.

Саламанка вернулся с подносом. На нём были кувшин с водой и два стакана, которые испанец поставил на прикроватный столик рядом с печкой. Девушка налила себе воды.

– Вы прекрасная натурщица, Николь…

Саламанка подождал, когда девушка допьет воду, взял у неё стакан, аккуратно вернул его на поднос… А потом резко схватил её запястье, прижал коленом к кровати и, стаскивая с себя шнур от шторы, начал привязывать её руку к деревянной спинке кровати.

Несмотря на свой маленький рост, испанец оказался сильнее, чем Николь могла предположить. Девушка рванулась, но он её удержал. Тогда она свободной рукой схватила Саламанку за волосы. В ответ испанец с размаху ударил её по лицу и, освободившись, привязал второе запястье над головой девушки. Николь с ужасом поняла, что буквально висит на руках. Саламанка оскалил зубы:

– У Барди всегда был хороший вкус… Как и у Ленуара, да?

Пока Николь извивалась, художник достал из-за спины свой нож и показал его девушке. Затем он ловко подбросил его к потолку. Нож перевернулся и полетел остриём вниз. Николь вскрикнула, но Саламанка поймал нож на лету за рукоятку и прошипел:

– Мой отец был резчиком по мебели… Я с детства имею дело с острыми предметами… Наверное, поэтому в результате я и стал художником-кубистом, – усмехнулся Саламанка и начал вырезать на балясине кровати, совсем рядом с локтем Николь, маленькую раковину. – Я люблю расчленять свою модель на несколько разных кусочков, а потом соединять их в произвольном порядке…

Услышав это, Николь снова забилась на кровати и закричала. Саламанка коснулся её запястья лезвием ножа.

– Тсс! Тихо! Не двигайся, иначе я ведь могу и тебя порезать, сеньорита…

Девушка замерла и с ненавистью посмотрела на своего инквизитора.

– Что вы от меня хотите с твоим сыщиком, а? – резко спросил Саламанка. – Я ему уже отдал деньги! Что ему ещё от меня нужно?

– Какие деньги?.. – искренне пролепетала Николь.

– Те, которые он выиграл у меня в бридж!

– Вы играли с ним в бридж?!

– Да, я провел с ним предыдущую ночь, а ты сегодняшнюю. И сейчас ты заявляешься ко мне в студию, прикидываясь какой-то натурщицей! Это Ленуар придумал? Говори! Что он под меня копает?!

– Я не знаю!.. Вы ведь все входите в Клуб кобальта…

Саламанка замахнулся на Николь ножом и заревел:

– Если ты сейчас же не расскажешь мне, кто ты и что тут пришла вынюхивать, я нарисую такую же ракушку на твоём лице!

Николь зажмурилась и застонала:

– Я ничего не знаю!..

В этот момент из входной двери вылетело стекло. В дыре показалась рука в перчатке, а в следующую минуту в мастерскую ворвалась фигура в чёрном костюме.

– Габриэль! – выдохнула Николь.

– Значит, всё-таки «Габриэль»? Сейчас ты у меня…

Саламанка снова замахнулся на Николь, но Ленуар бросился на него и выбил оружие из рук. Саламанка упал на колени. Нож отлетел и чиркнул Николь по руке. Совсем чуть-чуть. Самую малость. Однако остро наточенное лезвие обожгло кожу, оставляя за собой кровавый след. Николь охнула и вытаращила глаза на разворачивающуюся на её глазах сцену.

Испанец оттолкнул от себя Ленуара, схватил с прикроватного столика стакан и швырнул его в голову сыщика. Тот инстинктивно пригнулся. Стакан пролетел над его головой, ударился о мольберт и со звоном разлетелся на осколки…

В дверном проеме выросла высокая фигура Энрико Барди.

– Рубен, что это у тебя весь пол в стек…

Когда мимо его головы пролетел и шмякнулся о стенку второй стакан, Барди растерянно начал повторять обратную траекторию полёта стакана, переводя взгляд с мольберта на кровать… На ней, привязанная за руки, лежала Николь. Она была в чёрном парике. Парик съехал в сторону, а левое запястье девушки было залито кровью. На полу рядом с кроватью лежал Рубен, а над ним возвышалась тёмная фигура, которой при более внимательном рассмотрении оказался тот самый полицейский из парижской префектуры… Ленуар!

– Барди, уведите отсюда девушку! – донеслось до ушей итальянца. – Сейчас же!

Итальянец ещё больше раскрыл свои и без того большие глаза и, кивнув, сделал пару неуверенных шагов в сторону Николь.

– Барди, не оставляй меня с ним одного! – прохрипел Рубен.

– Саламанка чуть не убил натурщицу, которую, насколько мне известно, пригласили сюда именно вы, Барди. Так что развязывайте ей руки, да побыстрее! Считайте, что это приказ!

Николь в ошеломлении смотрела на Ленуара. Казалось, ей стало страшно, но по её взгляду трудно было определить, кого она в этот момент боялась больше: Саламанку, Барди или Ленуара.

Наконец, выйдя из ступора, итальянец бросился освобождать Николь. Сыщик схватил упавший к его ногам шнур и начал связывать Саламанке руки.

Барди помог Николь собрать вещи и, поколебавшись пару секунд, увёл её из мастерской.

Оставшись с Саламанкой наедине, Ленуар поднял художника на ноги и усадил его на кровать.

– Грязная полицейская ищейка… – прошипел испанец. В ответ сыщик размахнулся и, совершенно забыв о традициях милых его сердцу восточных единоборств, банально ударил Саламанку в нос. Нос хрустнул, испанец взревел.

– Это тебе за Николь! – разжав кулаки, бросил Ленуар.

– Дьявол! Что тебе от меня нужно, лягушатник? – откашливаясь, с трудом выговорил тот.

– Лягушатник? Это ты точно заметил! Люблю есть лягушек! Тебя ведь именно так называли твои бывшие дружки? – сыщик постепенно начал остывать и сел рядом с кроватью на стул. – Мне сегодня из архива полиции принесли очень интересную записку, Саламанка. Или, вернее, Рубен Альварес Саламанка, по кличке «Лягушка». Зря я думал, что София называла тебя Медведем. Она права, какой из тебя Медведь?.. Так, попрыгунчик-форточник…

– Пёс ты паршивый! Это уже давно осталось в прошлом…

– Дочь ювелира ты убил?

– Нет, мне в ту ночь даже в форточку не пришлось лезть… Она договорилась обо всём заранее с нашим главным… Сама открыла дверь… Я уже за это отсидел!

Ленуар поднялся, взял с пола нож и приставил его к горлу связанного Саламанки.

– Как удобно получилось, да? А София фон Шён тоже сама легла в лодку и наложила на себя руки? И тебе даже ничего не пришлось делать?

– Ах, вот зачем ты всё это затеял… Хочешь это дело на меня повесить? Так легче, да?

– Саламанка, когда ты соблазнил Соню, ты уже знал, что она дочь посла Германской империи? Денег захотел? Хотел обесчестить девушку, а потом шантажировать её и её отца? Говори! – Ленуар стал нажимать острием ножа на горло художника. Оттуда потекла тонкая струйка крови.

– Я уже говорил, что провёл с ней одну ночь. Всего одну ночь! Тогда я даже понятия не имел о её папаше!

– Собирался обрюхатить дочь посла?

– Нет…

– Тогда что?

– У меня не может быть детей, Ленуар…

Сыщик немного ослабил нажим. Саламанка с облегчением вздохнул.

– Я уже шесть лет как пишу картины… Я могу оставить свой след в этом мире только через искусство!

– Тогда зачем тебе понадобилось ломать жизнь Софии?

– Я не убивал её! Дьявол, художники не убивают! Они могут только творить! – крикнул Саламанка и снова закашлялся. – Тебе не вернуть меня в прошлое, собака! Ни в тюрьму, ни на каторгу я больше не пойду. Лучше пришей меня прямо здесь, на месте…

Габриэль Ленуар шагал по улице, крепко держа в руках руль своей «Ласточки». Хорошо, что ему вовремя принесли записку из архива. Успел! Сегодня он успел спасти человеческую жизнь. Он смотрел и видел перед собой только узкую полоску мостовой, которая вела его к квартире Николь. От сброса внутреннего напряжения Ленуара трясло. Голова кружилась, а плывущие ему навстречу шляпки, камни, кареты, автомобили и трости слепили глаза яркими красками. В таком состоянии сыщик предпочитал идти пешком.

Мысли о недавних событиях никак не хотели отпускать. Саламанка – протухший ещё в юности кусок мяса! Просто кусок кровавого позеленевшего мяса… Если остальные художники только восхищались, любили, боялись, преклонялись перед Софией, то испанец пожелал ею обладать. Такие люди сначала превозносят объект своей одержимости, а когда понимают, что он не может принадлежать только им, пытаются его разрушить. В своих кубических картинах он раз за разом уничтожал, выворачивал наизнанку, издевался над формой человеческого образа, словно пытаясь скрыть естественную красоту в тёмно-синих тенях домов южной Испании. Но теперь с Саламанкой покончено, он больше никогда не поднимет ни на кого нож… Габриэль поправил свой револьвер за поясом, а его глаза снова зажглись угольками. Он ускорил шаг, чтобы дать себе остыть.

Убил бы такой тип, как Саламанка, Софию фон Шён? Стал бы он вывозить девушку на романтическую водную прогулку по Сене, когда уже лишил её девственности? Таким людям свойственно, наоборот, держать своих жертв взаперти и никому их не показывать… А когда жертва пытается выбраться на свободу, они действуют быстро и жестоко. За последние несколько суток Габриэль несколько раз становился свидетелем горячности испанцев… Будь то бритва, заостренная кость или заточенный мастихин… Лягушка не стал бы долго квакать, а сразу бы схватился за нож…

Саламанка признался, что следил за Ленуаром и узнал таким образом о Николь… Но непрофессионального филёра сыщик бы заметил, как он в своё время заметил за собой Хоппера… А что, если Саламанка узнал о Николь ещё до её ночного визита к сыщику? Что, если он нанял того апача с костью следить за ним, а не отбирать деньги или часы? И если отбирать, то что всё-таки было апачу нужнее в тот день: деньги или часы?.. Дюваль оставил записку с именем нападавшего – стоило ли тянуть дальше за эту ниточку?

Это завтра. Сегодня у него оставались дела поважнее… Саламанка сказал, что он не может иметь детей… Значит ли это, что у испанца была венерическая болезнь? В любом случае, даже если София заразилась, ни одна венерическая болезнь не убила бы девушку. Да и в медицинских отчетах мимо таких вещей не проходят…

Температура тела сыщика постепенно понижалась. Он сел на велосипед и дальше передвигался уже на колесах. В свои тридцать семь он чувствовал себя ещё молодым… А тоже ведь нет ни супруги, ни наследника… С другой стороны, какое бы он мог оставить после себя наследство? Список выигранных партий и раскрытых преступлений? Николь тоже была одинокой, как и он. Такой же бесстрашной, такой же любопытной, как и он сам… Мадемуазель, конечно, невыносима, но без неё ещё невыносимее…

Габриэль Ленуар вошёл в дом, где жила Николь, но консьержка сухо сообщила ему, что домой сегодня девушка не возвращалась.

Пока Париж укрывался сумеречным покрывалом, городская «Ласточка» Габриэля летела береговушкой к чужой норе. Добравшись до улицы Пастурель, Ленуар издалека заметил, что над вывеской «Общество кожаных изделий Барди» горит в окне свет. Значит, на третьем этаже кто-то был…

Оставив свою верную птичку в тени подворотни, сыщик подбежал к входной двери. Дверь оказалась заперта. Что же делать? Постучаться? А что, если?.. Не устраивать же скандала… Нет, привлекать внимание соседей к виражам своей личной жизни Ленуару не хотелось. Он набрал в грудь воздуха и, медленно выдохнув, осмотрелся вокруг. Улица готовилась ко сну, и её жители уже спрятались от майской духоты в прохладе своих квартир. Дом Барди возвышался старшим братом над своим двухэтажным соседом. Они делили друг с другом одну из стен. Так-так, посмотрим… Ленуар подошёл к этому домику и повернул ручку двери. Та легко подалась внутрь, и сыщик вошёл.

На верхней лестничной площадке находилась комната служанки, а справа – ещё одна короткая, в пять ступеней, лестница, ведущая на чердак. Ленуар крался как кот, стараясь не скрипеть половицами. На чердаке сыщик первым делом прижался к стене, граничившей с домом Барди. Прислушался. В углу зашуршала и бросилась наутёк крыса, но за стеной была тишина… Ленуар медленно снял перчатки, посмотрел на квадратный люк, выводящий на крышу… Если идти до конца, то придётся снова встретиться со своим давним врагом – боязнью высоты…

Стоила ли загадка о смерти Софии фон Шён, чтобы рисковать ради неё своей жизнью? Или его сюда привело то же самое чувство, которое заставило кинуться сегодня с ножом на Саламанку? Ленуар поёжился. А что, если за всем этим стоит именно Барди, основатель Клуба кобальта? Ведь именно он ангажировал Софию на работу натурщицей, а теперь очередь Николь? Иначе зачем бы он привёл девушку к себе домой? Надо было выяснить, что у них там происходит.

Ленуар снова посмотрел на короткую железную лестницу, ведущую на чердак, и двинулся вперёд. Внутренний голос подсказывал ему истинную причину его геройства, но сыщик отмахнулся от неё, как от надоедливого комара, и полез на крышу.

К балкону квартиры Барди вёл широкий и на вид довольно устойчивый каменный карниз. Четыре шага, и можно будет заглянуть в окно. Свет в комнате продолжал гореть… Сыщик провёл указательными пальцами по бровям, приподнял голову, чтобы смотреть только вперед, а не на улицу, и ступил на карниз.

Шаг первый. Ленуар остановился. Он думал, что уже давно справился со своей акрофобией, но дома и окна, попавшие в область его зрения, стали медленно раскачиваться из стороны в сторону, и им явно было наплевать на его прогресс в этой борьбе с самим собой. Сыщик закрыл глаза и досчитал до десяти. Затем открыл глаза и сделал ещё один шаг.

Он знал, что смотреть вниз в таких случаях нельзя, что надо сделать дыхательную гимнастику, как перед встречей со своим будущим противником, что надо подумать о чём-то жизнеутверждающем… Но во рту пересохло, а взгляд выхватывал только пустоту. Она обдувала его холодным ветром и звала к себе… Ленуар встряхнул головой, пытаясь сфокусировать расплывающуюся перед глазами картинку, и, прижимаясь лицом к каменной стене дома, сделал ещё один шаг. Третий.

В ушах заиграл марш. Это было лучше, чем разговаривать с пустотой. Сыщик приободрился. В конце концов, он был не просто человеком, он был агентом Безопасности парижской префектуры и числился на особом счету у самого Луи Лепина. Такие люди всегда остаются на высоте. Оставался всего один шаг… Секунды текли туманными реками, и вдруг из глубины одной из них донесся голос Николь. Или это ему показалось?.. Ленуар сделал последний шаг и, нагнувшись, заглянул в окно.

Нет, ему не показалось. Николь действительно была там. В комнате вместе с Барди. Последний стоял к окну спиной и прижимал девушку к себе. Сначала Ленуар подумал, что он её удерживает, чтобы Николь не упала, но кудрявый итальянец повернулся и… Теперь сыщик видел полную картину. Они целовались, и перебинтованная рука Николь лежала у горячего итальянца на плече…

Ленуар отпрянул от окна и поспешно зажмурился. Голова кружилась так, словно он сидел на деревянной лошадке на карусели, а взрослые о нём забыли и пошли заказывать себе мороженое. Дыхательные упражнения! Сосредоточиться на дыхании! Ему ведь далеко не семь, а тридцать семь! Раз-два, вдох-выдох… Если Николь его увидит в таком глупом положении, то завтра сама напишет статью с заголовком а-ля «Гордость парижской полиции Габриэль Ленуар упал с карниза, следя за своей любовницей». Такая статья была бы настоящим падением, потерей чести! Нет. Надо уметь оставаться на высоте.

Эта мысль оказалась очень своевременной. Ленуар открыл глаза и машинально сделал четыре шага назад, возвращаясь на плоскую поверхность крыши соседнего дома. В следующий миг окно дома Барди распахнулось, и оттуда высунулась голова итальянца:

– Николь, вы только посмотрите на это звёздное небо!.. Оно такое же безграничное, как мои чувства к вам…

Ленуара передёрнуло. Он поспешно отошёл от края крыши, пролез обратно на спасительный чердак и, отряхнувшись, спустился вниз. На твёрдой мостовой сыщик окончательно почувствовал себя в своей стихии. Он в последний раз посмотрел наверх. Окно закрылось, а через минуту свет в квартире погас.

Ленуар подошёл к своему велосипеду «Ласточка» и поехал напиваться в кабак. В конце концов, сегодня он снова победил свою боязнь высоты, а это стоило отметить.

24 мая 1912 г., пятница

– Ленуар, как я рад вас видеть! – Тоненькие усики Каби разъехались в непривычную для секретаря улыбку. Это всегда было плохим предзнаменованием. Похоже, Ленуара ожидала выволочка от начальства. – Проходите! Ах, да, и посыльный сегодня утром доставил на ваше имя конверт из Института Пастера.

Голова трещала неимоверно… Сыщик провёл пальцами по своим густым бровям, чтобы как можно незаметнее потереть виски. Затем взял конверт и без стука открыл дверь в кабинет Пизона.

– А! Пожаловал, наконец!.. Уже восемь тридцать, Ленуар! – встретило его басом начальство.

– Шеф, я пришёл получить последние результаты анализов по делу… – Ленуар невольно начал хвататься за первую попавшуюся соломинку и с серьёзным видом показал на только что полученный конверт.

– Не заговаривай мне зубы, Габриэль! Ты что же это, решил теперь самостоятельно разбираться со всеми подозреваемыми? Я такого права тебе не давал!

Последние сомнения в том, что разговор сейчас зайдет о вчерашней беседе с Саламанкой, развеялись…

– Ты зачем ему нос сломал?! – Пизон, как всегда в моменты особенного душевного смятения, встал из-за стола и начал протирать шкаф чистой тряпочкой. – Твоё дело – арестовывать преступников, а не калечить!

Ленуар сел на стул.

– Он чуть на моих глазах не покалечил девушку. Если бы я не сломал ему нос, он мог бы сломать ей жизнь…

Вспоминая о вчерашнем вечере, Ленуар с облегчением поздравил себя с тем, что в последний момент сдержался и не проткнул глаз этой испанской лягушке. Вместо этого они ещё несколько минут поболтали, а затем Ленуар отвёл его к квартальному полицейскому, чтобы тот проводил гения кубизма в «скрипку». Пусть хотя бы сутки подумает о своей жизни за решёткой арестантской в полицейском участке. Заодно и успокоится…

Пизон повернулся к Ленуару и засунул свою тряпочку в левый карман.

– То же мне спаситель попавших в беду барышень… Ладно, прошлого не воротишь… Но ты всё-таки просчитался…

– Случилось ещё что-то непредвиденное?

– Не знаю, Габриэль. Говори прямо, что там ты ещё натворил?

Ленуар искренне развел руками в стороны.

– Молчать будешь? Ладно… Только знай, что с сегодняшнего дня ты уже отчитываешься не передо мной, а перед самим Лепином. Он приказал вести тебя к нему, как только ты появишься на работе, – по-деловому сказал Пизон.

Это действительно было неслыханно. Главный префект парижской полиции Луи Лепин контролировал всех своих агентов, но предпочитал общаться с ними через их начальников. И несмотря на то что когда-то именно он провёл собеседование с Габриэлем Ленуаром и взял его на работу в полицию, несмотря на то что они вместе участвовали в арестах нескольких преступных банд, Лепин очень редко вызывал к себе агента Безопасности лично.

– Что ж… Тогда не будем заставлять префекта ждать… – сказал сыщик и направился к выходу.

– Габриэль, следи там за своим языком! Ты знаешь, что с Лепином шутки плохи! – крикнул ему вдогонку Пизон.

Это только казалось, что Луи Лепин был всего лишь префектом полиции. Ему подчинялась городская полиция, республиканская гвардия, а свои секретные бригады Безопасности он сам называл невидимыми руками порядка. Лепину было известно слишком много парижских тайн, поэтому в городе не было ни одного человека, который бы не боялся вездесущих глаз серого кардинала Франции. Конечно, префект мог разогнать демонстрацию анархистов или устроить облаву на преступную организацию. Однако его особых, тайных методов боялись гораздо больше. А некоторые только на них и рассчитывали. Кто как не Лепин знал, как избавить благородную даму от докучливого дворецкого, который совсем недавно по чистой случайности стал её любовником?.. Или как повлиять на общественное мнение и отправить ряд нужных статей в самые крупные столичные газеты?.. У него было много разных средств, о существовании которых многие догадывались, и это пугало парижский бомонд в Лепине больше всего.

Полицейские чины уважали своего начальника и, как и положено, презирали судейских, адвокатов и комиссаров полиции, стоявших на противоположном берегу французского правопорядка. Да и было за что. Комиссары полиции, в отличие от муниципальных, занимались исключительно бумажной волокитой и допросами, не подвергавшими их жизнь ни малейшей опасности. Если не считать опасность задохнуться в душном кабинете… Но даже они, несмотря на то что напрямую не подчинялись Луи Лепину, всё равно его побаивались.

– Агент Ленуар? Я вас ждал. – Лепин поднял глаза на сыщика. Большие, прикрытые тяжелыми веками и совиными бровями, они словно видели мысли Габриэля и предугадывали его поступки. От привычки читать документы на лбу у Лепина пролегли две морщины, и он напоминал нахмурившегося отца, который готовился выслушать своего провинившегося сына. Напротив входа прямо за спиной у Лепина висело большое зеркало, поэтому при входе в кабинет посетитель всегда сначала видел своё собственное отражение. Префект словно сразу давал понять, что ответ держать придётся не только перед ним, но и перед собственной совестью. Лепин отложил в сторону перо и разрешил сыщику сесть в кресло напротив.

– Габриэль, вы всегда производили на меня впечатление мужественного и ответственного человека. Я думал, что вы умеете собирать факты и склеивать их в идеи. Но с Софией фон Шён вы, похоже, растеряли все свои козыри… Прошла уже неделя, а вы только непозволительно шумите…

– Вы правы, но…

– Не перебивайте, Ленуар. Если вы до сих пор не нашли преступника, значит, либо вы ошиблись с самого начала, либо его просто не существует. В любом случае ваше время на расследование вышло.

– Но как же?.. Я ведь только…

– Габриэль, для того чтобы уравновесить в голове преступника притягательность греха и лени, недостаточно просто производить аресты. Преступник должен знать, что точно понесёт наказание. А для этого мирные граждане, с одной стороны, должны полагаться на бдительных и отважных полицейских, а с другой – на применение справедливого законодательства. Можем ли мы наказать преступника, применив справедливый закон, в деле Софии фон Шён?

– Пока нет, но…

– Всё правильно. Мне поступила устная просьба от одного очень влиятельного лица, чтобы мы закрыли дело…

– От кого? От Вильгельма фон Шёна?

– Нет… – Лепин опустил локти на стол и скрестил пальцы в замок. – Вас это не касается, но поскольку я до сих пор вам доверяю, то скажу. От Фальера…

– От самого президента?.. Но почему?..

– Габриэль. Любой армии, маленькая она или большая, нужен командующий. Я руковожу полицейскими этой страны, это мой первостепенный долг, а ваш долг – выполнять мои приказы.

– Значит, вы отстраняете меня от дела?

– Официально да. А неофициально я даю вам ещё двое суток, Габриэль. Ровно сорок восемь часов. Разберётесь в обстоятельствах смерти мадемуазель фон Шён – прекрасно, не разберётесь, придётся возвращаться на работу в банк к дядюшке…

– Но мне потребуется…

– Габриэль, вы меня услышали и знаете, что я всегда держу своё слово и выполняю данные обещания. У вас есть сорок восемь часов. Не больше. А теперь можете идти.

Ленуар встал и, покачнувшись, повернулся к двери.

– И вот ещё что, Габриэль! В дальнейшем постарайтесь быть осмотрительнее в своих связях. Помните, что женщины не способны держать язык за зубами.

Каминные часы уже пробили семь утра, но сегодня Николь не хотела открывать глаза. Девушка натянула на себя простыню, повернулась на бок и, подложив под подушку локоть, стала вспоминать события вчерашнего вечера.

Кажется, о карьере натурщицы нечего было и думать. Она стала журналисткой не для того, чтобы раздеваться и изображать из себя какую-то бессловесную нимфу! Какая это трудная, физическая работа! Николь читала о том, что в Индии высшая каста, брахманы, учат замирать в самых неестественных для людей позах, утверждая, что это заставляет тело ликовать и радоваться… Двенадцать лет назад они с мамой видели этих «йогов» в Индийском павильоне на Всемирной выставке в Париже. Тогда они показались Николь волшебными существами, похожими на джиннов из арабских сказок. И вчера работа натурщицы очень напомнила ей те самые «позы ликования тела». Хорошо, что у неё хватило выдержки и внутреннего самообладания раздеться и заставить этого испанского зверя её рисовать, не то бы он набросился на неё с ножом на час раньше и Габриэль бы точно не успел её спасти…

Откуда Саламанка вообще узнал, что она как-то связана с Ленуаром? Может, его предупредил Пьерель?.. Этого нельзя исключать… Когда-то в детстве, когда они жили в Лотарингии, она восхищалась Винсентом. Он мечтал приехать в Париж, чтобы жить на чердаке, смотреть на звёзды, писать картины и жить творчеством… Как ей было не ухватиться за эту мечту, ведь она была такой красивой по сравнению с жизнью в их провинциальном городке?.. Конечно, Николь согласилась помчаться с Винсентом на поезде в столицу. Конечно, она согласилась выйти за него замуж, иначе бы родители не отпустили… Красивая была история! Только короткая. В Париже Николь быстро поняла, что ютиться на маленьком чердаке с человеком, который влюблён только в холодные высокие звёзды, невыносимо. За те полгода она вообще многое поняла и решила, что впредь никогда не позволит себе полностью зависеть от мужчины.

Настало время не только мечтать о независимости, а учиться самостоятельности и искать свой путь. С Винсентом они расстались. Многие приехавшие из провинции девушки шли работать служанками или даже торговать своим телом… Но Николь не хотела так быстро сдаваться и опускать руки. Ей повезло: по рекомендации родителей девочки, которой она давала уроки русского языка, её взяли работать продавщицей в знаменитый универсальный магазин «Бон марше». Там Николь проработала три года! Это были счастливые годы её жизни. Она научилась красиво одеваться, научилась наблюдательности и такту, а главное – умению говорить с женщинами любого ранга и социального положения! Если бы не приставания Этьена, сына заведующего отделом женских сумок, то она и сейчас спокойно могла бы вести образ жизни идущей в ногу со временем мидинетки… Но не случись той истории, она бы не вызвала свою маму в Париж и не оказалась бы сейчас в редакции самой крупной газеты мира! Так что…

Этого Этьена напомнил ей Энрико Барди. Он тоже работал с кожаными изделиями и был изрядным нахалом! Нет, ну подумать только! Оказавшись в мастерской Саламанки, этот Барди и пальцем не пошевелил, пока Габриэль ему это не приказал! Ну, хорошо, он действительно развязал ей руки, помог собрать вещи и вызвался проводить… Но что потом?!

Потом он посадил её в свой автомобиль и, даже не спросив позволения, повез её к себе. Сказал, что умеет не только обрабатывать раны, но и зашивать их, недаром же он всю жизнь имеет дело с кожей! Но ведь и Николь отлично владела этим «загадочным тайным знанием»… В общем, согласилась только потому, что надеялась разузнать у Барди о Софии. Пока итальянец энергично обливал её руку антибактериальным средством, Николь осмелилась задать ему пару вопросов о погибшей девушке. Однако разговорчивый Барди, как только услышал имя Софии, сразу перевёл разговор в другое русло и стал разглагольствовать о том, какой она была юной и неопытной и как художники вечно из-за неё ссорились. Особенно он с Пьерелем и Саламанкой. Наверное, потому, что все они были южных кровей… В общем, ничего интересного узнать от Барди не удалось.

Тем временем он перебинтовал Николь руку. Повязка, конечно, еле держалась, но сам жест девушка оценила. Просто рыцарь без страха и упрека на чёрном автомобиле, а вместо замка – целый дом в центре Парижа, да ещё и собственное «Общество кожаных изделий Барди». Он ведь будет главным наследником… Интересно, правильно ли Николь поступила, когда всё-таки влепила ему пощёчину, когда тот полез целоваться?.. И когда заявила о своей независимости, может, тоже слегка погорячилась? Не каждый ведь день такие богатые пылкие молодые люди перебинтовывают барышне руку, чтобы потом осыпать её поцелуями?..

От этой мысли Николь окончательно проснулась и встала с кровати. Вчера эта сцена показалась ей просто возмутительной, невыносимой! Она собрала свои вещи и тут же ушла. А сегодня её одолевали сомнения. Может, она совершила ошибку, инстинктивно храня верность своему полицейскому? Нет, надо рассуждать рационально. Во-первых, Габриэль её вчера спас, а Барди только перебинтовал ей руку. Во-вторых, итальянец явно принял её за кого-то другого, а Габриэль видел в ней ту, кем она считала себя на самом деле… С другой стороны, если бы Габриэль не бросился так яростно выбивать нож из рук Саламанки, то и руку перебинтовывать ей вообще было бы незачем. Хм, пора уже было собираться на работу, а в голове царил хаос…

Габриэль Ленуар смотрел на полученный из Института Пастера лист бумаги с лёгким недоумением. С одной стороны, там было много цифр, а с цифрами он всегда был на короткой ноге. С другой стороны, количество медицинских терминов и латинских названий сводило на нет любую его попытку упорядочить этот семантический хаос. Окончательно потеряв надежду вникнуть в смысл написанного, Ленуар перевернул лист. К счастью, там приводилось общее заключение. Сыщик пробежал глазами записку и почувствовал, как у него от напряжения задёргался ус. Этот новый кусочек мозаики абсолютно менял общую картину расследования.

Ленуар схватил счётную книгу Клуба кобальта, и ноги сами понесли его в Банк Парижа и Нидерландов, к дяде.

– Ты пришёл вернуть мне долг, мой мальчик? – распахнув объятия Габриэлю, пробасил Леон Дюрок. От банкира пахло «Королевским одеколоном» и хорошим настроением.

– Дядя, при мне только тысяча франков, но через пару недель я верну тебе всю остальную сумму. – Сыщик протянул Дюроку пачку денег, тот улыбнулся, погладил себя по животу и для вида тщательно пересчитал купюры. День солнечно светил в окно, от утренней корреспонденции осталось всего три письма – в общем, Дюрок был рад снова видеть своего несносного племянника.

– Хорошо, где мне расписаться в получении части выданного тебе кредита?

– Дядя, мне снова нужна твоя помощь.

– Денег я больше тебе не дам, даже не проси! – Дюрок поправил на своём сюртуке шёлковый платочек ярко-зелёного цвета и добавил: – А протекцию ты мою уже давно получил…

– Нет, на этот раз дело не в деньгах. Мне нужно твоё экспертное мнение. Помнишь, я рассказывал, что расследую обстоятельства смерти Софии фон Шён?

– Как же я могу об этом забыть, мой мальчик, если ты постоянно мне об этом напоминаешь? – Дюрок с облегчением опустился в своё широкое кресло и театрально развёл руками. Ленуар, наоборот, начал ходить по комнате из стороны в сторону.

– В общем, накануне смерти девушку рисовали художники из Клуба кобальта…

– Да, об этом писали в Le Petit Parisien. Кажется, там речь шла о каком-то зверинце, верно? – нахмурился Дюрок.

– Не совсем… Но сейчас я не об этом. Мне удалось достать их счётную книгу, вот посмотри. – Ленуар положил перед дядей коричневый томик.

Дюрок открыл его и, пробежав глазами первые две страницы, озадаченно спросил:

– Ты имеешь в виду статьи об этих сказочных духах? Кобольдах?.. Ты прав, такой забавной отчётности мне за всю мою практику ещё не попадалось…

– Нет, вот посмотри: я сделал предварительные подсчёты за январь. – Габриэль вытащил из кармана бумажную салфетку и развернул её перед Дюроком.

– Что ты хочешь, чтобы я увидел? Кроме того, что ты недавно обедал в Café de la Paix?..

– Картина складывается такая. Штрих первый: доходы Клуба равны расходам. Штрих второй: самые крупные суммы уходят на расходную статью, помеченную «CO». Вот посчитай сам. Что ты думаешь о подобном управлении деньгами?

Дюрок вздохнул. Габриэль прекрасно знал своего дядю. Он обожал разные бухгалтерские ребусы и попытки представить реальность в цифрах не такой, какой она была в действительности. Блеск в глазах племянника говорил, что данная книга тоже содержала в себе загадку. Дюрок взял чистый лист бумаги с его вензелем наверху и проделал несколько расчётов.

– Так… Мне этот «Клуб кобальта» напоминает… Хм, если бы я не знал, что речь идёт об ассоциации художников, то подумал бы, что это какая-то ассоциация помощи инвалидам войны… Обрати внимание, что доходная статья вообще довольно пухлая. Столько денег люди обычно готовы платить не за картины, а перечислять на благотворительные дела, причём с обязательным упоминанием своих имён… Даже не представляю, кто готов выложить даже тысячу франков за современную живопись! Ты видел эту мазню, Габриэль? Никакого уважения к форме! Никаких тайн, никакой истории, одни эмоции!

– Дядя, не все готовы, как ты, всю жизнь инвестировать в потускневшие жанровые сценки голландских художников XVII века…

– И очень зря! Впрочем, я даже рад, потому что чем меньше конкурентов, тем выгоднее цены… Так, но мы отвлеклись: что это за аббревиатуры в расходной части?

– По-моему, это сокращенные названия красок: «TI» – это «титановые белила» или «оксид титана», «CO» – это «кобальт»…

– «СО» – это «кобальт»? И их клуб называется «Клуб кобальта»? Так почему тебя смущает, что они бóльшую часть денег тратят на эту краску? По-моему, здесь всё довольно логично. Часть из доходов художники забирают себе в карман, как делают многие члены Правления ассоциациями… Кстати, тебе следует проверить, кто из этих художников живёт на широкую ногу… Кто много тратит на свою репутацию?

– Из семи художников на широкую ногу живут только двое: русский и итальянец… Но у них есть богатые папеньки, которые исправно перечисляют деньги одному на учёбу, а второму на развитие представительства семейной конторы, – сказал Ленуар.

– Ну, богатые папеньки для этого и нужны, Габриэль! К тому же у тебя самого есть я, вполне состоятельный дядюшка, – заметил Дюрок. – И если бы ты в своё время выбрал нормальный образ жизни и продолжил работать в банке, то тоже мог бы жить припеваючи…

– Если я не расследую это дело в течение двух суток, то, возможно, мне придётся вернуться под твоё крыло, дядя, и наконец-то встать на путь истинный… Во всяком случае, Лепин выдвинул мне именно такой ультиматум.

– Сам Луи Лепин?.. – вскинул брови Дюрок. – Я всегда его уважал, Габриэль. Это человек слова. Что ж, если захочешь вернуться, я всегда найду для тебя приличную работу…

– Дядя! Я не для того уходил из банка, чтобы снова и снова сюда возвращаться!

– Тем не менее я рад, что ты не забыл дорожку, ведущую в мой кабинет…

Ленуар тем временем вытащил из кармана конверт, полученный утром из Института Пастера, и достал оттуда письмо.

– Леон, как, ты сказал, звали того сумасшедшего профессора, который приходил просить тебя выделить ему кредит на вакцину от туберкулёза? Отто или Оттон?.. – напряжённо спросил Ленуар.

– Ну откуда же я помню?

– Проверь свою записную книжку, когда он к тебе приходил? Кажется, полгода назад? В октябре?

– Так, так… Хорошо, давай посмотрим. – Дюрок открыл ключом ящик стола и вытащил оттуда книжку, куда записывал все свои встречи за прошлый год. – Первое октября, пятое… Нет… Так… Тринадцатое… Девятнадцатое… Вот здесь. Он приходил ко мне в четверг девятнадцатого октября.

– Как его звали?

– Доктор Отто. Казимир Отто.

Ленуар нагнулся и заглянул дяде через плечо. В книжке было написано мелким, но очень аккуратным почерком «Casimir Otto». А рядом – дополнительное замечание: «Сумасшедший старик. Гнать взашей».

– Дядя, может, это покажется тебе безумием, но выходит, что Casimir Otto – это и есть… У вас в банке не найдётся последнего «Справочника жителей Парижа и его окрестностей»?

– Габриэль, погоди, не спеши… Справочник вон там, на полке справа. Но сначала объясни мне, при чём тут этот Казимир Отто?

– У меня осталось меньше двух суток, дядя! Надо спешить. Возможно, Казимир Отто – это и есть главная статья расходов Клуба кобальта…

Ленуар просмотрел список всех Отто, проживавших в Париже и в его окрестностях, но среди них не значилось ни одного Казимира…

Работа сегодня не задалась с самого утра. В комнате было ужасно душно, а главный редактор, господин Альберт Готье, требовал новый материал. Но не описывать же, как на неё вчера напал художник-кубист, а после этого ещё и Барди? Или описывать?.. «Насколько опасно для жизни современное искусство?», «Творцы будущего – убийцы настоящего?..» В голове Николь пронеслись сразу несколько заголовков, которые бы удачно смотрелись на первой полосе Le Petit Parisien… Если бы не мысли о Габриэле, Николь бы точно поддалась искушению и написала прекрасную, острую статью на злобу дня. Но она обещала ему не писать больше о деле… Вот так и заканчиваются перспективные карьеры женщин-журналисток.

Николь снова вспомнила о том, как мужественно Габриэль бросился вчера её защищать. Глаза опустились на перебинтованную руку. Ах, теперь они оба будут хранить воспоминания друг о друге всю жизнь: и у того, и у другого останутся на руках шрамы… Как это романтично и как это в духе времени! Девушка мечтательно зажмурилась, пытаясь представить, как они с Габриэлем начинают новое расследование, как она героически добывает для него ключевую информацию, рискуя жизнью и даже честью, как он снова и снова, как ангел-хранитель, спасает ей жизнь… Николь улыбнулась, открыла глаза и не сразу поняла, что ангел-хранитель из её грез стоит перед ней во плоти. Пожалуй, для существа небесного у Габриэля был слишком помятый и мрачный вид. Ленуар… Нет, с такой фамилией на небеса путь точно закрыт.

– Габриэль, как я рада, что ты…

– Добрый день, мадемуазель Деспрэ, я тоже рад застать вас в прекрасной форме.

– Что ты сказал? Ты вчера меня спас… Я…

– Гм… Вчера вам оказал неоценимую помощь Энрико Барди, за что я ему бесконечно благодарен…

– Да, он настоящий…

Но Габриэль не дал ей договорить.

– Он беспринципный раздолбай будущего! Вот он кто! А теперь давайте перейдём к делу, у меня мало времени.

Пока Николь с удивлением смотрела на своего сыщика, тот сухо изложил официальную причину своего внезапного появления в редакции газеты, и они вместе прошли в архив.

– Как, ты сказал, зовут этого доктора?.. – Девушке хотелось ещё поговорить с сыщиком. С каждым вопросом она словно закидывала удочку, надеясь уловить чувствительные нотки в голосе полицейского, но Габриэль отвечал односложно и только о фактах, и крючок Николь всплывал пустым и одиноким.

– Казимир Отто.

– А почему ты решил, что это он? – спросила девушка.

– Мне доставили анализы крови Софии фон Шён из Института Пастера. Их русский профессор…

– Илья Мечников?

– Ты его знаешь?.. – удивился Габриэль. С тех пор как он появился в редакции, это было его первое искреннее проявление чувств.

– Илью Ильича Мечникова в Париже знают все русские. Он не просто работает в Институте Пастера, он там заведует одним из пяти департаментов, а ещё активно развивает здесь Русскую школу.

– Вот как?.. Он дал очень любопытное заключение об анализах крови Софии. С его слов, после фильтрации образца в фильтре остались молекулы, которые по своему строению и реакциям напоминают цепочки молекул вируса.

– Ты хочешь сказать, что София умерла от вирусной инфекции? – спросила Николь. Нахлынувшие на неё с утра мечтательность и романтичность словно рукой сняло. Носик девушки снова учуял интересный материал для газеты…

– Мы знаем, что у Софии был туберкулёз, но вскрытия не проводилось, и у девушки были посиневшие ногти на пальцах.

– И что это значит?

– Твой русский профессор объясняет это тем, что у некоторых больных с сердечной недостаточностью под влиянием вирусной инфекции может случиться цианоз, то есть посинение кожи и слизистых.

– Я всё равно ничего не понимаю. – Николь достала подшивки главных парижских газет за сентябрь и октябрь 1911 года и бухнула их одну за другой на письменный стол перед Габриэлем.

– Я полицейский, а не врач, поэтому мне сложно объяснить тебе всё подробно, но профессор пишет, что это связано с кислородным голоданием, а значит, вирус атаковал в первую очередь лёгкие.

– То есть София фон Шён умерла от воспаления лёгких? От пневмонии?..

– Вполне возможно.

– А при чём здесь Казимир Отто?

– Мечников советует обратиться за консультацией к специалистам, которые разрабатывают вакцину против туберкулёза. Теперь вопрос: много ли во Франции таких специалистов?

– Наверное, немного…

– Ты права, Николь. Двое из них работают в Институте Пастера в Лилле, к ним-то мне и советует обратиться Мечников за консультацией. Но до Лилля далеко, а в Париже, я знаю, полгода назад поиском вакцины против туберкулёза занимался Казимир Отто.

– Откуда ты это знаешь?

– Это уже мои личные источники… Проблема в том, что имя этого доктора в последних справочниках жителей Парижа и окрестностей не числится.

– И ты думаешь, что он числится у нас в архивах?

– Да, о его работе должны были писать в прессе, поскольку в результате первых исследований этого доктора погибли все его лабораторные животные, в том числе семья шимпанзе… И уж если не о вакцине, то о гибели шимпанзе ваша братия точно бы упомянула…

– Значит, вот какого мнения ты придерживаешься о журналистах?.. – спросила Николь, но Габриэль уже углубился в чтение газет.

Николь, помедлив, села напротив полицейского. Сегодня он казался ей таким чужим, словно их действительно связывали только деловые отношения. Какая же муха его укусила? Почему он даже не спросил про Барди и про то, как она себя чувствует? Или его на самом деле интересует только работа? Николь опустила голову. Когда нет никакой личной жизни, работа всегда занимает первое место. Но у Габриэля же есть Николь? Или уже нет?..

Тут полицейский стукнул по столу костяшками пальцев, и девушка пришла в себя.

– Он использовал для опытов шимпанзе? Бедные зверюшки… – задумчиво прошептала Николь.

– Тебе жаль обезьян, а миллионы людей, умирающих от туберкулёза, тебе не жаль?

– Жаль, но люди ведь сами создают себе «туберкулёзную среду», а обезьяны ни в чём не виноваты… – В Николь начало просыпаться её обычное стремление к противоречию. Габриэль сегодня не обращал на неё внимания, поэтому и любезничать с ним больше не хотелось. К тому же в качестве первого источника полицейский выбрал главного конкурента её газеты, что тоже её слегка задевало. Решив, что она лучше разбирается в периодических изданиях, она взяла подшивку Le Petit Parisien, а также подшивку сатирической газеты Le Rire. После этого они с Габриэлем продолжили молча шуршать большими листами, взаимно игнорируя присутствие друг друга.

Через тридцать минут Николь снова подняла глаза на Габриэля. На этот раз статью о Казимире Отто нашла она. Девушка молча перевернула газету и показала карандашом, куда следовало смотреть. Газета Le Rire, как всегда, пестрела карикатурами и шаржами. Под одной из картинок важный господин в смокинге обращался к пожилому профессору Казимиру Отто, а под рисунком была надпись:

«– Мой дорогой Отто, вы продолжаете убивать своих обезьян?

– Ах, мсье, от вас ничего не скроешь…

– Осторожно, вы рубите под собой самый гуманный сук эволюции!»

Журналистка и сыщик переглянулись, и Николь показалось, что кончики усов Габриэля невольно поднялись вверх. Хм, ну хоть немного оттаивает! Юмор всегда согревает сердце! Довольная собой, Николь продолжила просматривать газеты. Несколько номеров за октябрь прошлого года кратко повторяли историю исследований профессора, и только в одной из них содержались новые любопытные сведения. Николь постучала кулачком по столу и, дождавшись внимания Габриэля, прочла вслух: «После хладнокровного убийства двух обезьян, Чики и Сэма, доктор Отто, вероятно, раскаялся в содеянном и, за неимением семьи, решил уединиться в тени деревьев на берегу Сены. Две недели назад он приобрел имение «Плакучая ива» в Рюэ́е и переселился туда вместе со своей лабораторией. Что бы это значило? Что стало источником этой метаморфозы, в результате которой столичный учёный превратился в провинциального лабораторного червя? Что заставило доктора решиться на такой поступок? До этого дня мы ничего не знали. Но, как известно, кто ищет, тот всегда найдёт, и ваш покорный слуга раскрыл эту тайну. Дело в том, что знаменитому профессору в Рюэй секретным образом продолжают доставлять обезьян. Я просидел у ворот его дома весь вечер и слышал необычный крик, доносящийся из окон лаборатории Отто. Крик, который напомнил мне крик испуганного шимпанзе…»

– Где он устроил свою лабораторию? В Рюэе?

– Да, там, где Наполеон жил с Жозефиной во дворце Мальмезон и готовился к завоеванию Европы…

– Нет, этот город ведь тоже расположен на берегу Сены, как раз напротив Шату…

– Рюэй-Мальмезон действительно пользуется большим успехом у художников-пленэристов.

– Тут другое… Этот город находится вверх по течению от Буживаля, где была обнаружена лодка Софии фон Шён… Так, проверь, пожалуйста, расписание поездов. Если повезёт, то я уже сегодня возьму для тебя интервью у этого загадочного профессора.

– Я сама спокойно могу взять у него интервью, поэтому поеду с тобой!

– Николь, лучше оставайся здесь. – Габриэль быстро собрался и перед уходом добавил: – Зачем ехать со мной в Рюэй, если вместо этого можно съесть на ужин тарелку итальянской пасты…

Александр Мансуров не знал, куда деть свои руки. То ли от жары, то ли от нервного напряжения, но они так сильно потели, что приходилось каждые десять минут вытирать их о брюки. От одной мысли о том, что ему предстоит встретиться и пожать руку самому Илье Ильичу Мечникову, Мансурову становилось дурно. Но не ретироваться же ни с чем, когда тебя приглашает к себе на чай самый знаменитый в медицинских кругах русский профессор.

Вот интересно, что, занимаясь живописью вместо учёбы, Алекс Мансуров никогда внутренне не стыдился своего отлынивания от занятий в университете. Но это перед французскими профессорами. А Мечников русский. К тому же признанный учёный, получивший четыре года назад Нобелевскую премию по медицине. И руководит самой большой лабораторией в Институте Пастера… Он русский – перед ним не покривляешься. Наверняка профессор посмотрит на Алекса и сразу увидит все микробы, разъедающие его душу и заставляющие его чаще смотреть на свой мольберт, чем наблюдать за поведением клеток живых организмов… В общем, молодого человека мучила та непереводимая на французский язык беда, которую в России принято называть «совесть». За то, что он транжирил отцовские деньги, за то, что несерьёзно учился и так же несерьёзно писал свои картины, за то, что сам до сих пор не знал, чего ему в жизни хочется…

Институт Пастера находился в отдельно стоящем здании на улице Дюто. Рустованные наличники на фоне красных кирпичей напоминали складки белых рукавов медицинских халатов. Единственным овалом в этом геометрическом мире была арка входной двери, поглощавшая посетителей своим чёрным ртом. Мансуров постоял минутку у арки, а потом поднялся по ступенькам и позвонил.

Ему открыл старый швейцар и, узнав, что молодой человек пришёл с визитом к Эли Мечникофф, пошёл доложить о его прибытии. Мансуров был уверен, что этот день изменит ход его жизни, но не мог объяснить почему. Швейцар вернулся и разрешил подняться на второй этаж. Каждая ступенька лестницы давалась Мансурову тяжелее и тяжелее, а перед входом в кабинет профессора он словно врос в пол. Молодой человек мысленно начал рисовать в своей голове картину, представлявшую его страх в ряду геометрических фигур. И когда эти фигуры выстроились в спираль, центром которой была дверь в кабинет Мечникова, последняя распахнулась. На пороге стоял бородатый человек с длинными волосами и крупным благородным носом. Его узкие глаза были прикрыты складками век, отчего взгляд казался необычайно живым и острым.

– Вы Александр Мансуров? Хорошо, что пришли, мне очень хотелось с вами поговорить. – Илья Мечников улыбнулся, и от теплоты этой улыбки на душе у Алекса стало так уютно, как когда он возвращался домой из занесённого скрипучим снегом парка, а там его ждали мама и горячие блины. – Проходите, пожалуйста, я уже велел приготовить нам чай.

Пока профессор складывал стёклышки, которые он только что рассматривал в микроскоп «Нашэ», Мансуров осмотрелся в кабинете знаменитого учёного. Помещение напоминало лабораторию алхимика: стёкла пробирок, бутылок, фильтров, флаконов, колб, луп и банок. В стеклянных аквариумах бегали толстые мыши и розовоносые мышата. В шкафах вдоль стены соседствовали аппараты Перрье, Рессинёля, Рэйналя, поляриметр де Брио, аппарат для дезинфекции писем, стерилизаторы и фотоаппарат для микрофотографии…

Мечников сел за свой письменный стол и обратился к Мансурову:

– Французский полицейский написал мне в записке, что именно вы порекомендовали ему обратиться ко мне для проведения дополнительных анализов крови. Я увидел, что вы русский, поэтому и пригласил вас к себе. Вы, кажется, учитесь на медицинском факультете? Давно вы во Франции? Уже освоились?

Мансуров вздрогнул, но тон голоса Мечникова был настолько располагающим, что Алекс сразу выложил, что да, учится на медицинском на деньги отца, но он сам имеет тягу к художественному образованию и искусству, поэтому до сих пор не определился с тем, чем ему следует заниматься дальше…

Илья Ильич в ответ понимающе кивнул. Им принесли чай, и, наполняя чашку Мансурова ароматным горячим зельем, профессор сказал:

– Полно вам, вы ещё так молоды!

– Мне уже двадцать четыре, – беря в руку чашку чая, возразил Мансуров.

– Да, вот я и говорю: вы ещё очень молоды, поэтому и страдаете главной болезнью молодых – пессимизмом. Не переживайте, как и всякая болезнь, со временем он тоже пройдёт и уступит место более светлому мировоззрению.

– Вы считаете это болезнью?

– Конечно! Вот вы какой образ жизни ведёте? По полночи небось не спите, режим дня сбит, гимнастикой не занимаетесь, отсюда и все ваши страхи и опасения… Молодые люди обычно равнодушно и даже враждебно относятся ко всем мерам гигиены, в то время как с возрастом начинаешь ценить жизнь и охотно подчиняешься её требованиям. Эта разница в развитии чувства жизни и составляет одну из причин пессимизма у молодых людей. – Мечников сделал глоток чая и улыбнулся.

– Значит, по-вашему, если я изменю свой образ жизни, то мне можно будет и живописью заниматься, не мучаясь тем, что я не занимаюсь медициной?

– Если вы хотите рисовать – рисуйте. В конце концов, чем лучше организован человек, тем больше в нём развита индивидуальность. Если вы измените свой образ жизни, в вас пробудится чувство жизни, в которой вы будете способны и рисовать, и лечить людей, не мучая себя сомнениями о правильности того, чем вы занимаетесь. Только не бросайте науку. Наука не делает человека счастливым, но без неё он точно становится более несчастным.

Алекс ответил на это молчанием. У него внутри всё переворачивалось, но он старался не выдавать своего душевного смятения.

– Дай Бог… – наконец сказал он.

– Я не верю в Бога, Александр, – сделал ещё один глоток чая Мечников, – поэтому не советую никому полагаться на его вмешательство. Но я верю в то, что каждый человек должен стремиться к долгой, деятельной и бодрой старости, то есть много трудиться и реализовывать потенциал своих жизненных сил до такой степени, чтобы однажды, пресытившись жизнью, самостоятельно захотеть умереть. Не нужно бояться жизни, тогда и страха смерти не будет.

– Но как не бояться жизни, когда толком не знаешь, чем заниматься дальше? Мне уже двадцать четыре…

– Вы знаете, что у слепых слух развит не лучше, чем у зрячих, просто они больше внимания уделяют этому чувству, потому что лишены зрения. Так и с чувством жизни. Делайте, пробуйте, дерзайте, доводите каждый свой проект до конца, ищите, и с годами вы найдёте свой путь. Сегодня люди живут дольше, поэтому и чуть позже понимают, что жизнь конечна. Именно в этот момент в них и просыпается чувство жизни…

Тем временем в лаборатории настенные часы пробили пять. Мечников встрепенулся.

– Приходите ко мне на семинары и вскоре сами убедитесь, что я всегда выступаю за жизнь, во всём её многообразии. Знаете, меня за это даже прозвали «Лебединая песня», представляете? Ну, какой из меня лебедь?.. – Мечников похлопал себя по вместительному животу и рассмеялся. Затем он подлил себе ещё чай, глотнул и серьёзно посмотрел на Мансурова. – Так, теперь о полученном образце крови. Я уже отправил господину Ленуару своё заключение, но хотел бы дать более пространные объяснения полученным анализам. Вы знаете этого полицейского и лучше меня сможете объяснить, о чём пойдет речь.

– Вы обнаружили в ней яд? София была отравлена? – взволнованно спросил Мансуров.

– Не совсем. Вернее, не совсем традиционным способом. Как вы знаете, я много лет изучаю проблему клеточного иммунитета, в то время как мои немецкие коллеги – принципы работы гуморального иммунитета…

– Да, конечно, это мне ещё в Военно-медицинской академии рассказывали, – решил показать свои знания Мансуров. – В клеточном за иммунитет отвечают фагоциты и лимфоциты, а в гуморальном – антитела, которые лимфоциты вырабатывают вне клеток.

– О, я вижу, что вы знакомы с кое-какими результатами моих исследований… На мой взгляд, наши с Эрлихом теории не противоречат, а дополняют друг друга. Так вот, принцип вакцинации основан на введении в кровь антигенов. На эти антигены лейкоциты вырабатывают антитела и сохраняют информацию о возбудителе болезни. Таким образом, в следующий раз при столкновении с уже знакомыми антигенами организм распознаёт их и реагирует быстрее, не позволяя болезни развиваться.

– И как это относится к анализам крови Софии?

– Дело в том, что в её крови я обнаружил инфекционный агент, который имеет очень необычное строение. Я подозреваю, что этот инфекционный агент – от птиц, но уже прошёл несколько мутаций в более развитых существах… Подобных вирусов я ещё не встречал, хотя долгие годы изучал и тиф, и сифилис, и туберкулёз…

– А можно ли предположить, что его создал человек? – вскинул брови Мансуров.

– Человек? На земле существует столько микробов, вызывающих у людей инфекции, что достаточно их просто идентифицировать, специально создавать ничего не нужно: природа всё уже создала и продолжает создавать. Если человек подкован в вопросах микробиологии, то он может распространить найденный вирус. Однако и тут много подводных камней, ведь тогда возникает опасность заражения для самого учёного… Да и действовать нужно быстро, потому что вирус может существовать только в живом организме.

– Как, например, в крысе или подобной твари?

– Да, или в человеке… Мы только начали изучать вирусы и проблему консервации инфекционных агентов совсем недавно. Во Франции вопрос консервации поднимал Казимир Отто, но после нескольких неудачных попыток научное сообщество окрестило учёного шарлатаном. Вы знаете, как быстро у нас любят ставить клеймо, закрывающее все двери для человека со свежими, но непонятными большинству идеями.

– Хм, девушка была заражена? У неё на руках были синие ногти… Значит, это было не от яда, а от развития вируса? – продолжал спрашивать Алекс.

– А у умершей девушки посинели ногти?.. Интересно… Знаете, ядами мы и так ежедневно травим наш организм. Я имею в виду бактериальные яды, которые, например, скапливаются в толстой кишке. Поэтому я, к слову сказать, и советую всем каждый день пить йогурт с молочнокислой бациллой. Достигая толстой кишки, он оказывает там противогнилостное действие… Погодите, если у неё посинели ногти, то, вероятно, вирус, попав в её организм, вызвал гиперреакцию иммунной системы, которая запустила общее воспаление тканей… Это ещё серьёзнее, чем я думал, Мансуров! Если вирус окажется с повышенной контагиозностью, нам грозит большая опасность!

– А есть ли какое-то средство, которое может остановить действие его молекул в живом организме?

– Пока об этом рано что-то говорить, вирусология ещё находится в зачаточном состоянии… Я успел проверить только действие нескольких уже разработанных сывороток, и на сегодня только противочумная сыворотка Йерсена немного приостанавливает распространение молекул. Эта сыворотка разрабатывалась против лёгочной чумы, поэтому новый вирус, видимо, тоже поражает органы дыхания… Мансуров, я хочу продолжить свои исследования и написать доклад об этом новом вирусе. Девушка, кровь которой мне доставили из полиции, расскажите мне о ней поподробнее… Вы сказали, что её звали Софией?

– Да, только, боюсь, что вам не позволят проводить дальнейшие исследования её крови, потому что София фон Шён – дочь германского посла в Париже. Если я вправе давать вам советы, то, по-моему, лучше повременить с разглашением результатов полученных исследований…

Поезд замедлил ход и наконец остановился на станции Рюэй. Вокзал встречал пассажиров разноцветными афишами. На перроне осталась только горстка людей. Пройдя через здание вокзала, Габриэль Ленуар спустился по длинной застеклённой лестнице на площадь и подошёл к первому в очереди извозчику.

– К дому профессора Казимира Отто, – сказал он и уже собирался залезть в коляску, когда извозчик с недоумением обернулся и спросил:

– Мсье, это где? Адрес есть?

– Особняк «Плакучая ива».

– Чего?.. – не понял извозчик.

– К тому, у которого обезьяны были…

– А-а, к доктору, который обезьян убивал! Так бы сразу и говорили. Нет, я к нему не поеду.

– Как так не поедешь? А за что я тебе деньги плачу? – Ленуар аж задохнулся от такой наглости.

– Так и денег мне не надобно. Плохой у него дом. Не поеду, и всё! – Похоже, извозчик был решительным малым.

– Да у вас весь город называется Мальмезон! Разве это не значит «Плохой дом»? Это не мешает тебе разъезжать тут на своей кляче?

– Город городом. Назвали так, чтобы злые духи не приближались. Давно назвали, он с тех пор и стоит. Ришелье пережил, Наполеона пережил, да и нас переживёт. Вот вам и «Плохой дом». Даже твой доктор и тот не смог найти себе жильё в центре. Не принял его город. Живёт теперь на отшибе, у Сены…

– Плачу́ дву́шку – довезёшь меня до его улицы и покажешь, куда дальше идти. К самому дому ехать не заставлю, – сказал Ленуар тоном, не предусматривающим возражений. Извозчик нехотя стегнул лошадёнку, и они наконец-то тронулись.

– А что не так с профе… с этим доктором? – спросил Ленуар.

– Так живодёр он. Тот, кто зверюшек мучит, не может быть добрым человеком.

– Часто вы его видите в городе?

– Нет. Это даже к лучшему. Доктор заперся у себя в доме и никуда не выходит. Только Клемент ему помогает. Убирается и с рынка продукты приносит. Да и то только на неделе. А вам-то чего от него нужно? – Извозчик явно чувствовал себя хозяином города, поэтому Ленуар решил ответить прямо:

– А я из полиции. Еду потолковать с вашим доктором.

Извозчик от удивления крякнул и как-то сразу решил держать язык за зубами. Только когда приехали на место, он взял свои два франка, поспешно перекрестил Ленуара и крикнул ему:

– Берегите себя! Дом сторожат…

Ленуар стряхнул с пиджака дорожную пыль и двинулся в указанном направлении. Хм, кто же сторожит дом этого профессора? Не злые же духи?..

Особняк Казимира Отто действительно стоял прямо на берегу Сены. Вокруг двухэтажного дома росли ивы и каштаны. Калитка была открыта, но стоило Ленуару шагнуть на участок, как тут же пришлось остановиться. С левой стороны на сыщика зарычал чёрный ротвейлер, и по этому рычанию сразу стало понятно, что следующего шага, пожалуй, делать не нужно. На зов товарища с лаем прибежали ещё два крупных кобеля.

Теперь вокруг застывшего Ленуара кружили три пятидесятикилограммовые псины. Видимо, решали, съесть его сейчас же или оставить на ужин… Сыщик знал, что обнаруживать свой страх в таких случаях нельзя, и начал просто глубоко дышать, мысленно повторяя про себя латинский алфавит. На букве «О» наконец раздался голос хозяина:

– Вулкан! Вулкан, ты где? К нам кто-то пришёл?.. Цезарь, ты тоже здесь? И Дюк?.. Ах, надеюсь, мои мальчики вас не испугали? У нас нечасто бывают гости…

Казимир Отто вышел из дома в халате поверх пижамы. Это был маленький костлявый старец с пролысиной, седой короткой бородой и пенсне. Опираясь на трость, он, прихрамывая, подошёл к сыщику.

– Здравствуйте, профессор! Я из газеты Le Petit Parisien, хотел взять у вас интервью о ваших последних достижениях в исследовании медицины… Простите, что не договорился о встрече заранее: собирался отправить вам письмо, но не нашёл в справочнике адреса… Если я помешал, то могу зайти к вам в другой день.

– Из газеты?.. Ах, ну да, конечно-конечно… Проходите, буду рад, если вы составите мне компанию на ужин, – Казимир Отто прошёл за спину Ленуара и запер калитку. – Мальчики, дядя хороший, всё в порядке, поиграйте здесь пока…

Что у них за привычка: всех делить в этом городе на плохих и хороших? Впрочем, в данных обстоятельствах выгоднее, чтобы тебя относили к категории хороших. Ленуар последовал за профессором.

– Проходите… У меня небольшой кавардак, вы уж не обессудьте. С некоторых пор живу тут, так сказать, отшельником, доживаю свой век… Как там дела у господина Дюпона? – Профессор опустил связку ключей в карман и приветливо посмотрел на Ленуара.

– Вы хотите сказать, у Жана Дюпюи? Владельца нашей газеты? О, у него всё просто отлично…

Интересно, это проверка или профессор просто перепутал фамилии?.. Что ж, если проверка, то сыщик должен был её пройти…

– Рад слышать! Значит, у негодяя всё отлично… Видите ли, я переживал, что у него случится язва из-за того, что он позволяет печатать в своей газетёнке…

Ленуар остановился. Профессор иронизирует или уже немного того? Умом тронулся?

– Если позволите, я хочу принести официальные извинения за статьи, вышедшие о вас полгода назад. Сейчас многие учёные работают над созданием вакцин от опасных болезней, в том числе и от туберкулёза… И нашим читателям было бы интересно узнать, над чем сейчас работает Казимир Отто.

– Вы действительно хотите узнать, чем я занимаюсь? – Старик засунул руки в карманы халата так, что большие пальцы остались сверху. – Хорошо, пройдёмте тогда в мою лабораторию… Это там… Я устроил её на веранде, чтобы пореже включать электричество…

На веранде даже в сумерках было ещё светло. Ленуар по привычке обратил внимание на количество дверей: одна дверь отсюда вела в дом, две другие, судя по их размерам, – в уборную или кладовую, а четвёртая в парк.

В отличие от гостиной здесь царил идеальный порядок. Все стеклышки сверкали чистотой, и даже щипцы ярко отражали закатные лучи солнца. Ленуар ничего не понимал во всех этих установках, но одно можно было сказать наверняка: здесь почти всё новое!

– Вот он, мой храм науки, – обвёл рукой свою лабораторию Отто. – Правда уютно?

Назвать уютной химическую лабораторию у Ленуара язык не поворачивался, поэтому он достал свою записную книжку и карандаш и, с готовностью записывать каждое слово учёного, сказал:

– Я слышал, что несколько лет назад вы достигли больших успехов в своих исследованиях туберкулёза, но пока палочку Коха невозможно ослабить настолько, чтобы она защищала, а не убивала. Альбер Кальмет и Камиль Герен…

– Ах, святой тандем микробиолога и ветеринара!.. Вы думаете, их бычья палочка не убивает животных? Тоже убивает, однако они сидят на государственном иждивении в Институте Пастера в Лилле и работают. А между тем я настолько продвинулся в своих исследованиях, что даже ставил опыты на шимпанзе! Да, мои шимпанзе погибли, но и Рим не сразу строился. Уверен, что если мне здесь никто не будет мешать, то через три-четыре года я первым создам вакцину против туберкулёза! – В этот момент глаза Казимира Отто заблестели и стали ещё больше, чем стекла пенсне на его носу. – Вы только подумайте: в прошлом веке от чахотки умирал каждый десятый! Каждый десятый! Но теперь наука шагает вперёд. Скоро я создам новый институт микробиологии и назову его своим именем.

– Хорошо, Кальмет и Герен пытаются снизить вирулентность палочки за счёт исследований её поведения в бычьей желчи, глицерине и картофеле. Они называют свой будущий штамм вируса «БЦЖ», по своим фамилиям, а с какой средой работаете вы? – спросил Ленуар. Он был доволен, что сегодня, читая газеты, основательно подготовился к беседе с профессором на медицинские темы.

– Молодой человек, знаете ли вы, кто является главным переносчиком вирусов в нашем мире? – Казимир Отто подошёл к книжному шкафу, вытащил оттуда огромный том иллюстрированной медицинской энциклопедии и опустил его на письменный стол.

– Полагаю, что заражённые животные?

– А кто заражает животных?.. Не знаете? Насекомые и их личинки. А кто больше всех переносит на себе клещей? – Профессор открыл энциклопедию посередине и показал Ленуару. Там была изображена голова птицы, полностью облеплённая какими-то насекомыми. – Птицы! Птицы и являются на сегодняшний день главными переносчиками вирусов. Поэтому я собираю и исследую вирусы, собранные на птицах. Следует заметить, что птиц гораздо больше, чем коров, и мои исследования обходятся гораздо дешевле, чем опыты Кальмета и Герена. Если я поторопился с шимпанзе, то только потому, что хотел быстрее принести людям практическую пользу… Впрочем, думаю, что скоро мне всё-таки удастся возобновить свою нормальную научную деятельность…

– А сейчас вы разве не этим занимаетесь? – спросил Ленуар. Отто захлопнул книгу, помедлил, а потом сказал:

– Сейчас я занимаюсь подготовкой почвы. Если вам любопытно, то могу рассказать… Погодите здесь минутку, я сейчас приду…

Когда громкий стук трости об пол удалился в гостиную, Ленуар решил воспользоваться своим положением и посмотреть, куда ведут две боковые двери, заинтриговавшие его при входе в лабораторию. Первая дверь подалась вперед при первом же касании, словно привыкла к тому, что её часто открывают и закрывают. При этом сыщик вынужден был повернуться к гостиной спиной, но решил, что узнает о возвращении профессора по звуку трости. У стены возвышалась холодильная машина, похожая на ту, которую Ленуар видел в морге. Значит, тут хранят… Сыщик открыл одну из холодильных камер – там лежало что-то мохнатое. Труп обезьяны, черт побери!

Ленуар поспешно вышел обратно на веранду и заглянул за вторую дверь. Она вела в небольшую комнату. За окном росла ива, поэтому здесь было темно. После залитой светом веранды сыщик не сразу разглядел, что тут находилось. Постепенно глаза начинали привыкать. У зарешеченного окна стояла железная койка с матрасом. Под ней горшок. Ленуар подошёл ближе. В углу из рукомойника капала вода. Последний предмет мебели в комнате – тумбочка, служившая одновременно ночным и туалетным столиком. Ленуар наклонился к кровати и провел рукой по матрасу. Чёрт! На его пальцах осталась пара длинных волос… Рыжие… Кажется, эта комната служила не уборной и не подсобным помещением, а настоящей клеткой! Сыщик поморщился, посмотрел на стену напротив окна и замер. На стене было выцарапано несколько раз одно и то же имя: ««SOÑA», «SOÑA», «SOÑA»… Под одним из имён темнел кровавый отпечаток ладони и три черточки – количество проведённых здесь ночей? Боже мой…

Габриэль Ленуар отступил к двери, повернулся и… Последним, что он успел заметить, были безумные глаза профессора. Что-то с силой ударило сыщика по голове, Ленуар упал и потерял сознание.

Казимир Отто отложил том медицинской энциклопедии, достал из кармана шприц и, склонившись над своим незваным гостем, ввел всё содержимое шприца Ленуару в плечо.

После встречи с Ильей Ильичом Мечниковым Мансуров никак не мог успокоиться. Выходило, что в крови у Сони нашли очень опасный вирус, и если на клиническую картину не наложились дополнительные недомогания, то от заражения до смерти девушки прошло очень мало времени! Кому нужно было убивать Соню? Тем более таким отвратительным способом?.. Мечников упомянул о поражении лёгких… Если болезнь передаётся как туберкулёз, то её можно избежать. А если ею заражаются воздушно-капельным путем? Тогда всё население Парижа ждёт эпидемия. И, учитывая плотность населения, весь город придётся сажать на карантин, а с этим свободолюбивые французы никогда не смирятся. Представив возможные последствия эпидемии, Мансуров невольно вздрогнул.

В этот вечер художник впервые почувствовал на себе тяжесть клятвы Гиппократа. Мечников отправил Ленуару результаты анализов крови Сони. Но понимает ли полицейский, насколько опасен этот вирус для жителей всей страны? В голове Александра Мансурова все абстрактные картинки сложились в огромное эпическое полотно Николя Пуссена «Чума в Ашдоде», которое он видел в Лувре. Нет, надо было срочно поговорить с господином Ленуаром, объяснить ему, насколько всё серьёзно.

Приняв решение, русский студент парижского медицинского факультета ускорил шаг и свернул направо, в сторону префектуры полиции.

Здание префектуры показалось ему лабиринтом бесконечных коридоров, поэтому Мансуров был очень рад, когда наконец-то оказался в приемной Марселя Пизона. На вопрос о Габриэле Ленуаре секретарь сухо ответил:

– Его нет. Впрочем, с этим сыщиком такое случается каждый день! Он исчезает именно в тот момент, когда больше всего нужен…

– А вы не подскажете мне его адрес? Или где я могу его найти? – с надеждой в голосе спросил Мансуров.

– Простите, а вы тоже ищете Габриэля? – спросил его мягкий женский голос. Мансуров обернулся и увидел перед собой изящную девушку в шляпке с рыжим пером. – Этот шарлатан ничего вам не скажет, – продолжила она по-русски. – Вы ведь меня понимаете, да?

– А вы тоже из России?.. – растерялся Алекс. У девушки явно был французский акцент.

– Нет, но я предпочитаю изъясняться с вами на языке своей матери. Мы же в префектуре полиции, а здесь даже у стен есть уши! – почти шёпотом произнесла она.

Мансуров заговорщически кивнул и отошёл от стола секретаря.

– Вы близкая знакомая господина Ленуара? – спросил он девушку.

– С чего вы так решили?

– Вы назвали его по имени…

– Ах да, мы с ним близкие… Друзья… Меня зовут Николь Деспрэ, я работаю в Le Petit Parisien.

– Вы журналистка? Значит, вы просто охотитесь за новостями…

Девушка наморщила носик и сказала:

– Я журналистка, но здесь я охочусь не за новостями, а за шефом «господина Ленуара». Габриэль сегодня полдня просидел со мной в архивах, а потом отправился в гордом одиночестве в Рюэй-Мальмезон к какому-то странному профессору, который ставит опыты на шимпанзе… Этот профессор разрабатывает вакцину против туберкулёза и после обезьян собирается ставить опыты на людях!

– А как зовут этого профессора? – У Мансурова по спине снова пробежал холодок.

– Казимир Отто.

– Что?!.

– А по какому поводу вы хотели встретиться с Габриэлем? Вы знаете Казимира Отто?..

– Нет, лично я с ним незнаком… Мадемуазель Деспрэ, Николь, вы знаете, я сегодня беседовал с Ильей Ильичом Мечниковым… Он работает в Институте Пастера, наверняка вы о нём слышали…

– Русский профессор, который несколько лет назад получил Нобелевскую премию?

– Он самый. Так вот, он мне сказал нечто такое, что заставляет думать, что Казимир Отто работает не только над созданием вакцины против туберкулёза. И это «что-то» может представлять опасность для всех жителей Парижа… – сказал Мансуров и погладил свою бородку.

– Кто вы? – Николь задала вопрос, пытаясь окончательно определиться, можно ли доверять этому молодому человеку. – Тоже из Клуба кобальта?..

Мансуров на секунду задержал дыхание, а потом молча кивнул.

– Тогда вы знаете о смерти Софии фон Шён…

– О её смерти знает весь город. Но я знал Соню лично. Да. Мое имя Александр Мансуров. И теперь у меня есть все основания полагать, что Казимир Отто тоже знал её лично…

– Александр, я жду здесь Пизона уже битый час и не знаю, дождёмся ли мы его… Но, судя по вашим словам, Габриэлю угрожает опасность! Прошу, поедемте со мною в Рюэй! Надо спешить!

– А туда ещё ходят поезда?

Николь вытащила из своей сумочки записную книжку, посмотрела расписание поездов, делающих остановку в Рюэе, и со вздохом сказала:

– Нет, кажется, последний поезд ушёл туда час назад…

Руки ныли от боли, а издалека доносились слова знакомой песенки…

Когда Николь уже готова была сбежать из префектуры полиции, в приёмной появился Пизон. Его осанка и неторопливая походка явно выдавали в нём человека власти.

– Шеф, тут к вам… – начал было Каби.

– Пропустите их. – Марсель Пизон, не останавливаясь, как корабль плыл в свой кабинет. Перед входом он обернулся к секретарю и спросил: «Габриэль так и не возвращался?»

– Так, они это… Нет, пока не возвращался… – пролепетал Каби.

Журналистка и художник переглянулись, и девушка заговорила первой:

– Мы как раз по поводу Габриэля Ленуара…

Пизон прощупал посетителей глазами и пропустил к себе. Николь поёжилась от этого взгляда, но, закрыв за собой дверь, продолжила:

– Господин Пизон, Ленуару, кажется, угрожает опасность… Нельзя терять ни минуты…

– А вы, собственно, кто такая будете? – прогремел Пизон.

– Николь Деспрэ, из журнала Le Petit Parisien…

– Ах, значит, вы и есть та самая журналистка, охмурившая нашего доблестного Ленуара?

– Я…

Мансуров с удивлением посмотрел на Николь. Щёки девушки невольно покраснели, но шеф бригады краж и убийств, казалось, только этого и ждал:

– Да, вы, мадемуазель! Думаете, Марсель Пизон не узнает, кто скрывается под псевдонимом «Лис»? Или вы считаете, что можно просто так очаровать моего лучшего агента, а потом бравировать в своей газетёнке знаниями подробностей дела государственной важности?

– Но я…

– Не волнуйтесь, он мне о вас ничего не рассказывал. Габриэль из благородной семьи и никогда бы не скомпрометировал барышню. К тому же Габриэль неподкупен, поэтому единственным оружием, которым вы могли воспользоваться, чтобы вытянуть из него необходимые сведения, – ваше женское очарование. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сложить два и два. Со мной такой номер не пройдёт, имейте в виду!..

– Господин Пизон, умоляю вас… Я потом всё объясню, но сейчас нельзя терять время… Вызовите «мобильную бригаду»! – Николь схватила расхаживающего по кабинету толстяка за руку. – Вы ведь сами сказали, что это дело государственной важности!

Пизон вздрогнул и посмотрел на вцепившуюся в его локоть ручку. Такого напора он не ожидал. Николь вонзила в него все свои острые коготки.

– А что такое «мобильная бригада»? – спросил в этот момент Мансуров.

– Это новое подразделение полиции, Александр, – объяснила девушка, удерживая руку Пизона. – «Полицейские на автомобилях». Бывшие жандармы и другие чины полиции, которые имеют право выезжать в парижский регион для оказания помощи в расследовании преступлений…

– Да, банда олухов на колёсах! От них толку мало… Только их «помощи» ещё не хватало! – прогромыхал Пизон и рывком освободился от цепких женских ручек.

– Господин Пизон, это наш последний шанс! – продолжила наступление Николь, повернувшись к шефу полиции. – Вызовите «мобильную бригаду»: нам срочно нужно в Рюэй-Мальмезон! Габриэлю угрожает опасность! Раз вы уже знакомы с моими статьями, то должны быть осведомлены, как я могу написать в газете об обстоятельствах работы вашей бригады! Даю вам слово, что если мы не поедем в Рюэй, то я это сделаю!

Мансуров, кажется, опешил от такой решительности Николь. От удивления он не мог вымолвить ни слова, поэтому просто в ожидании повернулся к Пизону.

У последнего на лбу выступило несколько капелек пота. Он аккуратно достал из бокового кармана шёлковый платочек и вытер им свой достопочтенный лоб. Потом сел в кресло для посетителей и сказал:

– Нет. Сейчас уже поздно. И мой рабочий день окончен.

Николь повернулась и с умоляющим видом посмотрела на Мансурова. Однако врач-абстракционист только покачал головой. Тем временем Пизон продолжил:

– Да и как вы себе это представляете? Я звоню в их главный штаб на улице Греффюль, и они с радостью бросаются нам помогать? Разве вы не знаете, что они подчиняются не мне, а прокуратуре и судейским?

Теперь настала очередь удивляться Николь. Она повернулась обратно к Пизону и часто захлопала своими зелёными глазами.

– Спокойно! От Пизона ещё никто не уходил, – Пизон встал, обошёл письменный стол, выдвинул ящик, достал оттуда свой револьвер и засунул его себе за ремень. – За мной! У нас будет своя собственная «мобильная бригада». Или я не Марсель Пизон! А по дороге вы уж будьте любезны рассказать мне, почему в своё свободное время мне нужно срочно всё бросать и нестись с вами в какой-то парижский пригород. И если вы меня не убедите, я вас лично арестую и посажу за решётку, мадемуазель Деспрэ!

Раздался выстрел, и в следующий миг предплечье пронзила обжигающая боль. Габриэль покачнулся, и картинка перед глазами начала медленно переворачиваться вверх дном. Сыщик припал к стволу ивы, его тело медленно оседало на землю, а в глазах полыхала уже вся веранда проклятого дома. Из дома донёсся пронзительный крик, но Габриэлю показалось, что это происходит очень далеко. Его звала за собой тьма…

В то мгновение, когда сыщик уже думал, что можно просто закрыть глаза и отдаться на произвол этой тьмы, на фоне горящего дома появились псы… Как их там зовут? Собаки начали лаять и скулить ещё громче… Пора было отсюда убираться. Габриэль встал… Как же зовут этих псов?.. Они окружили дом, и пройти мимо них незамеченным не представлялось возможным. Однако сыщик повернулся и, сгибаясь, припустил к лодкам. Лодок было две, но только в одной из них были вёсла. Ноги подкашивались, руку словно парализовало… Как же зовут этих псов?.. Церберы, да и только…

Габриэль уже схватился правой рукой за нос той из лодок, в которой были вёсла, уже закинул одну ногу за борт, когда услышал, что сзади кто-то приближается… Сыщика охватил ужас. Значит, собаки его всё-таки учуяли. Он с трудом перевернул своё тело так, чтобы оно упало на дно лодки. В этот момент на него прыгнул первый ротвейлер. Габриэль рефлекторно повернулся – собака перелетела через лодку и упала в воду. Вулкан, Цезарь и Дюк!.. Вот как их звал Отто! Вулкан, Цезарь и Дюк…

Не дожидаясь следующей атаки, Габриэль из последних сил схватил весло, погрузил его в воду и оттолкнулся от земли. Лодку подхватило течением, она поплыла! Первый пёс поплыл к берегу, где его уже ждали двое других животных. Они рычали и лаяли на Ленуара, но в воду уже не заходили. Свой сторожевой долг они выполнили. Незваный гость быстро уплывал прочь.

Габриэль взял было весло, чтобы попытаться отгрести подальше от этого «плохого», очень плохого дома, но рука не слушалась, поэтому он просто упал на дно лодки и доверился течению.

В небе не было звёзд, а водную гладь начал охватывать туман. Казалось, Ленуар уже выбрался из горящего дома, уже добежал до спасительной лодки, но дыхание почему-то никак не успокаивалось. Сыщик вытащил из кармана часы Софии фон Шён. Они показывали десять вечера. Ленуар прижал их к груди. Всё тело ныло от боли, его словно парализовало.

Боже мой… Дом Казимира Отто сгорит, и с ним сгорят все возможные улики по этому запутанному делу… Прости меня, София… Габриэль закрыл глаза, но воспоминание о дочери германского посла быстро уступило место воспоминанию о Николь… Когда девушка целовалась с итальянцем, а сыщик смотрел на них с карниза третьего этажа… Это напомнило Габриэлю о страхе высоты. Ему стало казаться, что лодка застыла на высоте десяти метров над Сеной и почти не двигалась. Он с трудом открыл глаза, но смотреть было невыносимо больно. Из руки текла кровь. Габриэля бросило в дрожь от холода. Лодку закружило и понесло вперед. Сыщик держался, стоя на карнизе, протягивал руки к Николь, стучал в окно, но потом сделал неверный шаг, сорвался с карниза и полетел вниз… Агента Безопасности парижской префектуры полиции поглотила тьма.

25 мая 1912 г., суббота

Когда вокзальные часы показывали два часа ночи, в Рюэй-Мальмезон ворвался вихрь, от которого всех припозднившихся выпивох города зашатало ещё сильнее. Люди таращили глаза и, впопыхах перекрестившись, спешили укрыться в тёмных изгибах узких улиц. Колонну возглавлял чёрный автомобиль марки Renault. За ним, словно всадники Апокалипсиса, скакали четверо гвардейцев. «Мобильная бригада» Марселя Пизона прибыла в город.

Автомобиль шеф вёл сам. Рядом с ним сидел, почти упираясь головой в крышу, верный Турно, а с заднего сиденья вглядывались в ночь Александр Мансуров и Николь Деспрэ. Заметив, что в привокзальном кабаке ещё горел свет, они заты́кали пальцами по стеклу. Машина остановилась у входа. Турно открыл дверь и, высунувшись из неё, спросил, где находится особняк профессора Казимира Отто «Плакучая ива». Местные работяги уже успели изрядно выпить и расслабиться, поэтому городили всякую чушь.

На помощь пришла хозяйка заведения. Она вышла из кабака, вытерла руки о фартук и в ответ на повторный вопрос Турно, долго жестикулировала, указывая, в каком направлении посылает всю колонну. Когда «мобильная бригада» наконец растворилась в тумане, она сняла фартук, поспешно выпроводила из кабака последних клиентов и крепко заперла входную дверь на несколько замков.

«Плакучую иву» увидели издалека. Одержав сокрушительную победу над деревянной верандой, языки пламени радостными знамёнами взвивались над крышей дома. Колонна подъехала к особняку, и пассажиры высыпали наружу. При виде полыхающего здания, Николь застыла и не могла больше пошевелиться.

Пизон больно дернул себя за усы. Это всегда помогало ему сохранять спокойствие. Он огляделся вокруг, пытаясь собраться с мыслями. Журналистка уже того, сейчас разревётся… Вероятно, девушка действительно испытывает к Габриэлю сильные чувства. Мансуров, конечно, тут же бросился её утешать. Русские всегда такие экзальтированные… А этот ведь ещё и художник. Пизон даже фыркнул от негодования. Все его четверо всадников во главе с Турно большими глазами смотрели на пожар и на самого Пизона. Всем им было от него что-то нужно! А у Пизона, между прочим, скоро пенсия! От этой мысли старику стало себя жаль, но уже в следующую минуту он всё-таки взял себя в руки. Хватит нюни пускать! Он же шеф самой страшной полицейской бригады! Марсель Пизон! Легендарная ищейка Третьей республики!

В это мгновение громко завыли псы, и Пизон понял, что его так смутило при виде пылающего в огне дома. Вокруг не было ни души. Никто из соседей не кинулся помогать тушить огонь, никто не вызвал пожарных… Что это? Неужели все настолько ненавидели или боялись Казимира Отто?..

– Турно, отправь одного из ребят за пожарной бригадой, – деловито отдал свой первый приказ Пизон. – Остальные – за мной.

Но не успел он и шагу ступить за калитку, как почувствовал опасность. Даже усы зашевелились. Из тени ив на него смотрели красные глаза сторожевых псов. Пока они только рычали… Пизон поднял руку, чтобы гвардейцы не подходили, а второй медленно, очень медленно достал из кармана револьвер.

Собаки бросились на него первыми. Пизон молча поднял своё оружие и, почти не целясь, выстрелил сначала в одного, потом в другого пса, потом в третьего… Бам-бам-бам! Ни одного лишнего выстрела. Мысленно поблагодарив Бога за спасение и за то, что в револьвере оказалось достаточно патронов, Пизон сжал челюсть и принюхался. Вожак стаи должен быть только один. И сегодня это он.

Пахло горелым деревом и какой-то химией. Пизон махнул рукой, чтобы Турно с ребятами обошли весь дом, а сам продолжал принюхиваться и осматривать землю… Через десять минут Турно вернулся и ещё издалека начал докладывать:

– Вокруг никого нет! В веранде лежит одно обгоревшее тело, но, судя по лоскуткам халата, это не Габриэль. Вероятно, сам хозяин. До приезда пожарных здесь пока делать нечего – в дом не войти…

– Понятно, ждите меня здесь. – Пизон медленно, вразвалочку пошёл в обход. Он то и дело останавливался, разглядывая землю и траву. Издалека до него доносился плач Николь.

«Куда же ты делся, чертяка? – вертелось в голове старика. – Ты же всегда выходишь сухим из воды. Куда же ты запропастился?»

От этих мыслей от прежнего Пизона почти ничего не осталось. Теперь он вёл себя так же, как и десять лет назад, когда регулярно сам возглавлял операции и выезжал на расследования. Ноги ступали мягко, живот подобрался, а усы продолжали шевелиться.

За домом Пизон ничего не нашёл. От догорающего особняка всё ещё несло жаром, но с каждой минутой дышать становилось всё легче. Пизон остановился. Перед ним начиналась дорожка примятой травы, ведущая от веранды в сторону Сены. Вот оно! Полицейский подтянул на брюхе ремень и зашагал вперёд. Через несколько шагов он нагнулся под низко висящими ветвями ивы. На её стволе, кажется, виднелась кровь… Дальше след уводил к причалу. Пизон вышел на берег реки. Из воды торчали два колышка, к одному из них была привязана лодка, а второй был пуст. Значит…

– Турно, ко мне! – заревел Пизон. – Бери одного из своих людей, и отправляйтесь на лошадях прочёсывать левый берег, а второго отправляй обследовать правый…

– Так, а что искать-то, шеф? – с недоумением спросил Турно. – Плавающий в реке труп?..

– Лодку, лодку ищите! А в ней Габриэля Ленуара. Он, похоже, ранен… – Пизон качнулся от усталости, но взял себя в руки и прорычал в тишину ночи: – Чёрт побери! Если Ленуар выживет, я сам сотру его в порошок. Вот этими вот руками!

26 мая 1912 г., воскресенье

На небесах было холодно. С другой стороны, там ведь облака… От охватившей всё тело свежести Габриэль дрожал. Тело?.. А разве должен он что-то чувствовать, когда уже преставился и поднялся на небо? Штрих первый. Между тем тупая боль в правой руке нагло терзала плоть, да и дышать было трудно. Штрих второй. Наконец к его лицу прикоснулось что-то теплое. Всего на миг, но это касание было очень приятным. Штрих третий, и последний. Вырисовывалась пока абстрактная, но вполне достоверная картина, из которой следовало, что сыщик… застрял между земным и небесным мирами, и теперь у него встреча с ангелами?..

– Габриэль… Габриэль! – звал его по имени первый ангел. – Ты проснулся?! Доктора, позовите доктора!..

«Какой, к чёрту, доктор?.. Ой, наверное, на небесах чертыхаться не комильфо… – Ленуар попытался открыть глаза, но белый свет ослепил его. – К щеке снова прикоснулся ангел».

– Габриэль, ты меня слышишь? Это я, Николь!..

Ангела зовут Николь? Первый раз такое слышу…

– Ему холодно. Смотри, как он дрожит! Надо его согреть, – сказал второй ангел.

Голоса доносились издалека. В голове раздувались и лопались огромные разноцветные пузыри. Габриэль Ленуар ещё раз вздрогнул и стремительно полетел вниз, на землю.

– А-а-а! – закричал сыщик. Высоты он боялся больше всего на свете…

Но тут его кто-то схватил и крепко обнял. Лететь вдвоем было не так страшно. Габриэль замолчал и снова открыл глаза. Перед ним возникло лицо Николь. Николь? Его Николь? Николь, которая ещё недавно целовалась с Барди!..

– Господин Ленуар, как я рад, что вы остались в живых! – донеслось слева. Там, в обрамлении солнечных лучей, сидел Александр Мансуров. Русский держал его за левую руку и улыбался.

Габриэль моргнул и окончательно осознал, что его дух все ещё пребывает в теле, а тело валяется на больничной койке. От этой мысли на душе стало тепло и легко.

– Мы всю ночь вас искали! Некоторые уже потеряли надежду, но Пизон никому не давал расслабиться… Велел продолжать, и сам на автомобиле ездил с левого берега на правый чтобы контролировать поиски, – начал рассказывать Мансуров.

Сыщик попытался ещё немного привстать, но Николь решительным жестом снова уложила его на койку.

– Габриэль, ты лежи, лежи, тебе сейчас нужен покой, – добавила девушка, поправляя одеяло. – Доктор скоро придёт…

– Так вот, лодку нашли, но не в Буживале, а чуть выше по течению. Её крутануло в водовороте и прибило к берегу. Вас вытащил господин Турно… Высокий такой… Сказал, что очень вам обязан, поэтому в лепешку разобьётся, а вас спасёт.

Габриэль слушал, а сам смотрел на Николь. Зачем она здесь? Зачем она пришла его обнимать и накрывать одеялом после того предательства?

– Ты был таким холодным, Габриэль! Я уж думала, что ты умер! Хорошо, что Саша осмотрел тебя и заверил нас всех, что надо срочно везти тебя в госпиталь…

Саша? С каких это пор Мансуров стал для неё просто Сашей? В голове всё смешивалось и звенело.

– У вас же пулевое ранение, господин Ленуар! Много крови потеряли. А ещё я был убеждён, что Отто заразил вас тем же вирусом, что и Сонечку, – продолжил русский.

– Да, и когда мы довезли тебя сюда на автомобиле, то Саша устроил настоящий скандал, требуя, чтобы тебе выделили отдельную палату. А потом ещё настоял, чтобы тебе вкололи противочумную сыворотку Йерсена. Она, мол, ослабит действие вируса, – продолжила девушка.

– Хм, в общем, я, конечно, добился своего… – смущённо перехватил нить повествования Мансуров.

– Однако потом выяснилось, что Отто ввел тебе морфий! Наверное, он не хотел тебя убивать, а просто усыпить, как в своё время я… Это по анализам крови поняли. Уже после, – закончила рассказ Николь.

– Сколько же я проспал? – с трудом выговорил Ленуар.

– Ну… Уже больше суток… – ответил Мансуров.

– Больше суток?.. И вы всё это время находились здесь?

– Нет, мы сменяли друг друга. И да, сегодня воскресенье, вот вы и воскресли… Мы уже начали волноваться. Николь вообще две ночи почти не спала, молилась. Кстати, что-то доктор не идёт, пойду его ещё раз позову…

Габриэль с Николь остались наедине.

– Ты ведь была с Барди! В ту ночь… Почему ты здесь? – спросил сыщик.

– С Барди? – нервно рассмеялась девушка. – Ну что ты!.. С этим скорняком?.. Я с такими нахалами не встречаюсь!

Габриэль посмотрел ей в глаза, улыбнулся и снова отключился.

– Дядя, вытащи меня отсюда, иначе я сойду с ума! – Ленуар, набычившись, сидел на кровати и пытался кое-как разгладить торчавшие в разные стороны волосы.

– Нет, племянничек, это я сойду с ума! – Леон Дюрок подошёл к Габриэлю и поправил ему на кровати подушку. – Домой он хочет. Ишь, чего выдумал!

– Меня здесь кормят только холодным супом, – поднял указательный палец вверх Ленуар. – Здесь даже нет газет, дядя!

– Ох-ох, подумать только! Бедный мальчик! Не переживай, о тебе там пока ни слова.

– А о гибели Казимира Отто?

– О том сумасшедшем профессоре? О нём как раз много всего. Пишут, что он сгорел вместе со своей лабораторией, а на стене нашли выцарапанные Софией фон Шён автографы… Кажется, тебя можно поздравить с завершением дела! – Дюрок похлопал Ленуара по плечу и стал искать место опоры для своих ста десяти килограммов. При этом единственный деревянный стул с разорванной подкладкой никак не мог претендовать на почётное звание опоры.

Услышав новость, Габриэль встал с кровати и с видом пробудившегося от спячки медведя принялся бродить по палате. Дюрок опытным взглядом банкира оценил открывшуюся перед ним возможность и с облегчением опустил своё достопочтенное тело на освободившееся место.

– Я тут принес тебе счётную книгу твоих художников. – Дюрок закряхтел и полез открывать свой портфель. – На вот, вместо газет почитай… Всё равно потом в ваши полицейские архивы сдавать, заодно и в префектуру занесёшь.

Ленуар мрачно взял протягиваемый ему фолиант и положил его на прикроватный столик.

– Лучше отвези меня домой…

– Я тебе что, мальчик на побегушках? Мог ведь меня заранее предупредить, что собираешься геройски арестовывать профессора! Нет, сегодня я точно тебя никуда не повезу – даже не уговаривай. Посиди ещё вечерок на холодном супе! Подумай о своём поведении. – Дюрок уцепился за ручку своего портфеля и, хватаясь за поясницу, встал.

– Дядя…

– А что ты хотел, Габриэль? Ты ведь ничего не рассказываешь своему дяде, а потом за мной присылают нарочного и вызывают в больницу… Зачем ты вообще напялил на себя полицейскую форму?

– В нашей бригаде не носят форму…

– А ты не перебивай старших! С твоим-то умом, с моей поддержкой! Ты же горы мог бы свернуть!

Вместо ответа Ленуар подошёл к окну и посмотрел на цветущий при больнице сад. Горы сворачивать не хотелось. Хотелось их сохранить для потомков… Но ещё больше хотелось отсюда выбраться и заняться делом.

– Дядя, если ты заберёшь меня отсюда завтра утром, то обещаю, что подумаю о том, чтобы оставить службу в полиции.

Дюрок закатил глаза, махнул на Ленуара рукой и зашагал к двери. Однако, открыв её, приостановился и обернулся к племяннику:

– Хорошо. Завтра заеду за тобой в девять. Договорюсь, чтобы тебе дали сиделку.

– Какую ещё сиделку?..

Леон Дюрок на это только хлопнул дверью, и Ленуар услышал, как дядя топает по каменным плиткам больничного коридора. Сыщик открыл окно и с наслаждением вдохнул свежесть весеннего дня. Если бы палата находилась хотя бы на втором, а не на третьем этаже, то можно было бы сигануть вниз… Но до земли целых двенадцать метров, а для лазания по карнизам требовался особый душевный подъём, которого сегодня у Ленуара совсем не наблюдалось. Дело было раскрыто?.. Как-то не верилось. Отто сам сказал, что для Габриэля всё завершится самым трагичным образом. Потому что сыщик перешёл кому-то дорогу… Кого же профессор имел в виду?..

Когда через час к Ленуару постучались, он рассеянно водил по бумаге обгрызенным карандашом. На этот раз в палату заглянул сияющий Люсьен де Фижак.

– О, кажется, слухи о твоём предсмертном состоянии весьма преувеличены!

– Привет, дружище! Ни один приличный слух нельзя подтвердить или опровергнуть на сто процентов. – Ленуар встал с кровати и пожал товарищу руку. – Я рад, что ты пришёл проверить верность слухов! Меня ведь и вправду чуть не отправили на тот свет!

– Для без пяти минут покойника ты выглядишь неубедительно. И, кстати, я чрезвычайно этому рад! Держи вот, я принёс тебе…

– Что-нибудь почитать? – с надеждой спросил Ленуар.

– Землянику! Мать вчера принесла целую корзину, представляешь? А куда нам столько? – Де Фижак протянул другу слегка промокший от красного сока кулёчек ягод. К своему удивлению, сыщик достал одну из них, засунул в рот и с удовольствием причмокнул. Всё-таки как хорошо жить! После умственных упражнений уже всё его тело требовало восстановления физических сил, и ягоды прекрасно заместили, казалось бы, ничем не заменяемую мечту о котлете.

– Ого, какой выразительный получился чёрт! – Люсьен без разрешения взял рисунок Габриэля. – Никогда не думал, что тебя привлекают подобные сюжеты!

– Это всё моя чёрная натура! – засмеялся Габриэль, рассматривая вместе с другом плод собственного воображения. На бумаге рука совершенно отчетливо вывела силуэт и лицо кобольда, того самого лживого гнома, который согласно преданиям горняков воровал драгоценные металлы, отравляя людям жизнь…

Тут в бок сыщика что-то кольнуло. Виновницей оказалась деревянная коробка, торчавшая из кармана Люсьена.

– Смотри, что я ещё захватил!

– Шахматы?! А разве ты не думал, что я уже умираю?..

– Да, но я решил, что перед смертью ты не откажешь себе в удовольствии сыграть со своим лучшим другом в эту благородную игру. Ведь не откажешь, правда?

Габриэль ухмыльнулся, и ещё через пять минут они уже оба сидели по-турецки на пружинистой кровати сыщика, склонившись над шахматной доской.

Шахматы всегда упорядочивали мысли сыщика. Многие сравнивают шахматы с реальными сражениями, но на самом деле эта древняя игра была создана для того, чтобы избегать войн в настоящей жизни. К тому же шахматы были справедливее войны. Ведь разве существуют такие войны, в которых противники сходятся с одним и тем же оружием и в которых следуют одним и тем же правилам игры? Разный уровень шахматистов зависит только от подготовки игроков, от их опыта и способности контролировать свои собственные эмоции.

Габриэль начал с ферзевого гамбита. Зная, что игра предстоит против неуверенного в себе Люсьена, он сразу расставил ему ловушку для захвата более сильной позиции. Восприятие шахматиста опирается на память и опыт, а принятие решений зависит от его чувств. Люсьен был труслив, но опыта ему было не занимать, поэтому любезно подставленную Габриэлем белую пешку он брать отказался, предпочитая наступление на флангах.

Сыщик продолжил игру. Люсьен сделал рокировку, поменяв местами своего короля и ладью. Рассматривая новое положение противника, сыщик снова стал размышлять об убийстве Софии фон Шён. Король, который спасается, подставляя вместо себя ладью, то есть Казимира Отто… Сама же София напоминала ему ферзя на шахматной доске. Казалось, этой королевой дорожили все подозреваемые…

Тем временем чёрный король Люсьена был загнан в угол на своей клетке. Теперь исход игры казался Габриэлю предсказуемым и необратимым. Он сделал ход конём – шах! Чёрный король, спасаясь, вышел на белую линию противника. Габриэль отвёл коня в сторону. Люсьену оставалось только одно – принести в жертву своего ферзя. Белый слон съел ферзя и теперь тоже угрожал королю. Шах! Люсьен вернул короля в угол. Габриэль подвёл слона вплотную к королю. Теперь куда бы король ни пошёл, его бы съел либо конь, либо слон. Шах и мат!

Жертва ферзя тоже напоминала о смерти Софии фон Шён. Как и на шахматной доске, в жизни у короля не было выбора, и в страхе за свою тайну и жизнь он решил пожертвовать своей самой сильной фигурой… Но если это так, то скоро ему можно будет поставить шах и мат…

Принимая поздравления Люсьена, Габриэль откинулся на подушку. Если его догадка верна и преступник такой же расчётливый шахматист, как и сам Габриэль, то теперь его нужно было вывести из равновесия. В шахматах это можно сделать двумя способами: напугать противника атакой или спровоцировать его на глупую ошибку и разозлить. Когда игрок испуган, то его внимание фокусируется только на опасности и он не видит возможностей. Когда игрок злится, то он забывает об опасности и допускает ошибку за ошибкой. Значит, ставка будет на гнев… В любом случае его надо было вывести из спокойной системы шахмат в неуправляемый хаос реальности. Ведь ни одна армия не играет с одним и тем же оружием…

Закончив игру, Габриэль проводил де Фижака и отправил нарочного в парижскую префектуру полиции с запиской для Марселя Пизона. Осталось проверить всего пару деталей.

27 мая 1912 г., понедельник

Леон Дюрок поджал губы и громко сопел, пытаясь не сбить на своей «торпеде» невинных прохожих. Впрочем, он был уверен, что, учитывая обстоятельства, смерть регулировщика, который сейчас браво размахивал своей новенькой белой палочкой прямо перед носом банкирского автомобиля, не стала бы непреодолимым препятствием по дороге в рай.

Сзади лежал опухший от напичканных в него бумаг портфель, а рядом невинно сидел дорогой племянничек. И что это Габриэль задумал на этот раз? Ещё вчера он молил только о возвращении домой, а уже сегодня снова начинает манипулировать добрым, отзывчивым, безотказным сердцем своего родного дяди! Заставил сначала тащиться в банк за кипой документов, а теперь они ещё едут к Майерзу. Не сыщик, а сколопендра, способная напасть на змею!

Галерея Роберта Майерза находилась неподалеку от Банка Парижа и Нидерландов. Если бы не самолюбие Леона Дюрока и не тяжёлый портфель, то до неё можно было бы дойти пешком. Снаружи она напоминала английский книжный магазин, украшенный зелёной вывеской в стиле модерн, где большими буквами с изящными завитушками было выведено «Художественная галерея Роберта Майерза».

Владелец галереи встретил незваных гостей с английской вежливостью и самообладанием. По помещению сновали рабочие, и Майерз то и дело покрикивал на них, чтобы они не разбили японскую вазу или не уронили картину ещё никому не известного художника-авангардиста.

– Мы готовимся к новой экспозиции. Будем выставлять японский фарфор провинции Сацума и эстампы 1860-х годов. Вы, наверное, знакомы с их оригинальными мотивами, господин Дюрок, – улыбнулся Майерз банкиру. – Это, конечно, не классическое искусство, но очень советую присмотреться: вы ведь знаете, какой в Париже сейчас бум на восточную экзотику. Если этот остолоп так и будет стоять и лыбиться на эту вазу, я вам сейчас головы всем оторву! А ну, за работу!

Ленуар, с любопытством разглядывающий вазу, на которой волосатый японский бог сражался с морским драконом, вздрогнул и только потом понял, что Майерз обращался к грузчикам, толпившимся в противоположном углу зала. Сыщик достал из кармана часы Софии фон Шён и посмотрел, сколько ещё осталось времени до полудня. За работу так за работу! Он хотел было открыть рот, чтобы задать пару вопросов владельцу галереи, но тот его опередил:

– Господин Ленуар, вы не позволите мне поближе взглянуть на ваши часы? Если я не ошибаюсь, это ведь их Рубен Саламанка изобразил на портрете дочери германского посла?

– Вы не ошибаетесь. – Пока Дюрок разглядывал экспонаты будущей выставки, Ленуар протянул Майерзу часы. – Хотите их оценить? Сразу предупреждаю, что они не продаются.

Галерист так аккуратно взял протянутый ему предмет, словно он был усыпан бриллиантами. Осторожно открыв крышку часов, он покрутил их в руках, а затем попробовал нажать и вытянуть заводную головку, но ничего не получилось. Однако вместо досады Майерз закивал и с нежностью посмотрел на часы.

– Так я и думал, – сказал он вслух. – Сколько, вы сказали, за них хотите?

– Эти часы – собственность парижской префектуры полиции, господин Майерз. Они вам знакомы? Вы их уже видели?

– Хм, подобный экземпляр я, пожалуй, видел только на картине Саламанки. У меня в тот вечер возникли кое-какие мыслишки, но тогда я решил, что мы имеем дело с плодом богатого воображения нашего общего знакомого.

– В них есть что-то особенное? Они находились в частной коллекции одного из ваших клиентов? – предположил Ленуар.

– Нет, тут дело не в коллекции, а в механизме этих часов. Видите ли, господин полицейский, моя мать была из благородной английской семьи, а отец – потомственным кабинотье в женевском районе Сен-Жерве… Вы когда-нибудь о нем слышали? – Майерз вскинул бровь и ещё раз погладил пальцами корпус часов.

– Нет, но, полагаю, это как-то связано с работой в кабинете? – спросил Ленуар.

– Они все работали в специальных кабинетах на последних этажах, где было много света. В кабинотье отбирали самых искусных ремесленников, мастеров своего дела. Среди них были и ювелиры, и гравёры, и шлифовальщики, и часовщики… Мой отец как раз работал часовщиком. Под конец жизни он без своей лупы даже меня уже не видел…

Майерз опустил глаза, но звук падающей на пол коробки вернул его к действительности.

– Вот бараны безмозглые! – вскричал галерист, снова обращаясь к грузчикам. – Вам бы только на ярмарках бодаться! Каждый разбитый предмет буду вычитать из вашей зарплаты! Ох… Так о чём это мы?

– Вы говорили о часах, господин Майерз, – напомнил Ленуар.

– Ну да, ну да… Видите эту гравировку на циферблате? Такую делают только в Сен-Жерве. Мотив называется «женевские волны», и только кабинотье исполняют подобные волны идеально ровно, так, чтобы линии вокруг цифры «три» разъезжались чуть в стороны. Вот здесь, видите? – Майерз длинным ногтем мизинца показал на правую часть циферблата. – Это знак. Знак того, что эти часы с секретом.

– С каким секретом? – полушёпотом произнёс Ленуар.

– Ах, это мы узнаем, только когда придёт время, господин полицейский!

– Что вы имеете в виду?

– А то, что внутри часов имеется тайник. Обычно подобные часы заказывали для того, чтобы сложить туда записочку или прядку волос любимого человека… Тайник откроется только тогда, когда запас хода часов обнулится определённое количество раз – по запросу заказчика, – при этом Майерз закрыл часы и с лёгким поклоном протянул их Ленуару.

– Вы хотите сказать, что до этого срока тайник не откроется?

– Нет, если только их не сломать. Но в таких случаях обычно автоматически уничтожается и тайник…

– А ваш отец? Если он кабинотье, разве он не сможет нам помочь? – спросил Ленуар, разглядывая часы на своей ладони.

– Нет. Мой отец давно умер… Впрочем, я всё равно мог бы отправить часы на экспертизу через моего старшего брата. Если вы зайдёте ко мне через пару дней, я смогу вас с ним познакомить. Он как раз приезжает на неделю в Париж, чтобы посмотреть мою выставку.

Ленуар кивнул и собирался сказать что-то ещё, когда к ним подошёл взбудораженный банкир:

– Роберт, оставь мне пару эстампов этого Хо… Хоку…

– Хокусая? Отчего не оставить? Меня, правда, удивляет твой выбор, Леон. Я думал, что ты предпочитаешь фарфор… Всё-таки это классика, а ты всегда любил классику… – сказал Майерз, поглаживая свою бриллиантовую брошь на пиджаке.

– Нет, что я буду делать дома с такой вазой? А вот эти барышни, – ответил Дюрок, показывая на изображения девушек в ярких кимоно, – всегда смогут поднять мне настроение. В общем, запиши их на моё имя.

Пока Майерз делал запись в своей книге заказов и обменивался с Дюроком своими впечатлениями от эстампов японского гравёра, Ленуар вспомнил цель своего визита. Когда дядя уже пошёл садиться обратно в автомобиль, сыщик повернулся к владельцу галереи и спросил его о судьбе картины Рубена Саламанки.

– Ах, господин Ленуар, – ответил Майерз. – Если я покупаю у кого-то картину, то уже знаю, кому её предложить… Картина продана в частную коллекцию.

– В частную коллекцию? И кто же её у вас купил?..

Каждого гостя, одного за другим, просили расписаться в списке присутствующих на будущем собрании и провожали в Синюю гостиную, украшенную аллегориями «Времен года». Об историческом цвете гостиной напоминали только синие тона картин Юбера Робера на стенах и мраморная отделка камина. В остальном в белых рамках пилястров и дверей помещались традиционные изображения знаков зодиака. Повсюду сверкала позолота. Особенно ярко выделялись лебеди с широко раскрытыми крыльями.

Хозяин посольства вошёл в гостиную только после того, как здесь собрались все приглашённые гости: члены Клуба кобальта, Николь, Анаис Марино, Дюрок, Пизон, Каби и Ленуар. Лицо Вильгельма фон Шёна не выражало ничего из того, что оно не должно было выражать по дипломатическому протоколу. Однако в первых же его словах проскользнули нотки неудовольствия, причина которого, впрочем, была понятна всем собравшимся:

– Здравствуйте, господин Ленуар! Надеюсь, что у вас есть веские причины собирать в посольстве этих любезных господ.

Вильгельм фон Шён проследовал к единственному, оставшемуся незанятым креслу с мягкими подлокотниками, сел и закинул ногу на ногу.

– Да, Габриэль, надеюсь, что ты не просто так нас собрал, – сказал Пизон. – У господина посла и без того много важных дел, а убийца Софии фон Шён найден и понёс высшую меру наказания.

– У меня тоже много важных дел, Габриэль, так что не тяните – добавил без церемоний Барди.

– Что ж, приступим, господа, – начал Ленуар. – Как вам известно, мне, как агенту Безопасности парижской префектуры полиции и члену бригады краж и убийств, было поручено расследование дела о таинственной смерти Софии фон Шён…

Дюрок нахмурился и, подперев ладонью голову, тяжело вздохнул. Николь напряжённо следила за реакцией всех присутствующих.

– Смерть этой очаровательной девушки потрясла меня. Судьбе было угодно, чтобы я имел удовольствие познакомиться с Софией незадолго до её исчезновения и смерти. Не удивляйтесь: именно от неё я узнал о существовании Клуба кобальта.

В ходе расследования я вскоре убедился, что её смерти мог желать почти каждый из присутствующих.

Взять, к примеру, вас, Энрико Барди. Казимир Отто говорил о том, что его заказчик «хотел подарить Парижу вирусный букет». Но на самом деле речь ведь шла не о развитии науки, а о вирусной атаке, о войне и об уничтожении целой нации! Для того чтобы решиться на подобную атаку в масштабе всей страны, как же нужно ненавидеть и даже презирать французов? Нормальному человеку такое бы и в голову не пришло, но вы, Барди, – увлечённый футурист, прославляющий смерть. Позвольте напомнить вам отрывок из манифеста Клуба кобальта: «Кобальт – цвет униформ, а мы – это война! Война очищает от слабости и заблуждений. Война вдыхает в нас жизнь, и мы светим, как факелы в темноте, мы светим и сжигаем сетчатку человеческих глаз ярким синим пламенем!»

– Я и не отказываюсь от своих слов! Согласитесь, было бы глупо писать манифест о том, во что не веришь. Вы сами скоро убедитесь, что я прав. Война очистит Европу, а потом все её страны станут под синее знамя кобальта, – с вызовом сказал итальянец.

– Значит, я не ошибся в своей оценке, Энрико. Для вас лозунги и идеи значат гораздо больше простой человеческой жизни… Впрочем, не все члены клуба чтили эти громкие слова, предпочитая им сытные обеды и шуршание новеньких банкнот. Вы, например, Джозеф, рисовали с Софии порнографические карточки, продавали их в бордели и одновременно шантажировали девушку, выманивая у неё деньги…

– Что?! – вскричал Вильгельм фон Шён.

– Да, но не волнуйтесь, мне удалось изъять эти изображения. Однако вы, Хоппер, возможно, боялись, что София всё расскажет отцу? Когда мы чего-то боимся, мы способны на самые страшные вещи. Вы, например, могли продать Софию Казимиру Отто для опытов, как когда-то продали ему двух шимпанзе? Упоминаемая в одной из статей «американская семья Х.» – это ведь не семья Икс, а семья Хоппер, не так ли?

Хоппер молча скрестил руки на груди и отвёл глаза в сторону.

– Джо, как ты мог до такого опуститься?.. – с укоризной заметил Маркус. – Соня была невинным созданием, а ты…

– Невинным созданием, господин Краузе? А разве не вы постоянно пытались опекать девушку, оберегая её честь и достоинство от посягательств других художников? Разве не считали её поведение постыдным для дочери германского посла и для немки в целом? Вы были одержимы девушкой настолько, что даже после её смерти собирали наброски, сделанные с Сони. Вы хотели, чтобы она принадлежала только вам. Это вы называете нравственностью? А когда выяснилось, что Софию соблазнил один из художников, вы начали её презирать настолько, что решили убить, чтобы спасти репутацию её отца и своего государства. Разве не вы следили за ней и Пьерелем в Шату? Вы считаете это нравственным? – Каждое слово Габриэля словно било Краузе плёткой по лицу.

– Я её не убивал, – тихо сказал немец. – Если её кто-нибудь и хотел убить, так это наш Аоки. Он всегда её ненавидел.

Глаза японца загорелись праведным гневом, но он на то и был японцем, чтобы не бросаться на обидчика на людях, да ещё и в германском посольстве.

– Да… Хиро Аоки любил и одновременно боялся Софию. Не удивляйтесь, Аоки-сан, я ведь заметил, как вы тщательно старались скрыть чувства, которые в вас пробуждала эта девушка. Для этого достаточно сравнить ваши наброски углем с отстранёнными картинами, которые вы пишете маслом. Вы видели в Софии угрозу всем принципам искусства, выбранного вами в качестве ориентира, угрозу всем устоям вашей жизни… В Софии вы видели терзающего вас демона, а за это действительно можно решиться на убийство.

– Я был о вас лучшего мнения, Ренуар-сан, – резко сказал Аоки.

– А я ещё не закончил. В любой игре есть несколько ходов, не так ли? Пожалуй, господин Саламанка со мной тоже согласился бы. Он знает толк в играх. К сожалению, старые привычки иногда сильнее, чем стремление к новой жизни, особенно когда в ответ на признание в любви получаешь только презрительную насмешку, да, Саламанка? Ведь вы не просто провели с Соней ночь, вы хотели отомстить ей за то, что она любила другого. Как говорится, от любви до ненависти один шаг… Это относится и к вам, господин Пьерель.

– Прекратите этот балаган, Ленуар! Я не позволю отзываться подобным образом о моей дочери! – воскликнул Вильгельм фон Шён. – С меня довольно! Потрудитесь…

– Потерпите. Я почти закончил. Осталось совсем немного, господин фон Шён. Истина не любит спешки. Убить Софию могла и мадемуазель Марино, ведь из-за Софии вы лишились ряда ангажементов, а также внимания со стороны членов Клуба кобальта… Что вам стоило, например, сговориться с Александром Мансуровым, единственным художником, разбирающимся в медицине, чтобы тот помог вам избавиться от соперницы, а самому себе от надоедливой влюблённой девочки?

– Ленуар, надеюсь, что вы знаете, что делаете… Я ведь помогал вам во время этого расследования, мы с Николь вам жизнь спасли! – растерянно заметил Мансуров.

– Да, а до этого Николь вводила мне снотворное, тоже, видимо, пытаясь мне помочь…

– Но, Габриэль!.. – вскрикнула обвиняемая и густо покраснела.

– Хорошо, давайте разберёмся теперь в том, как именно была убита София фон Шён. Девушку кто-то отвез в Рюэй-Мальмезон к профессору Казимиру Отто, который запер её у себя в лаборатории и заставил вдохнуть смертельно опасный вирус. У Софии действительно недавно обнаружили туберкулёз. На фоне развития этой болезни новый вирус распространился очень быстро. Девушка умирала, однако ей удалось сбежать из своей темницы и сесть на лодку, пришвартованную у берега дома. Я сам пару дней назад оказался в подобной ситуации, поэтому знаю, о чём говорю. К сожалению, девушке повезло гораздо меньше, чем мне, и, ослабленная вирусной инфекцией, она скончалась в ночь побега.

– А почему вы решили, что Отто заразил её этим вирусом, вскрытия же не проводилось? – спросил Пьерель.

– Нет, не проводилось. Но ещё при осмотре трупа я заметил, что у девушки синие ногти, а воспаление, несвойственное туберкулёзу, было подтверждено результатами микробиологического анализа крови Софии фон Шён, который мы сделали в Институте Пастера. Кроме того, сам Казимир Отто во время нашего с ним краткого разговора не скрывал, что он испробовал один из своих вирусов на Софии.

– Ленуар, вы нас собрали, чтобы пересказать содержание последних выпусков газет? – перебил сыщика Саламанка. – Не следовало беспокоиться: читать мы ещё не разучились… Если Соню убил этот сумасшедший профессор, то зачем вам разыгрывать перед нами весь этот спектакль?

– Потому что профессор Отто был всего лишь исполнителем, Саламанка. Он выполнял данное ему поручение. Давайте ещё раз вернёмся к нашим вопросам. Кто не любит французов? Кто использовал Соню в собственных интересах, ради своей карьеры? Кто не мог терпеть постыдное поведение немки и пытался его скрыть? Кто искал её любви и признательности, а в ответ получал только насмешку? Кто не замечал любви Сони, предпочитая видеть в ней только капризную девчонку? Кто завидовал естественности в поведении Сони?

– Кто, Габриэль? – повторила вопрос Николь.

– Ваш сын, господин посол! Именно его фотография висит у вас в кабинете. Ваш сын, которого вы назвали в честь себя и императора Вильгельмом…

– Что?.. Ленуар, вы в своём уме? Кто вам дал право выдвигать необоснованные обвинения против моего сына? – воскликнул Вильгельм фон Шён-старший.

– Господин Дюрок, покажите, пожалуйста, документы, подписанные банком на учреждение Саксонского промышленного общества.

– А при чем тут эти документы? – спросил Краузе.

– Это вы мне должны рассказать, господин Краузе. Или вы не знаете, как добывают кобальт? Хм, странно, в счётной книге вашего художественного объединения об этом написано очень подробно.

– Ага, вот, значит, куда подевалась вся отчетность! Вы у нас её украли! – закричал Барди.

– Не совсем так. Её выкрал господин Пьерель, который подозревал в убийстве Сони именно вас, Барди. К сожалению, у него не хватило терпения и опыта работы с бухгалтерскими документами, чтобы сделать те выводы, к которым пришёл я. А выводы оказались очень простыми. Кобальт добывают из никелевой руды. Одним из главных меценатов Клуба кобальта является Саксонское общество по добыче этой руды. А его учредителем является Вильгельм фон Шён. Посмотрите на подписи сами.

Леон Дюрок вытащил из своего туго набитого портфеля несколько папок и разложил их на столе. Ленуар показал присутствующим документы и продолжил:

– Таким образом, выходит, что большая часть средств на Клуб кобальта поступала от общества, основанного Вильгельмом фон Шёном-младшим. А прибыль Клуба в основном тратилась на краски «кобальт», о чём свидетельствуют записи счётной книги. Только ни один художник не нуждается в таком большом объёме синей краски… Поэтому излишки вы, господин Краузе, передавали в кассу германского посольства. А потом их отправляли на финансирование деятельности Казимира Отто по коллекционированию вирусов. И «СО» из бухгалтерской отчётности значит не «кобальт», а «Казимир Отто».

– А почему вы решили, что этим занимался я? – встрепенулся Краузе.

– Потому что вы единственный, кто разбирается в бухгалтерских вопросах и умеет оформлять счётные книги так, чтобы эти записи не вызывали никаких дополнительных вопросов. К тому же из бухгалтеров мало кто знает, сколько именно художникам нужно краски, правда? Вильгельм фон Шён действовал из Берлина и вёл с Казимиром Отто переписку. К счастью, часть её сохранилась после пожара. Переписка велась на немецком языке. Господин Пизон уже приказал задержать Вильгельма фон Шёна-младшего и…

– Что вы мелете, Ленуар? Это не мой сын! Ваши заключения ни на чём не основаны! – сказал Вильгельм фон Шён и вскочил со своего кресла. – Отто даже по-немецки не говорил!

Сыщик выдержал паузу и посмотрел на посла. Вот оно. Стоит нарушить стройную систему шахматиста и ввести в игру новую фигуру, как он взрывается. Шах и мат, господин посол.

– Господин фон Шён, а откуда вам известно, что Казимир Отто не говорил по-немецки?

Посол от неожиданности запнулся. Все взгляды были обращены в этот момент на него.

– Всё правильно… Всё правильно, господин фон Шён. Казимир Отто не говорил по-немецки. И вы только что подтвердили, что знали его лично. Только этой детали мне и не хватало. Подпись в учредительных документах промышленного общества тоже не принадлежит вашему сыну, она принадлежит вам. Давайте сравним её с подписью, которую вы поставили в книге посетителей посольства.

Ленуар взял у Каби первый лист протокола и сравнил его с подписью документа из папки своего дяди. Подписи явно были сделаны рукой одного и того же человека.

– Казимиром Отто управляли вы, господин фон Шён, – подвёл итог Ленуар. – Именно вы, окончательно убедившись, что никто в Париже не будет прислушиваться к вашим рекомендациям, однажды решили снять с себя обвинения в мягкотелости и безвольности и отомстить французам по-своему. Именно у вас созрел план, как от них избавиться с помощью вирусов, собранных Отто.

Габриэль Ленуар вытащил из кармана часы и показал их собравшимся.

– В тайнике этих часов вы закрыли ампулу одного из вирусов, разве я не прав? Её передал вам Казимир Отто. А когда часы пропали, потому что София их взяла, чтобы откупиться часами от Хоппера, вы запаниковали и вызвали Отто к себе. София подслушала ваш разговор и узнала о вашем плане. Вы думали, что она вас поддержит, но дочь любила Францию, она любила людей и, узнав обо всём, вместо поддержки стала угрожать, что обратится в полицию. Если бы полиция обо всём узнала раньше, это поставило бы крест не только на вашей карьере, но и на карьере вашего сына. А сына вы любили больше всех. Недаром же в вашем кабинете висит только его портрет. Софию вы тоже любили, до приезда во Францию, когда она ещё вас слушалась и вела себя как примерная дочь. Наконец, София болела туберкулёзом, поэтому её смерть не привлекла бы к себе большого внимания. Вот только перед смертью девушке удалось сбежать… Вы восприняли её поведение как предательство. Знайте, что она тоже считала, что вы её предали и перед смертью вас не простила. В темнице София нацарапала на стене не своё имя, а «SOÑA», чтобы ещё раз обратить внимание полиции на часы. Когда Софию нашли в лодке, вы подумали, что часы у неё забрал Отто или она их потеряла. А когда выяснилось, что они были у меня, вы несколько раз организовывали за мной слежку и даже наняли апача, чтобы тот украл или отобрал у меня эту опасную улику.

Вильгельм фон Шён молчал, как, впрочем, и остальные гости Синей гостиной. Наконец молчание нарушил Пизон:

– Габриэль, мы проверим твои выводы, но как ты догадался, что за Клубом кобальта стоит господин посол?

– Последним штрихом к этой картине стало признание Роберта Майерза сегодня утром. Он подтвердил, что все портреты Софии фон Шён он скупал для отца девушки, то есть для вас, господин фон Шён. К тому же на картине Саламанки были изображены часы Софии… Рискну предположить, что именно вы покупали через посредников все картины Энрико Барди и Винсента Пьереля. Вам ведь не хотелось, чтобы пострадала репутация семьи фон Шён. Получая всё новые и новые заказы на портреты Софии, Барди просто ничего не оставалось, как снова и снова предлагать ей сеансы натурщицы. Это позволяло вам держать под контролем не только деятельность большинства членов Клуба кобальта, но тайное увлечение своей дочери.

Вильгельм фон Шён оправился от первого потрясения и сказал:

– Вам ничего не удастся доказать, господин полицейский. Все ваши умозаключения высосаны из пальца.

– Лаборатория Отто сгорела, но мы отправим часы Софии на экспертизу в Женеву. Уверен, что в них найдётся последний кусочек этой мозаики.



28 мая 1912 г., вторник

Когда они договаривались вместе позавтракать, Люсьен де Фижак не предполагал, что Ленуар постучится к нему уже в семь утра.

– Ты откуда так рано, демон? – спросонья возмутился художник.

– Из кошмара твоих снов. – Габриэль самодовольно улыбнулся и, обняв Люсьена за плечи, взъерошил его и без того взлохмаченные волосы. – Я принёс венские булочки, старик! Они ещё горячие. Где у тебя тут кофейник?

Де Фижак подошёл к столу, смахнул рукавом халата половину тюбиков с красками на пол и поставил вместо них две чистые кружки. Потом он сел на стул и, пока Габриэль чем-то гремел в кухонном закутке, снова закрыл глаза. Именно в таком положении и застал его сыщик, когда вернулся в комнату с завтраком и ароматным кофе.

– Если ты сейчас же не укусишь свою булку, то, пожалуй, я откушу тебе ухо! – заревел неожиданно близко Габриэль.

Люсьен проснулся. Сыщик распахнул окно и устроился рядом уплетать завтрак. Робкие розовые лучи солнца уже прокрались в комнату, но ещё не успели притащить за собой жару. Дышалось на удивление легко. На перекладину балкона сел голубь. Люсьен отломил кусочек булочки и бросил на пол. Птица повертела головой, а потом спустилась, склевала угощение и, громко захлопав крыльями, улетела. Художник улыбнулся. День начинался хорошо.

– Слушай, Люсьен, а с чем у тебя ассоциируется мир? – спросил Габриэль.

– Мир?..

– Да, мирное время, когда нет войн, нет страха…

– Хм, ну у тебя и разговорчики под утро… Ты что, всю ночь не спал? – подмигнул другу Люсьен.

– Ты же меня знаешь…

– Мир у меня ассоциируется с плодородной почвой, молодыми побегами, новой жизнью… Когда природа показывает нам, что всё проходит, что пустота не вечна и что рано или поздно все раны затянутся…

– Хм, забавно. – Габриэль взял один из листов бумаги и начал рисовать. – А у меня мир ассоциируется с голубем.

– Почему? – спросил Люсьен.

– Наверное, потому, что он быстро прилетает, поворкует и тут же улетает.

Габриэль набросал на бумаге голубя с раскрытыми крыльями и показал Люсьену. Художник взял другой карандаш и подрисовал этому голубю в клюве маленькую веточку с зелёными листиками.

– Смотри, пусть тогда твой голубок хотя бы засеет мой город чем-нибудь полезным! Парижу так не хватает зелени!

Габриэль рассмеялся, посмотрел и отложил рисунок.

– Кажется, на прошлой неделе, выйдя из больницы, твой покорный слуга сумел спасти половину Франции!..

– Габриэль, как я рад, что теперь ты стал инспектором Жювом, спасающим мир от Фантомаса! Может, ты поэтому и пришёл сегодня ко мне? Я ведь тоже живу на улице Бонапарта, как комиссар Жюв…

– Брось читать эти бульварные романчики! Нет, мне просто хотелось позавтракать и поведать кому-нибудь о своих заслугах перед отечеством…

Люсьен вздохнул и кивнул.

– Валяй… А я пока порисую.

Через полчаса красочного монолога Габриэля Ленуара о своих подвигах Люсьен оторвал глаза от своего рисунка ещё одного голубя и спросил:

– Кстати, с чего ты решил, что у фон Шёна психология шахматиста?

– Майерз говорил, что играл с ним однажды в сальто, его как раз называют «немецкими шахматами».

– И же что теперь стало с нашим послом Германии?

– А что с ним станется?.. У него ведь дипломатическая неприкосновенность, такого не арестуешь. Только после подобного фиаско я думаю, что его теперь задвинут в долгий ящик. Всерьёз его уже никто воспринимать не будет. Во всяком случае, в Париже. Лепин на всякий случай приставил к нему филёров. Официально смерть его дочери на руках Казимира Отто, а тот из поляков, так что честь Франции осталась незапятнанной.

– Вот это профессор… Ай да фантазёр… Надо же такое придумать! Хранилище всех болезней! Захотел – передал вирус на разработку вакцины, которая спасёт полмира, захотел – создал биологическое оружие, которое эту половину мира уничтожит… А что художники? Они ему помогали?

– Нет, их использовали как красивую ширму с китайскими картинками. Фон Шён с детства не выносил художников. Вероятно потому, что его отчим тоже был художником…

– Правда?.. Наверное, мать больше любила отчима, чем бедного Вильгельма… И что теперь? Твои бывшие подозреваемые создадут новый клуб?

– Нет, Хоппер вообще решил вернуться в Америку. Его и след уже простыл. Русский из врача-абстракциониста решил стать просто врачом и учиться в Институте Пастера бороться с болезнями. Аоки – свободный электрон, стремящийся к фиксации мимолетных впечатлений, так что, вероятно, так и останется учеником импрессионистов… Пьерель теперь рисует афиши, обещал даже нарисовать пару иллюстраций для статьи Николь. Краузе переживает очень сильное разочарование в своих менторах, так что его будущее остается очень туманным, но он точно не командный игрок… Если кто-то и захочет организовывать новый клуб, то только Барди с Саламанкой, но это уже будет совсем другая история…

– А часы? Ты сдал их в архив или оставил себе?

– Нет… Часы мы прошляпили. Турно отвёз их к Майерзу, чтобы официально потом отправить на экспертизу в Женеву. Однако на следующий день, ещё до приезда брата Майерза, часы кто-то украл. Не удивлюсь, что к этому приложил руку сам владелец галереи, но это уже не важно. Не может же в таком маленьком тайнике прятаться какая-то большая опасность. Я даже не уверен, что там ампула с вирусом. Майерз сам говорил, что туда от силы поместится записочка или прядь волос. Думаю, что часы заказал не кайзер, а сам Вильгельм фон Шён, иначе бы на них была не баронская, а императорская корона. Хотел подарить сыну или дочери, а заодно и вложил туда подарочек. Немцы любят подобные сентиментальные штучки… Кстати, сколько уже времени?

– Пять минут десятого.

– Тогда мне пора. Кажется, сегодняшний день я проведу в очень приятной компании, старик!

– Значит, моя компания тебя не устраивает?

– У тебя есть один неисправимый недостаток, чтобы твою компанию можно было бы назвать очень приятной, – сказал Габриэль Ленуар и подмигнул другу.

– Какой же?

– Ты мужчина!

Шербург, 28 мая 1912 г., вторник

Утонуть на трансатлантическом пароходе Джозеф Хоппер не боялся. Да, месяц назад все ещё оплакивали погибших на «Титанике», но он выбрал немецкие четыре трубы «Кронпринца Вильгельма». Этот теплоход постарше, зато уже проверен десятком лет эксплуатации. В таких вещах важен не лоск, а функциональность.

Напомаженный бриллиантином Хоппер зашёл в свою каюту первого класса и с облегчением вздохнул. В окошке иллюминатора уменьшался Шербург, а в животе уже урчало от предвкушения вкусного обеда. Американец вытащил из кармана часы и усмехнулся. Вот он, его билет в Америку! Теперь он вернётся к семье не с пустыми руками. Посол хорошенько раскошелился, чтобы Хоппер выкрал часы у Майерза. Дело оказалось не только выгодным, но и простым. Они с Майерзом всегда ладили, да и язык у них общий…

Зачем этому сумасшедшему папаше часы? Сейчас ему всё равно не до сантиментов и слёз о погибшей по его вине дочери. Хоппер ещё раз поздравил себя с тем, что принял единственное правильное решение: взять и деньги, и часы и свалить обратно в Америку. В конце концов, у него больше прав на сувенир в память о Соне. Она ведь сама когда-то отдала ему эти часы…

В общем, бай-бай, старый континент! Да здравствует новая жизнь! Ещё каких-то шесть дней, и он богачом спустится с трапа в Нью-Йоркском порту… Сколько там сейчас времени? Часы на туалетном столике показывали двенадцать двадцать пять. Хоппер завёл часы Софии фон Шён и повесил их на цепочке себе на жилетку. Перед выходом из каюты американец посмотрелся в зеркало, приосанился и остался очень доволен собой. В отражении покачивались часы. На них читалась надпись «VI AÑOS»[5].

«Его топят, а он не тонет». Латинский девиз Парижа.

Современная площадь Шарля де Голля, на которой расположена Триумфальная арка.

Кекуок – зажигательный танец-марш, зародившийся в Новом Орлеане.

«Кафе Мира» (фр.).

«Шесть лет» (исп.).