Когда до чемпионата мира оставалось совсем немного времени, где-то в апреле, у страны имелись проблемы поважнее сборной. Но что делать, такие мы есть и такими были. Политика всегда вмешивалась в футбол, всегда использовала его, и, к сожалению, это не прекратится. Президент Рауль Альфонсин заявил, что ему не нравится игра сборной, и с того момента разговоров о нас становилось все больше и больше. Ходили слухи, что правительство хотело сместить Билардо и на его место назначить кого-то другого. И действительно, мне однажды позвонил Родольфо О’Рейли, один из этих типов, отвечающих за спорт вместе с Освальдо Отеро, и сказал: «Мы собираемся выгнать Билардо…»

Было так: Италия, 11 часов ночи. Звонит телефон, что было довольно странно, и мне передают трубку. Тогда я спросил Родольфо О’Рейли:

– Простите, а откуда вы взяли мой номер телефона?

– Ну, знаете, у нас в правительстве есть все необходимые номера.

– Правда? Так забудьте о нем, потому что я даже в лицо вас не знаю, а вы звоните мне домой в 11 ночи. Вы знаете, что здесь 11 ночи? И я вам скажу кое-что еще, что-то более важное…

– Простите, Диего, что же?

– Если вы хотите выгнать Билардо, то имейте в виду, что вы выгоните и меня. Уясните себе, если еще не поняли: вы выгоняете не одного, а двух. Уйдет он – уйду и я.

А затем я повесил трубку.

Мне хочется рассказать об этом разговоре сейчас, чтобы все стало предельно ясным: я не предал Билардо, когда мне позвонили из правительства, чтобы сместить его, а он, в свою очередь, предал меня. Почти 30 лет спустя.

В те времена я был приверженцем Менотти. Но я поднял флаг за команду, убежденный в том, что она выиграет. Хоть она и была словно хромая и спотыкалась. Я хотел остановить движение против нас и остановил его: я задался целью вытащить нашу команду вперед. И вытащил. Альфонсин? Он беспокоился бы о Билардо при всех тех разборках, в которые тот был втянут? Я вас умоляю.

Я играл ради цели, ради ребят и ради Билардо тоже. Он был неплохой. И сейчас я не со зла это говорю, но для меня он умер, когда остался в аргентинской ассоциации футбола после чемпионата мира в Южной Африке 2010 года. И никто для меня его не воскресит. Мне сказали, что Билардо хочет поговорить со мной, но я не собираюсь ему давать ни единой возможности. Ни единой, правда. Еще в тот раз я сказал ему, что это была не выдумка. А сейчас и подавно. Все это не выдумка. Это моя правда.

Конечно, ничто не заставит меня забыть, как он приехал за мной в Барселону, чтобы поведать о своем проекте. Но одно другому не мешает. Пришло время рассказать, как все было на самом деле, чтобы говорили больше о поле, а не о тактике Билардо.

Карлос не давал нам тренироваться! Когда говорят о тактике Билардо, я отвечаю: «Я вас умоляю! Да мы за день до матча не знали, как будем играть! Мы не знали, где будет играть Бурручага – по левому или правому флангу, будет ли Чечо прикрывать в центре или по флангу…

Тем не менее Билардо поехал за мной, когда никто обо мне не думал. Никто.

Все больше беспокоились о Пассарелле, чем о Марадоне, и он появился передо мной в Льорет-де-Мар, но был не сезон. На дворе стоял март 1983 года, и еще было прохладно. Но я не чувствовал ни холода, ни жары, единственное, что меня интересовало, – тренировки, способные вернуть меня в строй. На тот момент я уже почти три месяца не играл из-за чертового гепатита, который подхватил в декабре 1982 года. Мы провели предсезонные игры с тренером «Барсы» Жоаном Мальгоса, а компанию мне составлял Простамо, мой товарищ из «Архентинос». Мне не хватало совсем немного для того, чтобы вновь коснуться мяча спустя столько времени, и я жаждал этого. Мое желание еще больше подогревалось слухами о том, что немец Удо Латтек больше не будет нас тренировать. Он изводил нас физическими нагрузками, а вот про мячик забывал. На его место должен был прийти Тощий Менотти. Для меня эти новости были благословением и огромной мотивацией. Наконец-то я почувствую себя комфортно в «Барсе».

Билардо свалился на меня как снег на голову вместе с Хорхе Ситерспилером, который на тот момент еще являлся моим агентом. Он приехал ночью, прямиком из мадридского аэропорта Барахас, мы немного поговорили перед ужином, а на следующее утро этот чудак попросил у меня шорты и отправился со мной на пробежку. Шесть километров, которых мне не хватало. Мы бежали, шли, снова бежали. И говорили без остановки. Я очень хорошо помню наш диалог.

– Я хочу знать, как ты поживаешь.

– Хорошо, хорошо, уже три месяца не играю, но завтра я вновь коснусь мяча, и меня уже никто не остановит.

– Прекрасно, а я хотел сказать, что у тебя есть возможность войти в состав сборной.

– Послушайте, Карлос, в моем контракте говорится, что помимо отборочного турнира я могу играть в любом матче, если только у «Барсы» нет никакой важной договоренности со мной. Но для меня единственная важная договоренность – это футболка сборной.

Потом возникла тема деньжат. Билардо всегда ее затрагивал. Он спросил, будут ли у меня какие-то особые требования, собираюсь ли я что-то просить.

– Нее-ет, забудьте об этом! Как меня может беспокоить тема денег? Если я поеду, то ради сборной и аргентинской футболки. Деньги мне абсолютно не важны.

За плечами у меня уже имелся пропущенный чемпионат мира 1978 года и неудачное выступление в 1982‑м, когда мы провалились по нескольким пунктам, начиная с меня: я был совсем разбит физически. Очень по-аргентински: в 1978‑м мы выиграли, и все были за нас. В 1982‑м проиграли – и все отвернулись.

По правде говоря, я чувствовал себя подавленным. Мне требовался реванш, я хотел его всем сердцем.

В своем первом после возвращения интервью я сказал, что я не облажался, что сделал все от себя зависящее. Но я понимал, что именно я больше всех проиграл в тот раз: много ожиданий, много рекламы, много завистников, жаждущих увидеть меня побежденным… И я отлично помню, что сказал: «Хорош, ради бога, не врите. В нашей стране есть вещи гораздо более важные, чем Марадона. Я хочу выкинуть этот чемпионат мира из головы и начать думать о следующем, в 1986‑м». Это я им сказал в 1982 году. И год спустя я начал приводить себя в форму, чтобы доказать, что я не шутил.

Билардо начал объяснять мне свои идеи, как он хотел, чтобы я играл и прочее. Он мне сказал, чтобы я не боялся гепатита: у него уже было два случая в «Эстудиантес» с Летану и Троббиани, что поначалу было тяжело возвращаться, но потом привыкаешь. И в игре Билардо по-настоящему предоставил мне все возможности. Он дал мне свободу: я играл где хотел, а остальные играли вокруг меня. Билардо хотел, чтобы я с середины поля вел мяч к воротам, но не обязывал забивать (но еще бы я не забивал!), как делали Румменигге или Ханси Мюллер в Германии. Ему очень нравилась Германия. Я помню, что потом он говорил с Штиелике, свободным защитником «Мадрида». Также Билардо встречался со стариком Ди Стефано. Великий Альфредо. Я всегда очень его любил, очень. Он был такой же заводной, как и я, и опережал свое время. Во время той встречи он сказал Билардо, что аргентинскому футболу не хватало подвижности и динамики, чтобы все забивали, а не только играли. И если честно, то он был прав.

Билардо сразу же обронил фразу, которую я никогда не забуду, что бы ни случилось. «К тому же ты будешь капитаном», – сказал он.

У меня просто сердце выпрыгивало из груди! Если в тот момент я не умер от инфаркта, то не умру никогда. Даже сегодня, когда мне говорят, что я был, что я есть – я есть! – капитан сборной, я чувствую то же самое. Это как держать на руках моего внука, аналогичные эмоции. Как будто ты становишься у руля, принимаешь ответственность. Нет ничего прекраснее, чем быть капитаном команды. А тем более в сборной: там ты становишься самым настоящим бригадиром.

Я был капитаном «Архентинос», молодежной сборной, «Боки», но больше всего я хотел стать капитаном сборной. В каждой поездке я покупал себе повязки капитана. Так у меня набралось их штук 200. И мне было всего 24 года. Но я чувствовал, что способен на это. Если Пассарелла был капитаном, то, значит, должна настать и моя очередь.

Когда тебе поручают быть капитаном, ты хоть в лепешку разбейся, но нужно всех знать. Я просил, чтобы мне приносили видео, показывающее, как играл тот или иной член команды, много расспрашивал по телефону моих братьев и племянников. Они мне помогали, рассказывали о них: «Этот играет хорошо», «вон тому нужно бить сильнее…». Конечно, сейчас смешно, но в те времена футбольные матчи по телевизору не были таким обычным делом, как сейчас, и нужно было доставать информацию любым способом. Я искал ее везде. Прежде всего как капитан.

Первой целью, которую я себе поставил, узнав, что моя мечта сбылась, было культивирование идеи: игра в футболке сборной – самое важное в мире, какие бы большие деньги ты ни зарабатывал в каком-нибудь европейском клубе.

Мне хотелось, чтобы это была сборная Марадоны: такой стиль я стремился задать.

Кроме того, меня очень зацепили слова Билардо о том, что только я был закреплен в основном составе. Поэтому я сделал то же самое с Масчерано спустя много лет. Также я должен был сделать это с Месси, хоть никогда и не говорил об этом – вот одно из дел, которое я должен разрешить. Обратите внимание, я принимаю формулу «Марадона плюс десять», так же как после я сказал «Масчерано плюс 10», но я никогда не думал, что мог выиграть в одиночку, это нереально. И я признаю жертву всех нас. Всех, кроме Пассареллы.

Но до этого оставалась еще очень много времени. Стоял март 1983 года, и все только начиналось. В моем случае пройдут еще два года, прежде чем я вновь надену футболку сборной. Кажется невероятным, но так все и было. Чего я только не пережил за это время! Как обычно, у меня год шел за три или четыре.

Неделю спустя после упомянутой встречи с Билардо я вновь вышел на поле после трех месяцев, пропущенных из-за гепатита. Мы сыграли вничью с «Бетис», но самым важным являлось то, что на скамье сидел Менотти. Это был его дебют. С ним все стало по-другому. Ребята влюбились в Тощего за его манеру с ними обращаться. Естественно, они же пришли от немцев, и Менотти подкупал их словами. Обратите внимание, что даже Гвардиола пошел к нему, когда решился стать тренером. Сегодня, с кем бы я ни встретился из той команды, все обязательно спрашивают про Менотти.

Я получил огромное удовольствие от той «Барселоны» и помню безумные матчи, как, например, против «Реал Мадрида» на стадионе «Барнабеу». Мы обыграли противников со счетом 2:0, и я забил такой гол, что его до сих пор иногда показывают: я начал молниеносную контратаку, их вратарь, Агустин, вышел из ворот, я обошел его и остался лицом к лицу с воротами. Я видел, что сзади меня бежал Хуан Хосе – низенький защитник с бородой и очень длинными светлыми волосами. Я уж было собрался забивать, но все же подождал его и, когда он добежал, отправил мяч в ворота. Парень пробежал мимо и врезался в стойку ворот с разведенными ногами. Ох, мне даже думать об этом больно! А я аккуратно коснулся мяча, когда забивал. Стадион поднялся, чтобы поаплодировать мне.

Во главе с Менотти мы дошли до ¼ финала в Лиге. Я смог сыграть последние семь матчей, и мы даже выиграли Кубок Испании по футболу. К тому же мы обыграли «Реал Мадрид» с великим доном Альфредо Ди Стефано. Теперь нашей задачей было прорваться в следующую Лигу.

Я думал, что хуже гепатита со мной уже ничего не произойдет. Но я ошибся. Начали мы с проигрышей, но это было не самое страшное. Самое страшное случилось во время четвертой игры, когда «Атлетико Бильбао» приехали на «Камп Ноу». Это был как эль класико, но против басков, играли на полную.

Да, история как в книге, но произошла она на самом деле со мной, и мне до сих пор больно.

Я вновь рассказываю эту историю, поскольку за ней стоит очень важный на тот момент персонаж, который впоследствии сыграл большую роль и перед чемпионатом мира. Я говорю о враче Рубене Дарио Олива. Докторе. Или просто Чудаке, со всем моим уважением. Он знает, что я его так называю. Мне пришлось позвать его тогда. В тот момент, когда баск Гойкоэчеа нанес мне травму, закончившуюся переломом.

Беда случилась 24 сентября 1983 года. Я помню эту дату, словно забил тогда какой-нибудь важный гол. Как же я забуду, когда речь идет о худшей травме за всю мою карьеру? Каким жестким был испанский футбол в те времена! Просто чудо, если матч обходился без переломов. Я часто рассказывал историю о том, как я пошел в больницу навестить одного парня, которого сбила машина, потому что он хотел со мной познакомиться. Был день матча с «Бильбао», и когда я в спешке выходил из палаты, этот парень крикнул мне вдогонку, чтобы я берег себя, ведь они рассчитывают на меня. У меня холодок пробежал по спине, знаешь, все-таки подобные вещи впечатляют. Но я привык, что мне доставалось на мачтах, и уже, казалось, по-другому и быть не могло.

Для нашей команды матч прошел спокойно. Мы выигрывали 3:0, и Шустер въехал ногами в Гойкоэчеа. У них были свои разборки между собой, так как ранее баск нанес ему травму. Стадион взорвался криками в поддержку немца, а Гойкоэчеа просто хотел его сожрать, убить. Он просто хотел его убить. Так как он был рядом со мной и пристально на меня смотрел, я сказал ему:

– Спокойно, Гойко, угомонись. Ты сейчас заработаешь желтую карточку, а вы проигрываете 3:0…

Нет-нет, я не доставал его, клянусь. Я всегда так разговаривал с соперниками, особенно если они ко мне цеплялись. Но потом следил за ними. В тот вечер я не увидел, как он подошел, просто не увидел. Иначе я бы отскочил.

Произошедшую атаку тысячу раз повторили по телевизору, ее можно найти в любом архиве. Я побежал за мячом к нашим воротам. Добежал и перекинул его на левую сторону, чтобы повернуться и начать атаку. Сейчас это называют направленным контролем, и у меня отлично получалось. Коротким рывком я убивал защитников. Но едва я оперся на левую ногу, чтобы сделать рывок, я почувствовал толчок. Клянусь, звук был такой, словно ломается дерево. И тут я почувствовал… И даже сейчас чувствую. Первым ко мне подбежал Мигели…

– Как ты? Как ты? – кричал он мне.

– Он меня сломал, сломал… – ответил я плача.

Меня отвезли в больницу прямо со стадиона в фургончике, за который сегодня было бы стыдно. Это была даже не «Скорая». Когда меня положили в палату, единственное, что меня интересовало, – когда я смогу снова играть. Смогу ли когда-нибудь… Через какое-то время появился Менотти. Своим прокуренным голосом он сказал: «Вы скоро восстановитесь, Диего. И дай бог, чтобы ваши страдания послужили тому, чтобы подобное насилие прекратилось». Серьезно, играли очень жестко, очень.

Когда пришел Гонсалес Адрио, врач, который должен был меня оперировать, я сказал ему: «Я хочу быстро вернуться, доктор. Делайте, что необходимо, но я хочу вернуться как можно скорей».

Конечно, для этого нужны были руки волшебника. Доктора. Чудака. Да, руки Оливы. Он уехал со мной в Буэнос-Айрес. Я позвонил ему, потому что он жил в Милане, и Олива сразу же появился. Так случалось уже много раз. Из-за любого пустяка, какого-нибудь защемления, легкой боли. А уж из-за перелома – что там говорить! Более того, если бы в ту ночь он приехал вовремя, меня бы не оперировали. Я уверен. У Оливы были такие руки, что он мог залечить перелом без хирургии.

Повторяю, я снова возвращаюсь к данной теме, потому что этот человек сыграл самую важную роль в моем чемпионате мира. В тех обстоятельствах Олива бросил вызов Гонсалесу Адрио.

– Если через пятнадцать дней мы сделаем рентген и будут видны первые признаки срастания кости, реабилитационное лечение продолжу я по своим методам. Если нет, я оставляю его вам, – заявил он ему.

– Конечно, – ответил ему галисиец, абсолютно уверенный, что в ближайшие шесть месяцев я не смогу ходить.

До истечения условленных 15 дней моя лодыжка оказалась в руках этого мудреца. Он снял с меня гипс, сделал рентген и произнес:

– Наступи.

Я рассказываю, и мне снова становится страшно.

– Что? Вы с ума сошли?

Но я наступил. И мне не было больно.

Неделю спустя мы пошли на проверку к Гонсалесу Адрио. Он чуть не упал, когда увидел меня с костылями, но без гипса. «Ну, беритесь за меня, доктор. Пожалуйста», – сказал я ему. Я отдал ему костыли и спустился по лестнице. Конечно, Олива выиграл спор, и я вернулся в Буэнос-Айрес проходить реабилитацию. Через 106 дней я вновь играл с «Севильей». Мы выиграли 3:1, я забил два гола. Менотти выпустил меня почти в конце, и я получил одну из самых мощных оваций за всю мою карьеру. Я посвятил ее Оливе, потому что только благодаря ему моя лодыжка оставалась моей лодыжкой. Знаешь, что он объяснил мне? Я лучше владел мячом, поскольку у моей ноги был более широкий разворот, чем обычно.

В общем, благодаря работе Оливы я ничего не упустил. Я был неприкасаем благодаря ему. И также я не собирался упускать и кое-что другое, но это должно было произойти позже, перед чемпионатом мира. А до этого я собирался переезжать…

Между тем прошел целый год с момента той первой встречи с Билардо, а я так и не надел футболку сборной. И должен был пройти еще один год, целый 1984‑й. Черт, я сейчас думаю об этом как о чем-то нереальном. Как я это выдержал? Думаю, у меня у самого нет ответа. Билардо говорил, что не звонил нам, потому что другие клубы не отпускали нас на товарищеские матчи. Это действительно было хорошим изменением, видишь? Точно. Потому что если бы дела не поменялись и у клубов не требовали бы, чтобы они передавали своих игроков, то с деньгами, которые сейчас крутятся в игре, национальных сборных сегодня уже не существовало бы, а существовали бы сборные лиг, и у самых мощных и богатых были бы лучшие игроки. Что-то подобное произошло в свое время с Сильвио Берлускони, когда он был большим начальником в Милане и в итальянский футбол шли все значимые фигуры. Что правда, то правда: меня бы они никогда не заманили, я в жизни не надел бы футболку, которая не являлась бы бело-голубой.

Да, в те времена я сменил футболку, но она была клубной. Из «Барселоны» уже были выжаты все соки, у меня сложились ужасные отношения с президентом Хосепом Луисом Нуньесом, и я закончил мои дела с «Барсой» пинками. Серьезно, пинками. Также – с игроками «Атлетик Бильбао», в другом финале национального кубка Испании.

Тогда я уехал в Неаполь, и в Неаполе началась новая жизнь. Я оказался на «Сан-Паоло» в июле 1984 года, как раз в тот момент, когда сборная переживала очень тяжелые времена. Точно и то, что мне было еще хуже. У меня складывалась катастрофическая ситуация с финансами. Я уже несколько раз об этом говорил, но в то время мне пришлось начать все заново, и клуб Неаполя возник как возможность. Я чувствовал себя полностью разбитым, и не только в плане здоровья и моей больной лодыжки. Я остался без денег и начал с нуля.

Как я уже сказал, это был один из худших моментов для сборной, потому что проводилась серия товарищеских матчей, куда Билардо не звал игроков из сторонних клубов, поскольку клубы нас не отдавали, и дела шли очень плохо. Сборная сыграла вничью с Бразилией, проиграли и сыграли вничью с Уругваем, проиграла Колумбии. Началась жесткая критика. Команду просто разрывали на куски. Думаю, что в первую очередь ее критиковали, потому что она больше принадлежала Освальдо Субельдии, нежели Билардо. Команду идентифицировали с этим: было очень много предрассудков и склок из-за тренера, из-за того, откуда он пришел, и всего, что произошло или о чем рассказывали, что произошло, мне откуда знать, с «Эстудиантес» из Ла-Плата. Шла борьба стилей, в ход шло все возможное. Сторонники Менотти против сторонников Билардо и все, что из этого следовало. А мы, игроки, находились как меж двух огней.

Но сразу же, в сентябре, как раз когда я начинал соревнования с «Наполи» и понял, что они будут сложными, мне придется многое тянуть на себе. Сборная улучшила свои позиции в невероятном турне по Европе: она выиграла у Швейцарии, Бельгии и Германии. В тот день сборная забила три гола (Понсе и Бурру) против одного. Кажется, матч проходил в Дюссельдорфе. Боча сделал прострел с середины поля и угодил прямо в перекладину. Именно в тот день Билардо снова открыто сказал, что я единственный, кто закреплен в основном составе. И Беккенбауэр, Франц Беккенбауэр, что сидел возле меня, вмешался и сказал: «Если он его не поставит, пусть отдаст его мне».

На тот момент я был обеспокоен как выходом «Наполи» на крупные соревнования, так и своим экономическим положением и его восстановлением. Между тем я ждал момента, чтобы снова играть в сборной. Мысль о том, что вот-вот нужно будет играть в отборочных матчах, казалась мне безумной, но чтобы сделать что-то другое, нужно было действовать против правил.

Ну, мне ничего не стоило идти против правил, особенно если они нечестные. И не стоит.

Я пытался дать ответы на поле, чтобы было предельно ясно: я выкладывался по полной в футболке «Наполи». Но и хотел сделать то же самое в футболке сборной. Это была борьба, и она мне безумно нравилась: я хотел выиграть все во всех футболках.

Я все время общался с парнями: всегда, когда они играли, я отправлял им телеграммы, приветы, даже заявления; я хотел, чтобы они знали, что я с ними, хоть и не на поле.

Я был капитаном.

Я помню, в те дни меня разозлил Тото Лоренсо, большая шишка в Италии. У него спросили о знаменитом месте капитана сборной, почему оно досталось мне, а не Пассарелле (ох уж этот Пассарелла), и Тото ответил, что стоило задаться вопросами о том, что значило быть капитаном. То есть в первую очередь следовало быть главным соратником тренера и тем, кому поручали серьезные дела; получать всю необходимую информацию в раздевалке и иметь доверие других игроков. Кто-то, способный в решающий момент взять на себя ответственность. Лоренсо вспоминал, как ни крути, что Пассарелла был лидером, вожаком. Свою речь он закончил, спрашивая, готов ли я, готов ли Марадона принять всю эту ответственность. Да, конечно, мать твою! Я именно этого и хотел. Но я должен был выйти на поле, чтобы продемонстрировать свое соответствие каждому из перечисленных пунктов.

Тем временем я смотрел на сборную издалека. Я наблюдал, как Билардо наполнял группу игроками из Аргентины. Пумпидо, Руджери, Гарре, Гарека, Камино, Браун, Дертисия, Троссеро, Паскулли, Ринальди, Бурручага, Руссо, Понсе, Джусти, Марсико, Ислас, Клаусен, Бочини… Они первыми отыграли в предсезонье, уже думая об отборочных мачтах. В какой-то момент к этой группе точно должны были присоединиться я и Фильол. Пассарелла тоже, потому что СМИ трубили и спрашивали Билардо только о нем. Относительно меня журналисты никаких вопросов не задавали. Остальными заграничными игроками были Вальдано, Барбас, Кальдерон. Больше никого. Это сейчас большинство из-за границы, но тогда все было иначе. Три-четыре игрока максимум.

Я наблюдал за ними издалека, из моего нового дома в районе Позиллипо, на улице Сипионе Капессе, 3, постепенно обустраиваясь в Неаполе и уверенней чувствуя себя в «Наполи». В феврале 1985‑го мы уже находились в середине таблицы национального кубка, и мы были главными чемпионами года, непобедимыми. Помню, мы обыграли «Лацио» со счетом 4:0, и я забил три из четырех голов. У меня было 11 голов. Мне не хватало всего двух очков до некоего Платини, да-да, Мишеля Платини, который меня уже порядком достал. С шестнадцатью очками мы могли выйти на пятое место и квалифицироваться на Кубок УЕФА.

Тогда мне показалось, что настал лучший момент, чтобы начать оказывать давление. Я им уже показал, что можно было сделать; пришло время для игры в сборной. Мне хотелось выступить в трех предварительных дружественных матчах, я желал быть с парнями до того, как начнутся матчи за очки. Билардо продолжал говорить, что я был закреплен в основном составе, но все не звонил и не звонил.

Тогда ход сделал я сам.

В воскресенье, 21 апреля, после того как мы выиграли 3:1 у «Интера» на Сан-Паоло, я взял микрофон на пресс-конференции и, до того как начались вопросы, заявил: «Я еду в Аргентину, что бы ни случилось, в воскресенье, 5 мая, после матча с «Ювентусом». Даже президент Пертини не сможет препятствовать этой поездке, потому что он не способен остановить самолеты, вылетающие из Рима».

И начался дурдом.

На следующей неделе, 28-го числа, мы играли с «Рома» на Олимпийском стадионе. Сыграли вничью: 1:1. И я снова принялся за свое после матча: «Я хочу, чтобы вы поняли меня, я ни в коем случае не пытаюсь уехать в свою страну по-плохому, но я отчаянно жажду играть в сборной и быть в распоряжении Билардо, с 6 мая. Думаю, у меня достаточно аргументов, чтобы вы меня поняли, правда?»

Нет, на самом деле итальяшки ничего не понимали. Начиная с Матарресе, Антонио Матарресе, президента Федерации итальянского футбола. Это точно, мы должны были играть с «Удинезе», который был кандидатом на вылет. Но я не говорил, что я уеду и не вернусь! Я был готов играть при любой необходимости, в обеих футболках. Президенту «Наполи» Коррадо Ферлаино и тренеру Рино Маркези тоже не нравилась эта затея. Но они уже начинали меня узнавать. И понимать, что если уж что-то пришло мне в голову, то меня уже не остановить.

В воскресенье, 5 мая, до матча с «Ювентусом», я провел еще одну конференцию. Ну прямо как президент – каждый день конференции. На самом деле я был очень зол, потому что в пятницу Федерация отправила факс в клубы – в «Наполи» насчет меня и во «Фиорентину» насчет Пассареллы, – сообщая, что нам запрещено уезжать до того, как закончится Лига. Угрожали, что не квалифицируют нас. Пассарелла вроде как сбавил обороты. А я ни за что! Вот почему до матча я сказал: «Я в любом случае поеду, даже если Федерация и клуб не хотят этого». Я больше не мог терпеть. Кроме того, я сказал Федерации, что мне казалось неуместным отправлять факс за несколько дней до поездки, что немцам Бригелю и Румменигге позволили, что они ничего не понимали в футболе, так как не осознавали: Аргентине следовало играть на должном уровне, и сборной была необходима предварительная акклиматизация… и что мы, игроки, тоже должны были отвечать как ассоциация, не то эти типы в галстуках будут руководить нашими жизнями. А это было бы нечестно.

В итоге у СМИ начался настоящий праздник. La Gazzetta dello Sport вышла с заголовком: «Марадона бросает вызов Лиге». Corriere dello Sport – то же самое: «Марадона бунтует и уезжает». Конечно, старина, как же мне было не уехать?

На всякий случай после мачта, который закончился со счетом 0:0, я вновь заявил: «Я сказал, что уезжаю, и это правда. Но предупреждаю, что в пятницу я буду снова здесь, чтобы в воскресенье сыграть с «Удинезе». И потом я снова уеду в Аргентину и вернусь к матчу с «Фиорентиной». Ни Матарресе, ни кто-либо другой не смогут сказать мне ни слова; клуб меня авторизовал. Да, я проведу 15 дней в поездках, но у меня нет другого выбора. Я не пропускал и не пропущу ни один матч. Кого это устраивает – хорошо. А кого нет – пошел он куда подальше».

И вот я шел на посадку в самолет. Многие считали мое поведение сумасшествием. А у меня оно ассоциировалось с удовольствием и вызовом. Для меня это означало быть капитаном сборной Аргентины.

Сейчас я думаю о сделанном мною тогда и просто не могу в это поверить. Но одно я знаю наверняка – я бы вновь поступил точно так же.

Привычный рейс компании Аэролинеас, которым я летал столько раз, вылетал в 22.00. Матч с «Ювентусом» должен был закончиться в 19 с чем-то вечера, и впереди меня ждали 250 км пути из Неаполя до аэропорта Фиумичино. Нам пообещали сопровождение полицейских, чтобы мы могли выйти быстрее, но не сдержали слово. Зная о воскресных пробках, я сел за руль одной из своих машин, точно не помню какой, и мы выехали. Точно не «Феррари», потому что ехали целой компанией: Ситерспиллер, Клаудия, мои брат Лало и сестра Лили и пресс-атташе Гийермо Бланко. Мы летели. Летели. Проехали путь за полтора часа.

Пассарелла уже был в аэропорту. Я приехал после девяти вечера. У меня еще оставалось время, чтобы договорить: «Говорят, меня дисквалифицируют, если я не сыграю в двух ближайших матчах. Эти дурачки не знают, что я буду в них играть, буду… Я докажу им еще раз, на что способен Марадона ради сборной и «Наполи».

Сев в самолет, я сразу уснул и видел сны. На следующее утро я все еще грезил, но уже наяву. Я приземлился в Буэнос-Айресе, встретился с моим стариком, доном Диего, который, с тех пор как закончился чемпионат мира в Испании, мечтал вновь увидеть меня в футболке Аргентины, и мы поехали в дом в Вилья Девото, где я провел последнее Рождество, будто и не прошло тридцати долгих лет.

До этого я вновь сделал заявление, прямо в аэропорту; я хотел, чтобы все меня услышали: «Я не спаситель, я – Диего. Спаситель – Билардо. Карлос Сальвадор, ха-ха[1]. Я еду играть, как и все, чтобы дать команде все, что могу. Против «Ювентуса» матч выдался невероятный, но я уже готов снова играть. Я пообещал приехать и сдержал слово, вот он я».

В четыре вечера я уже был в специализированном торговом центре в Эсейсе. Пошел в галстуке. Дело в том, что для меня возвращение в сборную было праздником. Светлые джинсы, полосатая рубашка, светло-голубой галстук, кошелек из синей шерсти. Просто картинка. «Дай мне обе пары», – попросил я у своего брата Лало, который показывал мне бутсы. Я хотел затереть их до дыр, серьезно. К тому же, как только я приехал, я узнал, что, пока я находился в воздухе, сборная проиграла еще один товарищеский матч против Бразилии, в Рио.

Все это были знаки, что мне следует выйти на поле и взвалить на себя команду.

Я тренировался в тот понедельник, вторник и среду вместе со всеми. И 9‑го числа, в четверг, на стадионе «Монументаль» должен был состояться матч против Парагвая. Спустя 2 года и 10 месяцев я вновь надел бело-голубую футболку. Я сразу же осознал, что команде очень многого не хватало. Но нужно было быть там. Эль Пато Фильол стоял на воротах, позади играли четверо: Клаусен, Пассарелла, Браун и Руджери. По центру: Барбитас, Понсе и Бурру. И впереди: я, Дертисия и Гарека. Сыграли вничью со счетом 1:1, я забил пенальти в конце первого тайма.

Мы с ребятами вернулись на базу, и на следующий день, в 5 вечера, я сел в самолет авиакомпании Вариг, который следовал в Рим с пересадкой в Рио-де-Жанейро. В субботу, 11‑го числа, я вновь был во Фьюмичино, но вместо того чтобы сесть в машину и поехать в Неаполь, я отправился на посадку в другой самолет и поехал в Триест на знаменитый матч против «Удинезе», в котором играли на вылет. Расстояние между Триестом и Удине – 70 км, и мы проехали на их машине. Я успел как раз к ужину, поел и лег спать. Поспал как следует: думаю, я проснулся за минуту до начала матча, в воскресенье, 12‑го числа. Но если у еще какого-нибудь идиота в Италии оставались сомнения, они были полностью развеяны: я забил два гола, один из них во время штрафного, невероятно. Сыграли вничью 2:2. Что они еще от меня хотели? Затем я вылетел со скоростью пули и снова в машину, чтобы опять проехать 70 км из Удине в Триест, сесть в самолет, приземлиться во Фьюмичино и вновь вылететь в Буэнос-Айрес, куда я прибыл в понедельник, 13‑го числа. Думаю, я даже не дал времени сотрудникам на паспортном контроле поставить мне печать.

На этот раз мы играли не в четверг, как матч с Парагваем, а во вторник, 14‑го числа, с Чили, снова на стадионе «Монументаль». Я даже не потренировался, но мне и не нужно было. Тогда мы вышли на поле с Нери вместо Фийоля в воротах и тем же составом в защите, что и в игре с парагвайцами. По центру присоединился Руссо и впереди, вместо Дертисии, сыграл Педрито Паскулли. Кое-что не поменялось, друг: я снова забил гол. За шесть дней у меня на счету было уже четыре гола: один – Парагваю, два – «Удинезе» и этот последний – Чили. Бурру забил еще один, и мы выиграли 2:0. Я вспоминаю состав команды и забитые голы, чтобы было видно, как все менялось на пути к чемпионату мира. А то врут об этом много, очень много.

Дело в том, что мы могли бы остаться в Буэнос-Айресе, потому что следующий матч в Лиге был против «Фиорентины», как раз против Пассареллы, а результат ничего не решал, но итальяшки воспользовались своим авторитетом и потребовали, чтобы мы вернулись. В субботу, 18‑го числа, я снова приземлился в Риме и, так как мы играли в «Сан-Паоло», из аэропорта я направился прямиком домой, в кровать. Я проспал 16 часов! Встал и отправился на поле, играть. Играть серьезно, да. Думаю, что основной перевес сделало личное соперничество с Кайзером, потому что я был основной фигурой на поле, участвовал в двух розыгрышах мяча, которые закончились голом, но судья их аннулировал. Тогда мы разыграли хорошую передачу на фланге с Бертони, которая закончилась голом Каффарелли. Так проходило мое прощание с «Наполи», и им не на что было жаловаться, совсем не на что… Я довел их до восьмого места, они были в полной безопасности от вылета, в десяти очках от «Вероны», которая стала чемпионом с датчанином Элькьером-Ларсеном и немцем Бригелем. Я забил 14 голов и был всего в четырех от Платини. Я уже почти догнал француза, почти догнал. На прощание мне дарили цветы, так что все были довольны.

Но у меня оставалась еще одна поездочка: в Боготу, через Франкфурт, чтобы присоединиться к сборной, на этот раз уже для отборочного тура. С 5 по 20 мая я пролетел больше 80 тыс. км. Хорошая цифра, правда?

Меня ничего не волновало, я просто хотел играть в сборной. Конечно, в тот период уже начали придумывать всякое про меня: появились публикации о том, что за эти два матча против Парагвая и Чили мне заплатили $ 80 000. Восемьдесят тысяч! Да, конечно. Вы прозевали, ребята, я получал то же, что и все: 25 долларов в день – да уж, целое состояние! Я им сказал, что даже Фрэнку Синатре столько не платили.

Как бы то ни было, но в Боготу я летел первым классом с Пассареллой. Он получил предупреждение в одном из матчей Лиги и пропустил одну поездку. Но в этот раз мы летели вместе. Приземлились в Колумбии поздно вечером, и я пошел ужинать с командой. У меня совсем не осталось сил! Но очень хотелось быть с ними.

На следующий день у нас была первая тренировка на Эль Кампине, и я тоже хотел на ней присутствовать. Начинал формироваться состав для отборочных игр, а дебют должен был состояться в игре с Венесуэлой, в Сан-Кристобале. Тем не менее мы на всю неделю остались в Колумбии и выехали рано в пятницу. Мне это пришлось очень кстати, потому что после стольких перелетов я находился как в тумане. Путь в Сан-Кристобаль после посадки в Кукуте был ужасен. Во‑первых, поездка в микроавтобусе по горной дороге. Во‑вторых, высадка: я люблю людей, но не хочу, чтобы они меня прикончили. Когда мы выходили из автобуса и шли к отелю, мне (конечно, случайно) влепили по колену так, что эта травма потом принесла мне больше проблем, чем удар Гойкоэчеа.

Хромая, я зашел в отель и провел всю ночь со льдом на колене. Хорошо хоть, что я был в номере один, потому что никто бы не смог меня выдержать в таком состоянии. Я уснул в 5 утра. Боль сопровождала меня до самого чемпионата мира, и она спровоцировала спор, хороший спор, который я в итоге выиграл, с легкой руки доктора Оливы. Но до этого еще было долго, я тебе расскажу, расскажу подробно. Так, как я никогда раньше не рассказывал.

Помню, что мой отец, мои братья и Ситерспиллер смотрели матч с самого поля. Я увидел их, когда приехал на стадион, и они рассказали, что им не нашлось входных билетов, так что их пригласили смотреть матч прямо с поля. Эль Турко был как сумасшедший: «Ох, что сегодня будет вытворять мой брат…» И что-то я вытворил, но мне было трудно. Южноамериканские отборочные игры очень суровы. Впоследствии я пережил их уже в качестве тренера. Европейцы и понятия не имеют, что такое играть на латиноамериканских стадионах против латиноамериканских команд. Тебе наступают на пятки, как никто, и все поля тяжелые. Венесуэла далась нам нелегко. Все происходило в воскресенье, 26 мая. Схема была такая: Эль Пато Фильол – на воротах, Клаусен и Гарре по флангам, Пассарелла в роли свободного нападающего и Троссеро немного впереди, по центру Бидардо поставил Руссо, чтобы забивать, вместе с Понсе и Бурру; и впереди – Педрито и Гарека вместе со мной.

Начали мы хорошо: через три минуты уже вели в счете 1:0, гол забил я во время штрафного. Но на девятой минуте, по рассеянности, счет сравнялся. Во втором тайме следующий гол забил Пассарелла и сразу же после него я, головой, после штрафного удара Бурру. Тут же нам забили второй гол, и мы начали беспокоиться. Мне не понравилось, что нам столько прилетало, ведь мы должны были ехать в Боготу, играть против Колумбии, которая до этого обыграла Перу в первой игре.

Они еще не были Колумбией Пибе Вальдеррамы, но у них были Виллингтон Ортис и Игуаран, они там всем заправляли. Все было на уровне. Много всего. Я должен был показать величие Аргентины, наше величие. Находиться в Боготе для нас – как будто быть дома, на нашей базе. Мы уже прожили неделю здесь и сейчас вернулись. Мы обустроились в отеле La Fontana, в который мы вернемся впоследствии, что будет очень важно перед чемпионатом мира. Мне дали номер люкс, в котором я был один. По правде говоря, жаловаться было не на что.

Эль Турко и Эль Лало были маленькими, но уже немало знали о футболе и проводили со мной очень много времени. И между матчами всегда находилось время для асадо[2]. Конечно, главным поваром являлся мой отец, а мясо приносил Коко, мой тесть. Подобные вещи хоть и казались ерундой, но они с каждым разом все больше сплачивали нашу бравую компанию.

Перед матчем на Эль Кампине произошли изменения. Мы приняли к сведению кое-что из дебютного матча, так что они были необходимы: например, Джусти и Троббиани присоединились в центре поля. Матч состоялся в воскресенье, 2 июня. Мы выиграли 3:1, два гола забил Педрито и один – Бурру. В конце мачта Пассарелла задержал меня посреди поля, когда все отмечали, и, не знаю почему, сказал:

– Как жаль, что ты не забил ни одного гола, Диего…

– Меня это не волнует. Единственное, чего я хочу, – это квалификации.

У нас не имелось опыта в отборочных матчах, и нам хотелось скорей с ними разделаться, давление было огромным. Я до сих пор думаю, что если бы мы проиграли там, в Боготе, мы вылетели бы с чемпионата.

Потом мы наконец-то вернулись в Буэнос-Айрес. Вначале из шести возможных гостевых очков мы заработали все шесть. Я сказал о нашем возвращении «наконец-то», но на самом деле по возвращении нам пришлось несладко. На родине я осознал, какие претензии были к команде. Просто невероятно. Нас оскорбляли так, что волосы дыбом вставали. Было воскресенье, 9 июня. Конечно, меня там не было, я сыграл только два дружественных матча и ничего не понимал. Но казалось, что народ пошел на «Монументаль», чтобы выместить злость. Не на меня. Но были ребята, которым досталось еще как: Троссеро, Эль Гринго Джусти, Гарре… Действительно, матч, в котором мы выиграли 3:0, закончился двумя нашими голами на последних четырех минутах; один забил Клаусен после моей передачи, а другой – я сам головой, но мы порвали венесуэльцев в клочья. Руссо забил первый, и с этого момента они крутились у наших ворот. Для меня, как обычно, был назначен один защитник, и это часто оказывалось мне на руку. Мне всегда нравилось играть один на один и обыгрывать, конечно. Кроме того, я оставлял пространство своим товарищам. Это был первый матч Вальдано в основном составе, и Хорхе давал нам другую возможность игры в воздухе. Главное, что мы продвигались с идеальным количеством очков к тому, чего так хотели: к чемпионату.

Через неделю мы добились, что не все на «Монументале» вели себя как идиоты. По мере игры мы слышали все больше аплодисментов, нежели освистываний. Вновь Колумбия помогла нам увидеть, для чего мы были там.

Мы обыграли их со счетом 1:0, гол забил Вальдано (головой, для разнообразия), и я почти забил второй. Если бы это удалось, мне должны были бы засчитать его за два. Я провел одну из самых красивых атак за всю мою карьеру в сборной. Я начал атаку на третьей четверти поля с практически бильярдного удара и оставил позади Принсе. Потом, уже на бегу, я увернулся от двоих, кажется, Моралеса и Киньонеса, и почти лоб в лоб столкнулся с Сото. Он попытался воспрепятствовать мне, но я его обошел и продолжил. С правого и левого фланга ко мне направились Поррас и Луна. Когда они были уже близко, я прорвался по центру. Я открылся на левом фланге, когда вратарь уже вышел из ворот, и оттуда выполнил мощнейший удар левой, но Гомес отбил. Рикошет перехватил Паскулли и почти забил. Мы очень хорошо разыграли тот мяч, очень хорошо. Также присоединился Барбас, и сформировался настоящий феномен.

При всем этом мое разбитое (болельщиком!) колено стало темой государственной важности в Италии. Особенно в Неаполе. Они даже отправили доктора Акампору, нашего местного врача, чтобы он проверил мое состояние. После осмотра Акампора сказал: «В таких условиях в «Наполи» вам бы не позволили играть». Моя реакция была предельно ясной как для него, так и для всех: «Я два года ждал отборочного тура и звания капитана, я мечтал об этом моменте. Колено не помешает мне наслаждаться им. Если итальянский врач приезжает, чтобы сказать мне, что я не могу играть, я отвечу: пусть он садится на первый самолет и возвращается обратно, поскольку я все равно буду играть».

Врач приехал не один, с ним был Пиерпаоло Марино, спортивный директор клуба. Все, кроме меня, были жутко напуганы. Меня проверили за час до матча, осматривали, словно я какая-то неведомая зверушка: два итальянца, Мадеро, Фернандо Синьорини, который был моим спортивным врачом и знал мое тело как никто другой, мой брат… И колено повело себя хорошо. В любом случае я собирался играть. Повторюсь, эта история с коленкой продолжалась долго. И мне очень нравится, как она закончилась, сейчас расскажу.

Однако завершить отборочный тур было важнее всего. Приближались два матча с Перу, сначала в Лиме, потом в Буэнос-Айресе, и они были ужасны. Таких страданий на поле, как в тех двух играх, я больше не припомню. Причины их были разными. В первом матче – из-за защитника Рейны, которого поставили опекать меня, это все помнят. Он за мной проследовал до самой Гаваны, сукин сын! Серьезно, когда я был там, он отправил мне мяч.

Помню, как в какой-то момент я ушел с поля, чтобы врач меня осмотрел, и он остался у бортика и ждал меня. Этот человек не играл, а просто преследовал меня!

Было воскресенье, 23 июня, и мы проиграли 1:0, гол забил Облитас. Повторюсь, мне нравится, когда защитника ставят лично для меня, потому что я от них избавлялся одним махом, но тот тип переборщил. Как Гентиле в 1982 году, который просто забил меня ногами. Я ничего ему не говорил, ни слова, поскольку моим оружием против подобных выходок всегда была игра. Всегда.

Сегодня, спустя 30 лет, Рейна не продержался бы и 45 минут на поле. А в тот раз отыграл все 90. Я помню, что после игры поговорил в отеле с каким-то журналистом и рассказал ему, как мне было паршиво, не только из-за поражения. Думаю, если бы мне потребовалось выбрать какой-либо матч, чтобы объяснить, как трудны отборочные игры, я бы привел в пример этот. В тот вечер Барбитас сыграл в основном составе, мы чуть больше прикрывали друг друга в центре и уже начали играть с Вальдано вдвоем впереди. Не все вышло удачно, и я начал беспокоиться о том, что нас ожидало. До того момента мы поступали правильно. Но если бы мы провалились в самом конце, то наши надежды полетели бы к чертовой матери…

Клянусь тебе, пару лет назад, когда мы играли на стадионе «Монументаль» против Перу в отборочном турнире в Южной Африке, мне в голову снова пришли те ужасные картины. В тот раз я сказал, что никогда мне не было так страшно на поле, и, смотри-ка, судьба снова послала мне подобную ситуацию. Пойми меня правильно, я не то чтобы не верил в нас или в себя, но казалось, что все было против, все. Плохое поле, дождь, перуанцы, которые вдруг начали играть как «Бавария». Это правда, у них имелись хорошие игроки, не только Рейна. Еще был Веласкес, Куэто, Урибе, Облитас.

В свое время осознал, как трудно быть тренером, когда хочешь выйти на поле и сам забить мяч, но не можешь. И как трудно играть с травмой: я был в плохом состоянии с этим проклятым коленом, которое сильно болело. Все было в порядке с игрой, но я хотел отправить мяч в ворота с углового и у меня никак не выходило. В голове без остановки крутилось: утешительный матч, утешительный матч… Если мы проиграем, то мы будем играть утешительный матч, а оставалось всего 10 минут, и мы проигрывали 2:1.

Ужас, ужас, какие это были страдания!

В том матче вместо Клаусена сыграл Камино, и в первом тайме он выкинул Франка Наварро хорошеньким пинком. Он выкинул его с поля! Спустя 10 минут мы уже вели 1:0, гол снова забил Педрито, но перуанцы сравняли счет и обогнали нас уже в первом тайме. Тогда меня стали беспокоить мрачные мысли.

Я хотел плакать от полного бессилия. Я говорил: «Как это возможно, старина?» Все было так просто, мы так хорошо играли, и вдруг две их атаки и два гола. Я не мог это объяснить.

В перерыве мы все переругались, потому что знали: мы проигрывали по нашей вине, из-за наших собственных ошибок. В раздевалке Билардо не дал нам никаких указаний, не прокомментировал эти два гола, промахи. Он крикнул, чтобы мы перестали уже гонять без толку мяч по полю и прошли в чемпионат мира.

Большая ошибка…

Потому что мы выбежали на поле как сумасшедшие и были близки к тому, что нам забьют еще один гол, а не мы сравняем счет. Время летело… Я наблюдал за часами на табло стадиона и думал: «Да в чем дело? Его специально ускоряют?» Я вспоминал, как боксер Карлос Монсон на ринге Луна Парк смотрел на часы в раунде против Бенни Бриско. Но только я не был слаб. Колено не давало мне делать то, что я хотел, болело ужасно, но нужно было выходить.

Я отбежал назад, чтобы войти в игру и попытаться делать голевые передачи, но был один очень важный мяч, и принадлежал он не мне. Нас выступало двое против троих: Барбадильо, Урибе и кто-то еще против Троссеро и Эль Пато Фильоля. Если бы Урибе сделал пас Барбадильо, то нам бы забили третий гол и конец нашему чемпионату мира. Но когда Урибе сам устремился к воротам, он поскользнулся и грохнулся. Тогда Эль Пато перехватил мяч, и мы вышли из этой атаки без ущерба.

И в результате получился наш гол.

Розыгрыш начал Пассарелла с паса Гареки (точно такой же пас через много-много лет выполнит Палермо на отборочном турнире в Южной Африке). Я всегда говорил: то, как Мартин выставил ногу, было очень похоже на передачу Гареки. Абсолютно то же самое. Я отмечал, как безумец, – в грязи, так же как и потом, когда я бросился лицом на газон. То же самое страдание и то же самое облегчение.

Когда я еще разговаривал с Билардо, однажды я сказал ему: «Вы должны были привезти Гареку на чемпионат в Мексике, как я привез Палермо на чемпионат в Южной Африке». Знаешь, в чем дело? Гарека заслужил это всем тем, что он дал Билардо, пока меня не было. Что там скрывать: Гарека был одним из тех, кто поддерживал Билардо на плаву, пока не появился я. Это мое мнение. Были хорошие игроки, но определяющим элементом являлся Эль Флако. Потом, когда он играл со мной, он выкидывал мяч за пределы поля, бестолковый (смеется).

Я по сей день помню, что сказал Гареке в раздевалке «Монументаля», когда мы уже были квалифицированы и немного успокоились:

«Парень, так мы закончим финал чемпионата мира… Через тернии к звездам».

Первый шаг мы сделали, но я знал, что впереди нас ожидало что-то очень тяжелое. Хотя я также знал, что мы будем чемпионами мира. Вопреки всему.

Если мне что-нибудь в голову западет, то уже крепко, сложно от этого избавиться. Как когда мне сломали лодыжку в Барселоне. Открываю я на следующий день газету и читаю: «Марадона больше не будет играть». Да вы что? Ну, еще увидите…

С коленом произошло то же самое: после удара в Венесуэле я прошел с травмой весь отборочный тур. Они не говорили, что я больше не буду играть, но все были уверены, что я в любом случае должен оперироваться и что неизвестно, сколько времени займет восстановление. Поэтому я не хотел ничего знать. И поэтому, как и в тот раз в Барселоне, я вновь позвонил безумцу Оливе, который был, несомненно, очень хорошим врачом.

Олива сказал мне: «Ты оперироваться не будешь». Это я и хотел от него услышать, мне это было необходимо.

Что со мной произошло? У меня воспалилась подколенная связка, этого я не забуду никогда. Не забуду я и эту боль: я не мог разогнуть ногу.

С момента удара того идиота я целыми днями только и слышал: «Марадона должен оперироваться». Об этом говорили все, и говорили одно и то же. Даже врач «Наполи» силком тащил меня на операцию. Но безумец Олива – нет и нет. Потрясающе было выиграть спор у врачей «Интера», «Милана», «Рома», «Ювентуса» – у всех великих, которые утверждали противоположное… Какого черта они вообще вмешивались?

Решение обнаружилось в товарищеском матче, который мы играли против команды Крола. Дело было так: врач вколол мне что-то, практически обездвижив мое колено. «Потихоньку будет проходить», – говорил мне безумец. Но приближался момент начала игры, а я все еще чувствовал напряжение в связке. Начался матч, и через десять минут я уже забыл о своих ощущениях, побежал за мячом, повернулся и – бум! – коленка взорвалась.

Я упал на землю и так и остался, с невыносимой болью… Тогда ко мне подошел доктор и спросил:

– У тебя взорвалось колено?

– Да-аа, доктор, да-аа… Мне очень больно, боль жуткая!

– Отлично, этого я и хотел!

Я пристально посмотрел на него. Он оказался еще ненормальнее, чем я думал. Я услышал, как врач говорил: «Накройте его, накройте…» Потом он достал шприц, огромный шприц, и вколол мне его посреди поля. Я лежал на животе, с адской болью.

– Ну-ка подвигай ногой, – приказал доктор.

Я послушался – и как ни в чем не бывало. Никакого напряжения, ничего. Я продолжил игру. Кажется, забил один гол. Мы выиграли со счетом 2:0. Я отыграл 90 минут, и когда пришел на скамью, Безумец сказал мне: «Ну? И где теперь все, кто хотел тебя оперировать?»

Таким образом моя проблема была решена. Теперь требовалось решить все остальные, весь этот дурдом, связанный с командой.

А команде не хватало связи с народом, в тот момент она была не слишком приятная. Как я уже сказал, сборную преследовали предрассудки, связанные с нашим тренером и с тем, где он играл раньше. Очень много пересудов было. И много идиотов, которые просто так развлекались.

Но доставалось-то и приходилось это отрабатывать нам, игрокам. Поэтому я решил принять удар на себя. Поэтому и потому, что я переживал магический момент на стадионе в футболке «Наполи» со спасенным коленом. В конце 1985 года, примерно в ноябре, я исполнил мечту всех неаполитанцев: мы обыграли «Ювентус», и гол забил я во время штрафного удара; Таккони все еще пытается его повторить. Он был непрямой, с внутренней стороны площадки, и прошел поверх стенки. Какой там исчезающий спрей! На поле были опилки! Недавно много говорили об этом, потому что исполнилось 30 лет с той игры и потому что «Наполи» снова вышли на поле с «Ювентусом», как в старые добрые времена. По мне, так пусть бьют все рекорды, пусть меня обойдут. Счастье Неаполя – мое счастье.

В те времена у меня очень хорошо шли дела в «Наполи», но сборной было очень тяжело. Чтобы было понятно раз и навсегда, что я чувствую и чувствовал к сборной 30 лет назад: в тот момент между «Наполи» и сборной, я всем сердцем был со сборной и играл за нее. Пришло время взяться за дело.

Возможно, из-за этого я чувствовал себя одиноким, грустным и обеспокоенным, прямо как в заголовке El Gráfico. Да, я помню о той обложке журнала. Времени до чемпионата оставалось немного. Билардо приехал навестить меня в Неаполь, и все это время он только и спрашивал, как я себя чувствую. Я не знаю, о чем он думал: что я не потяну или что не буду тренироваться… Он меня поимел. И больше всего меня убивало то, что он поехал во Флоренцию за Пассареллой, как будто бы вопрос не был давно решен. Знаешь, чего я боялся? Того, что все наши договоренности резко поменяются, и это тогда, когда мы уже встали на путь к великой цели – ни много ни мало играть на чемпионате мира. Всякая всячина… Мне захотелось все послать к черту. Меня все достало, я отпустил бороду, и все говорили, что это плохой знак. Правда, вид у меня был не очень, но моя сестра посоветовала мне попробовать, вдруг мне пойдет. Она сказала, что так я буду выглядеть мужественнее. Да уж, мачо хоть куда – тот период я смог пережить только благодаря матери, которая была рядом со мной. Тота приехала в Италию на несколько дней, и я много раз повторял: «А что, если вернуться, Тота? Что, если мы уедем в Буэнос-Айрес?»

Еще раз: дело не в том, что я боялся, нет, но я знал, что на меня надвигалось много проблем и не все выходило так, как я хотел. Приближались не очень удобные товарищеские матчи. Сначала мы должны были играть против Франции, а потом против «Наполи», моего «Наполи», и против «Грассхоппера» в Швейцарии. В раздевалке после тренировок мой друг Эральдо Пекки меня доставал, спрашивал, не боюсь ли я выглядеть клоуном в игре с французами. Мне было не смешно, совсем не смешно. Я хотел ему как следует врезать!

У меня было желание, чтобы Билардо перестал выпендриваться и определил состав команды для чемпионата мира. У него имелось 30 человек, которые ходили кругами, и ему требовалось выбрать 22. Я не говорю, что ему следовало написать список, но хотя бы оповестить тех, кто будет играть, чтобы придать им сил и уверенности. И также тех, кого ждало худшее решение. Я был готов умереть за игроков, испытавших все тяготы отборочного тура: Гарека, Паскулли, Камино, Гарре, Бурру, Эль Боча, Понсе. И даже за Пато Фильоля и Вальдано, хоть у них и опыта было больше. По правде говоря, мое главное желание заключалось в том, чтобы Билардо уважал нас прежде всего как людей, а не только как игроков. И чтобы он включал в команду людей. Да, людей. Таких, как Толо Гальего, который очень мне нравился, или Гуасо Доменеч, который всего добился сам, с нуля. Да, это не была команда супергероев, но зато эти люди разбивались в лепешку ради команды. Вот почему я публично выразил желание, чтобы Билардо дал шанс Рамону Диасу. Да, Рамону Диасу. Я сказал это до чемпионатов 1986 и 1990 годов. Так что история о том, что я ставил, кого хотел – выдумка, боже мой, самая настоящая выдумка! Барбас не принял участия в чемпионате мира. Барбас, который был мне как брат!

На грани всегда был Эль Боча, Бочини. Все знали, что я еще мальчишкой мечтал играть с ним. И мы почти никогда не совпадали. Он отлично выступил на матчах, в которых я не участвовал, разбогател и стал играть меньше. Мы встретились в конце 1985 года, в дружественных матчах с Мексикой, проходивших в Лос-Анджелесе. Как по мне, Бочини мог играть важную роль в команде, каким бы сумасшедшим он ни был. То же самое с Эль Бичи Борги. Он был полным идиотом и иногда ошибался в ударах, как в первом товарищеском матче с Францией. Мы не остались в дураках, как говорил мне Пекки, но нас обыграли со счетом 2:0. Борги сделал так, чтобы его выгнали, заехав ногой Луису Фернандесу. При этом Пассареллу, который в итоге играл, не выгоняли ни при каких обстоятельствах, даже когда он засветил локтем Тигане. Спустя три дня, как ни в чем не бывало, у нас был матч против «Наполи» на «Сан-Паоло». Мне казалось очень странным играть против моих друзей, и к тому же на этом стадионе, но данная игра была не чем иным, как выставкой. Там Билардо впервые поставил Пассареллу свободным защитником, Руджери – полузащитником и Гарре – на фланг, но пройдет еще много времени до того, пока данную схему снова будут использовать.

Потом мы поехали в Швейцарию играть против «Грассхоппера» в Цюрихе. Мы со скрипом победили 1:0, вот почему я не хотел этих матчей. Для чего? Та победа ничего не решала, а если мы проигрывали, то нас смешивали с грязью. Этого Билардо не понимал. И нас тоже не понимали, в том числе и меня, когда я просил, чтобы нас подождали. Что я правда буду вместе со всеми в Мексике.

Они беспокоились, например, о моей физической форме, но я знал, как я готовился и как буду готовиться. Говорили, что европейцы бегали больше нас, что они сильнее, но я не сомневался, что в Мексике все будет по-другому, совсем иначе. Мы сможем добиться желаемого. Например, нападающие также выполняли бы функцию личных защитников, а не стояли бы без дела, если теряли мяч.

Критика в мой адрес придавала мне сил. Когда говорили, что Марадона – всего лишь один из игроков, я чувствовал себя мужественней. Но не все могли реагировать так же. Если верить всему, что говорили, получалось, что Борги уже не подавал больших надежд, Паскулли не забивал… Поэтому я и сказал, что нашу сборную преследовали.

В апреле Билардо дал окончательный список. На меня особого внимания он не обратил: не взял Гареку, Эль Пато, Барбаса. Оставил хотя бы Негрито Энрике, он был просто гений. Хоть и задействовал его всего один раз, в Тулоне, но Энрике никогда не был с нами, так что это был сюрприз. Несколько человек его терпеть не могли: тот же самый Барбитас, Троссеро…

В итоге список получился такой: Пумпидо, Ислас и Селада в качестве вратарей; Браун, Клаусен, Кучуффо, Гарре, Олартикоэчеа, Пассарелла в качестве защитников; Батиста, Борги, Бочини, Бурручага, Энрике, Джусти, Тапия и Троббиани в качестве полузащитников; Альмирон, Паскулли и Вальдано в качестве нападающих.

И я – капитан.

Мы снова отправились в турне, в ходе которого мы сыграли плохо, очень плохо. Ох, как нам досталось, когда мы потерпели поражение от Норвегии! Потом мы забили семь голов Израилю, но это не спасло положение. Зрителям этого было мало.

Зато мне – в самый раз. Я был уверен, что если бы нас оставили в покое, если бы нам дали тренироваться, как мы хотим, в Мексике, мы бы подготовились к чемпионату мира.

Я любил эту сборную. Любил по-особенному. Я чувствовал, что она была моей. Я был капитаном выдающейся команды. Когда-то я сказал, что нам не хватало удачи. Но нет: больше всего нам не хватало работы… А еще я чувствовал, что нам недоставало уважения. И я не собирался это терпеть.

Обрати внимание: я всего-навсего просил, чтобы нам дали время. Мне и всем. Я не хотел стать капитаном самой плохой сборной в истории, как я тогда заявил. Много народа слепо верило тому, что рассказывали журналисты. Но если бы игроков оставили в покое, мы бы добились всего. Я стал гораздо сильнее в Италии: чтобы осадить меня, им пришлось бы хорошенько попотеть. Я был готов ко всему. Со всех сторон на нас направляли пушки.

Именно тогда, после этого проклятого турне, появилась информация о том, что правительство хотело сместить Билардо с должности. Это было ужасно. И я поддержал его. Я сделал 30 лет назад то, что сейчас, после чемпионата мира 2010 года, Билардо не сделал для меня.

По крайней мере, хоть для чего-то это пригодилось. Потому время болтовни подходило к концу, наступала пора выходить и играть. И мы были готовы на все.

В Колумбии началась наша великая революция. Революция, которая покончила с жестким руководством Билардо и продемонстрировала силу команды. Потому что до нее Билардо говорил: «Мы должны поехать в Ла-Кьяку», и мы отправлялись туда все вместе, или ребята, не говоря ни слова, ехали без меня. Он говорил: «Мы должны сыграть вот этот матч и еще один», и мы играли все эти матчи, как и было запланировано на том странном турне, которое он организовал (с играми в Боготе и Барранкилье), тогда как мы уже больше 10 дней провели на базе в Мексике в начале мая 1986 года.

И нет, дружище, дела обстояли не так.

В итоге на том турне мы сыграли только в одном матче. На поле – в одном. Вне поля – еще парочку, ха. И вот они были действительно важными.

В этом мы приняли непосредственное участие после собрания, которое мы организовали в огромном люксе в отеле La Fontana в Боготе в ту же ночь, что мы приехали из Мексики, и еще одно уже в Барранкилье, после ничьей 0:0 с «Хуниорс».

Первое собрание состоялось во вторник, 13-го числа, но, несмотря на дату, удача нам сопутствовала[3]. Оно прошло сразу по прибытии в Колумбию. В ту майскую ночь, когда все еще оставалось три недели до дебюта на чемпионате мира, начала зарождаться команда-чемпион. Команда, которая не собиралась терпеть никакого давления, чей голос будет услышан всеми: журналистами, критически настроенными болельщиками, политиками, управляющими, соперниками – теми, кто окружал нас со всех сторон, – и даже тренерским составом. Команда, нацеленная на хорошую игру.

Мы уже неделю были в Мексике и в то утро выдвинулись в Колумбию, но с плохим настроем. Выезд планировался в 8.30, что уже выводило меня из себя, поскольку встать надо было ни свет ни заря, а самолет вылетел в итоге в полдень из-за угрозы взрыва или чего-то там еще. Мы уже были напряженные, и это придало остроты ночному собранию.

Нас было 22 игрока, и никого больше.

Мы говорили о деньгах, о призе, который мы получим, если станем чемпионами. Да, мы верили, что станем ими, и также знали, что заработаем гроши, если совершим этот забег. Знаете, сколько мы получили за звание чемпионов мира, последних чемпионов мира в футболках аргентинской сборной, 30 лет назад? 33 тысячи долларов. Да, 33 тысячи долларов! Сейчас игроки зарабатывают столько в день. А знаете, сколько мы получали за день? 25 долларов, 25! Я рассказываю об этом и до сих пор не могу поверить.

На собрании мы обсуждали деньги и пришли к выводу, что они нас совершенно не интересуют: мы находились там ради чего-то гораздо более важного. Тяжело приходилось, потому что некоторые из нас (но не все) уже хорошо зарабатывали, играя в Европе. Там присутствовали ребята, у которых бутсов‑то не было. Никто их не обеспечивал так, как обеспечивают сейчас. Я стремился акцентировать внимание на том, что аргентинская футболка стоила гораздо больше и что именно мы наденем эту футболку. Не эти говнюки в галстуках и привычные соперники, а мы.

Мы поговорили о тренировках, о том, что нам было нужно, об обязательстве выложиться по полной, дать все, все, все!

Я помню все, будто это было вчера. Я встал в центре и начал говорить, смотря своим товарищам в глаза и чувствуя, как моя кровь кипит и вздуваются вены. Я так стискивал зубы, что казалось, будто они сломаются. На каждом слове мои кулаки сжимались словно для удара. Да, я этого хотел. Ударить словами. Врезать как следует. Чтобы дошло до самого сердца.

«Сейчас… сейчас мы должны забыть обо всем. Обо всем. О наших клубах, семьях, деньгах, проблемах. Нам следует думать только о нас, и ни о ком больше. О нас! И не важно, кто в основном составе, а кто в запасе, не доставайте меня с этим. Мы все в одной лодке, нам следует стать не разлей вода, в лепешку разбиться, но помочь товарищам. Чтобы никто не халтурил, никто! Выигрывает один, выигрывают все, это понятно? Понятно, я спрашиваю?! Потому что многие ждут, что мы, все мы, а не кто-то один, проиграем. И после нашего проигрыша они мечтают разорвать нас на куски. Порвать сильнее, чем когда-либо. И знаете что? Мы не доставим им этого удовольствия! Они его не получат!»

Это была клятва.

И если в тот момент нас выгнали бы на поле, то мы кому угодно забили бы пять голов подряд. Мы настроились против всего и всех. Там все были как мальчишки. И хорошо то, что никто не молчал. Каждый что-то говорил по-своему. Этой команде требовалось объединиться, получить возможность высказаться. Там говорил даже Бочини, чей голос мы толком не знали; говорили Энрике, который присоединился к нам месяц назад; Селада, вошедший в команду в Мексике; ни минуты не сыгравший Альмирон и, конечно же, Вальдано… Последнего нам иногда приходилось останавливать. «Замолчи!» – кричали мы, чтобы Вальдано остановился. Высказывался также и Пассарелла… Но потом он замолчал. Еще узнаете, почему.

Поэтому после матча с «Хуниорс» в Барранкилье, когда мы ноги не могли передвигать, у нас стал возникать вопрос, что мы вообще там делали. Вместо того чтобы устраиваться в Мексике и тренироваться, нам приходилось заниматься какой-то ерундой. До чемпионата мира оставалось три недели, и не было смысла наматывать круги в Колумбии, испытывая негативное влияние сплетен, другого климата, в жаре и духоте, и соперников, желавших показать себя. Точно, что уругваец Гойен очень хорошо отбил мяч в той игре со счетом 0:0, и я помню, что мы могли бы выиграть. Но еще лучше я помню, как мы не могли оторвать ноги от земли, пропускали наших соперников, а Урибе нас с легкостью обходил. Мы неплохо сыграли, не так плохо, как играли ранее. Более того, я думаю, мы выступили хорошо. Но мы были измождены и в результате не смогли забить. Для команды, которой мало кто доверял и которой как раз требовалось окрепнуть, это было ужасно.

Мы поговорили с Эчеваррия, ответственным за физическую подготовку команды, гением, лучшим из тренерского состава. И он понял нас, когда мы сообщили о нашем решении вернуться в Мексику. Я сам пошел поговорить с Билардо, после того как мы обсудили это с командой и все были согласны. Билардо начал сопротивляться, говоря, что «нет, один матч уже отыгран, то да се», но вторая игра еще не состоялась. По сей день я не могу избавиться от мысли, что он преследовал свои цели и что-то утаивал, поскольку товарищеские матчи организовывал его друг Энзо Женнони. Действительно, первый матч мы сыграли в равнинной Барранкилье, и в нем не было никакого смысла. Говорили, будто второй матч должен был состояться в более высокогорной Боготе, но мы ни за что не собирались туда ехать.

Я не отступил:

– Команда не поедет, Карлос. Мы еле ноги передвигаем из-за жары, соперники наносят нам травмы, нас все вокруг критикуют. Что нам дают эти матчи? Ни черта они не дают. И мы не собираемся ехать в Боготу. Вернее, мы поедем туда, но только чтобы сесть на самолет и вернуться в Мексику.

– Пожалуйста, учти, что это еще 10 штук для тебя, – попытался убедить меня Карлос.

Но речь шла не о 10 штуках для меня или для кого-то еще, в то время как за дружественный матч платили 800 долларов; да, 800 долларов за матч! Речь шла о возвращении на базу в Мексику с целью отдохнуть и акклиматизироваться, хоть и подвергаясь бесконечной критике, которая еще больше усложняла наше положение. Нам следовало тренироваться в городе, где мы будем играть и где сердце на самом деле чуть ли не останавливалось во время бега. Равнинная Барранкилья и высокогорная Богота все равно не могли сравниться с Мексикой.

Победа в этом споре над Билардо пошла команде на пользу, потому что он был неприступен, а тут ему пришлось сдаться.

Это был переломный момент. Я собрал всю команду, и она сплотилась. Мы определили, что мы выступаем одни против всех и нам стоило объединиться. И мы объединились, еще как!

Наша команда приехала первой, а вот уехать мы собирались последними. Меня всегда связывало и изнуряло нахождение на базе, но в тот раз все было по-другому, потому что мы раскрылись друг перед другом и говорили прямо. С того момента наши отношения стали прочнее.

По возвращении из этой поездки у меня состоялась беседа с Гильермо Копполой.

– Помнишь, как в Израиле я сказал тебе, что мы были готовы бороться за третье место?

– Да, конечно.

– Так вот, в Барранкилье я почувствовал еще кое-что. Я осознал, что мы готовы, очень хорошо готовы. У меня появилось чувство, что мы можем стать чемпионами мира.

Диалог был таким, но, по правде говоря, я сделал такое заявление не из-за происходящего на поле, а скорее из-за того, что происходило вне матчей. Из-за всего того, в чем мы разобрались, открыто обсуждая все необходимое, как и должно быть.

В группе «билардистов» были волнения, как и в группе «меноттистов». И сегодня я могу спокойно говорить об этом: я всегда являлся сторонником Менотти, но я был капитаном, что обязывало меня нести флаг команды. Какое там космическое светило! Передо мной стояла цель сделать Аргентину чемпионом мира, и не важно, кто стоял у руля.

Поэтому я сказал в свое время, что Пассарелла не играл как «меноттист». Он пытался вносить раскол, когда, напротив, единственное, что нам следовало сделать, – это объединиться. Различия были очевидны: Тощий Менотти подводил итог матча в двух словах, а Билардо требовалось отправить тебе 10 видео, чтобы объяснить одну атаку. Но нас всех там объединяла одна цель, и с выпендрежем нужно было завязывать.

Заявленными меноттистами являлись Пассарелла, Эль Боча, Вальдано. Их было немного, так как Билардо хорошо позаботился о выборе футболистов, которые не играли до этого с Менотти, кроме некоторых исключений, которые обязательно должны были присутствовать. Руджери являлся одним из таких исключений, но как бы Билардо оставил его, настоящего гиганта, за бортом?!

Я тоже был среди исключений, Билардо выбрал меня, и единственное, о чем я думал, – это финальная цель. Мне все еще причиняла боль мысль о том, что я пропустил чемпионат 1978 года и вылетел из чемпионата-1982. Единственное, чего я хотел, – чтобы сборная Аргентины стала чемпионом мира. Все остальное в тот момент представлялось второстепенным, глупостями. Однако нечто витало в воздухе, пока не начались собрания.

Собрания в Боготе и Барранкилье выиграли мы. С того момента исчезли и меноттисты, и билардисты. Мы были уставшие и хотели вернуться в Мексику. До четырех утра меняли билеты, бок о бок с «Преподом» Эчеваррией, который понимал нас как никто другой.

Мы организовали несколько собраний, чтобы проанализировать, как мы видели команду, и обсудить, все ли было в порядке. Мы хотели понять, нужно ли нам что-нибудь, требуются ли нам еще тренировки и заняться ли «Преподу» кем-нибудь, кому не хватало самого футбола или физической работы. Команда нуждалась во всех этих собраниях, которые мы периодически проводили, чтобы стать еще сильнее. Мы все организовывали сами. Все остальные, в том числе тренерский состав, – из-под палки.

Но то собрание Пассареллы, которое мы называем его именем, состоялось в Мексике, на базе, как только мы вернулись из того турне. Именно оно все расставило по своим местам.

Я уже рассказывал эту историю в книге «Я – Диего народа», чтобы больше не говорили всяких глупостей, и расскажу ее снова, с некоторыми деталями. Потому что мне наносили удары куда угодно, но только не по памяти.

И все сломалось. Тогда у него началась диарея, месть Монтесумы, хотя на самом деле она была у всех нас. Потом у него было растяжение и он уже не играл на чемпионате, вот правдивая история. Тогда команда поняла, что Пассарелла не хотел играть.

Мы сходили навестить его, чтобы составить ему компанию и даже поиграть с ним в карты, поскольку он плохо себя чувствовал, хотя нам всем было плохо. Я спрашивал у Паскулли: «Как ты ходишь в туалет, Педрито?» И он отвечал: «Постоянно бегаю». И так все. Пассарелла этим воспользовался. Ему сделали прививку, привезли через два дня, и тогда, перед дебютной игрой против Южной Кореи, он потянул икру! Да, потянул.

Ну хоро-о‑ош!

Мы хотели пойти за ним в раздевалку, чтобы убить его. Пассарелла был предателем: помимо того, что он пытался заставить ребят оплатить его звонки, он не желал играть с товарищами, которые, помимо прочего, ходили навестить его. И оказалось, что на разогреве в спокойном ритме… он потянул икру?

Вранье!

Потом Пассарелла даже поехал загорать в Акапулько. И был один ловкач, который повесил его фотографию с женой на доске, где позже Билардо проводил техническую консультацию перед матчем с Англией, с этими стрелочками, от которых не было никакого толка. Сегодня, если бы у Даниэля была возможность спросить у ребят, каждый бы ответил, что он ошибся. И также они бы сказали, что в этот момент меноттизм и билардизм умерли. Или же стали одним целым, потому что споры закончились. Те, кто защищали Менотти, также защищали и Билардо. Да ведь что бы мне сказал Билардо? «Играй по левому флангу», «играй по правому флангу», «играй свободно»… То же самое мне говорил Тощий.

И сейчас я рассказываю все, как было на самом деле, и что я думал о происходящем, зная, что в тот момент Менотти уже не так выступал за меня в своих заявлениях.

Даже спустя годы мое мнение не изменилось. Пассарелла так и не смог смириться с тем, что я единственный был закреплен в основном составе, что я стал капитаном команды Билардо. Тогда он начал давить. В одной из заметок, вышедшей в газете El Gráfico в 1985 году, Пассарелла заявил: «Или я закреплен в основном составе, или я не буду играть в сборной».

В тот момент я уже устал от ревности, пересудов и всех остальных глупостей и вышел с заточенными бутсами. Я организовал пресс-конференцию в Неаполе и сказал все. Я говорил как капитан, а не как претендент на абсолютную истину, и я это сделал, не поговорив ни с Билардо, ни с Пассареллой. В данном вопросе я оказался между двух огней. Для Билардо, по-видимому, единственным закрепленным игроком был Марадона. Я считал, что Билардо с самого начала ясно выразил свою позицию, однако я не знал, что думал Даниэль. Единственное, что я мог сказать как его друг, каковым я считал себя вне поля, как товарищ и игрок, что самым важным было уважение к различным траекториям действий. Даниэль знал: Билардо уважал нас обоих с созыва на отборочный тур. Далее, обещал ли он ему что-то или нет, я уже не знал, в этом они должны были разбираться сами.

Но никто меня не переубедит, что там не происходило нечто странное, хотя бы из-за всего мною прочитанного и из-за того, что мне рассказывала моя мама по телефону из Буэнос-Айреса.

Пассарелла хотел закрепиться в основном составе, и мы – все, кто находился возле него и видел, как он боролся за аргентинскую футболку, – знали о том, что он был прирожденным победителем. Поэтому я задавался вопросом: почему Пассарелла заставлял нас страдать своими угрозами отказа, которого никто не хотел, даже Билардо?

У каждого тренера свои игроки. Во времена Менотти, если кто-то прикасался к Пассарелле, поднимался мировой скандал. Мы все это понимали, ведь он был капитаном, любимчиком, как некогда Хаусмен, и никто ничего не говорил. Один раз я отказал сборной Менотти, поскольку на тот момент думал, что все должны быть равны, но потом вернулся. Мне не хотелось критиковать Пассареллу за его действия, так как он был великим игроком, и я не собирался указывать ему, что он должен делать. Единственное, что я мог просить у него, как капитан и друг, – постараться разрешить этот вопрос по-хорошему. На базе Пассарелла знал, что он закреплен в основном составе, поскольку он был лидером и очень много значил как на поле, так и вне его. Мы, все аргентинцы, нуждались в нем. И это единственное, что меня волновало. Но тем не менее капитаном был я.

Я попросил Пассареллу решать за себя, а не за других. Я очень хорошо его знал, поэтому мне казалось, что происходило нечто странное, хотя я не мог понять, что именно. В противном случае я бы обязательно сказал, поскольку всегда любил ясность.

Я не знал, и мне это было неинтересно, являлась ли история с Билардо капризом или чем-то еще, но мы всегда уважали слова тренера. Я задавался вопросом: «Почему тогда все должно поменяться?» Даниэлю уже из-за того, что он был в команде и знал, что будет там делать, не нужно было, чтобы Билардо сказал: «Ты в основном составе». Он всегда был в основном составе. Я знаю только то, что говорил тогда Билардо: «Место капитана – несущественная проблема. Я начал все с нуля, не обращая внимания на то, что произошло раньше… И посчитал, что, начиная с отборочных игр, Марадона должен быть капитаном. Сейчас этот человек символизирует Сборную на международном уровне. Не знаю, из-за чего Пассарелла злится».

А очень хитрые слова Пассареллы делу особо не помогали: «Билардо сказал мне, что, по его мнению, Марадона должен быть капитаном, и я это знал. Я ответил, что соглашаюсь с его решением, так как он тренер и в данном вопросе последнее слово за ним».

Я прекрасно понимал, насколько нам было важно объединиться и не распадаться. Пассарелла нас донимал, и я не собирался позволять ему делать это и дальше. Мы не могли продолжать с меноттизмом и билардизмом. Я тогда очень злился, мы готовы были поубивать друг друга. И я обладал авторитетом для того, чтобы говорить. Я вылетел с чемпионата 1978 года, но до сих пор считаю, что я должен был участвовать (не стану называть имен, но я знаю, кто должен был вылететь, имелось три кандидата), и в 1982 году я собирался вернуть место капитана, которое Менотти дал мне в молодежной команде в 1979‑м. То есть у Тощего имелся авторитет, и я был и буду благодарен ему всю жизнь за то, что он сделал ради меня.

Во время всей этой неразберихи мне пришлось столкнуться с Пассареллой на поле во Флоренции, 13 октября 1985 года: «Наполи» против «Фиорентины». Итальянские газеты целую неделю без остановки говорили о дуэли, борьбе, устроили настоящий цирк. Итальянская спортивная газета вышла с заголовком: «Даниэль, помни, теперь я – твой капитан». Ничего так заголовочек.

На самом деле они спросили меня, говорил ли я с Пассареллой на эту тему. «Нет, мы же взрослые люди, нужно понимать. Нет необходимости говорить. Даниэль – умный тип, тем более нигде не сказано, что капитаном нужно быть всю жизнь», – отвечал я. Да, в моих словах была уловка, но Пассарелла предпочел увильнуть с ответом: «Я предпочитаю не комментировать, потому что на данный момент я не отношусь к сборной».

В итоге мы сыграли вничью со счетом 0:0, пожали друг другу руки, и я сказал то, что действительно думал на тот момент: Пассарелла являлся необсуждаемым членом основного состава. Этого было достаточно, что они еще хотели? Но история продолжалась и продолжалась.

Я действительно всегда очень уважал Пассареллу как игрока. Но когда меня назначили капитаном, он даже не подошел поприветствовать, поздравить меня. Это было первое, что меня удивило. «Он, наверное, разозлился», – подумал я. И с тех пор наши отношения ухудшились.

Хорошо было рассказать об этом, потому что после этого мы много говорили с Вальдано, и он даже сильно привязался ко мне. Вопрос Пассареллы был закрыт. Не хватало еще нескольких глупостей, чтобы закрыть его окончательно, на ключ. Но это должно было произойти уже на базе в Мексике.

Когда редакция El Gráfico захотела поместить нашу знаменитую фотографию в мексиканских сомбреро на обложку журнала, я уже чувствовал себя абсолютным капитаном, а Пассарелла был разбит. Я все равно хотел ее сделать, как капитан: «Не пришел поздравить меня? Хорошо, сейчас я брошу повязку тебе в лицо. Смотри, лента у меня на левой руке». Для меня это была жизнь, потому что капитан сражался за награды, вел группу, говорил «Преподу», чтобы он обратил внимание на те или иные вещи. Лидерство было определено с первого дня, но дело приняло другой оборот. Не отрицаю, в свое время он являлся для меня ориентиром. Как же иначе, если Пассарелле было 33, а мне едва исполнилось 25? Как я мог не уважать его после всего, что он сделал? Но если я тебя уважаю, уважай и ты меня. Уважай меня! А это ему стоило очень больших усилий.

Как только принесли сумки с сомбреро, я заглянул в них первым… Себе я выбрал шляпу с полоской горчичного цвета, которая напоминала желтую полоску футболки «Боки». А ему я дал бордовую: «Это цвет «Ривера», надень ты ее», – сказал я ему. Я старался разрядить обстановку, но он был заметно напряжен. Ему вообще не нравилось, что нас ставили на один уровень. Журналисты спрашивали у Пассареллы, почему ему не гарантировали место в основном составе, как мне. Если поискать в архивах, обязательно встретится что-то подобное. Он был важной птицей, а на меня пока еще косо посматривали.

Мы сделали фотографию, и, как всегда, Эчеваррия рассмешил нас больше всего, когда, появившись там, не мог поверить своим глазам. Он так расхохотался, что его веселье передалось и нам. Пассарелла говорил, что не хотел широко открывать рот, чтобы не было видно неровных нижних зубов… Фальшивый, как доллар голубого цвета. Я чувствовал себя хозяином положения. Вот почему, мне кажется, он не захотел остаться поговорить после съемки. Сказал, что не желает опаздывать на тренировку, которая назначена на 18.00. Но до шести еще было время, мы могли задержаться. Я остался.

В тот момент я объявил, что мне бы хотелось стать лучшим игроком Мексики 1986 года. Я был более чем готов. И тут же добавил: «Но только если Аргентина тоже будет играть огромную роль». Это две неразрывно связанные вещи; у великих игроков всегда есть поддержка великих команд.

Какой-то журналист сказал, что я считал себя богом футбола. Иногда мне приходилось выдерживать невыносимые вещи. Откуда они это взяли? Там не существовало ни королей, ни богов. Единственное, чего хотела та команда, было уважение к истории аргентинского футбола. Европейцы говорили, что мы вылетим в первой пятерке, а в Аргентине некоторые считали, что мы вернемся после первой же игры. Нам было очень больно, потому что мы нуждались в поддержке.

Нам бы она пришлась очень кстати, но так как ее не было, команда укреплялась другими способами. Например, с помощью тех же собраний. Мы виделись каждые 10 минут, чтобы поговорить то об одном, то о другом. И то собрание в Колумбии было скорее позитивным, чем тяжелым.

Времена тогда были другие, происходило то, что сейчас кажется идиотизмом. Те, кто уже играл в Европе, знали, что каждое утро требовалось ходить к врачу, чтобы он сделал инъекцию для поддержания печени. Аргентинские игроки к такому не привыкли. Иногда появлялся какой-нибудь тормоз, который спрашивал: «А это зачем?» И приходилось объяснять. Дискуссии возникали из-за вопросов, которые должны были быть в порядке вещей, но такой уж была команда. Мы, конечно, не ругались из-за прививок, но идея состояла в том, чтобы объединиться.

Для меня самым важным было разделять общую идею. Кто-то думал, будто я делал все это неосознанно… Но нет, ни в коем случае. Я все спланировал. Я хотел серьезную команду, поскольку приближалось нечто грандиозное. Мы формировали команду, нашу команду.

Вот почему я слушал всех, кто приходил ко мне, некоторые даже рассказывали, каким бы они хотели видеть капитана. Вальдано, например. Только вот Хорхе не знал, что я был готов к этому моменту, еще находясь в «Луковичках».

Многие думали, что я не очень подходил на место капитана, так как меня все преследовали и жалили со всех сторон. Но я не реагировал! Идиотами были те, кто запомнил меня таким, как в Испании в 1982 году, когда я врезал по яйцам бразильцу Батисте. Прошло уже четыре года! Они думали, что я ничему не научился? Я уже был капитаном «Наполи» и аргентинской сборной. Я не терял голову из-за одного удара. Мне тоже доставалось, но я продолжал, я научился говорить с судьей.

И знаете что? Я не воспринимал мое положение как груз ответственности. Наоборот! Лента придавала мне сил, она не давила на меня. Я говорил об этом с Сивори в Италии и видел даже в Пассарелле. Но я верил в себя и в то, каким должен быть капитан. Например, он должен говорить обо всем. Место капитана предполагало, что ты никого не сажал в тюрьму, не становился надзирателем. Если было что сказать, то следовало говорить человеку в лицо. Я всегда так поступал и желал того же своей команде.

Отсюда и собрания. Все в лоб, дружище.

Оставалось меньше месяца. Чтобы встретить чемпионат в лучшей форме, необходимо было тренироваться. Мы очень хорошо знали, чего хотели. Но также мы знали, откуда мы. И нам было не просто, ох как не просто.

Аргентина – Южная Корея – 3:1

Мехико, понедельник, 2 июня

Когда мы вошли на базу, то глазам своим не поверили. Настоящий бордель! Только шлюх не хватало. Потому что, со всем уважением к сотрудникам и к той теплоте, с которой нас приняли, нам пришлось самим вкручивать лампочки, не все комнаты были готовы. Серьезно, Пачаме взялся за дело, словно бригадир на стройке. Нас разместили в маленьких комнатах, из кирпича, не покрашенных, с лампочкой на потолке и двумя койками. Вот и все. Нам не хватало места, потому что помещение было рассчитано на 16 игроков, а нас приехало 22 плюс тренерский состав. Поэтому в центре нам пришлось соорудить еще одну комнату с перегородкой из картона. Там расположились Вальдано и Троббиани. Мы окрестили это место «островом», поскольку оно находилась отдельно от наших комнат. Кроме того, там были Тата, которому пришлось выкуривать Кайзера, что ему в итоге удалось, и Головастый с Альмироном.

У комнат имелись номера: 14, 15, 16 и 17. Числа 13 не было. Больше, чем интриги, Билардо нравились только страдания игроков. Я терпел, как и все, но… хватит выпендриваться, мать твою! Он отвез 14 парней в Тилькару перед чемпионатом мира. Зачем? Что он хотел доказать? По сей день говорят, что они дали обещание, когда были там. И так как не выполнили его, мы больше не становились чемпионами мира. Да ради бога, еще этого не хватало!

Не смешите меня: сейчас, спустя время, я думаю, что Билардо так поступал, чтобы притормозить оскорбления, которые надвигались на него: на поле мы были настоящей катастрофой, и требовалось это как-то оправдывать. Игры, то, что называется игрой, до того момента у нас не существовало. Серьезно, мы походили на самую уродскую сборную чемпионата.

Поэтому я говорю: давайте не будем перехваливать тактику тренера, а похвалим игроков. Хватит обсуждать планирование Билардо, давайте поговорим о команде. Спустя 30 лет мне кажется такой подход наиболее справедливым.

Дело в том, что мы обустроились там раньше всех и начали проживать чемпионат мира, как никто другой. Мы жили в комнате № 6 с Педрито Паскулли, сегодня я бы попросил десятую. Комната была, как все остальные: две койки, кирпичные стены… Сначала они пустовали, но потом мы начали развешивать фотографии. Чего там только не было: от Девы Марии до Валерии Линч.

Клаусен с Бурру, которые познакомились в «Индепендьенте». Нери и Эль Баско. Эль Боча и Эль Гринго, оба из Эль Рохо. Эль Бичи с Кучуффо, он был настоящим гигантом, этот кордобец, и радовался чемпионату мира как ребенок, после того несчастья, что с ним произошло. Гарре с Селадой – не просто вратарем, а вратарищем, который был там как свой, потому что играл в Мексике. Эль Чино Тапия с Эль Негрито Энрике. Чудак Ислас – очень молодой, но с характером – с Чечо.

Мосчелла, Рубен Мосчелла, который занимался всеми административными вопросами, делил комнату с Молиной, одним из массажистов. Говорю «одним из», потому что я привез Кармандо. Сальваторе расположился в невероятной комнате: с Роберто Мариани, помощником Билардо, Синьорини и Лоренцо ди Лоренци, более известным как Чудак Галиндес. Боже, вот это была комната! Они спали так близко, что даже сны видели одинаковые!

Галиндес, который тоже являлся массажистом и вообще делал все подряд, поскольку работал с инвентарем и был шутом группы, в конце каждого дня жутко уставал. Мы видели, что ночью он шел в комнату, бросался на кровать, словно в бассейн, и падал замертво. Однажды мы ослабили крепления ножек его кровати и ждали, столпившись у окошка его комнаты, когда наконец Галиндес пойдет спать. Сработало: он бросился на кровать и… бум! – матрас с грохотом упал на пол. Когда Галиндес увидел, как мы все шпионили за ним, он готов был нас убить. И это было не единственное, что мы делали: мы не только говорили все друг другу в лицо, но и доставали друг друга, как мальчишки. Ведь кроме тренировок там других занятий особо-то не было. Мобильных еще не существовало, вспомни этот скандал с Пассареллой из-за единственной телефонной линии на базе.

Много времени мы посвящали чтению спортивных мексиканских газет: Esto, Ovaciones, La Afición, El Gráfico и ждали, когда придет El Gráfico из Аргентины. Какие там компьютеры! Ничего подобного не было. Первым всегда вставал Троббиани: в полвосьмого утра он ходил кругами по полю. Мне очень нравилось пить мате в комнате, где хранился инвентарь, с Тито Бенросом и Чудаком Галиндесом. В инвентарной пахло футболом: ребята работали как звери, приходили на поле на четыре часа раньше и уходили на четыре часа позже.

Как я уже неоднократно говорил, я был против нахождения на базе. Но та база меня не изнуряла, поскольку на ней мы сделали многое из того, что нам хотелось. Мы съездили в Колумбию и вернулись раньше, потому что хотели быть там, где ощущалась настоящая высота. Помимо историй с комнатами, мне очень нравились поля. Земельный участок был огромным, около четырех гектаров, а вокруг лес. Он находился далеко от центра, минутах в 40, и в пяти минутах от стадиона «Ацтека». Просто шикарно. По правде говоря, мы привыкали ко всему, и то место в итоге стало нашим домом. Свободный вход был у левши Лопеса, моего тренера из «Архентинос», который управлял базой. Великий человек, всегда открытый для решения любого вопроса.

Билардо иногда устраивал матчи против местных и молодежных команд. Это было опасно, потому что там ребята шли напролом. Но мы желали тренироваться, бегать, привыкать к высоте. Мы хотели этих тренировок, чтобы раздышаться. Сердце выпрыгивало из груди, а нам требовалось, чтобы оно выпрыгивало еще сильнее, чтобы, когда придет время играть в полдень, мы не чувствовали подобного. Ко мне подходил Чечо и говорил:

– Не могу больше, не могу…

– Я тоже не могу, но давай, давай, побежали…

Мы брались под руку и подталкивали друг друга.

– Хватит, Марадона, хватит, – говорил он.

А я отвечал:

– Давай, давай, давай, Чечо, мы можем. Давай.

Мне жутко хотелось продолжать. Но Билардо не давал нам тренироваться, просил нас остановиться. Иногда он организовывал такие матчи в полдень и потом тренировку вечером. Но единственное, чего он желал, так это чтобы мы отдыхали. А я ничего не хотел слышать: это было одно из самых серьезных наших различий.

Однажды я сказал Тито Бенросу:

– Дай мне мяч, мы идем играть.

– Но, Диего, я не могу. Билардо меня убьет.

– Дай мне мяч и перестань выпендриваться, а то я сам тебя убью.

Я бы, конечно, никогда не убил Тито, он был гением, но вот Билардо его держал на коротком поводке. Он дал мне мяч, и через некоторое время нас, вместе с Тито, было уже несколько, и мы разыгрывали передачи на лугу в глубине, позади футбольных полей.

Часто я останавливал Эчеваррию:

– Мне кажется, Боча слишком медленный, как и Альмирон, а также как вон тот и этот. И я тоже. За комнатами есть еще одно поле. Не говорите ничего Карлосу, возьмите несколько конусов и пойдемте туда. Сделайте зигзаг, длинную передачу, зигзаг, десять проходов, два поворота, десять проходов, два поворота… И готово.

– Видишь? Поэтому я так тебя люблю, Диего. Давай пойдем… Я хочу вас тренировать, но Карлос не хочет, – отвечал он.

Эчеваррие нужно памятник поставить, огромный памятник. Гений. К тому же он сдерживал Билардо. Он подходил к моей кровати и тихо спрашивал:

– Будешь тренироваться сегодня? Или у тебя болит лодыжка?

– Болит немножко, – отвечал я.

И тогда он говорил:

– Не волнуйся, присоединишься потихоньку.

Он все знал. Гениальный человек.

А вот зачем в Мексику поехал Эдуардо Мадеро, я до сих пор понять не могу. Док рассказывал журналистам о каких-то диетах, гороховых крем-супах, равиоли с ореховым соусом, рыбе с картофелем, флане с кремом, чесночной вермишели, курице по-португальски, углеводах и не знаю о чем еще…

Единственные диеты, о которых я помню, мне назначал чудак Оливе. Врач он был всезнающий, и я ему слепо верил. И можете говорить о каком угодно меню, и на самом деле повар Хулио Ониева прекрасно знал свое дело, но если речь заходит о еде, я вспоминаю о пасте Кармандо в огромных кастрюлях и о жареном мясе, которое готовил мой отец два раза в неделю.

Потом, да, были еще походы в ресторан «Ми бьехо» Эдуарда Кремаско, которые стали традицией. Кремаско являлся коллегой Билардо в Эстудиантес и уже давно жил в Мексике. Во‑первых, он доставал нам мясо для готовки. Во‑вторых, Кремаско являлся частью всех наших вылазок, которых было великое множество: например, после матчей мы всегда ходили есть в его ресторан, расположенный в довольно пафосном районе Поланко. А до матчей у нас имелась другая традиция: пройтись по магазинам в Перисур. Это был огромный торговый центр, с большими магазинами: Ливерпуль, Сеарс и Санборнс. Первый раз команда пошла в Санборнс. Говорю «команда», потому что я остался: у меня болело колено, и я боялся еще больше усугубить ситуацию. В начале-то было нормально, но по ходу чемпионата все усложнялось.

Тем не менее традиция сохранялась: много нас было или мало, нам полагалось съесть по сосиске размером со скалку и по мороженому в Helen’s. Мы даже надевали их шапочки из картона: не знаю, делали ли мы им бесплатную рекламу, но нам шло.

И автобус – мы использовали его все время. Например, ездили на Олимпийский стадион, где должен был состояться первый матч. Ты и представить себе не можешь по-настоящему роскошный автобус. Он больше походил на минивэн. Ну а мы вот так и жили. Совершали глупости одну за другой. Я всегда говорил «до скорогоооо», когда выходил с базы, чтобы было ясно, что я вернусь, а Эчеварриа останавливался посреди коридора перед выходом: «Все на месте?» – спрашивал он, когда уже знал, что ответ был утвердительный.

Последним заходил в автобус Пачаме: он садился с Билардо на передние сиденья. И в середине, ровно в середине, ехали хулиганы – мы начинали петь песни и безостановочно всех доставали: Эль Чино Тапия, Ислас, Селада, Альмирон, Баск… Даже Мариани иногда участвовал. Впереди ехали два мотоцикла, и за рулем был не кто иной, как Хесус и Тобиас, как и в день нашего приезда, почти за месяц до первого матча. Если мы отправлялись на Олимпийский стадион или до «Ацтека», то обязательно нужно было затратить столько же времени, сколько и в первый раз: если ради этого нам надо было гнать изо всех сил или останавливаться ненадолго, мы так и делали.

Когда мы приезжали на стадионы, у нас брали интервью те же самые журналисты, что и на первой игре: Эль Русо Раменсони и Тити Фернандес. Безумие: впервые в истории игроки преследовали журналистов, чтобы они взяли у них интервью… И всегда нам требовалась музыка. Одни и те же песни: одна романтичная, Total eclipse of the heart Бонни Тайлер, еще одна, от которой я плакал как ребенок, Gigante chiquito Серхио Дениса, и последнее, придававшее столько же сил, сколько и тренировки Даль Монте, самое лучшее: саундтрек из Рокки… Если ты не собирался выйти и сожрать под эту музыку противников живьем, со злостью, с гневом и страстью, которых нам было не занимать, ты не существовал. Ты не мог являться частью той команды.

На самом деле в той дебютной игре мы стремились только к победе. Выиграть любым способом. Нас так раскритиковали до чемпионата, что проиграть команде, где все были одинаковые, как роботы, стало бы равносильно смерти. В одном я был убежден: то, что мы не являлись любимчиками – только к лучшему, ведь они никогда не выигрывают.

И я до сих пор уверен, что многие аргентинцы косо на нас смотрели и даже не понимали нашего построения. Мы, честно говоря, тоже.

За два дня до игры с Южной Кореей мы не знали, предстоит ли нам играть с двумя центральными или крайними защитниками, будет ли играть Кучуффо, Клаусен или Гарре. Мы не знали! И к тому же существовал еще вопрос Пассареллы, который продержал нас в неведении до последнего.

Двумя днями ранее Билардо провел 45‑минутную тренировку с группой игроков, в которой еще находился Пассарелла. У него уже начались проблемы с животом. По крайней мере, он так говорил. Во время этой тренировки на воротах стоял Пумпидо, Клаусен выступал в роли правого крайнего защитника, Пассарелла и Руджери – в роли центральных и Гарре как левый крайний защитник, в центре – Джусти, Батиста, Бурручага и я, впереди – Вальдано и Паскулли.

Вот бы кто-нибудь объяснил мне, что общего между этой схемой и той, по которой мы в итоге играли. Кто-нибудь объясните! Ну ладно, это часть настоящей истории. Потому что если Баск Олартикоэчеа, который вначале даже не фигурировал, не вытащил бы мяч головой в игре с англичанами, мы все еще это обсуждали бы… Хватит меня доставать с тактикой Билардо, который даже не увидел, как Эль Негро Барнс два раза пробил нашу защиту с одной стороны и ничего не сделал. Почему никто не говорит, что он ошибся, почему? Ладно, я уже расхожусь, до того матча еще было много времени.

Я только хочу сказать, что устал слушать о том, что Билардо – великий победитель чемпионата мира 1986 года. Билардо, чтоб его! Победители чемпионата мира 1986 года – игроки – все до единого, – потому что мы вытерпели даже последнюю выходку Билардо. Ему нравилось только одно – страдание игроков. С этим он и остался.

Как остался в то время Пассарелла.

Нам пришлось ждать до самого матча, чтобы узнать. Мы выезжали с базы в 10 утра, так как Олимпийский стадион находился близко. За 10 минут до отъезда выяснилось, что Кайзер, бывший великий капитан, не будет играть.

«Ты будешь играть», – сказал Билардо Брауну, у которого даже клуба не было.

Он был в запасе испанского «Депортиво».

Я помню, какой тогда начался дурдом. Все испугались, потому что знали, что мы теряем, и никто не представлял, как будет справляться Тата. Ладно, мы представляли. Мы слепо верили в него, мы знали, что он жизнь отдаст за аргентинскую футболку. Парень, который всем сердцем был с Билардо, но его нисколько не волновал ни билардизм, ни меноттизм. Такой простой парень, что, когда мы были в том ужасном турне в Колумбии до чемпионата мира, он остановился и долго, как мальчишка, разглядывал часы «Ролекс».

– Купи! – сказал я.

– Не могу, Диего, – ответил он.

Когда мы вернулись на базу, я пошел к нему в комнату и подарил ему часы. Я чувствовал, что этот парень сыграет большую роль в нашей победе на чемпионате.

Но до этого у нас состоялся матч, несколько матчей. Первый, дебютный, был особенным: представь себе, что бы нам сказали, если бы мы не справились со всеми этими Парк, Чу, Юнг! Мы даже имен их не знали, Билардо тем более. Он нас похоронил под миллионом видео, но не знал, кто есть кто. Да они все были одинаковые!

Правда, мы не представляли, что корейцы побьют нас не хуже наших критиков. Или даже еще больше. Но мы знали, что данный матч мы могли выиграть свысока, несмотря на все перестановки Билардо. Свысока, потому что корейцы были низенькие. И физически нам требовалось преодолеть первую усталость, потому что наши противники были ловкими: их нужно было опережать. Но мы для этого и тренировались.

В понедельник, 2 июня, в день матча, едва выйдя на поле Олимпийского стадиона, мы поняли, что против нас выступали и некоторые мексиканцы. Не все, некоторые. Это было логично: они всегда склонялись к слабым. Не думаю, что они так себя повели потому, что были против аргентинцев.

Они просто знали, что мы могли забить четыре мяча корейцам. Меня огорчило, что в дальнейшем они кричали из-за голов Германии, но это произошло гораздо позже. Там находились тысячи три аргентинцев, которые кричали изо всех сил, несколько корейцев, поднимавших жуткую шумиху, и в целом – более 50 тысяч человек. Кроме нашей команды, которая, знать бы почему, была так уверена в себе, когда все были против! Ничего нового для нас. На данном уровне ничего лучше не могло с нами произойти, мы привыкли, и это придавало нам еще больше сил.

Я никогда не забуду стартовый состав, с которым мы сделали первый шаг. Пумпидо, Клаусен, Браун, Руджери и Гарре, Джусти, Батиста, Бурручага и я, Паскулли и Вальдано.

Через 30 секунд (!) мне нанесли первый удар ногой. Его, кажется, звали Ким, и он со всей силы влетел в меня сзади. Галисиец Санчес Арминио, судья, не сказал ни слова. Ничего. Это при всех-то разговорах о честной игре. Бывший игрок водного поло, президент ФИФА Жоао Авеланж выдавал одну и ту же речь: «Защищайте умение, наказывайте насилие». Хорошая фраза для наклейки, но на деле она ничего не значила.

Не протестуя, я встал, взял мяч и поставил его для штрафного удара. Это было то, что нам нужно: штрафные удары на короткой дистанции, из штрафной зоны, как этот первый, в которых мяч не улетал вверх. В этом первом штрафном мы попытались. Я забросил мяч на правый фланг, но Вальдано не смог его проконтролировать, но это уже был путь. Подготовленный розыгрыш? Да, подготовленный розыгрыш нами, игроками. Не было у нас никаких заготовленных схем, не было, дружище!

Против меня сфолили 11 раз. Одиннадцать! Не знаю, много это или мало, но все вели себя очень жестоко. Очень.

Я впервые пересматриваю этот матч спустя 30 лет и мне больно. Есть фотографии, которые и на футбол-то не похожи: карате чистой воды! Один так сильно влетел в меня бутсами, что порвал мне гольф и наколенник! А я использовал наколенники, которые были прочными, как гипс. И поверх – гольф. Я всегда так перевязывался, старая привычка. Кармандо кроме массажа помогал мне в этом. Как ритуал в раздевалке. Он придавал мне больше уверенности: сначала я как следует надевал щитки. Потом – гольфы, поднимал их выше колен. Тогда тут же появлялся Кармандо и своими волшебными руками перевязывал меня, раз и два. Напоминало гипс, клянусь.

В течение всего чемпионата я всегда использовал одни и те же бутсы: Puma King. Я привез пять пар в Мексику и разнашивал их до тех пор, пока они не станут совсем легкими. Я примерял их каждую ночь перед матчами, но в итоге всегда использовал одни, которые сидели на мне, как перчатка. Бутсы были крайне важны: такие, с высокими шипами сзади и низкими – впереди. Ха, нельзя сказать, что я играл на высоких каблуках, но я порекомендовал некоторым игрокам носить подобную обувь, и кое-кто последовал моему совету, осознав, что она – лучшая. Когда тормозишь, задние шипы цепляются, и ты не проскальзываешь.

Однако какие бы хорошие наколенники и бутсы я ни носил, я все равно получал удары ногами.

Из-за одного из нарушений был назначен штрафной удар, который принес нам первый гол. Это фол с той знаменитой фотографии: парень бьет меня прямо в левое колено, и я кричу от боли, потому что мне правда было очень больно! Когда я снова смотрю матч, я понял: тип по имени Парк, шутки с которым были плохи, ударил меня через три минуты. Штрафной я пробил на пятой минуте. Две минуты я не мог встать! Неслабый получился удар. А этот баран арбитр не то чтобы не показал ему желтую карточку, он вообще ему слова не сказал!

Я сам пробил штрафной, но не смог поднять мяч как следует. То ли мне не хватило четкости из-за все еще непроходящей боли, то ли мяч отскочил от стенки и вернулся ко мне, прямо в голову. Так по памяти мне кажется, что открылся справа для Вальдано, как в предыдущем, первом розыгрыше матча. Через какое-то время Хорхе вышел с правого фланга и перевел мяч на другую сторону. Он прошел между вратарем, которого звали Хо, и Паскулли, передавшим пас по центру, на случай если Вальдано переместится туда. Хо – вот так имя. Мы кричали изо всех сил. Это был первый гол на чемпионате мира. И он был важен.

Их тренер сказал, что я – обычный игрок, поэтому он не будет выделять мне личного защитника. Если честно, он сказал правду: я был просто игроком. И он не соврал, что не назначит для меня опекуна, он просто отправил всех игроков меня травмировать. Они проходили один за другим, и только это и делали. Чуть сбавили обороты, только когда начали проигрывать 1:0. Но мы продолжали атаковать. Не прошло и десяти минут, как мы провели еще две атаки с Клаусеном и Бурру.

Мы так вбили себе в голову, что нужно экономить дыхалку, что когда я передал мяч Бурручаге, он сделал потрясающий удар, который попал в перекладину, а мы вели себя как ни в чем не бывало, нам было даже не жалко. Не хотелось тратить энергию.

На 20‑х минутах матча меня снова снес Ким, примерно в том же месте, где и произошел первый фол. Но на этот раз я лучше рассчитал штрафной удар. Паскулли прошелся по мячу, я сделал удар, и мяч отправился прямо на голову Руджери, который разнес ворота Хо. Чтоб не доставали больше. Мы выигрывали 2:0. Готово. К чему мы и стремились. Я был доволен, потому что в эти полчаса первого тайма мы сыграли лучше, чем за время всего турне. Спокойно, между делом. Побитые, это да. Били просто ради удовольствия: десятый номер повалил меня посреди поля, вдали от всего, а потом дал мне руку, помогая подняться. Я так замечательно себя чувствовал, что принимал все извинения.

До 25‑й минуты мы играли хорошо, очень хорошо. Потом чуть-чуть сбавили обороты. Мне не очень нравилась эта идея, но было неплохо. Стояла сильная жара, шел первый матч, мы столкнулись с соперником, который не мог сильно усложнить ситуацию – таким образом все было решено. С того момента у нас был мяч, но проводить атаки нам стало сложнее. Противники атаковали нас, но не у ворот. Думаю, Нери даже не прикоснулся к мячу в первом тайме. Матч проходил так спокойно, что аргентинские болельщики начали делать волну – эту глупость, которую до чемпионата мира мы и не знали.

Посреди всего этого Клаусен передал мне мяч с фланга – ближе к нашей зоне, чем к середине поля, – и их 17‑й номер врезался в меня сзади… Он ударил меня ногой так странно, что я почувствовал боль в необычном месте: сзади колена. Я подавал ребятам знаки, мы не могли в это поверить. И знаешь кто подошел меня поднять, похлопывая как ни в чем не бывало меня по спине? Да, этот сукин сын Санчес Арминио, судья.

Меня ударил левый защитник, который сделал это еще раз ближе к концу первого тайма. Он побежал за мной в центре поля, возле центрального круга. Я увидел его и пробросил мяч между его ног, сделав пас внутренней стороной левой ступни. Пробегая мимо, этот сосунок поднял руку и врезал мне прямо в челюсть. Я получил удар кулаком, точно как в карате. И наконец-то галисиец показал желтую карточку. На 44‑й минуте! Меня ударил номер 17: к сожалению, я даже не знал его имени, но я окрестил его Кунг Фу. Вдобавок он еще и жаловался из-за карточки.

На самом деле этого игрока звали Хух Юнг Му. И смотри-ка, какая жизнь: я снова встретил его много лет спустя на чемпионате в Южной Африке, в 2010 году, когда он управлял командой Южной Кореи. Этот идиот заявил, что ему не за что было извиняться, ведь сделай он нечто, его бы выгнали. «Я не специально вас ударил. Если бы все было так, судья дал бы мне красную карточку. Но мне даже не сделали предупреждение», – сказал он. И добавил, что в 1986 году они впервые за 32 года принимали участие в чемпионате мира и поэтому слегка нервничали. Слегка нервничали! Да они были под напряжением в 220 вольт!

«Меня не интересует, что говорит Марадона. Нет смысла обсуждать то, что произошло более 20 лет назад», – сказал он. Я не ответил ему лично, поскольку это того не стоило, я прокомментировал для всех в целом: «Если четверо ребят выносят на поле желтый флаг честной игры до начала матча, так пусть же потом игра будет действительно честной. Мы должны защищать звезд… пусть арбитры поймут, что означает данное слово, и что если народ хочет смотреть игры в футбол, то пусть же это игры будут проходить без проблем».

Месси уже было легче с игроками Хух Юнг Му, чем нам с ним и его товарищами.

На первой минуте второго тайма я прошел по правому флангу, избежал ударов ногами двух соперников и забросил мяч из центра. Мимо пробежал Педрито, вратарь тоже, и с другой стороны вышел Вальдано, который отправил мяч в ворота. Готово: 3:0, далее следовало просто соблюдать осторожность.

Также мы должны были беречь себя от высоты. Поэтому видно, что мы бегали трусцой или даже переходили на быструю ходьбу. 2600 метров ощущались довольно сильно, и мы атаковали все время, но сразу же теряли мяч. Слава богу, корейцы толком не знали, как им пользоваться, потому что пару раз мы им его подарили. У них имелись возможности усложнить нам жизнь, и в итоге один гол они забили. Уже ближе к концу, несмотря на то что мы полностью контролировали ситуацию. Как от меня влетело бедному Пумпидо! Тип ударил со всей дури, и я закричал: «Давай, давай, Нери, ты почти его поймал!»

Мы с преимуществом обыграли корейцев в воздухе, что мы и обговорили: «При любой возможности забрасывать в центр – кто-то в любом случае там будет».

Я заходил с левого фланга и делал эти передачи Вальдано. Но были моменты, которые все еще не очень хорошо срабатывали. Соперники входили в нашу зону с флангов и там мы все еще играли по классической схеме: Негро Клаусен справа и Гарре слева. Здоровый как бык, Эль Негро находился в отменной форме, но он так и не смог адаптироваться к высоте, ему было сложнее всего. Знаменитых полузащитников еще и в помине не существовало.

Бурру начинал осваиваться, но Билардо сводил его с ума. Так случается, когда ты чувствуешь себя загнанным тренером, который все время кричит и кричит… «Скажи ему, чтобы он больше не кричал на меня, Диего», – просил меня Бурру. Тогда я заступился и сказал: «Спокойно, Карлос, спокойно». И Билардо ответил мне утвердительно, по крайней мере жестом. Чечо тоже было тяжело на первом матче – высота давала о себе знать. Билардо и на него тоже постоянно кричал. В итоге он заменил Чечо, поставив на его место Баска, – эту замену он делал потом еще несколько раз. Далее вышел Паскулли, которого заменил Тапия.

А вот прорыв совершил Тата Браун: он сделал так, чтобы все окончательно забыли о Пассарелле, показав невероятную пару с Головастым Руджери. Я продолжаю утверждать, что Пассарелла не сыграл, потому что не захотел.

Зная Пассареллу, его положительную сторону, хватку, отдачу, я считаю, что он мог бы играть. Ну ладно, он решил по-своему, что дорого ему стоило. Тата отлично выступил и в первом же тайме заслужил себе место. Уже никто не мог отнять его.

В итоге я ругался с Вальдано, уже не помню почему. Но после этого матча мы не разговаривали несколько дней, пока он не пришел ко мне в комнату, где мы уладили наши разногласия. Мы были занудами, серьезно. В те дни многие угрожали возвращением в Буэнос-Айрес: Эль Негрито Энрике, у которого яйца были больше базы; Чудак Ислас, который был дураком, но не выносил своего места на скамейке запасных; Эль Чечо Батиста, осознававший, что его заменили первым… Зануды.

Италия и Болгария, наши противники в группе, открыли чемпионат ужасным матчем, закончившимся со счетом 1:1. Я видел, как они двигаются – медленно и тяжело – и думал о профессоре Даль Монте. Хорошо хоть, что Беарзот не захотел, чтобы он им помогал! У него было несколько знакомых там, мне оставалось чуть-чуть до встречи с ними. Я очень ждал матча с Италией, очень.

А французы, со своим равнодушным Платини, который и к мячу толком не прикоснулся, с трудом выиграли 1:0 у Канады, которая очень усложнила им жизнь, чего Южная Корея не смогла сделать с нами. Папен забил, когда игра уже подходила к концу. Мне нравилось, что фавориты играли не так, как ожидалось. Шли первые матчи, но уже тогда я находил доказательства своим обычным словам: чемпионат мира – это чемпионат мира, он не похож ни на что.

И там видны те, кто отличается по-настоящему.

Вначале Бразилия выиграла у Испании, гол забил Сократес, и потом для разнообразия судья поднял свой флаг: мяч попал в перекладину и срикошетил в ворота, но гол не засчитали. Начались жаркие дискуссии, после которых очки все же достались Бразилии. Зико был на скамье запасных, что есть то есть. Я молчал, но мои прямые соперники так и не появлялись. Румменигге поучаствовал немного, когда вышел на замену со скамьи запасных, чтобы помочь Германии сыграть вничью с Уругваем. Больше особо ничего. Советская команда задала жару Венгрии, забив шесть мячей. На воротах стоял Дасаев, в нападении – Беланов. Сильнейшая была команда. Датчане начинали показывать, что в атаке они были смертельны: Элькьер-Ларсен приехал из Италии довольно дерзким, потому что отлично выступал в «Вероне», и забил гол в дебютном матче. Я видел что-то в Бельгии, хоть они и проиграли мексиканцам Уго Санчеса.

В любом случае моя команда волновала меня сильнее, чем наблюдение за другими игроками (хотя я, конечно, за ними наблюдал). И для нас, учитывая, как нам доставалось, начало оказалось невероятным. Поэтому после матча, который состоялся в полдень, мы вернулись на базу, но ужинать отправились в другое место. Мы все поехали в ресторан Головастого Кремаско, так как заслужили хороший кусок аргентинского мяса и несколько песен-танго, которые пели Левша Лопес и Галиндес (правда, жалкого исполнения Галиндеса мы явно не заслуживали). Так все и было.

Вдруг, в конце, кто-то начал горланить: «Мы будем чемпионами-иии, мы будем чемпионами-иии!»

Я смотрел на них, как и остальные ребята, слушал и не мог поверить: «Теперь оказывается, что мы будем чемпионами?» – думал я. Вы только взгляните на этих ребят…

Ужин также представлялся хорошей возможностью обсудить матч. Корейцы должны были уйти с пятью голами в своих воротах, с пятью! Они фолили против нас как ненормальные, а получили только одно предупреждение в конце первого тайма. Меня они пинали ногами, а потом просили прощения. Удивительные люди.

Раньше азиаты были более жестокими и незатейливыми на поле. Сейчас у них идет большой прогресс, они сильно изменились. Если анализировать, то думаю, что они выросли больше, чем африканцы, которые, напротив, слегка застряли.

Те пинки ногами, которые мы перенесли, послужили большому делу. Сегодня, если кто-то трогает Месси, Неймара или Криштиану – желтая карточка гарантирована. Или сразу красная. И это очень хорошо! Именно это и должны делать в ФИФА. Защищать способных, хороших. Разбираться с темой жестокости и с другими: например, кто-нибудь мне объяснит, как могут исключать игроков вроде Ибрагимовича или Криштиану, что произошло на последнем чемпионате мира? Оба должны были участвовать в нем, оба!

Таланты нужно защищать на поле и вне его. Я в свое время был этого лишен.

Аргентина – Италия – 1:1

Пуэбла, четверг, 5 июня

Интересно, будет ли понятно, потому что одно дело – видеть вживую, а другое – рассказывать. А уж если это делать самому, и речи нет! Если посмотреть, как я наношу удар внутренней частью левой ступни, заходя с левого фланга, мяч по идее должен направиться в правый угол, как наброс в штрафную зону противника, осуществляемый полузащитником для набегающего нападающего. Но нет. Мяч прошел между защитником, который прикрывал, и выбежавшим вратарем и отправился прямиком в ближний угол.

Не гол, а голище. Хоть и странный.

Потом вратарь Галли стал моим товарищем в «Наполи». Он объяснял: «Диего, клянусь своими детьми, мяч прошел в двух метрах от меня». И продолжал, словно на исповеди: «Они вот говорят: и почему ты его не поймал? Думаешь, если бы я мог это сделать, я бы его упустил? Мяч мне открылся, как раз когда прошел на высоте моей руки, и потом оказался уже позади, как будто его ветром принесло. Ты не ногой сделал удар, а как теннисист ракеткой, когда мяч летит в сетку».

Мне очень понравилось это сравнение про теннис, я его обожаю.

Его обвиняют, потому что на всех фотографиях он выглядит полным идиотом, с протянутой рукой, как будто мяч находился не в метре, а в двух сантиметрах от него… Но виноват на самом деле Ширеа. Полностью. Если бы Ширеа приложил минимальное усилие и перехватил мяч – это, конечно же, был бы мяч Галли! А в то время его еще можно было передать назад, вратарю.

В общем, как по мне, так вся вина этого забитого гола в Италии лежит на Ширеа. Он являлся выдающимся свободным защитником, привыкшим играть в «Ювентусе». Ширеа, когда ему не требовалось атаковать, всегда передавал мяч назад. Но одного он не знал: я давно изучил его игру. Когда я заходил с левого фланга, Ширеа уходил на правый фланг, а когда казалось, что я собираюсь пробить, он останавливал мяч грудью.

В этом розыгрыше мяча, когда он был в воздухе, Ширеа сыграл торсом и отправил его на правый фланг, я занял позицию, потому что знал, что он не будет этого делать. И до того, как мяч упал, а Ширеа выставил правую ногу, я поставил ногу так, чтобы он не мог это предвидеть, а Галли – дотянуться.

Единственное, что оставалось Ширеа, – перевести мяч назад на Галли. Автоголом это быть не могло, потому что Галли стоял к нему лоб в лоб. Гол был моим. Вот как раз там и была странность, о которой я говорил вначале: только пять раз из десяти мяч проходит прямиком между двумя противниками, параллельно задней стенке, и один раз, как раз когда эти двое похожи на двух идиотов на фото, – он отправляется в ворота, в ближний угол.

Я побежал и от счастья легко перепрыгнул через бортик. Сейчас я не могу ничего перепрыгивать, знаю, и многие думают, что я побежал туда отмечать гол, потому что это было запланировано. Ну в таком случае пусть мне заплатят, потому что я понятия не имел ни о каких планах.

Это был красивый гол и очень особенный матч. Я почти два сезона провел в Италии – не слишком много, но я уже всех знал. И меня знали. Особенное время. Я осознавал, что приехал в страну, где просто дышали футболом. В город Неаполь, где футбол являлся синонимом жизни. Когда я приехал, меня просили обыграть «Ювентус», «Милан» и «Интер». Мало того, неаполитанцы еще хотели национальный чемпионат по футболу.

Как же этот матч с Италией мог оказаться не особенным? На самом деле в те времена давление было не таким сильным. Когда мы играли с Италией в Мексике, оно было меньше, чем спустя четыре года, в 1990-м, когда мы вновь вышли на поле с итальянцами, но уже у них дома, у меня дома, в Неаполе – тогда мы уже играли не на жизнь, а на смерть. Там уже игра шла по-другому: итальянцы хотели меня убить. La Gazzetta dello Sport вышла с заголовком «Марадона – дьявол». Вот так обстояли дела четыре года спустя. Не то что в 1986‑м. В то время я пока что был немного симпатичен итальянцам. Конечно, поскольку на тот момент я еще не выиграл им ни одного национального чемпионата, они ко мне хорошо относились.

Ровно двумя годами ранее, в июле 1984‑го, я пришелся в «Наполи» очень к месту, потому что многое в этом городе мне напоминало о моем происхождении и о «Боке». Я чувствовал себя как дома, хотя находился в безумном месте. Чего я действительно не знал, так это о том, что несмотря на тысячи и тысячи болельщиков, как и положено великому клубу, в плане футбола «Наполи» был ближе к серии B, чем к национальному чемпионату. Команда серии B играла с командой серии С за кубок Италии и в итоге оказывалась прижатой к воротам. Это со мной произошло только вначале, но по-серьезному. Я знал, что буду сильно страдать, но, кроме того, знал, что мне больше всего нравились трудности. Так и со сборной. Чем меньше доверия испытывали ко мне или к нам, тем больше я злился и хотел победы.

Думаю, именно из-за этого в «Наполи» я сразу почувствовал себя как дома. И когда я уже подписал контракт, выяснилось, что у команды есть все шансы на вылет, поскольку в предыдущем сезоне их спасло всего одно очко. Но думаю, знай я об этом раньше, все равно бы поставил свою подпись. Я был такой же сумасшедший и почувствовал, что они действительно хотели меня в свою команду. Они устраивали голодовки, привязывали себя к ограждению на «Сан-Паоло», требуя моего приезда. Как я мог их подвести? К тому же эта борьба меня многому научила.

Я хорошо знал: если я собираюсь играть в Италии, против итальянских защитников, мне следует тренироваться по-другому. В Испании тебя куда только не били ногами и локтями, но противники там были менее затейливы, когда забивали. Более жесткие и более прямолинейные. Итальянцы, наоборот, были тонкими специалистами. Кроме того, что произошло между мной и Джентиле на чемпионате мира в Испании, большинство из них было художниками футбола. Они тренировались ради этого. Сейчас у них проблемы с защитниками, но в то время их хватало с лихвой. Поэтому из Испании я привез с собой Фернандо Синьорини, который знал кучу всего о физической подготовке и для меня играл первостепенную роль, как и доктор Олива в восстановлении моей травмы. Мне нужна была очень отточенная форма для всего того, что приближалось. Во всех смыслах.

Поэтому я и говорю, что играть в «Наполи» было лучшей возможной подготовкой к чемпионату в Мексике. Во‑первых, я ощутил свою важность, поскольку меня заставили чувствовать себя необходимым, – в «Барселоне» такого уже давно не было. Во‑вторых, потому что это обязывало меня быть в превосходной физической форме для столкновения с соперниками, которые предположительно были сильнее меня и нас, и испанцев уж точно. И в‑третьих, из-за игры против всего и всех.

Черт, в «Наполи» я действительно это чувствовал… Против всего и всех. Я помню свой официальный дебют в игре с «Вероной» с датчанином Элькьер-Ларсеном и немцем Бригелем. Я проходил мимо немца, и он выгонял меня с поля взглядом. Он был как зверь! Но еще большими зверьми были те, кто вешал нам флаги «Добро пожаловать в Италию». Шла борьба севера с югом; борьба, которая сделала меня сильнее и позволила сделать то, что мне нравится больше всего на свете: поднять флаг. И если это флаг бедных, тем лучше.

Не просто было, совсем не просто. Как всегда в моей карьере. Борьба с чем-то. Дело в том, что с «Наполи» мы заканчивали первый раунд первого сезона, и у нас было девять очков. Я губы кусал от стыда, когда вернулся в Буэнос-Айрес на новогодние праздники. Но я знал, что у меня есть огромная возможность, и не упустил ее. По возвращении мы заработали больше очков, чем миллионер «Верона», эта европейская «Верона». У нас было 24, а у них 22. Да, они выиграли, но мы показали, на что мы нацеливались. Я забил 14 голов и был очень близко к этому парнишке Платини. То были времена серьезных персонажей в итальянской лиге. У каждой команды имелся один или два. Платини в «Ювентусе», Румменигге в «Интере», Лаудруп в «Лацио», Зико в «Удинезе», Сократес и Пассарелла во «Фиорентине», Фалькао и Тониньо Серезо в «Роме». Смотри-ка, какие ребята… Что могло быть лучше, чем готовиться к чемпионату в Мексике именно там?

В любом случае нужно было соревноваться на другом уровне. Ради меня, ради сборной и ради самого «Наполи». Я должен был помочь неаполитанцам в их битве с другими командами Италии, особенно самыми сильными, с севера: «Ювентусом», «Интером», «Миланом»… Поэтому я угрожал Ферлайно, что уйду, если он не привезет подкрепление для сезона 19⁸⁵/₈₆, как раз перед чемпионатом мира. Так приехали Реника из «Сампдории», Гарелла, вратарь из чемпиона «Вероны», который отбивал ногами, но отбивал, и особенно Джордано Бруно из «Лацио». Он мне очень нравился, потому что, несмотря на все его разборки, мне казалось, что это игрок для «Наполи». Никто не хотел идти в команду из-за перепалок, из-за города, из-за всего происходящего. Но Джордано был очень хорошо закален, оказавшись замешанным в коррупционном скандале Тотонеро, а в «Лацио» играл везде: справа, слева, по центру… Я хотел, чтобы он играл со мной, и поехал за ним сам. Джордано сразу согласился. Это обошлось в три млн песо, Ферлайно рыдал, но оно того стоило. Мне уже не требовалось одному отвечать за управление командой. Джордано отходил на несколько метров назад, а я выходил вперед; я забил 11 голов, он – 10. Мы хорошо подтянули «Наполи». Заняли третье место, в шести очках от «Ювентуса», который выиграл национальный чемпионат, и прошли на Кубок УЕФА. Неаполитанцы поверить не могли. А я мог.

Я настаиваю, что не было прекраснее способа подготовиться к чемпионату мира. Мы соревновались с лучшими, и я обогатился на поле. Я мог освободиться, отпустить себя. В то время, когда нас ни во что не ставили.

Надеюсь, это понятно: в «Наполи» со мной происходило все то же, что и в сборной Аргентины. Тренером уже был Оттавио Бьянки… Да что там, тренерами были мы сами, он мне сразу не понравился.

Вот с такой предысторией я приехал на чемпионат мира. Привыкший ко многому. Особенно к борьбе. По правде говоря, до Мексики 1986 года победителем являлся Платини, он выигрывал все звания и призы, а я был трудным подростком, который курил, прогуливал и носил сомбреро, но не пробегал олимпийских забегов и не завоевывал титулы.

Я хотел выигрывать мячи! Я хотел выиграть все и у всех. У любого, кто встанет на моем пути. Так и вышло: я боролся, боролся, боролся и в итоге победил легенду Платини.

Развлечений на базе было немного. Один телевизор на всех, в столовой, и просмотр матчей. Далее – спортивные мексиканские газеты.

Esto, Ovación, La Afición… И раз в неделю нам приходил El Gráfico. От одного его выпуска у меня волосы дыбом встали. В нем опубликовали интервью с Платини под заголовком: «Огромное удовольствие делать репортаж о Платини». Какого черта огромным удовольствием назвали репортаж об этом равнодушном французе?! Боже, я просто с ума сошел. И до сих пор схожу, когда вспоминаю об этом. И в том же журнале была заметка про Пеле. Казалось, они делали это специально: то ли разозлить меня хотели, то ли смотивировать.

Что говорил Пеле? Я перечитываю заметку, и мне хочется выйти на поле и показать ему то, что я показал потом. Он говорил: «Для Диего это последняя большая возможность доказать, что он – лучший в мире. Думаю, на сегодняшний день он не заработал достаточно трофеев, чтобы говорить, что он номер один. В Испании он ужасно себя проявил, провоцировал, сделал так, чтобы его выгнали, провалялся на земле, жалуясь на удары. Не думаю, что он лучший, более того, Платини, Зико и Румменигге не просто находятся на его уровне, но даже повыше. Платини бьют, и он встает. Он продолжает играть. Марадона останавливается и смотрит на судью. Я знаю, что все эти удары болезненны, но на таком уровне нужно уметь обходить их и быть сильным, когда обстоятельства давят».

Но впереди было еще несколько матчей и в каком-то смысле еще несколько лет для того, чтобы я смог доказать Пеле и Платини, кто есть кто.

Тем вечером, в Пуэбле, передо мной был не француз, а итальянская команда и тренерский состав, с которыми я довольно хорошо ладил.

Кто-то из них были моими прямыми соперниками в той борьбе юга с севером. И был один мой товарищ и другой, который играл в небольшой команде и уже потом присоединился к «Наполи».

Тренер Энцо Беарзот назначил моего товарища присматривать за мной. Не знаю, считал ли он, что мог обыграть меня, потому что мы знакомы, но, по правде говоря, я был на три очка выше Сальвы, Сальваторе Баньи. Речь шла о нем. Он использовал десятый номер, десятку Италии! Но, конечно, не играл за десятого. И к тому же у него было не очень с коленом.

Как можно было ожидать, матч аргентинцев и итальянцев широко обсуждался. Баньи и Руджери сцепились несколько раз, очень зрелищно. Баньи говорил мне по-итальянски, чтобы я передал Головастому, что он сукин сын, как будто тот не понимал, а Головастый, в свою очередь, спрашивал меня, что можно было ответить Баньи, чтобы вывести из себя. «Да ла-аа-адно тебе, ничего ему не говори… Или скажи ему cornuto[4] – и готово». И всякий раз, когда приближался Сальваторе, Руджери говорил мне: «О‑оо, смотри, на меня надвигается корнуто». И тот выходил из себя.

В Италии играли Ширеа и Кабрини из «Ювентуса», Бергоми и Альтобелли из «Интера». «Верона» являлась модной командой и передала таких игроков, как Ди Дженнаро, Гальдеризи, Галли играл во «Фиорентине» и Бруно Конти – исключительный тип, с которым я всегда обнимаюсь при встрече, был игроком «Ромы». Я помню, что до чемпионата, когда все говорили о кандидатах, я не мог понять, как можно было бы его не включать. Он был современным игроком для того времени. И вышел с чемпионским титулом в 1982 году, в том чемпионате, в котором Джентиле стер меня в порошок. Эта предыстория тоже имела свой вес.

Стиль Джентиле не являлся мерой для всех остальных. Итальянские защитники в основном готовились к тому, чтобы наилучшим образом отнять у тебя мяч, они были настоящими художниками индивидуальной защиты… Кабрини, «ухажер» Италии, как о нем говорили, был тонким игроком.

И также там присутствовал Верховод… Мамочки, Верховод! Этот тип прекрасно останавливал мяч, вот такущие ножищи у него были. Родился он в Италии, но был сыном советского военнопленного. Он представлял собой такого цепного пса советского типа, трансформированного в скалу в итальянском стиле. Кроме того, Верховод молниеносно отбирал мяч и потом всегда передавал его товарищу. Очень прилежный игрок. Первоклассный защитник.

Я много говорил о нем до матча с Бичи Борги. Очень много. Хорошо вспоминать такие моменты с ходом времени, чтобы все узнали правду о формировании команды. На том этапе чемпионата журналисты и все остальные очень давили на Билардо, чтобы Борги играл со мной. Я тоже хотел играть с Борги. Я с ним много нянчился, потому что это было необходимо, мне следовало находиться рядом с ним. Он был еще совсем мальчишкой, а Билардо не очень в этом разбирался. Я помню, что даже одолжил ему аппарат, который Даль Монте сделал мне для лодыжки, потому что у Борги с ними были огромные проблемы.

Дело в том, что Билардо поставил его в основной состав в игре с Италией. С Вальдано впереди. Остальной состав включал Нери на воротах, Кучуффо вместо Негро Клаусена, недвижимые Браун и Руджери, и Гарре. Джусти, Батиста, Бурручага и Марадона, наизусть. И Хорхе с Борги.

Тогда я уже взялся за Бичи и сказал ему:

– У тебя мяч будет отбирать Верховод. Его легко обойти, особенно с твоими способностями. Но и он может легко отобрать мяч, понимаешь меня?

– Да…

– Смотри. Ты его «цепляешь» и обходишь, но, если зацепишь еще раз, он быстренько переместится, и когда ты поднимешь голову, он уже будет перед тобой, понимаешь?

– Да…

– Я тебе это говорю, потому что он следил за мной, и на трех первых мячах с ним произошло то же самое. На четвертый раз я сделал пим-пум, коснулся мяча и убежал.

Не знаю, понял ли Бичи меня, но его движения послужили тому, чтобы занять Верховода. У Бичи был огромный талант, но в том матче он был как-то рассеян и в следующем тоже.

Что есть то есть, с того матча мы начали верить в себя. Это была вторая игра чемпионата, после выигрыша у тех корейских мастеров карате, и мы стойко противостояли команде, которая была не в лучшей форме, но имела огромный опыт и была в фаворитах.

Мы отлично держали оборону, много двигались в центре и агрессивно атаковали. Клаусен вышел из основного состава защиты после очень слабого дебютного матча. Мне очень нравился Эль Негро, но в Мексике он не шел словно танк по флангу как в «Индепендьенте». Вышел Кучуффо и начал зарабатывать себе место, хотя он еще не играл как полузащитник, но занялся Гальдеризи. Мы продолжали вчетвером в линии, Тата играл более свободно, и Головастый, который сожрал Альтобелли, как полузащитник; Гарре по левому флангу, где его ждал Бруно Конти.

Каждый играл там, где чувствовал свое место. Бурру играл левее и был очень важным на выходе, больше, чем в игре с корейцами. Эль Чечо было некомфортно, и Билардо поставил его в начале второго тайма. Батиста так разозлился, что даже угрожал вернуться в Буэнос-Айрес. Такой была эта команда: много «начальников», показывающих Билардо, кто хозяин на поле.

Идея состояла в том, что у нас с Бичи будет мяч и мы быстренько проведем атаку, чего не мог сделать Вальдано, не владеющий нашей короткой передачей, но зато обладающий огромным шагом, который позволял ему больше добиваться впереди. Бичи хотели заставить начинать атаки с нашей половины поля, и в итоге он не знал, где играет.

О чем и речь: потом все говорят о тактике и точных попаданиях Билардо, что для меня было не так.

Вальдано очень хорошо объяснил это в интервью с La Nación, когда Кубку исполнялось 20 лет. Я мог бы провести еще 20 лет, пытаясь объяснить то же самое, но у него получилось лучше, так что я просто предпочитаю процитировать его слова: «Как-то неорганизованная группа людей способна превратиться в непобедимую команду», – сказал этот философ. Он использовал сложные слова, но все очень ясно.

Тот чемпионат выиграли игроки, и в том матче начали осознавать происходящее не только мы, но и все остальные. Некоторые игроки уже продемонстрировали более высокий уровень, чем в том турне. Но там мы победили действующего чемпиона мира.

Мы смогли справиться с пенальти, выдуманным этим сукиным сыном голландцем Яном Кейзером. Мой друг Конти боролся за мяч с Гарре на границе штрафной линии, сдержал его, а мяч рикошетом отскочил в Бурручагу. Но Бурру не пытался сыграть рукой, мяч попал в него, но было назначено пенальти. Думаю, в той ситуации повлияло и могущество Италии. В те времена арбитры заботились об Италии и Бразилии. Знаете, где жила сборная Италии? В Пуэбле. Знаете, в каком отеле? В Mesón del Ángel. И знаете, где остановился Кейзер, когда приехал в Пуэблу? Именно, в Mesón del Ángel.

Шла всего шестая минута, и Альтобелли забил. Альтобелли, именно Альтобелли. Один из моих исторических соперников тех времен в итальянском футболе, который по сей день иногда появляется в гостиной у меня дома в Дубае: дело в том, что он комментатор на belN Sports, а я обожаю смотреть матчи, особенно итальянских команд. Всякий раз, когда я вижу его на экране, я вспоминаю о том моменте, когда все могло полететь к чертям на поле в Пуэбле, но нет. Этого не произошло. И не по счастливой случайности: мы знали о такой вероятности и смогли ее предотвратить.

– Давайте владеть мячом. Но спокойно, без фанатизма, – сказал я Бурру.

Просто Италию ты должен уважать всегда, даже если она не в лучшей форме. Или, лучше сказать, не уважать. А обойти их. Итальянцы как немцы: видят каплю крови и заводятся, а мы потеряли достаточно с этим голом вначале. Представь себе: недоброжелатели могли вернуться в секунду, ведь единственная победа в игре с Южной Кореей еще не сделала нас командой с безоговорочной репутацией. Мы пока еще были ближе к той команде, которой мало кто доверял, только мы сами.

Данный матч имел огромную ценность. Ничья 1:1 превратилась в настоящий триумф, учитывая, как мы играли и как восстановились после первого гола. Я забил гол спустя полчаса. Атака началась с Гринго Джусти, далее мяч перешел к Борги и закончилась пасом Вальдано мне. Про гол я уже рассказал. И, как уже упоминал, это один из самых красивых и важных голов в моей карьере.

Именно там мы начали завоевывать Кубок. Мы смогли выиграть матч. Разыгрывать мячи. Если со скамьи мне посылали жесты, что нужно сбавить обороты, я бросался в атаку изо всех сил. Так мы и делали, и несколько раз оказывались очень близки к голу. Был мощный удар головой Вальдано, который прошел рядом, а Руджери и Браун перехватывали мячи при любой возможности.

Когда до конца оставалось немного, Виалли подошел к Гарре:

– Ничья, Гарре, ничья. Поговори с Билардо, – сказал он.

– Да какая ничья, мы должны выиграть, – ответил Гарре.

Если бы Билардо о чем-то заикнулся, я бы убил его. Убил бы, клянусь. Потому что я хотел доминирующую команду, которая разносила соперников в пух и прах.

В том матче Билардо снова отправил на поле Батиста. У них было собрание, и этот идиот Билардо позвал меня, поскольку он всегда привлекал свидетелей. Ему везде мерещилось невесть что…

Сейчас я пересматриваю игру, тоже впервые, и очень доволен, как и в те времена. С той ничьей мы начали говорить как между собой, так и всем остальным: «Если мы сыграли вничью с итальянцами, то мы можем победить и все остальные великие команды, всех фаворитов».

Много шло разговоров о том, что мексиканцы были против нас. Это лишь частично правда. В игре с Кореей все было логично, потому что народ всегда поддерживает слабую команду, особенно когда разница в мастерстве очень большая. С Болгарией – то же самое. Но с Италией мы были равноценны, и мексиканцы начали матч с ними, но закончили с нами. Они поняли, что мы прилагали гораздо больше усилий ради зрелища. Мы установили правила игры.

Помимо этого, для меня на поле играл огромную роль Руджери. Он очень мощно выступил против корейцев, забил гол, а в этой игре занялся Альтобелли, который смог забить только за счет пенальти. Потом он к нему практически не прикасался. Более того, ему пришлось заняться Головастым, который при любой возможности вырывался в зону соперников, забивать еще. Он хотел голов, зверюга! Очень уверенный в себе, он всегда выигрывал мяч в воздухе. В отличной был форме.

Я тогда уже летал. Я был очень быстрым и полностью отдавался процессу, все благодаря физической подготовке, которой я занимался до чемпионата. В ходе этой предварительной работы произошли изменения в моих тренировках, приемах пищи и питье. Все, что я сделал до чемпионата, в Аргентине не существовало, никогда не делалось и еще не было способов к этому прийти. Непривычно было видеть подобное.

Сегодня я наблюдаю много физической подготовки и мало техники. В мои времена было иначе: преобладала техника, поэтому качественной разницы можно было добиться, добавив физическую подготовку. Поэтому сегодня так выделяют и восхищаются тактикой Гвардиолы. Сегодняшний футбол поспешный, а не быстрый. Это две разные вещи. Игроки прибегают впопыхах к воротам соперника, а так быть не должно. К воротам противника нужно подходить правильно, не обязательно быстро.

Я был быстрым и в хорошей форме в 1986 году, и, хоть мне и не поверят, к 90‑м я стал еще лучше. Но ноготь и лодыжка наложили свой отпечаток. И еще больше отпечаток наложило все то, что творилось вокруг. Я уже был демоном, Дьяволом, как говорилось на той обложке в La Gazzetta dello Sport.

Сальваторе Кармандо, мой неаполитанский массажист, пережил все вместе со мной. Его с самого начала не хотели видеть, поэтому он приехал со мной: в 1986 году никто не обращал на него внимания, потом, в 90‑х, его забрали. Вспомнили, что он был итальянцем.

Для могущественного севера было сильным ударом то, что мы сделали с «Наполи». Очень сильным. Не только в «Наполи»: начиная оттуда, на юге меня любили. Я был их флагом. Флагом бедного юга против мощного севера, эдаким Робин Гудом, который отбирал у богатого севера, чтобы дать что-то бедному югу. Это было на всю жизнь.

До 1986 года «Ювентус» приезжал на «Сан-Паоло», забивал три гола и возвращался, «Интер» – так же. Когда я приехал, начала формироваться команда, которая получилась в итоге; положение дел поменялось, и тогда меня начали брать на прицел.

Всем доставалось, по какой бы схеме мы ни играли. «Ювентус», «Милан», «Интер» – кто бы то ни был. В финале Суперкубка мы забили пять голов «Ювентусу». Вот что такое история.

С тех пор, с того момента, как мы начали выигрывать, меня хотели убить. В 1990 году как никогда. И в 1991 году Матарресе и Ферлайно заставили меня заплатить. Это была очень крупная преступная организация. Из Италии я уехал, не получив ни гроша, мне пришлось все бросить. Я не обратился в суд и ничего не сказал. Я просто уехал.

Потом то же самое произошло с Кани. С Каниджа. Как насмешка: из 10 тысяч игроков только мы двое оказались «положительными».

Я вас умоляю. Это была месть за бизнес, который он потерял из-за нас в 90‑х. Ежу понятно.

Сегодня итальянцы демонстрируют огромное уважение ко мне, несмотря на все, что они сделали. С юга и севера, не важно. Для них я перестал играть в футбол, чтобы превратиться в легенду. Поэтому они проявляют столько уважения. Меня трогает, что они смотрят на меня так, будто я и сейчас способен играть так, как раньше. Меня действительно это трогает. Я ощущаю подобное в Италии и в Англии тоже. Это любопытно и необычно. Но тем самым они демонстрируют глубокую признательность.

В 2011 году моя дочь Дальма настаивала на поездке в Неаполь: она хотела вернуться в город, из которого уехала в два года. А я отвечал: «Нет, доченька, нет. Лучше поезжай в другое место, в Неаполе люди очень пылкие, они тебя с ума сведут, отправляйся куда-нибудь еще». Но она вся в отца, поэтому продолжала настаивать: «Нет, папа, это от тебя Неаполь теряет голову. А меня кто там знает? Мы уехали, когда мне было два года, никто не поймет, кто я. Не волнуйся, я остановлюсь у друзей, и никто даже не узнает, что я там была. Я хочу все там обойти, уже ничего не помню в Неаполе».

И знаешь что… Я был прав. Дальме пришлось признать это. Любовь и тепло, которые ко мне проявляют в Аргентине, в разы увеличиваются в Неаполе. Когда все узнали, что моя дочь в городе, они не давали ей проходу. Люди вставали перед ней на колени, а Дальма поднимала их и говорила, что ничего не сделала и им нужно успокоиться.

В первый день ее повели гулять и остановились у двери одного здания. «Спустимся ненадолго», – сказали ей. Они зашли в лифт, нажали на кнопку первого этажа, и когда двери открылись, в коридоре стояли все жильцы этого этажа, которые вышли встречать Дальму. Поцелуи, объятия, фото, поцелуи, объятия, фото…

Дальма приветствовала всех, думая, что она знала их, когда была маленькой. В их домах висели наши фотографии, семьи, детей. Когда все закончилось, она зашла в лифт с облегчением, думая, что они уходят, но нет… Второй этаж и та же церемония: поцелуи, объятия, фото, поцелуи, объятия, фото. Так было на всех этажах до седьмого, самого «мощного» из всех. Там находилась витрина с нашими фотографиями, там даже был газон, по которому я ходил! Когда моя дочь наконец-то закончила с приветствиями и думала, что теперь она может идти гулять, ее отвезли в больницу, где все их встречали на пороге: врачи, медсестры, даже пациенты. И никто не хотел общий снимок. По фотографии с каждым!

Был вторник, и стадион открыли для нее одной. Дальма сказала, что она дочь одного футболиста, который играл там, и сначала ей не поверили. Если бы на ее месте оказалась Джаннина, она бы заявила: «Я – Марадона, дай пройти!» Но поскольку это была Дальма, то она показала паспорт. Парень чуть не умер. Моя дочь очень удивилась, когда увидела на стадионе что-то вроде «святилища» с моими фотографиями той поры.

Перед возвращением Дальма поехала обедать в торговый центр, и люди начали приносить ей подарки, футболки, трофеи. Ей даже дали флешку, где были собраны фотографии всех местных семей, чтобы я увидел каждого, одного за другим. Когда Дальма закончила здороваться со всеми и каждым, кто дарил ей подарки, она поняла, что не сможет увезти все эти сувениры, так как ей еще предстояло путешествие. «Да не волнуйся!» – сказали ей и выкатили чемодан, чтобы она могла все упаковать. Неаполитанцы, они такие.

Дальма вернулась пораженная пережитым, и в результате появился спектакль «Дочь бога», в котором она все рассказала. Название принесло ей неприятности с некоторыми идиотами, которые возмущались тем, что она считала себя дочерью бога, хотя она и раскрывает на протяжении всей постановки, почему ее папа – просто ее папа, и точка. Что он не бог. Когда я пошел в театр посмотреть, я проплакал с первой до последней минуты.

Самое плохое в той поездке было не то, что в итоге Дальма не смогла увидеть Неаполь, поскольку народ не давал ей прохода. Самое плохое для нее – признать, что папа оказался прав, ха. Когда я спрашивал: «Ну, как все прошло в Неаполе?» – эта негодяйка отвечала: «Отлично, отлично». Не отступала от своего.

Если нужно искать больше различий с ходом времени, я нахожу. Если я говорю об Италии, я говорю о Риме. А если я говорю о Риме, то я говорю о Ватикане. Все знали, что я думал о Ватикане в 1986 году. С тем Папой, которому я протянул руку, я бы не выпил кофе, даже если бы мне заплатили. Но сейчас, с Франсиско, все по-другому.

Сегодняшний Папа задался вопросом: зачем нам нужен банк в Ватикане? По крайней мере он затронул данную тему. И того, кто тратил 80 тысяч евро в месяц, он отправил восвояси. 80 тысяч евро в месяц может зарабатывать Марадона, но зачем священнику, у которого есть еда, дом и все необходимое, нужны деньги, если только не для помощи бедным?

Мне очень понравилась такая позиция. Мне понравилось, что этот Папа заботился о действительно важных вопросах, о нуждающихся.

Этот человек, Франсискито[5], как я люблю ему говорить со всем моим уважением, очень хорошо все делает. Ему принесли красные ботинки, которые выглядели будто от Prada, и он отказался, сказав, что у него уже есть мокасины. Все те же, которые он купил в Боедо[6] и в которых ему очень удобно. Гениальный ответ.

Однажды Франсиско сбежал от охранников. Народ видел проходящего мимо священника, святого отца, который ел пиццу на улице. А еще как-то раз Папе потребовалось заказать очки, и он обратился в самую обычную оптику, как и все люди.

С одной стороны, такое поведение находит отклик во мне, а с другой – пугает. Пугает, поскольку хороших Пап часто поджидает смерть за углом, о чем я ему и сказал. А он ответил, что мне не стоит волноваться: он бережет себя и у него все в порядке.

И самое важное: я почувствовал, что Франсиско всегда говорил от чистого сердца.

Папа в Ватикане делает то, что мне бы очень хотелось сделать в ФИФА. Создать прозрачность. Пусть выигрывает народ. В случае с ФИФА не должно быть взяток, чтобы не покупались чемпионаты мира. Уподобляясь Папе, который заботится о голодающих, управляющим ФИФА следует по-настоящему заботиться об игроках и болельщиках. Если они хотят чемпионат мира для людей – замечательно, так пусть его выигрывают как подобает. А не за подкупы. Потому что если это ради денег, играли бы всегда в Эмиратах, ведь больше денег, чем у них, нет ни у кого.

Когда я поехал навестить Франсиско, я вошел в Ватикан и не увидел золотых потолков. Потому что он принял меня по-простому, в самой обычной комнате, где мог бы встретиться кто угодно. Мы говорили обо всем, он сказал мне, что я был нужен ему, а Аргентине нужны мы оба. Папа сказал мне, что никогда два аргентинца не входили в число мировых элит, он в своей сфере, я – в своей.

По правде говоря, я хочу, чтобы Папа был известнее Марадоны. Просто дело в том, что у меня есть преимущество: я неплохо играл в футбол. А футбол – это универсальная страсть.

Аргентина – Болгария – 2:0

Мексика, вторник, 10 июня

Я помню, как мы начали обсуждать это между собой на базе. Там родилось наше бунтарство, и мы осознали свою силу, настолько мощную, что стоило нам произнести «мы больше не будем играть», все бы остановилось. Все. Мне это говорил Синьорини, который приходил в комнату пообщаться с Педрито, со мной и с Вальдано.

Вальдано говорил так, будто читал мои мысли. В глубине души я хотел походить на Че Гевару. Но моим оружием были ноги, а моей пулей – мяч. Если бы мы остановили игру, это ни к чему бы ни привело, потому что люди хотели видеть нас на поле. Что мы должны были делать? Играть и говорить, главное – не молчать, никогда не молчать. Тогда я впервые напрямую вышел на Авеланжа. Из-за жесткой игры, из-за судейства и расписания.

– Игроки должны играть, больше ничего от них не требуется. Для всего остального есть мы – управляющие, которые устанавливают законы, – сказал этот наглец.

– Что-что?! Послушайте, господин Авеланж, игроки не являются ничьими рабами, тем более вашими, – ответил я. – По крайней мере выслушайте нас. Если мы не правы, мы замолчим, и все.

Черта с два я бы замолчал, но я должен был сделать такой ход. На всякий случай, чтобы еще больше прояснить обстановку, я заявил, что он – не диктатор. В тот момент его следовало назвать диктатором, правда. Авеланж управлял всем, и власти у него было, как ни у кого. Если он хотел кого-то убрать, то убирал. Он был хуже самого плохого защитника, с которым мы могли столкнуться.

Если бы расписание поменяли из-за телевизионной трансляции, поскольку в Китае, например, нас не видели, – это одно дело, ведь мы хотели, чтобы на нас смотрели. Но так как мы играли в 12.00, то игру можно было спокойно перенести хотя бы на 2 часа. Выпускать людей на поле в полдень, на высоте и со смогом, равносильно преступлению. Мы заканчивали игру абсолютно измотанными. На последних 20 минутах на лица некоторых футболистов было страшно смотреть. А начальство сидело себе на трибуне с кондиционерами, попивая шампанское и заедая его икрой. В итоге к ним подошел парень из Вилья Фиорито и сказал: «Хорошо, ешьте вашу самую дорогую икру и пейте лучшее шампанское, но наша цель – показать достойное зрелище болельщикам и при этом не умереть».

В те времена даже Хулио Грондона признавал мою правоту. По крайней мере, он не просил меня замолчать. Хотя сейчас, думая о его поведении, я понимаю, что он скорее всего избрал тактику «и вашим, и нашим»: наедине Хулио признавал мою правоту, а когда он шел в ФИФА, то становился на их сторону. Я бы не удивился, если бы так оно и было. Тем более он знал, от меня же, что мы все равно будем выходить на поле. И выигрывать там, поскольку, когда мы выигрывали, к нам больше прислушивались. В противном бы случае нас, возможно, принимали бы за нытиков. А нытиком я никогда не был. Мы являлись бунтарями, осознавая тем не менее, что нам следует играть профессионально и ответственно.

Вот из-за чего я реально ныл, так это из-за ранних подъемов. А чтобы играть в 12 дня, вставать требовалось в 7.00. В 7.15, в дверях, нас уже ждали жаворонки Троббиани и Вальдано. Мне очень нравилось бриться снаружи, на свежем воздухе. Эта привычка мне досталась от моего старика – мы так делали, когда ходили на рыбалку. На базе мы были почти вынуждены это делать, потому что не в каждой комнате имелась ванная. Так что это был первый ритуал в дни матчей. Потом – в душ и завтракать. Завтрак превращался в целую историю, ведь если через четыре часа предстоял матч, то мы нуждались скорее в обеде, чем в завтраке. Я часто просил у Кармандо пасту по-итальянски и запихивал ее в себя ни свет ни заря… Поэтому я и говорю, какая там диета! Было в этом что-то любительское, что ли… Как будто мы были «Луковичками», но уже выросшими; мы веселились и в то же время жаловались на жизнь.

То же самое с одеждой. Если посмотреть на фото команды до начала чемпионата мира, то невозможно поверить, что такое было. У Билардо и остальных членов тренерского состава даже полоски разные. И тем не менее пусть все аргентинцы знают, что именно эта сборная, у которой даже одежды нормальной не было, одержала победу в чемпионате. Такими мы были.

А еще мы были командой, которая к тому моменту стала настолько сильной, что казалось, уже никто не сможет сбить нас с пути. Ни изнутри, ни снаружи. Поездка в нашем автобусе, когда у меня проходило плохое настроение от раннего подъема, становилась сплошным весельем. Говорили, что Ислас был вечно всем недоволен и жаловался без конца, так же как и не сыгравшие ни одной минуты Альмирон и Селада, но именно они больше всех воодушевляли, больше всех пели. Группа сформировалась крепкая, очень крепкая.

В тот вторник, 10 июня, после бритья на свежем воздухе, душа и завтрака пастой Кармандо мы по традиции обнялись с Паскулли и сели в автобус. Я уже говорил, что мы жили довольно близко к стадиону, это был огромный плюс базы. А сама поездка являлась частью праздника. Мы были очень уверены в себе, и на нас уже смотрели с уважением. С Италией мы сделали прогресс, так что Билардо повторил ту же схему. Нери в воротах, Кучуффо и Гарре по флангам, Браун и Руджери центральные, Гринго, Чечо и Бурручага – полузащитники, я – свободный нападающий, впереди – Борги и Вальдано.

Болгары смотрели на нас со страхом, особенно в коридоре, перед выходом на поле, когда мы с Татой Брауном начали выпендриваться, а потом к нам подключились остальные. Что я сделал? Я запрыгнул на Тату, как на лошадь, начал кричать, словно орангутанг, потом слез на землю и бил себя в грудь. Неожиданно мы все начали кричать как сумасшедшие: «Давааааайтеее, дава-аайте-ее-е, черт возьми!» Болгары глядели на нас, мертвые от страха.

Я начал в шутку, но в итоге она переросла в нечто серьезное.

Когда судья из Коста-Рики, Берни Уллоа, дал команду на выход, по пути я сказал Брауну:

– Все, Тата, мы уже выиграли…

– Подожди пока, Диего, ты всегда говоришь нам, чтобы мы были внимательны.

– Да, но это не из-за нас, а из-за них… Посмотри, в каком они состоянии.

По правде говоря, информации о болгарах у нас практически не было. Мы знали Йорданова и пристально наблюдали за ним, но не более того.

А что касается нашего выигрыша, то сказано – сделано: с Болгарией мы быстро взяли ситуацию под контроль – Вальдано забил гол в самом начале матча. Но если снова посмотреть игру, как это сделал я, то видно, что мы еще бегали за мячом как индейцы. Я не хочу принижать Билардо, потому что начнут говорить: «Этот Марадона думает, будто выиграл чемпионат мира в одиночку». Но я так не думаю, чемпионат выиграли мы все. Однако я убежден, что был вишенкой на торте, и вот в этом меня никто не разубедит. Мысль о том, что мы начали работать как команда только после тренировок Билардо… Да какая там работа, если он нам даже тренироваться не давал?!

Ну, важно было то, что мы находились там и выигрывали 1:0 через три минуты после начала игры с бедными испуганными болгарами. В тот момент Кучуффо вышел вперед по флангу, выиграл мяч, поднял голову и передал мяч на Вальдано, который в свою очередь сделал невероятный удар головой, очень впечатляющий. Когда я представляю сейчас этот момент, то Вальдано кажется мне застывшим в воздухе, как на фото. Он подпрыгнул на высоту перекладины, словно Майкл Джордан…

А Кучуффо – зверь. Он стал одним из открытий того чемпионата, хотя шансов играть у него практически не было.

На самом деле матч с Болгарией выдался отнюдь не грандиозным. Он, безусловно, помог нам пройти дальше, но мы не превзошли все то, что мы сделали в игре с Италией. Отчасти виноваты были болгары, которые слишком быстро смирились с поражением. Еще на нас влияла погода, было очень душно. Самая лучшая игра принадлежала Кучуффо и центральным защитникам. Браун и Руджери показывали высший класс. Еще я начал видеть соратника в Вальдано. Хорхе отбегал назад за мячом, и мы пересекались. К тому же он забил этот шикарный гол головой.

А вот Борги не удалось проявить себя. После первого тайма Билардо заменил его и больше в основной состав не ставил. Жаль, потому что Борги был невероятно талантлив. Возможно, данный чемпионат являлся для него преждевременным. Кроме того, Билардо убрал Чечо. Ну, он всегда его убирал, что Чечо вообще не нравилось. И мне тоже. Хотя я начинал понимать, что требовалось каким-то образом освобождать место как для Олартикоэчеа, который вышел вместо Батисты, так и для Энрике, который занял место Борги. Но я знаю, что эти изменения производились не из-за них. Мы еще могли его вернуть, но позднее.

Нашей главной целью было пройти отбор и занять место в группе. Мне тоже не нравилось выигрывать под давлением. К счастью, на 30‑й минуте второго тайма, когда мы уже засыпали, я начал атаку по левому флангу, которая мне всегда нравилась, почти как крайний защитник, как говорят сейчас. Мы завладели мячом на середине поля, Вальдано сделал передачу пяткой назад на Гарре, и Маг совершил длинный пас. Я отбил его, передал по флангу шестому номеру и побежал на противоположную сторону, чтобы снова забрать мяч, забросив его вперед и посмотрев перед этим, кто был открыт. Я совершил передачу. Ее принял Бурручага и забил головой, как и Вальдано. Еще один хороший знак, потому что Бурру мало подходил к воротам. В «Индепендьенте» он играл нападающим, но в сборной ему трудно было проявлять инициативу. Пока трудно, но ожидания того стоили. По мне, так в команде не было ни одного футболиста с его характеристиками. Ему только не хватало игры на чемпионате мира. А чемпионат начинался там.

Мы заняли первое место в группе, но в ¹/₈ чемпионата начинались игры один на один. В отличие от чемпионата мира в Испании в 1982 году, когда формировались группы второго раунда и мы играли с Бразилией и Италией, здесь речь шла о жизни и смерти.

Поэтому я попросил еще одно из тех занудных, но необходимых собраний. Я говорил четко и прямолинейно:

– Ребята, нам все хорошо удается, когда мы играем как хотим, так или нет? Поэтому, если Билардо скажет нам отходить назад и вставать в защиту, мы пойдем вперед, атаковать… Мы кто, Буркина-Фасо?! Мы будем играть до победы, ведь впереди нас ждет борьба не на жизнь, а на смерть. Если нас обыграют сейчас, то все сделанное нами ранее яйца выеденного не стоит.

Даже Пассарелла со мной согласился. А уж Бочини тем более. Тата защищал его, и сегодня я понимаю почему, но наверняка и он понимает меня. Я поддержал Брауна так же, как и Билардо. Более того, из-за веры в него, Руджери и Кучуффо, я знал, что мы могли выложиться еще, могли рискнуть.

Я был очень разгорячен. Как на поле, так и вне его.

Возвращаясь к теме ФИФА и смотря на то, что произошло за эти 30 лет, я думаю, что игрокам не хватало единения, той стойкости, которую мы проявили в Мексике. Меня за все это время хотели купить несколько раз. На столетии Ассоциации футбола Аргентины мне вручили медаль, и я абсолютно против нее не возражал, а, наоборот, от всего сердца поблагодарил, поскольку я связан с историей футбола – футбола, а не политики! Но даже там меня попытались купить. Шел 1993 год. Наша сборная играла с Данией в Мар-дель-Плата, а потом с Бразилией на «Монументале». Мне дали медаль лучшего аргентинского футболиста в истории, а потом закрыли в комнате с Авеланжем. Еще там присутствовал Блаттер. И они мне сказали:

– Дорогой Диего, мы хотим, чтобы ты был частью семьи ФИФА…

– Спасибо, ребята, но у меня уже есть семья.

– Но послушай, те, кто входит в семью ФИФА, зарабатывает большие гонорары.

– Нет-нет, большое спасибо. Послушайте, вы что-то перепутали, моя работа – играть в футбол. Я зарабатываю свои деньги, пиная мячик. И у меня весьма хорошо выходит.

Когда я вышел оттуда, меня ждал Грондона. Он спросил:

– Что случилось, Диего?

– Ничего не случилось, Хулио. Ничего.

И до сегодняшнего момента ничего не случилось. Поэтому я говорю, что многим игрокам нужно было проявить столько же настойчивости и упрямства, сколько проявил в свое время я. У нескольких человек это получилось. И есть многие, которые очень дорого стоят. Я говорю о Дидиере Дрогба, настоящем монстре, боровшимся не только на футбольном поле. Если посмотреть, что этот тип сделал в Кот-д’Ивуаˆр, то волосы дыбом встают. Вот это я понимаю: использовать футбол во благо, а не ради политики. С помощью футбола Дрогба стремился объединить людей, которые в его стране стреляли друг в друга. Другой пример – Ромарио, влезший в политику, чтобы защищать футбол, и отправивший в тюрьму всех коррумпированных чиновников, сидевших у кормушки с деньгами, и тех, кто хотел это сделать за счет мяча, перед чемпионатом мира в Бразилии. Не могу оставить без внимания и Христо Стоичкова, который всегда был бунтарем и борцом, как я.

Но обрати внимание и на того, кто променял шорты на галстук. Конечно, речь о Платини, том самом Платини. Я еще 30 лет назад видел этого француза слишком надушенным, слишком стильным… Дело в том, что он всегда находился по обе стороны табло: он пил шампанское и ел икру, но также хотел показываться с игроками, которые несли флаг и по необходимости устраивали забастовки. Платини был и там, и там. Ну или хотел быть.

Поэтому на поле я стремился победить Платини. В Мексике я желал доказать ему, кто из нас лучший. Мы с ним соперничали, поскольку оба носили 10‑й номер и вне матчей были очень разными. В дальнейшем подобная футбольная битва у меня состоялась с Зико, Румменигге, к ней мог присоединиться и Лаудруп, если бы не его молодость. Надо сказать, что Зико был отличным человеком, он приглашал меня домой, знакомил с детьми… Напротив, Платини я совсем не знал: ни его детей, ни жену, ни любовницу… ни банк, в котором он держал свои наворованные деньги.

Вот почему мне бы хотелось быть в ФИФА сейчас. Но не в семье ФИФА, как мне много лет назад предлагали Авеланжи, Блаттеры и Грондоны. Нет. «Семья» в данном случае мне больше напоминает мафию, чем, собственно, ФИФА и являлась. Мне бы хотелось быть в новой ФИФА, в такой, где, если я выхожу пообедать, я не плачу их карточкой. То есть не транжирю футбольные деньги на мои личные нужды. Не занимаюсь грабежом, как поступали они все это время. Надеюсь, больше они так не делают. Все с ума посходили, что ли?! Говорят, будто футболисты не могут управлять, потому что мы не управленцы. Но на кого мы ориентируемся? Аналогично тому, как старый сапожник выбирает себе подмастерье, Блаттер в свое время выбрал Платини, но чтобы научить его не управлять, а воровать.

Еще много чего нужно решить в ФИФА и в федерациях. Антидопинговый контроль, например. Да, это меня очень затронуло, и я говорю о нем раньше всех остальных. Знаешь, что нужно сделать? В антидопинговом контроле должно быть предотвращение, а не наказание. Делать лучшие проверки и не допускать никакого стороннего вмешательства. Это не предотвращение, а покрывательство. Предотвращением стало бы не накладывать санкции на игрока при первом положительном тесте на допинг и даже при втором. В случае рецидива спортсмена нужно отправлять на лечение, а не исключать из команды. Если для футбола он уже не годен, то пусть будет годен просто для жизни. Нужно спасать человека, если уже нельзя спасти футболиста.

И еще кое-что: хватит выбирать две страны-хозяйки чемпионатов мира. Хватит. Никто не понимает, что это делается для того, чтобы собрать больше голосов и больше взяток? Отныне пусть все проверяют и выбирают только ту страну-хозяйку, которая действительно будет продолжать. И точка.

Но, исходя из увиденного мною на последних выборах, особого рвения что-то менять у них нет. Выбрали Джанни Инфантино, который от взяток и прочего перешел на пост президента ФИФА. Его не волновало, что его начальник Блаттер находился в крайне затруднительном положении и чуть ли не за решеткой. Его это не волновало, поскольку таких, как он, не волнует футбол. Я спрашиваю у налоговой службы, которая все расследует: а Инфантино вам позвонить не следует? Напоминаю на всякий случай, что он на протяжении девяти лет был помощником Платини.

Аргентина – Уругвай – 1:0

Пуэбла, понедельник, 16 июня

К матчу наши соперники подошли плохо: влезли чуть ли не через окно в ¹/₈ финала. Они хорошо сыграли с Германией, а потом их стерла в порошок Дания. Там был Элькьер-Ларсен, которого я хорошо знал по его игре в Вероне; Микаэль Лаудруп, который был еще 22‑летним дурачком, но уже такое вытворял в «Ювентусе»; там присутствовал Мортен Пер Ольсен, невероятный защитник; Сёрен Лербю, про которого Менотти говорил, что он будет главным героем чемпионата… В общем, командище. Они встретились с Уругваем на второй день чемпионата и забили им шесть голов! Шесть! Потом уругвайцы сыграли со счетом 0:0 со Швецией и таким образом с трудом прошли отбор, набрав всего два очка. Тот матч со шведами стал одним из немногих, на который мы поехали посмотреть на поле, поскольку он проходил в Несе, недалеко от столицы.

Мы были в одной восьмой финала, и для нас настало время оглянуться по сторонам, чтобы увидеть, как выходили все остальные.

Думаю, что латиноамериканцы лучше всего адаптируются ко всем тяготам вроде высоты, особенностей климата и стадионов. Мы более привыкшие. И так же как датчане, на самолете, в ¹/₈ финала вышли бразильцы. Эти две сборных были единственными, кто не потерял ни одного очка на первом этапе. Командой управлял Теле Сантана, и игроки там собрались ого-го: Зико сидел на скамье запасных, но играли Сократес, Карека, Алемао, Жуниор… Они вышли в своей группе в плей-офф вместе со сборной Испании, которая еще демонстрировала совсем другой футбол, не имеющий ничего общего с тем, что началось потом. Им тяжело пришлось с Алжиром, там играли хорошие футболисты: Маджер и Беллуми. Северную Ирландию они обошли с легкостью: мой друг Карека забил два гола. Для всяких дураков они были почти чемпионами. Но нам же лучше: пусть в нас не верят.

Мексика являлась хозяйкой чемпионата, и у нее имелся Уго Санчес – игрок основного состава в «Реал Мадриде», но ей пришлось попотеть, чтобы пройти дальше. Не думаю, что существовал игрок, представлявший Мексику так же, как Уго, но, как хозяевам чемпионата, им пришлось трудно. Тренером мексиканцев был Бора, чудак Милутинович, тот еще персонаж. Кроме того, в ту группу вошел Парагвай – еще одни латиноамериканцы, видишь? – и Бельгия, которая с трудом шла сзади.

В те времена еще существовал СССР, а следовательно, и советская команда. У них был невероятный вратарь, Дасаев, и хороший нападающий Беланов. Они как сумасшедшие рвались вперед. В итоге в группе они обошли даже Францию, у которой кроме Платини еще были Аморос, Жиресс, Луис Фернандес, Папен… Но все равно им это не просто далось, очень не просто.

Мы, напротив, уверенно вошли в группу, хоть могли показать и более лучший результат. Вначале мы выиграли 3:1 у корейских мастеров карате, потом сыграли вничью с Италией, но были на высоте, и в последнем матче с болгарами мы им, образно говоря, с кровати-то встать не дали, обыграв со счетом всего 2:0, хотя могли бы забить больше – из-за этого я очень разозлился. Я хотел всех обойти, всех.

Мы были на первом месте в нашей группе А с пятью очками. Непобедимые, непобедимые! Мы забили шесть голов, а пропустили только два.

В игре с уругвайцами мы вышли следующим составом: Пумпидо, Кучуффо, Браун, Руджери и Гарре; Джусти, Бурручага, Батиста и я; Вальдано и Паскулли. Таким составом мы играли в последний раз. Я помню, что все время говорил ребятам: «Нельзя быть самоуверенными, нельзя. У них хорошие игроки, они в лепешку разобьются, чтобы нас обыграть». И так 100 раз: «Нам нужно быть очень сконцентрированными, выложиться по максимуму… Мы пока еще ничего не выиграли».

Однако уверенности мне было не занимать. Матч с Италией убедил меня: мы далеко пойдем. Но уругвайцы – это уругвайцы. Я вспоминал о 1979 годе, сначала о молодежном латиноамериканском чемпионате в Монтевидео, а потом о чемпионате мира среди молодежных команд в Японии.

В Монтевидео уругвайцы обыграли нас и получили титул: мы проиграли на начальном этапе, а потом они обыграли нас со счетом 1:0 в финале. В Токио было очень тяжело, уругвайцы семь потов с нас согнали, но мы все равно выиграли и вышли в финал. Я очень часто вспоминаю о том матче, так как он был очень жесткий. Как они били! В той команде вратарем был Альвес, а также были Боссио, Барриос… И Рубен Пас, который делал невозможное. И именно с ними мы должны были вновь встретиться в Мексике; противостояние с Уругваем – вечно.

С базы в столице, возле «Ацтека», мы поехали на автобусе до Пуэблы, где мы уже играли с Италией. Требовалось проехать около 150 км, и мы преодолели их меньше чем за два часа. Мы хорошо знали дорогу и традиции. Каждый знал, где ему следовало сесть. Хулиганы ехали в середине.

Я помню, что Вальдано всегда зависал, разглядывая в окно разные районы, которые мы проезжали. Одни – с шикарными домами. Другие – с бедными жилищами и людьми, сидящими на тротуарах. Мы словно за пару часов объезжали всю Мексику.

Не знаю, как там все выглядит сейчас, но я как-то смотрел по телевизору церемонию открытия стадиона «Куаутемок», где как раз играла «Бока», и с трудом узнал те места. 30 лет назад это был стадион на 30 тысяч человек, и в день матча с Уругваем он был не заполнен. Аргентинцев пришло больше, чем уругвайцев, а враждебность мексиканцев еще пока не ощущалась… Присутствовало несколько аргентинских болельщиков. Да, они посещали базу, но не проходили дальше дверей.

Я прекрасно помню ту невыносимую жару, в которой началась игра, – впрочем, как и все остальные матчи того чемпионата, – а закончился матч жутким громом и ливнем. Но больше всего я помню о том, что мы порвали наших противников в клочья.

Я смотрю этот матч, тоже впервые в жизни, только чтобы еще раз убедиться: если у нас не было четырех или пяти голевых моментов, то меня зовут не Диего Армандо Марадона. Ситуация немного усложнилась на последних минутах, это правда, но только потому, что мы не смогли такого предвидеть. Но все же конечный счет должен был быть 4:0 или в крайнем случае – 4:1.

Посмотри на это, посмотри…

Ну-ка, кто был нашим боковым защитником на правом фланге? Правильно, Кучуффо. Тогда почему он появляется слева во второй атаке матча? Видишь, что я говорю? Посмотри игру заново и обрати внимание, что с первым мячом Кучуффо забрасывает его с правого фланга, а потом появляется на левом. Видишь, что я и говорю: у нас не было порядка?

Верно, что Кучу должен был опекать Франческоли, поэтому и следовал за ним. С другой стороны, Гарре находился в более статичном положении, и ему было сложнее инициировать атаку. Чечо и Джусти занимались перехватом мяча в середине поля, а мы с Бурру, Вальдано и Паскулли постоянно двигались. Каждый из нас мог оказаться в позиции бокового защитника. Сзади все улаживали рассудительные Руджери и Тата Браун… Благодаря их мудрости мы исправили те моменты матча, которые могли очень дорого обойтись Аргентине.

Ты глянь на Головастого, только посмотри на него! Какая скорость, какие усилия он прилагал и каким стал матерым. С каждым матчем мы становились все уверенней. Сейчас, пересматривая игру, я понимаю, что ни разу не проиграл выход один на один. Ни разу.

Об этом матче с уругвайцами много говорили, представь себе. К тому же они использовали заостренные шипы на бутсах. Но в целом матч был не жестким. Ходили слухи, что перед игрой то ли Барриос, то ли Боссио подошел ко мне с целью предупредить, чтобы я играл спокойно, что они не собирались меня бить… Не было такого. Никто мне ничего подобного не говорил. Мы сталкивались иногда, но в пределах разумного. Пару раз за мной выходили на охоту, а уж уругвайцы если бьют, то бьют как следует. По лодыжке попадают очень больно: одни по тебе проходятся, другие бьют. Прямо в лоб.

Меня отправили следить за Барриосом, хотя это мог быть Боссио. Но нет, Барриос. И я только и делал, что мотал его по всему полю. Уводил его направо, налево. И именно на левом фланге ему пришлось пару раз сбить меня с ног, чтобы я остановился.

Не прошло и пяти минут, как я уже показал ему и себе, что самый выигрышный ход – это обходить защиту с левого фланга. Я был с мячом на другой стороне, и все закончилось тем, что я вышел за пределы поля. Но я находился в такой же ситуации на левом фланге и волоком дотащил мяч, и сделал пас, из тех, которые обычно делают боковые защитники и которые мне очень нравились: зажатый между задней линией и защитником, подходя на скорости, я забрасывал мяч, будто вытаскивая его ложкой, но с силой. Как и в тот раз. Атака закончилась угловым, но это был знак. Он был крупный, гораздо выше меня, поэтому, когда я набирал скорость, он уже не мог меня догнать.

Сразу же мы провели атаку. Альвес сделал длинную передачу от ворот, которую принял Чечо, мяч пролетел мимо Тано Гутьерреса, я ушел на левый фланг, почти в штрафную зону уругвайцев, и сделал пас на Вальдано. Хорхе прыгнул вверх, мяч только слегка коснулся его головы и до ворот не долетел. Вот и первая. Нужно записывать. Еще одна голевая передача, их множество.

Вальдано исполнял роль запасного колеса как для нападающих, так и для защитников. Он пережил противостояние билардизма и меноттизма так же, как и я: мы оставили все это в стороне, чтобы надеть футболку сборной Аргентины.

В первом тайме уругвайцы почти не приблизились к нашим воротам. Был один пас Венансио Рамоса, но Нери спокойно его принял. И 10 минут спустя после гола Вальдано я сделал еще один удар. Штрафной удар, который попал в перекладину. Мне очень нравилось, когда мяч наполнял ногу. В такие минуты не нужно даже смотреть, чем все закончится: когда мяч улетает, ты уже понимаешь: возможно, сейчас будет гол. Тогда не хватило совсем чуть-чуть.

Секрет в том, чтобы не пытаться сразу убрать ногу с мяча, а сопровождать его, пока удается. Потому что мяч не знает, куда ты хочешь его направить. Однажды, когда я был тренером сборной, я остался с Месси и рассказал ему об этом. Если кто-то мне не верит, спросите у Фернандо Синьорини. Он говорит о том же самом в своей книге, которую написал: все точно так, как было, потому что он был свидетелем тогда в Марселе. Во время тренировки перед дружественным матчем с Францией Лео остался отрабатывать штрафные с Маскерано и еще несколькими ребятами. Он ударил один раз и отправил мяч на трибуну. Злющий, потому что ни при каких обстоятельствах ему не нравится проигрывать, он отправился в раздевалку. Фернандо его подколол, спросив: «Как ты можешь уходить после такого никудышного удара?» – и Лео вернулся. Я все видел, и он остался со мной. Я ударил мяч и отправил его в угол, а затем объяснил свой прием Месси, и он схватил его на лету.

В тот вечер, в Пуэбле, мне не хватило двух сантиметров; мне следовало задержать ногу на мяче всего на секунду дольше.

Произошли уже две явных голевых ситуации, записывай. Матч продолжался, и мы с каждым разом играли все лучше. Так же, как и на чемпионате мира: с каждой минутой мы становились немного лучше. Я играл в полную силу. Шорты, которые я тогда носил, сейчас даже на Дальму не налезают. А сегодня играют чуть ли не в юбках. Какой я был худенький! И какой быстрый. Я успевал возвращаться к воротам, чтобы забрать мяч, и все такое. Конечно, это было 30 лет назад!

В середине первого тайма Барриос в первый раз сильно ко мне приложился. Он не вовремя врезался в меня, задев ноги и ударив рукой по лицу. Мы пробили еще один штрафной, но я недостаточно приласкал мяч, он улетел выше. Потом ко мне подошел Барриос с извинениями. Все было хорошо, мы напоминали дамочек.

И тем не менее произошло несколько жестких стычек и из-за одной, а точнее, из-за двух подряд Гарре удалили с поля. Франческоли попытался забрать у него мяч, и он его свалил на землю. Минуту спустя произошло то же самое. Аньолин сделал предупреждение, и его желтая карточка исключала Гарре из следующего матча, если бы мы, конечно, играли бы его, поскольку на тот момент счет был 0:0.

Но иногда так создается история. Возможно, если бы Гарре не сделали предупреждение, Баск Олартикоэчеа никогда бы не вышел на поле. В этом матче мы поняли, что у нас на скамье сидел козырь нашей команды. Конечно! Но обрати внимание, мы играли уже в одной восьмой финала и Баск ни в одном матче не входил в основной состав, вытворяя, однако, на поле такое, во что было невозможно поверить.

В конце первого тайма был еще один проход по левому флангу, как делают боковые защитники, и Тано Гутьеррес почти забил Альвесу. К тому моменту основными действующими лицами являлись Чечо, Руджери и Тата, но не потому, что уругвайцы часто входили в нашу штрафную, – напротив, они практически не приближались к воротам, – а потому, что они всегда предвидели атаки. Нам не хватало только гола, больше ничего. И мы забили.

На 42‑й минуте, когда казалось, что первый тайм уже закончился, мы начали разыгрывать мяч от ворот, я два раза зацепил Барриоса и передал мяч Чечо, который в падении сделал пас на Бурручагу. Бурру отправил мяч в штрафную уругвайцев, где он отрикошетил от Вальдано, и бедный Асеведо провел мяч вперед и сделал прострел. Для Паскулли это была помощь – лучше не придумаешь. Педрито совершенно не волновало, кто сделал ему этот пас. Он принял мяч правой ногой и сразу ударил по нему, мяч оказался в сетке в противоположном углу от Альвеса. Это была уже третья голевая атака, все должно было закончиться именно так.

Я обрадовался за Паскулли. Я же купил его! 120 тысяч долларов, я хорошо помню! С тренером «Архентинос» Мигелем Анхелем Лопесом мы дали двадцать чеков по 15 тысяч песо «Колону»… Поэтому к Паскулли я питал особые чувства. К тому же мы жили в одной комнате. Я видел, как он радовался и грустил. После этого матча Билардо убрал его, и больше Паскулли на поле не вышел. Мне пришлось поддержать его, он был разбит. Также мог закончить и Негро Энрике, который, если бы не поменял кое-что, тоже мог отправиться домой. Негро тоже был с характером. Меня, правда, не удивило, что он был в списке. Остальные удивлялись, а я нет. Я знал, что он – отличный игрок, способный адаптироваться ко всему, даже если сыграл с командой только в одном матче. В итоге он стал очень важным человеком для команды, эдакой палочкой-выручалочкой. Конечно, Билардо только и делал, что говорил о работе, а его взял практически без матчей. Энрике был у него в «Тулоне» и почти ни разу не вышел со скамьи запасных. А потом появился в списке. В конце концов для многих он стал одним из главных открытий чемпионата. В том матче с Уругваем Энрике разогревался в перерыве в раздевалке вместе с Баском Олартикоэчеа… Об этом мне рассказал сам Негро на прошлое Рождество, которое он провел у меня дома: он постоянно разогревался, но Билардо так и не ставил его на поле, он отправил Баска вперед, чтобы посмотреть, что произойдет, и в итоге он его и оставил. Поэтому Негро и представить себе не мог, что будет играть в следующем матче, если мы проходили дальше. Ему и в голову не могло прийти, что нас ожидало впереди…

Но открытием, великим открытием, оказался Тата Браун, особенно из-за испытанного им давления при замене Кайзера, который, кстати, абсолютно стерся. Очень впечатляюще, такое ощущение, что он был маршалом. Только с мячом, которым он занимался всю свою жизнь. Думаю, там Тата находился на пике своей карьеры, он никогда так не играл: большой заслугой было добиться этого именно на чемпионате. Существуют игроки только для чемпионатов, и есть также очень талантливые футболисты клубов или даже отборочных турниров, но они доходят до чемпионата и уже не трогают мяч.

Во втором тайме началось мое шоу. В самом начале я стал атаковать, и Аньолин засчитал мне фол, который я не совершал. Но почти сразу, через две минуты, уругвайцы провели контратаку, и я сделал пас, как боковой правый защитник. Гринго Джусти сделал мне длинную передачу. Я вышел один на один с Боссио и обошел его… Я сказал тебе, что начиналось мое шоу… На правой бровке я ударил по мячу наискось левой ногой, занимая удобное положение, чтобы мяч не ушел, а только подпрыгнул. Дело в том, что если ты делаешь удар напрямую, есть риск, что тот, кто придет тебя перекрывать, отнимет мяч. Напротив, если ты бьешь наискосок, ты открываешься, и защитник уже не успевает, вратарь тоже. Так ты выигрываешь положение.

Сейчас это называют направленным контролем, хоть он и существует уже давно.

Дело в том, что мяч подпрыгнул, чтобы ускользнуть от Альвеса, Паскулли принял его напротив ворот, сделал длинную передачу, и мяч угодил в стойку. Еще один однозначный голевой момент. Уже третий, помимо гола. Был момент удара головой Вальдано и мой штрафной, который попал в перекладину.

И этих моментов должно было быть больше во втором тайме, гораздо больше.

Был штрафной удар Франческоли, который немного усложнил жизнь Нери, но совсем немного. И сразу же у нас появился еще один голевой розыгрыш мяча. Я освободился от Барриоса в центре, и это было очень хорошо, потому что так поле рассеивалось. В падении я передал пас на Паскулли, который прошел по левому флангу и перевел мяч в центр, где был Бурру… Он сделал два удара, но наши противники спаслись. Вот уже четыре момента, помимо гола.

Мы были так уверены в себе, что даже Гринго Джусти бил по мячу с нашей половины поля. Он отправлял его на трибуны, но продолжал делать удары. Джусти даже пробил вместо меня штрафной. Мяч улетел далеко, и после этого я сказал ему: «Больше никогда в жизни ты не будешь пробивать штрафной, пока я на поле».

Я занял позицию бокового защитника по левому флангу, где чинил препятствия Боссио. Мне не хотелось, чтобы мы играли только на контратаках, и мы действительно так не делали, а все больше и увереннее давили впереди, на чужой половине, с большей уверенностью. Случился еще один голевой момент: после отличной передачи Бурру я сделал удар с нашей половины поля, но Альвес поймал мяч. Я не говорю, что это был явный голевой момент, но все равно можно прибавить. Так, спустя всего 15 минут второго тайма, мы оказались уже гораздо выше Уругвая.

Та Аргентина уже не проявляла осторожность. Мы не хотели этого. Уругвай осторожничал: проигрывая, они не рвались вперед. Сейчас, 30 лет спустя, мне видно, что мы шли за ними. Смотри, смотри… Смотри, какая защита, я много работал над восстановлением мяча. Мы собирались там, в центре поля, так как знали, что можем отнять мяч. С Чечо и Бурру нашей тактикой стало отвлекать их и перехватывать мяч. Видишь, нас было много в центре поля… Это стало еще заметнее в следующем матче, когда ушел Педрито и присоединился Негрито Энрике. Мы начали выигрывать чемпионат мира в центре.

Тогда уругвайцы стали больше фолить. Нас с Паскулли повалил Барриос. А Аньолин, который показал желтую карточку Гарре и Брауну, притворялся дурачком. Меня свалили два раза за одну минуту, а он вел себя как ни в чем не бывало… Уругвайцы, конечно, не били меня так, как корейцы, но во втором тайме было много фолов. Очень много. Некоторые места болели сильней, чем другие. Больше всего меня беспокоили не лодыжки и не колени, а спина. Но у меня имелся волшебный Кармандо. Золотые руки. Он делал мне массаж до и после матча. И когда он массировал меня в раздевалке, я с легкостью мог уснуть, даже если мне предстоял очень важный матч. Кармандо полностью меня расслаблял. Он использовал странную смесь с грязью, так и не раскрыв мне, что это было, да я и не спрашивал.

Вскоре они заменили Асеведо на Рубена Паса. И хотя все думают, что после этого нам стало тяжелее играть, это было не так! Да, он несколько раз прошел по левому флангу, но до ворот уругвайцы так и не дошли. А вот мы через некоторое время дошли. Атака снова началась из центра поля. За весь чемпионат таких атак наберется несколько: я увеличивал скорость, переходя центральную разметку, и соперники расходились. Очень много значила короткая передача. Я разыграл мяч с Вальдано, который вышел один на один с Альвесом… Он сделал мощнейший удар правой ногой, вратарь отбил и мяч отлетел ко мне, хоть Тано Гутьеррес и опекал меня. Я выставил ногу и забил гол.

Но Аньолин его аннулировал. Сказал, что была подножка! Хотя ее там и в помине не было. Я поставил ногу боком. Я поспорил с ним на итальянском языке. И спустя некоторое время мы в ним встретились на итальянском чемпионате, на матче «Наполи» – «Рома». Тогда я сказал ему:

– Эх, какой гол ты у меня украл!

– Знаешь, Диего, да. Я посмотрел потом, и ты прав, – ответил он.

– И что мне от этого сейчас, черт бы тебя побрал?! – закричал я.

– Я подумал, что это была подножка, Диего. Но нет: ты отобрал мяч и сделал удар, вот так…

Я никогда, никогда не ставил подножек. Жаль. Так мы бы поставили точку в том матче. И я уже потерял счет всех голевых моментов, которых мы не довели до ума.

Я продолжал протестовать в итальянском стиле, клялся всей своей семьей, что там не было подножки. Тем временем мы продолжали прорываться к воротам. Был шикарный пас Бурручаги на Вальдано, который отбил головой с другой стороны, и в итоге по воротам пробил Тано Гутьеррес. Я продолжал спорить с Аньолином.

За 15 минут до конца матча началась буря, только не со стороны уругвайцев, а просто настоящая буря. Какой был ливень! Сначала поднялся сильный ветер, а потом полило как из ведра. Невероятно. Наши голубые футболки просто отяжелели.

Барриосу пришлось повалить меня еще два раза, чтобы Аньолин наконец-то сделал ему предупреждение.

На левой бровке, когда я почти прошел как крайний защитник, мы уже сводили их с ума. Я помню кадры игры с Кореей и сравниваю их с Уругваем – это не просто разные матчи, а разные чемпионаты! Тот матч мы провели на большой скорости. Так быстро мы не играли ни с Кореей, ни с Болгарией. Подобное иногда случается на чемпионатах мира: начинаешь набирать скорость, уверенность и особую мотивацию.

И еще, конечно, тикает «провалометр».

Мне понравилось, потому что на чемпионатах мира так и нужно играть: это вопрос желания, ощущения важности и гордости за то, что представляешь свою страну. Но обрати внимание, там мы еще не чувствовали уважения всех, кто нас критиковал. Однако мы уже заготовили лозунг: «Мы посвящаем это всем, мать вашу!» Кому всем? Журналистам, конечно.

Известная атака уругвайцев, когда все подумали, что они нас наконец-то прижали, хоть это и не соответствовало истине, началась за три минуты до конца матча. Да, момент был. Кучу не дотянулся до мяча на входе в штрафную зону, и Рубен Пас сделал мощнейший удар левой. Дождь шел очень сильный, газон был скользкий. Нери отбил мяч, но он остался в штрафной зоне… Франческоли бросился изо всех сил, ногами вперед, и столкнулся с Нери. Зачем, зачем!! Я очень ценил Франческоли, мы даже поговорили перед матчем, но оба, естественно, хотели выиграть. Мы играли на полную. Его отношения с одноклубниками из «Ривер Плейт» были еще лучше. Но я помню, что Руджери пошел прессинговать его, он его поднял чуть ли не за воротник! То же самое произошло с Вальдано и Брауном… Просто оставалось совсем мало времени до конца матча и в ход шли все средства, чтобы время прошло быстрее. Мы просто не могли допустить их гола: все или ничего. Очень хороший был матч, очень.

Когда Нери наконец встал, мы быстро ушли из нашей зоны. Пумпидо был не таким уж особенным: он не мог ни спасти, ни провалить матч. Вратарь сборной. Когда до конца оставалось меньше минуты, у нас был последний голевой момент. Я принял мяч в середине поля, как всегда, повернулся и увидел, что возле меня пробегает голубая футболка. Я забросил мяч вперед, зная, что сзади никого нет… Это был Педрито. Я выпустил мяч перед ним, и он вышел один на один с Альвесом. Педрито убежал вперед, но Альвес в итоге отбил мяч.

Данной атакой мы завершили матч. Поэтому я и говорил: у нас было много моментов во втором тайме, очень много. Удары Педро, Вальдано, мой… Плюс гол Педро. То есть матч мог спокойно закончиться со счетом 5:0. У Уругвая вообще ничего не было, ни одного удара практически до конца второго тайма. Потом мы опять перешли на их половину поля, и Рубен Пас не сильно мешал нам. Все равно хорошо, что он не вышел на поле раньше.

Если получится, посмотрите матч заново, и тогда вы поймете, что он завершился с таким счетом по нашей вине, а не из-за дождя или уругвайцев. По игре счет должен был быть 5:0 или 6:0. Правда. Мы играли серьезно.

И отмечали тоже серьезно в тот вечер. Мы потеряли голову. Наша команда обладала сокровенными верой и знанием о том, что с каждым мы разом играли все лучше, что мы летали… А соперники разлетались по домам. Мы все еще находились в Мексике.

Аргентина – Англия – 2:1

Федеральный округ Мехико, воскресенье, 22 июля

Le Coq Sportif сделали очень красивую форму для основного состава. С дырочками, идеально для жуткой жары в Мексике и особенно для невыносимой полуденной жары. Но они забыли, что один матч мы сыграем в другой форме, и, думаю, не особо заботились об этом. В Пуэбла, во время матча с Уругваем, начался дождь, и голубая форма, которую нам дали, стала тяжелее промокшего свитера. Когда стало известно, что с Англией нам надо играть в другом цвете, потому что они будут в белой форме, мы все пришли в замешательство: под палящим солнцем в полдень и на высоте, на которой находился федеральный округ Мехико, нам предстоит играть в свитерах? И против Англии? Никогда!

Мы попросили сделать нам форму голубой расцветки с дырочками, как у основных игроков, но получили ответ, что для ее изготовления уже нет времени. В итоге Билардо начал резать нашу форму ножницами, дурдом.

В этот момент появился бедняга Рубен Мосчелла, сотрудник Ассоциации футбола Аргентины, который должен был решить все проблемы. Он вооружился телефоном. Сейчас это все кажется смешным, но в тот момент это была настоящая драма. И даже сейчас это кажется смешным для профессионалов: невозможно представить, чтобы во время мирового чемпионата нужно было искать голубые футболки по всей округе, будто бы их искали в Онсе, в Буэнос-Айресе. Ну что ж, так оно и было.

Мосчелла обзвонил сорок компаний. Сорок. Кто-то говорит, что он отправился к Селаде, у которого имелся свой спортивный центр, но даже сам Селада уже этого не помнит. В итоге Мосчелла смог найти два варианта футболок в некоторых магазинах. Но ни в одном из них не предусматривалось дырочек, которые являлись особым дизайном. Мосчелла зарезервировал оба варианта и отправился в магазины с двумя моделями, чтобы выбрать, какую форму купить. По идее, можно было бы приобрести оба варианта, но такого в те времена нам не позволяли.

И вот с помощью двух моделей Мосчелла выбирал нам форму за один день до матча. Он спросил мое мнение, и я не сомневался ни минуты. Я указал на одну из футболок и произнес: «Эта. В ней мы победим Англию».

«Этой» футболке не хватало самой малости – герба и номеров. Герб нам вышили две портнихи из Америки. Они неплохо поработали, но, видимо, под конец уснули, потому что забыли вышить нам лавры.

С номерами же была целая проблема. Когда мы вышли на поле, некоторые из нас были в блестках. Заведующий реквизитом Тито Бенрос, гений своего дела, не представляете, что он сделал. Происходящее больше походило на карнавал в Гуалегуайчу, чем на матч в «Ацтека». Тито приклеил номера к 38 футболкам утюгом! И мы посеребрили их блестками. Если бы пошел сильный дождь, как во время матча с Уругваем, нас ожидал бы полнейший маскарад: мы бы не знали ни кто мы, ни во что играем.

Так, с блестками на лицах и на руках, мы в одиннадцать ночи отправились спать. Матч начинался на следующий день очень рано.

Тем не менее футболки были не единственной причиной для волнения.

Будто бы игра против Англии была незначительной, Билардо пришел в ту ночь в мою комнату, где я жил вместе с Педро Паскулли. Странно, он попросил меня выйти. Конечно, ведь то, что он собирался мне сказать…

– Диего, я уберу Паскулли.

– …

– Я рискну.

– Это твое решение, – ответил я, – единственное, что я могу сказать: ты уничтожаешь парня, который уже в команде и оказался здесь после триумфального гола в матче с Уругваем.

– Да, но в данном случае все будет иначе.

Единственное, о чем я волновался тогда, – это о том, как утешить Педро, который плакал словно ребенок. А меня успокаивало только то, что вместо него будет Негро Энрике, монстр. Я заставил Билардо поставить его, несмотря на возражения, что Энрике почти не играл в команде, и заставил бы снова, ведь он относился к нам слишком субъективно.

Другим новым игроком стал Олартикоэчеа. Для меня он являлся козырем, пиковым тузом. Никогда, никогда он не был постоянным игроком команды. Но было видно, что физически он адаптировался к местным условиям и каждый раз, когда ему выпадало играть, он растворялся. И становился крошечным. Баск играл в тот день из-за Гарре, который уже достиг лимита предупреждений в игре с Уругваем. Если бы не он, Баск не вышел бы на поле. Не хочу повторяться, но разговоры Билардо, которые, говорят, длятся по часу – это все вранье; они продолжались 20 минут максимум. И некоторые решения у него происходили просто сами по себе. Случай с Энрике, например: Негро и не представлял, что будет играть в этом матче. Не имел ни малейшего представления. Более того: он узнал об этом в самый день игры. И знаете кое-что еще о Негро Энрике? У него не было обуви, не было ни одной фирмы, которая дала бы ему обувь. Я связал его с Puma, чтобы они предоставили ему обувь к чемпионату мира. Скажите, такое может произойти с игроком в наше время? Даже мальчишки из юношеской команды имеют спонсоров, которые обеспечивают их обувью!

Правда, что с приходом Энрике мы поменяли тактику и блокировали больше половины поля, с Бурручагой и Джусти по левому флангу. С другой стороны, то же самое делал Негро с Олартикоэчеа сзади. В центре был Сечо. Сзади, за свободным защитником, Браун с Кучуффо и Руджери в роли стопперов. Впереди – Вальдано, который отходил назад, и я.

Историческая схема, результат тактической революции Билардо, который мы все хорошо помним, появилась в четверти финала. До этого мы играли с четырьмя игроками сзади, давайте без заморочек.

Дело в том, что английская команда была очень умной, они играли с каждым противником соответствующим образом. Не было ни одной команды, которая смогла обойти нас или добраться до нашего уровня. Не-еет, все наоборот. Не считая пары минут в матче с Англией, мы никогда не оказывались в непредвиденной ситуации в игре.

Мы видели матч Англии с Парагваем, где она победила со счетом 3:0. Мы знали, что англичане хорошо играют на середине поля, но также мы знали, что они не дети, что это взрослые мужчины с опытом. Вспоминаю их состав: Шилтон, Стивенс, Сэнсом, Фенвик и Бутчер; Хэйтли, Рид, Стивен и Ходж; Линекер и Бирдсли.

С Ходжем я познакомился еще раньше и думал, что за ним надо присматривать во время игры, у него был сильный удар обеими ногами, он был силой команды. Об этом мы тоже говорили с Билардо. Мы не беспокоились из-за Барнса, который оказался в команде и все только усложнил нам. Каждый раз, как я вижу Барнса, а видел я его много раз, на чемпионатах, в Англии, в Дубае, он всегда начинает хохотать, будто говоря: «Вот это я вас напугал!»

И правда, он нас еще как напугал, но уже в конце. А до этого инициативой владели мы. Да, у нас было много мыслей в голове, хотя мы много готовились, чтобы такого не произошло. Вся эта война… Первый тайм мы слегка нервничали, нам понадобилось 45 минут, чтобы войти в игру.

Мы играли после матча с Уругваем, и, как я уже говорил, это была и есть лучшая игра нашей команды. Не хочу обидеть Уругвай, но с Англией мы сражались. Я был уверен, что Англия находилась на ступень выше Уругвая. Но что произошло? Это не означало, что их мы уважали больше в плане футбола. Мы уже имели свою репутацию и не могли совершить ошибку и отступить, не могли! Мы должны были двигаться вперед. Если вы спросите Вальдано, он вам все-все расскажет. В перерыве я сказал: «Ребята, ребята! Ни шагу назад, ни шагу!» Я чувствовал, что мы слишком погружались в свои мысли, и мне это совсем не нравилось. Билардо ничего не комментировал. Не сказал ни слова. Хотя нет, он сказал: «Ты прав, Диего».

Что видел я? Разные вещи. Во‑первых, ужасное состояние покрытия, просто ужасное. Хотя это поле казалось мне великолепным по сравнению с предыдущим, но, если честно, состояние его было плачевным. И что произошло? Мы уже привыкли к такому полю, наверное, потому, что мы тренировались намного больше и адаптировались быстрее после того, как мы играли в Америке.

Во‑вторых, жара. Было невыносимо жарко. Но мы справлялись. Англичане страдали от жары намного больше, чем мы. И очень быстро уставали.

А еще важнее – высота. Англичане приехали после игры в Монтеррей, на равнине. А у нас был опыт игры в Мехико, более того, мы жили там. Нам уже не разрывало грудь, мы летали.

Поэтому иногда англичане били не вовремя. Но без плохих намерений. Я никогда не видел весь матч целиком, и теперь, когда я его посмотрел, я соглашусь с тем, что думал тогда: матч был абсолютно лояльный. Видно, как англичане раздают нам пинки и тут же помогают нам встать. Не наблюдалось никакого напряжения, которое возникло бы, если бы игра воспринималась как нечто большее, чем футбольный матч. Никакого напряжения, только пасы.

Более того, на этом матче игроки больше не преследовали друг друга. Я всегда играл свободно. Не знаю, что думал Робсон, видимо, он решил, что, подсылая ко мне своих игроков, он облегчает мне игру, поэтому за мной не следил никто. Англичане не назначили мне индивидуального опекуна.

Я всегда свободно передвигался в атаке и мог оказаться на поле там, где мне было нужно. Я бежал до середины поля и еще немного вперед, потому что знал, что смогу закрыть какой-нибудь угол, и моей команде будет намного проще.

Так мы росли как команда. Я имею в виду, что мы не развивались как команда на тренировках, а вот во время игры еще как, и это было очевидно.

Я играл очень рискованно, как никогда раньше. Я летал! Отбирал мяч и короткой передачей выигрывал секунды у наших соперников. Я касался поля кончиками пальцев и растворялся, словно Усэйн Болт. На меня наводило тоску смотреть, как играют команды Билардо, но играть в команде Билардо никогда не надоедало, понимаете?

И я отнюдь не скучал, поскольку все передавали мяч мне, зная, что это – лучший вариант, и они всегда могут мне его дать, вне зависимости от моего положения на поле и того, против кого я играл. Это уже был другой уровень уважения. И арбитры тоже это знали. Среди них был тунисец Али Бенасью, который записывал каждый пинок, которые мне сначала давали корейцы, а потом уругвайцы в предыдущей игре.

Я рассказываю об этом сейчас, потому что через десять минут с начала матча у меня произошел прорыв. Сначала я оставил позади двух англичан, и Фенвик меня толкнул, когда я приближался. В тот момент объявился тунисец и вытащил желтую карточку. Это знак, хороший знак… Все – игра и ощущения. Потому что у меня будут еще такие прорывы, и Фенвик снова появлялся бы на моем пути. И думаю, что с карточкой он уже будет осторожнее. Так я смог обозначить территорию, хоть мой маневр и не привел ни к какому результату.

Затем был удар Головастого Руджери, мяч пролетел над перекладиной, и Нери, который никогда не допускал ошибок и был точен, как часы, напугал нас впервые. Он хотел выбежать и сыграть, но потерял мяч – его отобрал Бирдсли, что показалось мне невероятным, и ударил с фланга. Я с середины поля видел, как мяч летит в пустые ворота и подумал «проиграли», но нет, мяч попал в перекладину и отскочил.

Думаю, всего несколько раз мы были близки к проигрышу. В основном мы контролировали ритм и мяч. Честно говоря, игра выглядела довольно скучно для зрителей, но мы были очень умны в движениях, особенно когда мы двигались с середины в сторону ворот противника. Позади игроки уже были закреплены. Тата Браун был маршалом! Руджери и Кучуффо следовали по пятам как защитники и не давали пройти англичанам. Джусти и Баск находились снаружи. Гринго собирался играть в защите, потому что к нему еще не приставили Барнса, так он мог больше играть в середине поля и ему это больше нравилось, нежели игра по флангам, где он был бы очень медленным… Но в первый тайм ему даже пришлось сыграть против Шилтона. Он поскользнулся и подкинул мяч прямо англичанам, но все равно ничего страшного не произошло… С другим противником мы бы закончили все борьбой, как это произошло с Уругваем. Но с англичанами, именно с англичанами, мы все пожимали руки, будто просили прощения. Я пересмотрел недавно игру, и да, именно так оно и было.

Возможно, многие не помнят этого, что в начале первого тайма у меня была возможность забить гол, как и дальше в игре, но это ничем не закончилось. Вернее, закончилось фолом. Затем у меня был один удар, который оказался больше по центру, как теперь я вижу, но целился я, конечно, в ворота. Очень хотел забить… Это было моим реваншем, нельзя дурачить англичан. Я ударил мяч, и он улетел в угол, тогда я разозлился. Но не из-за англичан, из-за флажка. Он раздражал меня, как и фотографы, которые сидели там, и я сорвал красный флажок. Хорошо помню, как ко мне подошел Улоа, ассистент, и заставил меня повесить его обратно.

– Прекрати раздражать меня, – сказал я сгоряча.

– Я перестану, но только повесь обратно флажок, – ответил он.

– Хорошо, я повешу. И в следующем чемпионате мира я буду судьей на линии.

По правде, он правильно поступил. Он мог бы сделать мне предупреждение, но не стал. Я повесил флажок себе на голову, а потом уже на штангу. Есть очень хорошая фотография этого момента…

Потом была другая пробежка в 60 метров. Тоже очень сильный момент. Я точно знал, что меня не смогут остановить. Или я продолжу бежать, или меня толкнут, как меня толкнули локтем, а судья этого не заметил. Но что я теперь скажу Беннасюру? Раз он не увидел тот удар, то не заметил и другой… Да, да, до меня дотронулся англичанин, но случайно: он хотел повернуть, и в этот момент появился я. Вот почему я и не стал сообщать об ударе: поговорил с ним на своем прекрасном английском, пытаясь объяснить, что я все понимаю. Это был настоящий матч джентльменов.

Англичане оказались на нашей стороне еще один раз перед окончанием первого тайма, но всего лишь с парой ударов. Им не хватало идей, и мяч был всегда у нас.

Мне это не очень нравилось. Владение мячом мало чем нам помогало, пока мы не начинали бить по воротам. А мы не били. Поэтому я сказал то, что сказал во время перерыва в раздевалке. Я не хотел, чтобы мы продолжали в том же духе.

Как только начался второй тайм, я сделал то, что делаю всегда, но на этот раз с особой целью: я перекрестился. И мы начали игру с Вальдано. Я не хотел терять ни секунды. Я стремился выиграть матч во что бы то ни стало и чувствовал, что пришел момент менять историю.

Мне пришлось подождать пять минут, всего лишь пять. Баск пересек середину поля как нападающий и передал мне мяч – это он хорошо умел, он был защитником, который играл как полузащитник и атаковал как нападающий. Я завладел мячом и начал атаковать, по диагонали слева в центр с полной уверенностью в успехе. Мне казалось, что будет легко, поскольку все были на своих позициях. Я искал глазами голубую футболку, чтобы мне вернули передачу, а затем я бы все сделал сам.

Когда я сделал пас Вальдано, он не совсем верно ударил, и мяч полетел вверх, я был с Ходжем неподалеку. Ходж это предвидел. И совершил ошибку, которая оказалась мне кстати, потому что в тот момент можно было передать мяч назад вратарю, вместо того чтобы отправлять мяч в воздух… Если бы Ходж сделал так, мяч никогда бы не оказался у меня, никогда.

Но он упал на меня как воздушный шарик.

Ах, какой подарочек, дружище…

«Это мой мяч, – сказал я. – Не знаю, выиграю ли я, но попробую точно. Если уж он оказался у меня, я точно попробую». Я по-лягушачьи подпрыгнул, и Шилтон точно такого не ожидал. Он думал, что я буду бить. Но я подпрыгнул, как лягушка, посмотрите фотографии: на них видно, как выглядело мое тело в этом прыжке.

Я обыграл Шилтона, потому что физически я был намного сильнее. Он тоже прыгнул, но я успел первым, поскольку я смотрел, как мяч приближается, а он, наоборот, закрыл глаза.

У Шилтона была привычка бить по мячу кулаками, а для этого ему требовалось немного извернуться. Если присмотреться к фотографиям, разница между положением Шилтона и моим огромная. По ногам видно: Шилтон все еще на земле, он не подпрыгнул, в то время как я уже взлетел и поднимаюсь вверх.

Я сравниваю себя в тот момент с лягушкой, поскольку мои ноги скрещены, будто я удлинил себе мышцы, я повернут спиной к англичанину, и мои мышцы видны до самых ребер. Видно, что у меня не было ни грамма жира и очень сильные ноги.

Когда я упал, то сразу же бросился праздновать гол. Удар вышел очень сильный. Я ударил кулаком. Мяч влетел в ворота. Я бил рукой, но никто этого не заметил. Ни судьи, ни Шилтон, который отправился искать мяч. Единственный, кто среагировал, – это Фенвик, потому что он был со мной у ворот. Но потом больше никто. Никто не понимал, что делать, даже Шилтон, который и не знал, куда делся мяч.

Я посмотрел на рефери: он никак не мог принять решение. Перевел взгляд на остальных судей – то же самое. И я побежал праздновать гол. Беннасюр потом мне рассказал, что посмотрел на линию. Там был болгарин Дотчев, он ждал решения арбитра. Дотчев не поднял флаг, не побежал в центр, он отказался от любой ответственности. После этого они поругались между собой, обвиняя друг друга.

Я продолжал бежать, не оборачиваясь назад. Первым появился Чечо, но двигался он очень медленно, будто бежал и думал: «Не может быть, не может быть». Я хотел, чтобы прибежали и другие, но были только Вальдано и Бурручага. Оказывается, Билардо запретил полузащитникам праздновать голы, так как не хотел, чтобы они тратили энергию. Но в тот момент они мне были очень нужны, очень сильно.

Думаю, они не хотели даже смотреть назад на поле, потому что боялись, что гол аннулируют. Когда ко мне подбежал Чечо, он спросил:

– Ты забил рукой? Да? Рукой?

– Замолчи!

И я продолжил радоваться голу.

Я тут же посмотрел на трибуну, где были мой старик и Коко. Я показал им сжатый кулак, и они ответили мне тем же.

Мне по-прежнему было страшно, что гол аннулируют, но его не аннулировали.

И я совсем не раскаиваюсь за гол рукой. Совершенно! Cо всем уважением к болельщикам, игрокам, руководителям, я не раскаиваюсь. Потому что я вырос с этим, в Фиорито я всегда забивал голы рукой. И то же самое я сделал перед 100 000 других людей, которые меня не видели. Потому что весь мир кричал гол. А раз так кричали, значит, никто не сомневался. Ну теперь вы понимаете, почему я не обвинял тогда нашего друга из Туниса?

Я выиграл суд у английского журнала, который опубликовал заглавие «Марадона раскаявшийся», ведь ничего подобного мне и в голову не придет. Ни тогда, ни сейчас, через 30 лет. Ни перед моим последним вздохом перед смертью. Как я спустя год заявил одному английскому журналисту BBC: «Это был полностью законный гол, потому что арбитр его подтвердил. И я не буду сомневаться в честности арбитра». То же самое я сказал Линекеру, когда он брал у меня интервью для другого английского канала.

Первое, что он спросил:

– Ты забил своей рукой? Или это была рука «Бога»?

И я ответил:

– Это была моя рука. Но я не хочу показать свое пренебрежение к английским болельщикам.

И я рассказал, что забивал так раньше и видел, как судья и другие помощники не обращали внимания… Но Линекер, сам футболист, заметил, что моя команда не стала радоваться голу, и спросил меня почему. Я рассказал, что звал их подойти, обнять меня, но никто не откликнулся.

Помню, мне рассказывали, что в Англии это считается бесчестным. Я же считаю, что это игра, а тот, кто так поступает, – игрок.

Диалог складывался приятный, мы говорили как футболист с футболистом. Интервью проходило во дворике дома моих родителей в Вилья Девото.

– Почему ты сказал «рука Бога»? – задал мне вопрос Линекер.

– Потому что Бог подал нам руку. И это невероятно, что прием не был замечен сразу двумя людьми: арбитром и судьей на линии. Вот почему я сказал о руке Бога.

– Я обвиняю судью и помощника, не тебя, – заявил мой собеседник. – Это был второй гол в моей жизни, когда я хотел аплодировать голу противника…

Мне захотелось поцеловать его после этих слов.

«Рука Бога» – гол моей мечты, моих снов. Мы, футболисты, всегда мечтаем забить лучший гол в истории. Мы постоянно думаем о нем. По правде говоря, этот гол был для меня чем-то из ряда фантастики. И на чемпионате мира! Невероятно!

– А еще невероятнее потому, что это был гол Англии? – Линекер стал похож на настоящего хитрого журналиста.

И я ответил, что, да, так и есть: гораздо сложнее забить подобный гол Италии, Уругваю или Бразилии. В данном случае было проще, поскольку английский игрок на поле ведет себя намного честнее и справедливее.

А парень продолжал меня спрашивать, желая узнать еще больше:

– Многие говорят, что ты выиграл чемпионат один, будто команда не была такой уж сильной. Что думаешь?

– У нас была отличная команда. Команда, которая становилась сильнее с каждой игрой за счет игроков и, да… она стала еще лучше, когда к ней присоединился я. Зачем врать? Я так считаю.

Но я добавил тогда и повторю сейчас следующее: я, кроме того, уверен, что не выиграл чемпионат в одиночку. Без помощи команды мне, возможно, удалось бы обыграть Англию, но все матчи я бы не выиграл.

Линекер спросил меня еще раз, что я чувствую, забив гол рукой, и я ответил: это была игра, и если арбитр не среагировал, значит, это часть игры. И больше Линекер никогда не напоминал мне об этом голе. «Это футбол» – наши разговоры с великим Линекером всегда заканчиваются данной фразой.

Что касается Шилтона, то он разозлился. Он сказал: «Я не приглашу Марадону на мой прощальный матч». Ха! И кто хочет идти на прощальный матч вратаря? И Шилтона? Шилтона, у которого ломаются амортизаторы. Вы видели, как он ходит? Посмотрите, и вы поймете, о чем я. Ему пора поменять амортизаторы.

Я забил много голов рукой, очень много. В командах «Луковички», «Архентинос», «Боке», «Наполи».

В период «Луковичек» это произошло в Парке Сааведра. Противники увидели гол и отправились к судье. В итоге он подтвердил гол, и разразился жуткий скандал. Я понимал, что это нехорошо, но в разгаре игры единственное, чего ты хочешь, – достать мяч, и рука сама начинает тянуться к нему.

Я всегда буду помнить одного арбитра, который не засчитал мне гол рукой в игре против «Велес», много лет спустя после «Луковичек». На мне тогда была форма «Архентинос» и до Мехико-86 оставалось еще много лет. Тот арбитр посоветовал мне больше не забивать рукой; я поблагодарил его, но сказал, что ничего не могу обещать. Представляю, он, наверное, праздновал победу над Англией как сумасшедший. Не знаю, мне так кажется.

В период «Боки» я забил «Росарио Сентралю», и никто ничего не понял, не спрашивал, я незаметно ударил.

Во времена «Наполи» я забил рукой один гол «Удинезе», другой – «Сампдории». Гол «Удинезе» был тот самый, о котором Зико сказал мне на поле: «Если не признаешь, что это был гол рукой, ты – лжец». Я пожал ему руку и сказал: «Очень приятно, Зико. Меня зовут Диего Армандо Лжец Марадона».

Я знаю, что меня почитают в Шотландии больше, чем в любом другом месте именно из-за гола «рука Бога». Там, где не любят англичан, я в почете. Там я любим больше, чем во Фиорито. Я даже знаю, что шотландцы придумали гимн, который поют, когда играют против англичан. Однажды я попросил, чтобы они записали мне слова на бумажке, которую я с тех пор храню. На ней следующие слова:

Маневр родился еще тогда, в передаче Энрике. Да, без шуток, передача Негро стала решающей. Что произошло, если б он полметра не дотянул? Что случилось бы? Мяч не попал бы ко мне, как попал тогда, я не смог бы повернуться нужным образом, чтобы избавиться от двух соперников, Бирдсли и бедного Рида. В повороте я уже избавился от них, и остался Ходж, но он ни за кем не следил… На видео видно, как Рид уже отстает, когда я кидаюсь вперед и бегу справа к воротам, на два метра вперед от середины поля. Это то, что Рид называет «диким жеребцом», именно данный момент. И тогда в первый раз появляется Бутчер. Я понимаю, что он собирается двигаться по краю, и бегу через центр. Бутчер не обращает внимания и следует за мной. Я чувствую его позади справа, будто он дышит мне в спину.

И также я вижу Вальдано и Бурручагу, которые просят у меня мяч с другой стороны, слева, но я ни за что не дам им его, ни за что! Если уж я проделал весь этот путь…

Так передо мной появляется Фенвик. И сейчас я хочу отдать должное англичанам. Они увидели, что передачу я не буду делать, но если бы я играл с другой командой, этот гол я бы не забил, не забил бы! Меня давно бы уже толкнули на землю, но англичане – джентльмены. Посмотрите, посмотрите на порядочность Фенвика, он вытягивает свою ручищу в мою сторону, но не мне в лицо… Он целится в живот, а для меня это все равно что удар ребенка – ничто. Я его не почувствовал, особенно с моей скоростью.

Вот почему я говорю, что играй мы с другой командой, то, возможно, никто бы этот гол не увидел. Вскоре мне рассказали, что Фенвику сделали предупреждение в первом тайме, и ему надо было решить во втором – делать фол или нет, выгонят ли его. Когда Фенвик решил, мне кажется, мяч уже был в воротах. Также он говорил, что если мы с ним встретимся, он пожмет мне руку, но я думаю, он не только пожал бы мне руку, но и обнял бы.

А вот уж Бутчер точно дал мне пинок. Вы не представляете, какой у него удар! Ума не приложу, как можно было продолжать после такого. Но я был слишком озабочен голом, и стоило мне коснуться мяча тремя пальцами, чтобы загнать его в ворота, как удар Бутчера меня уже не волновал. Я почувствовал его только в раздевалке, когда я посмотрел на свою лодыжку: просто невероятно, в каком жутком состоянии она оказалась.

Как я говорил уже тысячу раз, в тот момент я не вспомнил, что мне говорил мой брат Турко, но я понял, пусть и неосознанно, что делать, какие-то образы всплыли у меня в голове. И затронули мои ноги. Потому что так поступил бы Турко. Вот что пришло мне тогда в голову. Получается, что пятью годами ранее, в 1981‑м, в Англии, на «Уэмбли», я выполнил очень похожий трюк, и мяч полетел в перекладину, когда на меня побежал вратарь. Мяч улетел в никуда, когда я уже кричал «гол»!

Турко позвонил мне по телефону и сказал: «Дурак! Тебе не следовало трогать мяч! Ты мог обмануть их, ведь вратарь уже выбежал» И я ответил: «Черт возьми, хорошо тебе говорить, сидя у телевизора». Но Турко продолжал: «Нет, если бы ты обхитрил их, выбежал и ударил бы справа, понимаешь?» Моему брату было семь лет! Но я понял, как он меня любил.

Что касается Шилтона, то он действительно помог мне. Вернее, его ошибка заключалась в том, что он мне не помешал. Шилтона не пришлось обманывать; его нужно было обогнать, и ничего более. Он сделал все, но только не перекрыл меня, как поступил бы любой другой. Когда я обогнал Шилтона, то уже знал, что будет гол: я дотронулся до мяча кончиками пальцев, чтобы отправить его в ворота. И готово.

И тогда я начал кричать как сумасшедший. Мне не нужно было ни смотреть на судью, ни чего-либо другого. Я знал, что забил гол. Я побежал по первой линии, и, добежав до угла, я увидел Сальваторе Кармандо. Он обнял меня, и тут же подтянулись все остальные. Бурручага, Батиста, Вальдано, они забыли о правилах Билардо, крича: «Какой гол, сукин ты сын, какой гол!»

Когда я был с Беннасюром в Тунисе, он поведал мне кое-что и о втором голе. Он сказал:

– Этот гол ты тоже забил благодаря мне.

– Как благодаря вам? Почему?

– Потому что я мог остановить игру еще тогда, когда мне донесли об ошибке. И потом еще два или три раза, но вы продолжали и продолжали, а я помогал и думал «преимущество!».

Конечно, принцип преимущества, всегда! Так что здесь тоже сработал тунисец. И тут он не ошибся, отнюдь. Он понял игру. Я был поражен, что Беннасюр не злился на меня, потому что вместо того, чтобы запомнить о самой большой ошибке в своей карьере, он говорит об этом матче. Как его можно не любить?

В этом голе я даже услышал музыку! Она была как в рассказе Виктора Уго Моралеса. Этот гол я видел на английском, японском, немецком. И один раз мне даже показали видео, где мяч улетел за ворота. Но Виктор Уго уникален! Поэтому я скопирую его и напишу здесь. Потому что, даже читая рассказ, кажется, что слушаешь музыку. И вот я снова разволновался, как в первый раз.

«Я сыграю ее для Диего: для тебя, Марадона; за ним следят двое, но мяч берет Марадона. Он выбегает справа, гений мирового футбола, и обгоняет третьего, и отправит его Бурручага! Всегда Марадона… Гений, Гений, Гений! Та-та-та-та-та… Го-ооол! Го-оол! Хочется плакать! Боже! Да здравствует футбол! Гол! Диегооооо! Марадонааа! Нельзя не плакать, простите! Марадона, в таком невероятном забеге, в маневре всех времен, космическое светило. С какой планеты ты спустился? Чтобы оставить Англию далеко позади, чтобы страна сжалась в кулак и кричала за Аргентину… Аргентина два; Англия ноль. Диего! Диего! Диего Армандо Марадона! Спасибо, Боже, за футбол, за Марадону, за эти слезы, за это… Аргентина два; Англия ноль!»

Данный рассказ и слова моего отца стали для меня главной наградой. Как и Кубок чемпионата мира. Мой отец никогда не хвалил меня и не говорил «как хорошо ты ударил». Но после игры с Англией, когда мы встретились, он обнял меня и произнес: «Сын, сегодня ты забил голище!» И мой отец признался мне: смотря игру, он не ожидал этого гола, а думал, что я упаду или меня толкнут… Потому он и пребывал в уверенности, что случившееся было чем-то великим.

Таким великим, что мы думали, будто игра кончилась в тот момент. Но нет, она продолжалась. Гол произошел всего лишь на десятой минуте второго тайма. Мы спали вместе, мы доверяли друг другу, и произошло то, чего я совсем не хотел. Я вел себя как посол, передавал воду, когда ее приносили мне… Англичане начали сбрасывать мячи в нашу сторону, словно бомбы. Смотрите, смотрите, Нери отправил мяч для Ходдла, который ударит со всей силы, уж я-то знал, как он бьет.

Кроме того, я хорошо знал Барнса, мы все его знали. Объясните мне, почему Билардо не отправлял никого следить за ним? Никого! Он отправляет за Гринго Джусти, за которым надо следить меньше, чем за мной, и отправляет Чино Тапия к Бурру, чтобы овладевать мячом. Но Барнс начал творить что-то жуткое, он постоянно мешал Гринго… И произошло то, что должно было произойти: мяч отправляется в центр, Нери ошибается, Руджери потерял мяч в пользу Линекера… Какой был смысл в страданиях? Объясните мне!

В тот момент я понял, что мне следует снова завладеть мячом, и все надо начинать сначала. И, обратите внимание, я недолго ждал: как только мы вышли с середины поля, я воспользовался тем, что англичане были озлоблены, и начал атаку, как и во втором голе. Я стал искать Чино, ведь для чего-то Билардо поставил его на поле, и у нас вышел отличный пас. И Тапия ударил по воротам так сильно, что даже выругался. Но ударил он по перекладине шикарно!!!

И англичане снова начали атаковать. И всегда по левому флангу, поскольку они видели, что происходит: Барнс всегда был с Джусти или с Энрике, который подбежал, чтобы помочь. Мы не могли остановить их. Тут же происходит нечто, очень похожее на второй гол, обратите внимание. Негро Барнс пробивается, бежит в центр, мяч попадает в нашего Энрике и взлетает… Он летит мимо Пумпидо и падает, слова ракета, на вторую отметку. И тогда начинается новая игра Бога, затылок Бога. Баск Олартикоэчеа словно голубь летит в ворота и достает его, не спрашивайте меня как, но он достает мяч.

Он спасает нас всех, спасает Билардо. Что случилось бы, если бы мяч оказался в воротах? Что сказали бы об ошибках Негро? Должен был играть Клаусен, все это поняли.

К счастью, Беннасюр сочувствовал нам. И не дал дополнительное время. Обратите внимание, он остановил игру раньше 46 минут.

Я как сумасшедший побежал к скамье и по пути встретил всех, кого любил больше всего: Галиндеса, Тито Бенроса, Молину, Синьорини. Я поздоровался с Ходдлом, которого знал еще с «Тоттенхэма». Все прошло отлично, никаких упреков. Но на поле началась настоящая свалка, фотографы, все обнимались… Тано Форте из El Gráfico попросил, чтобы я поцеловал свою футболку. И именно эта фотография стала обложкой моей книги «Я – Эль Диего». Лучший снимок, который можно было выбрать. Это был невероятный момент, мой момент.

По пути в раздевалку какой-то англичанин, думаю, Ходж, попросил меня поменяться футболками. Я согласился, и мы поменялись. Потом должны были прийти еще другие игроки и сделать то же самое, и кто-то даже отправил им несколько моих. Поэтому я и говорю, что между нами и англичанами о войне не было и речи.

На допинговом контроле могли быть неприятные моменты, но ничего не случилось. Мы вышли, напевая песни с Негро Энрике и Тата Брауном, и встретили трех англичан. Я хорошо помню Бутчера, потому что он был самым разгоряченным из всех и это он ударил меня по лодыжке во втором тайме. Сначала он изобразил гол, ударив себе пальцем по голове, потом поднял кулак, спрашивая меня, кулаком ли я ударил по мячу. «Головой, старик, головой», – ответил я, запуская руку себе в волосы. На этом мы и остановились. Хоть я и знаю, что Бутчер говорил и до сих пор говорит то же, что и Шилтон. Я думаю, это был единственный неприятный момент. Потому что с остальными, кого я встретил, все шло прекрасно, и никто не сказал мне ни слова.

Когда мы вернулись в раздевалку и к нам пришли поздороваться и поздравить, Негро Энрике впервые сказал фразу, которая осталась в истории, наравне с моей «рукой Бога». Как сейчас помню его выпученные глаза, белые зубы и хохот: «Все поздравляют его, но пас-то сделал я! Я ему дал мяч!» Красавчик Негро! Во всех смыслах. Как игрок, но особенно как человек.

И также я помню, как в раздевалке после игры меня целовали. Целовали с любовью, правда. В тот момент я почувствовал себя лучшим футболистом в мире. Вальдано сказал мне:

– Диего, после случившегося сегодня ни у кого нет сомнений, что ты – не лучший игрок Кубка, а лучший игрок в мире.

Это должно было произойти. После таких двух голов я чувствовал, что Платини, Зико и Румменигге остались далеко позади.

Мы пошли в душ, и я продолжил говорить об игре с Бурручагой и Вальдано. Что когда я столкнулся с Ридом, я увидел, что рядом со мной бежали две голубые майки. Одна Бурручага и другая Вальдано. Я объяснял Вальдано: «Но ты бежал немного впереди, и в отличие от Бурру ты просил передать мяч. То есть, получается, ты отвлекал меня?»

Тут Вальдано выключил сначала свой душ, а затем и мой, я стоял весь намыленный, когда он посмотрел на меня раздраженным взглядом и сказал:

– Прекрати, прекрати, прекрати.

– Что с тобой, сумасшедший? Да, да, ты отвлекал меня, и я тебе благодарен. Если бы ты не оказался там, Фенвик не задумывался бы бежать за тобой или остаться при мне и атаковать мяч, понимаешь? Фенвик мог бы тебя обмануть, поэтому я всегда держал мяч наготове, чтобы он сомневался, собираюсь ли я дать тебе пас или продолжить один. Поэтому он не мог меня остановить, понимаешь Хорхе?

В тот момент Хорхе утратил свою вежливость и серьезность. Он крикнул: «Иди к черту! Мне надоело, я не буду больше мыться. Ты издеваешься надо мной. Не может быть, чтобы ты все это предвидел, не может быть!»

А я вам говорю, я клянусь, что видел. И клянусь, что это мне помогло: если б не Хорхе, Фенвик оказался бы со мной один на один и сфолил бы далеко от моей зоны. И тогда я бы сделал пас Вальдано, и мы бы оба тянулись руками за мячом с Шилтоном.

Я забивал красивые голы, как в «Депортиво Перейра» в Колумбии или в ходе дружеского матча с «Архентинос». Гол, о котором все говорят и который мало кто видел. Я забивал лучшие голы, например, с «Луковичками», но там на меня смотрели только мои старики и Францис. Никто больше. Но, конечно, то, что было не сравнить с этим голом. Нет, нет, я никогда и не мечтал о таком. Не мог и представить.

Этот гол был помечен огнем.

Месси, Тевес, Рикельме – каждый из них мог бы забить по десять голов. Лучше, чем мой. Но мы играли против англичан после войны, которая все еще была в памяти и на которой аргентинские мальчики семнадцати лет сражались в кроссовках Flecha. Они стреляли из оружия малого калибра в англичан, просто отсчитывавших, скольких они убьют, а скольких оставят жить… И это не сравнимо ни с чем. Отцы рассказывали о войне сыновьям, а сыновья – своим детям. Прошло уже тридцать лет, тридцать лет. И все об этом помнят.

Так что, конечно, сейчас дети играют в PlayStation, а я знать ничего не хочу о PlayStation, мне это не подходит, потому что PlayStation делает из тебя слабенького игрока, а не настоящего. Однако по-прежнему встречаются десятилетние дети, набивающие себе татуировки с именем «Марадона». И подобное безумие можно объяснить только голом. Или двумя.

Голом англичанам.

Пересматривая игру с Англией сейчас, после стольких лет, я думаю, что решающий момент наступил, когда судья дотронулся до свистка и сказал, что игра окончена. Что матч завершен, и Аргентина выиграла у Англии 2:1. Игра закончена и навсегда остается в истории, я забил два гола, и мне хочется звонить в Буэнос-Айрес, как хотелось тогда, и всех обнять.

Не помню, когда я впервые посмотрел эти голы со своими дочками, не помню. Я только знаю, что они, Дальма и Джаннина и Яна тоже, которую, к сожалению, я узнал позже, только к 18 годам, гордятся мной, гордятся моими голами, моей карьерой, и это делает меня очень счастливым. Равно как и когда они впервые сказали: «Папа, когда ты снова будешь играть, как в этих видео?»

Меня спрашивают про гол Месси в ворота «Хетафе», но… Умоляю вас! Нет, нет, нет, прекратите, прекратите, я забил гол намного лучше «Депортиво Риеста». Не будем валять дурака и сравнивать, поскольку это не дает покоя Месси и раздражает меня. «Месси забил такой же гол, бла-бла-бла». Не дурачьте меня, прошу, не трогайте нас.

Месси может быть лучше меня, почему бы и нет. Но я забил два гола Англии, в которых нуждались погибшие на Фолклендских островах мальчики, семьи сложивших свою голову солдат. Я дал им выдохнуть, дал им утешение, а такого никто больше не сделает. Никто… потому что не будет другой войны, потому что война не может начаться снова, ведь это означало бы, что вернулся Галтьери, а никто не хочет его возвращения..

Это невозможно, невозможно. Не исключено, что можно забить еще более красивый гол… но не думаю.

Это было нечто уникальное, невыразимое. Нельзя описать, нельзя рассказать. Не знаю, но многие говорят, что тот гол соединил в себе талант и хитрость аргентинцев. Не знаю, да мне и не важно. Но в одном я точно уверен, пусть злится кто хочет. Если бы я был одним из них, одним из Вилья Фиорито, я бы сказал: «Как бы мне хотелось забить гол рукой Англии и тот супергол». Если б я был одним из Вилья Фиорито, уверяю, я бы думал именно так.

Аргентина – Бельгия – 2:0

Федеральный округ Мехико, 25 июня

Нам устроили трудный матч, надо это признать. И знаете что? Они хотят повторить его. Честное слово, недавно мне позвонили, потому что спустя 30 лет хотели отметить тот матч товарищеской игрой. Я бы с радостью, поскольку бельгийцы показались мне фантастической командой. И еще потому, что я очень благодарен за слова специалиста по технике Ги Тиса: «Если бы у нас был Марадона, мы бы выиграли 2:0». В этом матче я был решающим игроком, я обыграл самого себя, хоть и не забил голов лучше, чем гол Англии, и не играл лучше, чем против Уругвая, где я играл лучше всего за весь чемпионат мира.

В матче с Бельгией я обыграл самого себя, поскольку после долгой борьбы я смог доказать, что мы – не простые соперники. Я сказал парням: «Выйдем хорошо подготовленными, а? Смотрите, эти бельгийцы не дураки. Неспроста они вышли в полуфинал. Мы должны замучить их с первой минуты игры. Если мы думаем, что легко выиграем, то они начнут давить, как сделали это с советскими».

Бельгийцы прибыли на игру с расслабленным видом. Они говорили: «Нам уже нечего терять». И правда, они проиграли только Мексике вначале. А дальше легко, без особых усилий, обыграли Ирак и сыграли вничью с Парагваем Ромерито и Кабаньяса и забили два гола. В ¹/₈ финала бельгийцы играли с Советским Союзом и победили 4:3, хотя я не помню, кажется, там было что-то связанное со взятками советской команды судье. Тогда гол забил Шифо, который в одном из интервью заявил, что провалом чемпионата будет Аргентина.

Чтобы встретиться с нами, бельгийцы приехали в Испанию и с невероятным Бутрагеньо забили пять, пять голов Дании! Буитре имел лицо прилежного ребенка, ученика, который выполняет все задания, но на поле он готов был убивать. Он не прощал ничего, как не простил Олсену, который ошибся в одном выходе. Из пяти голов четыре забил Буитре.

Мне кажется, нашим противником должна была стать Испания, поскольку в защите у них играл Камачо… Как не помнить Камачо, если во время моей игры в «Барселоне» он постоянно следил за мной. Когда сейчас говорят о слежке в игре, о жестокой игре, я бы хотел, чтобы вы посмотрели видео классических игр с «Мадридом». Мамочки, как они били! В одном из финалов национального Кубка Испании я получил пинок под зад. Но Испания при Муньосе пыталась больше играть, чем бить. И тем, кто так красиво избавился от Мексики, был Кальдере. О нем я вспомнил несколько лет спустя в США.

Получается, что после матча с Северной Ирландией, когда Испания хоть и с трудом, но выиграла, дали добро эфедрину! Говорят, Кальдере принял лекарство от бронхита, так как с ним произошла та же неприятность, что и с Пассареллой, и какой-то дурак заявил, что это допинг.

Честно говоря, разница между мной и Кальдере в том, что в его случае появился врач, который занялся этим делом. Испанская футбольная федерация должна была заплатить штраф, и Кальдере продолжил играть, будто ничего не произошло. Со мной же все разошлись, начиная с Грондоны и заканчивая доктором Угальде.

Кальдере являлся основным игроком в матче, который завершился со счетом 1:1 в дополнительное время, с Пфаффом в роли основного игрока. Кулеманс ударил по мячу, и начались пенальти. Пфафф погасил один, и они прошли. Уже нашей заботой было не позволить им продолжить, и для этого нам следовало по-настоящему собраться с силами.

На чемпионате в Бразилии, когда сборной пришлось играть против Бельгии, чтобы пройти всем известную границу четверти финала, меня часто спрашивали, вспоминал ли я ту игру. Честно говоря, нет. Во‑первых, потому, что наша игра была полуфиналом. И во‑вторых, мне казалось, что все выглядело иначе. Там, в Бразилии, я видел игру Бельгии против США. Они боролись и играли в середине поля. Там присутствовал номер 5 – Витсель. А еще Феллайни, Мертенс, Азар, который мне очень нравился. Воинственные игроки, трудяги. Я видел, как Вильмотс давал указание, и команда ему следовала, он давал другой знак, и команда менялась. Было видно, что у них все налажено. Они могли обыграть Аргентину, конечно, но Аргентине требовалось проснуться.

Мы же двигались вперед.

Мне кажется, тот матч сборной против Бельгии в Бразилии подтвердил мне все, что я думал о Маскерано. Подумать только, что все смеялись, когда я говорил: «Маскерано плюс десять!» Боже, монстр Маше. Думаю, они с Месси смогли поднять аргентинский футбол на такой уровень, как никто другой. Но Маше в тот вечер был невероятен. Я вижу картинку: статный мальчишка перед Феллайни и Витселем. Гигант!

Наша игра с Бельгией, напротив, если бы мы продолжили хорошо играть и не уснули, вывела бы нас в финал. Вначале мы рванули, полные сил, но тут же уснули.

Я пересматриваю матч и теперь вижу все очень четко. У наших противников был свободный защитник Ренкен, далее три игрока: Гаретс, Демоль и Верворт. Грюн играл с ними и впереди играли Веркотерен, Вейт, чтобы забивать с Класеном и Кулемансом. Я был вместе с Шифо, поэтому мы терпели поражение.

За мной никто не следил, думаю, впервые в истории. В первые пять минут я пару раз ударил мяч, сделал один удар-рабону и пару раз обманул соперников. И я ударил по мячу, он пролетел над головой у Пфаффа, который отбил его из угла, и далее мяч отлетает в Вальдано. Хорхе забил гол рукой. Не знаю почему, может потому, что мы очень резво начали, но через десять минут наша команда уже была готова устроить себе сиесту. Это был наш первый матч на стадионе «Ацтека», и я не хотел, чтобы он стал последним, не хотел!

В то время в раздевалках не вешали камер, как сейчас. И слава богу, потому что начался бы беспорядок из-за того, что происходило по пути в раздевалку, после спуска через всем известную рампу позади ворот. Мы собрались там, так как я чувствовал, что мы раскисали. Что мы позволяли противникам набирать силы, а это при том, что мы играли с лучшей бельгийской командой в истории. Я схватил Руджери и сказал: «Головастый, давай крикни пару раз, потому что так нельзя играть, нельзя!»

И во второй тайм мы вышли другой командой, с другим настроем.

Когда мы с Руджери и Вальдано кричали, все были в ужасе. Наша команда и остальные – просто в ужасе. Но мне следовало следить за ситуацией, только я мог это делать. Я должен был выйти и вместе с моей командой, которая помогала мне, выиграть этот матч. И на шестой минуте второго тайма я начал выигрывать его.

Мы были немного позади на поле, но до наших ворот они не доходили. Это давало нам пространство. Один раз мы прошли вперед, мяч провел Негро Энрике и сыграл с Бурру, проходя справа в центр. Я показал ему пас и отправил мяч в штрафную. Бурру сделал прострел. Его заслуга была невероятной. Я вошел в игру, будто был восьмым, по диагонали вперед и точно, точно в тот момент, когда меня закрывали два игрока (теперь я вижу, это были Вейт и Демоль) и Пфафф бежал как сумасшедший, я тоже ударил со всей силы, левой ногой вверх. Секрет этого гола в том, чтобы обыграть двух защитников и ударить вверх.

Так я открыл, а точнее, мы вместе открыли дорогу нашей команде. Нужно было продолжать в том же духе. И все равно было непросто. Мяч чаще отнимала другая команда, но они тоже играли расслабленно. Я немного отделился ото всех и старался воспользоваться каждым моментом, чтобы завладеть мячом. Мне понравился финт «сомбреро», который я сделал для Шифо, он фолил против меня. Судья, мексиканец Маркес, остановил меня, когда я шел с правой стороны к вратарю. Он должен был руководствоваться принципом преимущества, однако он был слишком бестолковый. Но в этом весь смысл: противостоять, противостоять. Один на один меня никто не мог остановить.

Тут же я избежал сильного удара и оставил позади Баска, который мельтешил слева. И через две минуты я сделал удачный удар, когда приблизился Энрике. Меня очень некрасиво сбили, когда я начал выбегать с середины поля, но мексиканец ничего не заметил. По обоим флангам, по центру. Эти минуты стали лучшими, и Баск отправил еще один мяч, но Пфафф поймал его над головой. Второй мяч должен был попасть, должен был…

И попал!

Бельгийцы сделали дальнюю передачу, мяч угодил прямо в грудь Кучуффо, который обошел следующего за ним нападающего. И там он начал атаку, этот наглец с огнем в груди. Он выступал в роли крайнего защитника, а побежал прямо на Пфаффа, полностью контролируя мяч. Кучуффо прошел половину поля, передал мяч мне и продолжал бежать вперед. Наглец, говорю же. И я воспользовался этим. Вот почему я и говорю: матч выиграл я, но с помощью команды, ведь отвлекать – это тоже подмога.

Почему я этим воспользовался? Потому что защитники всегда думали, что я верну мяч, и конечно, я никогда этого не делал. Я отобрал его у Груна и побежал по диагонали из середины налево, открывая себе поле и оставляя бельгийцев справа.

Секрет данного гола в силе ног. Я бежал с мячом так быстро, так быстро, что бедный Геретс не мог догнать меня. И еще раз Пфафф оказался прямо передо мной, а я всегда смотрел на его желтую форму, как на цель.

Первый раз я ударил левой ногой, и мяч попал в правую стойку ворот. В тот раз произошло с точностью наоборот, но удар, как всегда, выполнялся моей левой: и вот мяч в левом углу.

В этом голе есть одна деталь, которую заметил Сурдо Лопес и хотел объяснить мне после разминки. Он сказал, что я высовывал язык, когда играл, по двум причинам: от удовольствия и потому, что это помогало мне держать баланс. Если вы обратите внимание, в этом голе я немного наклонен влево, но не падаю, даже когда бежал как сумасшедший праздновать гол с зажатым кулаком, потому что знал, что забил в нужный момент. С тех пор Сурдо всегда говорил: «Диего, не забудь высунуть язык, не забудь высунуть язык…» Но я и не помышлял о таких вещах. Все происходило само.

Не знаю почему, но когда я забиваю голы, я думаю о своей старушке Тоте, какой счастливой она должна быть. И когда я вернулся на середину поля, после того как я обнял Баска (он был первым, кто прибежал ко мне), я посмотрел наверх, на трибуну, где сидел мой старик Диего, и поприветствовал его поднятым вверх кулаком.

Я думал о них, как о людях, которые всегда верят в тебя, а не во всякую ерунду. Вот это был миг. На поле все уже расслабились, что мне совсем не нравилось, это наводило на меня ужас. После такой борьбы проще всего расслабиться и почивать на лаврах. Очень легко. Но мы не были толпой простаков. Нам понравилось бороться против всех. Для большего наслаждения нам это было необходимо. И, выигрывая, мы наслаждались как сумасшедшие.

Мы забили Бельгии два гола. А я хотел забить тысячу! Не из-за них, а из-за всех команд, которые беспощадно нас разрывали.

На том уровне Германия Румменигге уже убирала Францию Платини, а Бразилия Зико уже была в Копакабане. Мне нужна была еще одна игра, чтобы проявить свои чувства, показать, что я вне конкуренции. Я был уверен в том, что могу обыграть любого. Платини или Румменигге, который был богом, богом с большой буквы. Но больше меня волновал еще один оставшийся нам матч, на котором мы показали, что мы – лучшие и невероятно выросли как команда.

Как сыграли Батиста и Бурручага в этом матче, боже!

Мы так хорошо закончили, так хорошо, что даже Бочини удалось насладиться игрой. За пять минут до конца он вышел на замену Бурру. Для меня это было очень важно: весь мир знает, что я с юношества считал его своим идолом, мне нравилась его игра. Он – лучшее украшение поля, которое я видел. И для него, хоть Бочини и говорил, что не чувствовал себя чемпионом, было огромной честью войти в игру. Думаю, после он понял это. Он немного сумасшедший, Боча, но он лучший в истории. Лучший. И мы все вошли в фильм о чемпионах, все. От первого и до последнего, даже те, кто ни минуты не играл. Даже Пассарелла появился в фильме, пусть и незаслуженно. И если фильм о чемпионате мира называется «Герои», мы точно доказали, герои – это мы.

Я помню, как в один момент, в разгар чемпионата, итальянцы из RAI[9] решили сделать специальную программу в их стиле, с музыкой, знаменитостями, футболистами. В разгар чемпионата. И нас с Платини, а также вроде бы Румменигге попросили выбрать певца, которого они пригласят. Мне кажется, Платини выбрал одну француженку, не помню как зовут, а я выбрал Валерию Линч. Также был приглашен Пиацолла. Когда итальянцы берутся за что-то, они делают все по-крупному.

Дело в том, что меня тоже ждали, но никто не предупредил меня, и мне кажется, в разгар чемпионата это было безумием! Настроившись на игру, я больше ни о чем не думал. Когда на разминке появилась машина, чтобы забрать меня, я сказал им, что ни за что не поеду и что никто меня не предупредил об этой поездке… И тогда итальянцы неплохо вышли из создавшегося положения. Они провели программу, Валерия спела, и после, по всеобщему согласию, ее привели к нам. Я сказал ей, что она мой идол, а она ответила мне тем же.

У меня до сих пор мурашки по коже (как у цыпленка, но не как у курицы!) каждый раз, когда я слушаю Валерию Линч, поющую «больше, каждый день ты даешь мне больше», и я появляюсь, делая растяжку в замедленном движении камеры… Я хотел дать больше аргентинцам, каждый день больше. И на этом чемпионате я добился этого. Мне, нам не хватало одного шага. Всего лишь.

Аргентина – Германия – 3:2

Федеральный округ Мехико, воскресенье, 29 июня

В четверг к нам пришли журналисты. На пресс-конференции времени не было, поэтому, когда я увидел наступающих журналистов, с камерами и прочим, я убежал на разминочное поле. Многие думали, что я хотел скрыться, но нет: я добежал до сетки, которая доходила мне до шеи, и перепрыгнул на другую сторону. Так что да, я сказал им, чтобы приходили. И так я поговорил со всеми: я внутри поля, а журналисты – снаружи. Я говорил целый час и был очень счастлив… Я не мог перестать смеяться, я смеялся все время. И даже не злился, когда какой-нибудь дуралей, который всегда найдется, спрашивал, буду ли я посылать поцелуи на трибуны, чтобы завоевать сердца мексиканцев? Каких мексиканцев???

– Я не фальшивый, я не посылаю поцелуйчики на трибуны, чтобы завоевать ни публику, ни мексиканцев, никого, – ответил я. – Я их уважаю, как уважаю весь мир, который болеет за кого хочет. Но поцелуи я посылаю своему старику, который смотрит матчи с трибуны. И я уверяю, что делаю это, только если искренне чувствую.

Мой старик, знаете, был одним из тех, кто сказал, что больше всего ему нравится немецкая команда. Но не тогда, когда до финала оставалось три дня… Он сообщил мне об этом перед чемпионатом мира! Мудрец, мой старик. Его слова прокручивались у меня в голове, пока мы ждали начала игры.

В то время нам подходило все, что могло бы нас хоть немного отвлечь. Например, в пятницу, за 48 часов до финала, мы должны были исполнить ритуал и отправились в Perisur, как мы делали перед первой игрой, и повторяли каждый раз, за два дня перед всеми шестью играми. Вечерком, после шести, на нашем автобусе с Тобиасом и Хесусом на мотоциклах впереди и семью полицейскими машинами сзади, мы выехали из ворот базы. Когда они открылись, не поверите, там стояло больше людей, чем на стадионе. Думаю, в тот момент я окончательно осознал, что происходит. Конечно, сначала все было не так серьезно, мы являлись командой, в которую мало кто верил. А сейчас мы были финалистами, финалистами! Финалистами чемпионата мира! Мы ехали в автобусе, как будто на стадион, с охраной и так далее.

Какой начался хаос! В итоге я скрылся в магазине мороженого Helen’s, куда мы всегда ходили, как сейчас помню, с чудаком Галиндесом, после пробежки трусцой по торговому центру в футболке итальянского футболиста Сальваторе Бани. Это тоже был наш ритуал. Мы пробыли там два часа и в восемь вечера собрались возвращаться. Кажется, я оставил автографов больше, чем за всю мою карьеру в Неаполе. Даже наш массажист Молина раздавал автографы… И снова мы закрылись с Педро в нашей комнатушке, которая уже стала нашим домом. Мы украсили ее, повесили фотографии, вырезки из журналов. Конечно, мы жили там с 5 мая, а сейчас уже 29 июня, воскресенье, 29 июня!

Кажется, я никогда так не радовался подъему в 7.30 утра. Обычно в это время я сплю как младенец, но не в тот раз. Я уже представлял, как Негрито Бенрос занимается приготовлениями в раздевалке «Ацтека». Мои кроссовки, Puma King, которые будут блестеть, блестеть… Не знаю, как Негрито удается сделать так, чтобы каждый раз они выглядели как новые.

– Какой крем ты используешь? Расскажи мне, а то когда я вернусь в Неаполь, тебя-то не будет, а я хочу, чтобы мои кроссовки продолжали блестеть.

Но ответа я не получал. Секрет открылся позднее, когда Бенрос рассказал в одной книге, что это был крем из силикона с керосином – смесь, которую использовали для лошадиного седла.

И я действительно напоминал жеребца.

Как и в тот день, когда мы играли с Англией, мы выходили из автобуса за полчаса до назначенного времени. Мы должны были выйти в 9.30 и отправиться в «Ацтека», который находится в десяти минутах, но в девять часов мы уже не могли терпеть, так хотелось скорее оказаться на стадионе. В это время уже стояла сильная жара, а игра проходила в полдень, сволочи… Но думаю, немцам было еще хуже.

На поле мы поехали с песней. Как всегда, песни начинали хулиганы по центру: я, Ислас, Альмирон, Чино Тапия… Мы прибыли и отправились в раздевалку, чувствуя, словно приехали домой. Здесь мы уже играли с англичанами в четверти финала и в полуфинале с бельгийцами. Мы уже знали, куда Кучуффо поставит Деву Марию, где садился каждый из нас, что Нери должен был посидеть немного позади ворот, куда я забивал голы…

Мы знали все. «Ацтека» стал нашим домом, хоть в этот день он и не принял нас так дружелюбно, как раньше. Тогда я подумал: «Наплевали на латиноамериканцев?» – потому что мне показалось неуместным, что болельщики кричали за немцев, за европейскую команду. Одно дело, если бы они болели за корейцев, но за немцев?! Ну не знаю, я не понимаю, не понимаю… но, возможно, это нам и помогло. Мы не боялись, что в нас не верят, что не думают, что мы лучшие, потому что знали, что мы были самыми сильными.

Поэтому перед выходом я сказал то, что было у меня на душе: «Ребята, мы сделали многое, но это все будет не важно, если мы сейчас не выиграем. Второго места не существует. Давайте играть за все, ребята. В первую очередь ради наших друзей, которые нас поддерживали, верили в нас, как никто, и как мы страдали словно. И подумаем о тех, кто желает нам зла… давайте, а? Игра-ааа-аем, черт возьми!»

На стадион «Ацтека» пришло 115 000 человек. 115 000!! И мы прибыли туда, непобедимые, несмотря на все прогнозы. Пять невероятных побед и только одна ничья. Никогда нам не приходилось играть дополнительное время, никогда. За 90 минут мы ликвидировали всех по очереди. Корейцев, итальянцев, болгар, уругвайцев, англичан, бельгийцев… Это большая победа, мы выигрывали историю. Итальянцев, классику Европы, почти обыграли. Уругвай, классика Рио-де-ла-Плата, обыграли. Англия, классика всех времен, да еще и после войны на Фолклендских островах. Осталось только встретиться с Бразилией. Но нет, бразильцы вышли из игры после матча с французами усилиями Платини и проиграли им пенальти. Зико, который, конечно же, хотел бороться со мной за корону, не смог хорошо проявить себя в чемпионате; его физическая форма оставляла желать лучшего, и это было заметно. Сократес и Жуниор продержались немного дольше, но это уже не была та же команда Теле Сантаны, как четыре года назад.

И Франция в полуфинале проиграла Германии. Проиграла, так как Платини не появился в нужный момент, потому что следил за Рольфом. Я всегда говорю: обыграть немцев можно, только ударив их раз десять, ведь тебя толкает Бригель, отнимает мяч Магат, обыгрывает Маттеус и забивает кто-то еще, например Бреме или Фоллер, как это было в матче с Францией.

И вот мы снова играли с немцами. И заметьте, у них имелся огромный опыт. Они вышли в финал в Испании 1982 года, с ними был Беккенбауэр, который знал все об игре. И против них играли мы, группа разбойников. Повстанцев, разъяренных из-за критики, но довольных своей непокорностью. Из 22 игроков только пятеро участвовали в чемпионатах мира и один смотрел с трибун – Кайзер. Остальные: Нери, Баск, Вальдано и я, мы и были всегда в основном составе.

В четвертый раз после матча с англичанами мы повторили ту же схему. Там уже можно было говорить о свободном защитнике, крайних защитниках… Но мы не начали играть в этих позициях, нет. Все помнят схему финальной игры. Как ее можно забыть?

Нери на воротах, Тата – свободный защитник, Кучу и Руджери – крайние защитники, Гринго – на правом фланге, Баск – на левом, Чечо – в центре поля, немного позади, Негро – справа в центре, Бурру – слева в центре, Хорхе – впереди, и я – где захочу.

Немцы – с Шумахером на воротах. Бреме, который через четыре года забил нам гол с помощью Кодесаля. Фёрстер и Якобс – в центре, сумасшедший Бригель – слева, по центру – Бертольд, Маттеус, Эдер и Магат, который должен был контролировать мяч, и впереди – Аллофс и Румменигге.

Мы шли по дороге, которая ведет из раздевалок к полю, позади ворот, и казалось, что это наш родной дом. Я возглавлял наш строй, а Бурду шел последним. Мы всегда выходили в таком порядке. Всегда. Раньше мы разыгрывали весь этот цирк с Тата Брауном, который играл с нами против Болгарии, будто уже век назад. Немцы, как всегда серьезные, смотрели на нас словно на сумасшедших. Но никаких эмоций не проявляли. Я сказал Тата: «Старик, эти ничего не боятся».

Брауна я поймал еще в раздевалке и начал говорить с ним серьезно: «Тата, ты лучший защитник в мире, понимаешь? Лучший в мире… Тебя не выдвинули основным игроком в «Депортиво Испаньол», но тут нет никого лучше тебя, никого. Ты порвешь немцев, понимаешь?» И я поцеловал его в лоб. А потом, в шутку, спросил: «Но, сукин ты сын, кто стрижет тебе волосы?»

Когда мы собрались в центре поля, чтобы петь гимны, мы уже были очень сосредоточены. Гимн, как всегда, сильно подействовал на меня, он проникает мне в душу, наполняет мою грудь. Я почувствовал, что лента капитана просто разорвется у меня на плече, и затягиваю ее потуже… И думаю обо всем, обо всем. О Вилье Фиорито. О месте, где я родился и где я сейчас. Похожие мысли приходят ко мне до сих пор, когда я слышу гимн.

Мы стояли там, чтобы сыграть в финале чемпионата мира, под гигантским «пауком», которого все хорошо запомнили, поскольку он отбрасывал на поле тень. Это была телевизионная камера, что-то вроде. Но ее тень очень напоминала паука, нарисованного на траве.

Только закончился гимн, и мы с Тата начали кричать, наклонившись вперед: «Даааавайте, эй, дааааавайте!..» Нас собралось одиннадцать сумасшедших, готовых к войне. Если бы мы играли на опасной территории, было бы даже лучше. И через минуту, не более того, я понял, что это и будет опасная территория. Я получаю пас, мяч уходит от меня, и тут же стихает свист. Ах так? Все против? Ну вы еще увидите, еще увидите!

Против были почти все, потому что играли аргентинцы. И итальяшки тоже. Точнее, неаполиташки. Все резко стали нашими болельщиками и со всего света летели самолеты. Из Аргентины вылетали чартерные рейсы, даже люди из правительства приехали на игру… Да, именно те, которые хотели сместить Билардо, когда я им не позволил.

Через три минуты – первый фол против меня. И тут же я понял, что Маттеус будет следить за мной. Обратите внимание, это была не простая игра. Это был не Рольф, который опекал Платини. Нет, этот знал, как играть в футбол. Лотар находился в отличной физической форме. Не будучи огромным, он играл очень быстро и живо, отнимая мяч и передавая его другому игроку. Лотар мог бы быть восьмым, десятым, но в итоге играл защитником. Он молодец, Лотар. И мой друг. Но на тот вечер он стал моим врагом, моим главным врагом.

Когда я увидел приближающуюся руку, я отправил мяч направо. Если я не могу забить гол, так пусть это сделает другой член команды. Меня не волновало, кто именно забьет, я или другой наш игрок; мне было важно, чтобы гол в ворота противника состоялся… Мне пришло в голову провести мяч по флангу, и я думал о команде, а не о собственной игре. Когда я разогнался, этот быстрый Лотар не последовал за мной, когда я был совсем открыт. Но Беккенбауэр увидел это и стал кричать ему, чтобы он последовал.

Я пересматриваю игру первый раз спустя 30 лет и понимаю, что меня били со всех сторон, но я совсем этого не помню. В памяти этого нет. Я помню всю игру, каждую минуту, но мне хотелось бы перемотать вперед до момента пенальти, который Арппи Фильо не засчитал мне. Арппи Фильо, именно тот судья, который вел нашу игру за год до этого, в июне 1985‑го, в матче против Перу, когда судейство было очень честным.

Но давайте я расскажу все по порядку… расскажу об этой игре, которая отличается от любой другой. Это финал чемпионата мира.

Через пять минут после начала игры мы дали понять немцам, что правила диктовать будем мы. Баск, феноменальный Баск, который играл как монстр, продавил защиту по левому флангу и сделал угловой удар. Пас принял Чечо и сразу потерял мяч в пользу Шумахера. Шумахер уже начал пакостить. Надо было атаковать его – спереди и сзади.

Кроме того, требовалось защищать поле и для этого был я, чтобы играть сзади, на нашей половине поля. А я – настоящий труженик в игре, не неженка. Если требовалось бежать, чтобы достать мяч, я бежал. Они ввели в игру Бертольда, который присутствовал в «Вероне» и после этого играл в «Роме». Потому что с Маттеусом, который следил за мной, им не хватало одного игрока. Но у нас все было верно.

Была и другая партия. Вальдано против Бригеля, Бригель против Вальдано. Бригель являлся триатлонистом, культуристом, не знаю, кем еще. У него были толстенные вены, а икры – шире моей груди. Примерно через четверть часа этот танк вошел в игру. Хорхе не мог остановить его, и Тата упал на землю. Это не фол, не фол! Но бразилец засчитал его. Немцы выполняют штрафной, а мы видели в игре с Францией, что они делают его очень четко в два касания, и мы должны были преградить дорогу. Арппи назначает еще штрафные. Я протестую, и он объявляет предупреждение, предупреждение! Через 15 минут бразилец начинает следить за мной, больше, чем Маттеус. После второго штрафного мяч отскакивает ко мне, тогда я снова вошел в игру.

И снова ярость. Да что вы? Все против? Вы еще увидите! Я прошел по правому флангу, где был Лотар, и передал мяч Кучу. Его перехватывают, и Маттеус преграждает мне путь рукой, так что я бью штрафной и немцы получают желтую карточку. Вот тебе, бразилец, вот тебе! Ничего тебе не остается.

Я делаю штрафной удар справа, он попадает Бурру, мяч полетел вперед и отправляется за пределы, отдаляясь от вратаря. Более того, Шумахер уже понял, что мяч мог лететь в любом направлении. Мяч летит направо прямо в голову, кому? Великанам, которые всегда были там, Руджери и Вальдано? Тате Брауну? Нееееет. Прямо мне в голову, прямо ко мне. Гол Брауна стал моим голом, точно моим. Посмотрите внимательно. Но Тата все портит. Мяч попадает в голову ему. Хорошо, хорошо для него. Он был этого достоин больше, чем я. Больше, чем кто-либо другой, Тата. Он сделал это сам. Если бы он попал мне, скорее всего мяч полетел бы дальше, кто знает.

Дело в том, что к 20 минутам мы вели со счетом 1:0. И у них не хватало одного игрока, поскольку Маттеус не играл. А у нас было больше народу, потому что Бурру – это Бурручага, старик Бурручага. Мой помощник, который забивал мяч, когда его не мог забрать я. Так он и делал. Он, как и все, рос по ходу чемпионата мира. И в своей седьмой игре он был превосходен.

Немцы стали делать прострелы, словно закидывали нас бомбами. Но там находился Руджери, который перехватывал все мячи, и все они улетали за поле.

На 25‑й минуте я бил штрафной удар, который мне следовало выполнить иначе. Мне нужно было находиться ближе к мячу и направить его больше вверх, чем в сторону Шумахера, как я сделал, и он перехватил. Поэтому я и говорю, что в 1990‑м я играл лучше, чем в 86‑м. Еще четыре года практики и опыта. И в выполнении удара тоже…

В этот момент матча мы находили все больше пространства для игры. Даже Чечо участвовал. Он бил довольно посредственно, но бил. В одном из рикошетов я выбегаю немного вперед и ускоряюсь, как мне всегда нравилось во время этой игры. Обхожу одного, второго, и третий меня повалил. Думаю, это был Якобс. И Аррпи не только не обращает внимания – хотя стоило бы, – но и прибегает и проходится по мне, болван.

На 30‑й минуте мяч оказывается на нашей стороне еще несколько раз. Так, я играю двойную стенку вместе с Гринго Джусти, который передает мяч мне. Да, удар Гринго Джусти! Шумахер путается у меня в ногах, отталкивает меня и почти забивает.

Так заканчивается первый тайм. Немцы пару раз оказывались у ворот, но не более того. Мяч должен был быть нашим. Все равно они не доходили до наших ворот. Кучуффо отобрал мяч у Аллофса, и Румменигге все время бойкотировал Нери… Я вижу эту передачу мяча назад, к вратарю, и мне кажется, такое не может быть правдой.

Во втором тайме мы ничего не меняли. Но нам следовало оставаться начеку. На первом штрафном немцев то, что всегда выходило хорошо, вдруг подвело нас: Гринго застревает, а Тата должен был рисковать, чтобы обыграть Фёллера, который вышел вместо Аллофса. И рискнул: его плечо находилось в жутком состоянии, с тех пор он не может руку распрямить. На аргентинской футболке были дырочки, это была отличная футболка, но на футболке Тата должна быть еще одна дырочка, чтобы большим пальцем сжимать и поддерживать плечо. Так он играл весь второй тайм. Он невероятен, правда.

Мы продолжали бороться с некоторыми моментами, и наши усилия все увеличивались. Один раз мы прошли вперед с Бурру, и тут же был забит второй гол, который прекрасно продемонстрировал, как играет Вальдано: пробегает с четвертой позиции, где он был, перехватывая штрафной, и начинает бежать по диагонали. В пути я оказываюсь с мячом, потому что немец ударяет по нему, и мяч летит в сторону Хорхе. Кажется, что далее следует его пас, но ко мне мяч попадает от немца. Я бегу с мячом по левой стороне, чтобы передать его Негрито Энрике, который всегда был там, где он и должен быть. В это время Вальдано продолжает двигаться по диагонали, из одного угла в другой… Энрике ведет мяч несколько метров, бьет и делает голевую передачу: он передает мяч с хорошим запасом Хорхе. Вальдано бежит, Шумахер снова не успевает, очень медленно реагирует, Вальдано наклоняет все свое тело влево, чтобы мяч попал ему по правой ноге. Он ударяет мяч и оправляет его в угол ворот. Гол, голище. На десятой минуте второго тайма мы вели 2:0.

Матч решен? Матч решен!

С этого момента немцы бомбили по центру. Они атаковали нас сверху. Беккенбауэр отбирает мяч у Магата, который и не тронул его, и отправляет его гиганту Хёнессу. Поэтому мы должны были контролировать мяч. И атаки противников на нашей половине поля. Один раз Вальдано почти что забивает головой, но мяч улетает за пределы поля. В другой раз Берни Ульоа, на той же линии, где он заставлял меня вешать флажок в матче с Англией, объявляет невероятный офсайд Энрике.

Оставалось 20 минут, совсем немного. Я встречаю Вальдано на правой стороне, Маттеус уже не может догнать меня. Вместе с Вальдано, Энрике и Бурру мы выполнили невероятные передачи, и они проснулись.

Мы были близки к 3:0, но внезапно получаем 2:1. Два игрока были привязаны к воротам, по одному на каждой стороне, защищая их ото всех, и гол забивает Румменигге, после подачи даже не знаю от кого, да и знать не хочу. И сразу же все снова привязаны к зоне после бокового удара, и гол забивает Волер… 2:2. Два игрока в зоне, и гол.

Я вспомнил слова своего старика о немецкой крови, что их нужно убивать, чтобы выиграть матч. Но, честно говоря, когда была ничья, я и не думал, что мы можем проиграть матч. Я всегда боролся за мяч, а тогда вдвойне. Требовалось что-то придумать, но перед нами было одиннадцать игроков. Нам надо было играть, будто нас двадцать два. Так и вышло. Команда вышла в бой, когда казалось, что матч окончен ничьей.

Когда мы вышли за мячом в центре, я ударил со всей силой и крикнул Бурру: «Давай, давай, они уже подыхают и больше не могут бежать, будем играть так, как мы умеем, и избавимся от них до дополнительного времени».

Прошло три минуты, и оставалось семь до окончания. Сначала я бил штрафной, который попал в перекладину. И сразу же Негро Энрике, снова Негро Энрике, отбирает мяч у немца и передает его мне. Мяч отскакивает, и я продолжаю вести его. Никто не приближается ко мне, потому что все были физически истощены. Я вижу футболку бело-голубого цвета и делаю пас. Никто не кричал мне и не просил мяч. Никто. Этой бело-голубой футболкой был Бурру. Мяч летит очень быстро. Когда Бурру начинает бежать, я смотрю в другую сторону и вижу одну зеленую футболку. Это был Бригель, который растворялся среди игроков.

И тогда пришло время Бурру, он сделал удар справа. Шумахер снова не успевает, и Бурру забивает. Как я кричал, боже, как я кричал. Во время ничьей я был уверен, что мы не проиграем, как я мог сомневаться теперь? Я уже чувствовал себя чемпионом мира, но Билардо начал кричать, чтобы мы следили за немцами… Но я знал, что все, мы выиграли, я знал.

Во время антидопингового контроля мы встретились и поговорили на итальянском языке.

– Слава богу, игра закончилась 3:2, потому что на дополнительном времени нам бы забили все пять. Мы больше не могли, все защитники были без сил, – сказал Билардо.

Да, я видел, как они умирали от усталости. Мы продолжали бегать, потому что мы были сильны духом. Очень сильны. Посмотрите на розыгрыш мяча, за который нужно было назначать пенальти, пенальти, не назначенный Арппи Фильо, сделавшим вид, что ничего не произошло. Мы невероятно разыграли мяч с Вальдано и Бурру, делая передачи между нами, против меня фолят, но я продолжаю, обгоняю Шумахера, когда появляется Якобс. Только я собрался сделать удар, как Шумахер сбивает меня с ног. Это было пенальти, старик. Оставалось три минуты, и нам не назначают пенальти, не назначают. Но мне было все равно.

«Все, Арппи, все. Прекрати уже все портить и закончи игру», – говорил я бразильцу. Времени хватило на то, чтобы Тата Браун отобрал мяч у Румменигге и показал, как я и говорил ему, что он лучший свободный защитник в мире. Времени хватило, чтобы на поле вышел Троббиани и выполнил прекрасный удар: меня сбили в середине поля, и я мог остаться спать там, но я продолжил и отправил мяч Марсело, он остановил его и, словно сидя во дворе своего дома, передает мяч Энрике, который играет один против Шумахера… В результате немец выигрывает. Единственное, чего не хватило Энрике, так это забить гол.

И вот звучит свисток. Чемпионы мира, чемпионы мира! Знаете, каково быть чемпионом мира в футболке своей страны? Это не сравнимо ни с чем.

Я говорил это раньше и повторяю сейчас, 30 лет спустя: это был самый важный момент в моей карьере, ничто не может с ним сравниться. Как это вышло, старик, как это вышло. Мы закончили чемпионат непобедимыми, мы забили около четырнадцати голов, никто не смог обойти нас… Это был не просто чемпионат мира моей мечты, настоящий чемпионат мира аргентинцев. И знаете, в этом большая заслуга сборной 1978 года, потому что без Менотти и без титула чемпионов мы бы оставались ими в душе, но без реального доказательства. Этот Кубок чемпионов мира в Мексике в 1986-м был самым тяжелым, самым желанным и необходимым.

Я говорю о чемпионате в Мексике, и у меня светится лицо. И оно будет светиться каждый день еще сильнее, пока я не умру.

Как только прозвучал свисток, я упал на колени. Меня начали обнимать, я уже не помню кто, потому что поле сразу наполнилось людьми. Я обнял Билардо, конечно, как я мог не обнять его. Сейчас я пересматриваю матчи и постоянно вспоминаю, чего нам стоил этот Кубок. Я тоже говорил глупости журналистам и просил их извиниться перед Билардо и всей командой. Всегда, когда я говорю с командой Кубка мира, мы понимаем, что было важно вернуться из Барранкильи в Мехико. Так мы выиграли половину игры. И это было нашим решением, 100% нашим. Мы акклиматизировались, стали лучше выдерживать тренировки, а следовательно, были выносливее и в игре. С мая по июнь наша команда тренировалась по полной. Я тренировался в полную силу, мечтая о победе. Я должен был выиграть. Я хотел этот кубок для своей страны. Для меня и моей команды. Потому что нас много критиковали, и мы хотели реванша. И потом я поднялся на пьедестал, чтобы получить кубок. Нет, мне его дал не Авеланж: именно в тот момент, когда я подходил, кубок передали президенту Мексики, и он вручил мне его. Мне было все равно, от кого я получу эту награду, мне было важно взять кубок в руки. Я крепко сжал его, как сына. Сначала я поднял его, а потом крепко прижал к груди. Да, словно сына.

Первым ко мне подошел Нери, и я передал кубок ему. Сторани, которого прислало правительство, похлопал меня по плечу; он собирался что-то сказать мне, но я не обратил внимания… Они хотели опустить нас, это было не их время праздновать. После Нери кубок перешел в объятия Тата, а потом и ко всем остальным… Единственное, чего мы хотели – спуститься с пьедестала и сделать круг почета. Как только я оказался на поле, меня подняли вверх. Это был тип, с которым я познакомился на чемпионате в Бразилии. Он просил подарить ему мои кроссовки. Я не хотел никому ничего дарить! Но тогда, в тот момент, я сидел сверху и управлял им, словно лошадью, толкая его ногами. Его звали Роберто Сехас, и он приехал в Мексику ради чемпионата. Он рассказал мне, что у него с друзьями не хватало билетов на матч: всего четыре штуки на семерых. Но аргентинцы смогли пройти везде. Всю игру они находились позади ворот, там, где Тата забил первый гол; но потом, когда игра закончилась, они прошли на поле. Роберто подождал, пока мы получим кубок, и пробрался со всеми, кто был приглашен на поле. Когда я вернулся туда с кубком в руках, я думал, что меня начнут подкидывать в воздух. Я увидел этого огромного парня и посмотрел на него, как бы говоря, что нужно поднять меня. Роберто посадил меня на плечи и поднял вверх. Он потерял парик! А я смог посмотреть на все сверху. Это было настоящее представление. Тут же я увидел Педро, моего соседа по комнате, с которым я больше всего общался, и я попросил поднести меня к нему. В результате получилась одна из лучших фотографий.

Меня охватило странное ощущение, потому что мне не хотелось никуда уходить оттуда, не хотелось покидать место, где я испытывал счастье, но в то же время меня тянуло домой, в Аргентину, отмечать победу со всеми.

При первой возможности мы отправились совершить круг почета по полю, где мы тренировались все эти дни. Спокойно, только наша команда.

Я не выпускал кубок, ни за что. Я обнимал его как ребенка до самой Америки. Там я передал его на секунду Грондоме, который попросил меня дать ему подержать кубок. Получив его назад, не знаю почему, но я почувствовал, что он уже другой, будто мне его подменили. Он уже не ощущался так же. Кубок, который я получил на стадионе, невозможно было поднять одной рукой. Рука дрожала, он был очень тяжелый. Я смотрел на него и не мог поверить. Я вертел его, да, вертел, чтобы убедиться, что все это не сон.

Мы приехали на базу так быстро, что даже забыли о Билардо. Никто специально не собрал чемоданы. И вот наша команда уже возвращалась в Буэнос-Айрес. Но предварительно мы сделали то, что пообещали друг другу – круг почета по полю, где проходили тренировки. Только мы одни… Наша команда приехала в Мексику 5 мая, а тогда уже было 29 июня. Мы нуждались в своем личном празднике, и наш круг почета стал самым красивым в моей жизни. А затем мы выпили все, что не могли выпить за эти месяцы. Я обещал, что если мы выиграем Кубок, то мы выпьем бутылку «Чивас Регал». Так мы и сделали. Билардо, Мадеро, Паскулли, Тито Бенрос напились. Мы пили в моей комнате, где мы жили с Педро.

Невероятно, но в эту же ночь мы улетели в Буэнос-Айрес.

Мы выехали в одиннадцать ночи, и я до сих помню, как командир экипажа объявил: «Это большая честь возвращаться домой с победителями чемпионата мира!» Победители Кубка мира! То есть мы. Мы летели Аэролиниями с обыкновенными пассажирами в экономическом классе. В первом классе летели менеджеры команды. Все игроки в экономическом. Мы с Руджери сидели сзади и открыли еще одну бутылки виски. Мы постоянно пели и кричали «пьем за всех, мать вашу», а когда мы выпили за первый класс, где был радикал Сторани, то спели Марш перонистов. Всем полицейским мы кричали: «Эти дураки не хотят кричать, эти дураки не хотят кричать, эти дураки не хотят кричать, исчезните и не возвращайтесь». Они думали, что это глупость. Но сейчас эта песня стоила бы миллионы.

В какой-то момент мои силы иссякли. С медалью на шее и обнимая кубок, я уснул. Кажется, я не спал больше 24 часов, которые включали волнения перед игрой, саму игру и последующий перелет.

Когда я проснулся, мы уже подлетали к Эсейса. А оттуда мы отправились сразу на Пласа-де-Майо отмечать вместе с соотечественниками, как и подобает команде.

Выйдя на балкон Каса Росада с кубком в руках, я почувствовал себя Хуаном Доминго Пероном, который говорит с народом. Я всегда был перонистом и умру перонистом по завещанию моей старушки и Эвиты. Так как мы шовинисты, мы говорили Перон, Перон, но Эвита была гениальна. Женщины делают гениальные вещи, как, например, Кристина Киршнер. За это я ее уважаю.

Если когда-нибудь я займусь политикой, то это будет перонизм, я люблю его. Мне известно, чего я хочу и чего нет: например, я не согласен с Маурисио Макри, новым президентом; я не говорю ничего о том, что он делал в «Бока», потому что там все было хорошо, но страна – это не клуб. Аргентинцы ошиблись, но мы были так закалены, что мы могли допустить ошибку на выборах и продолжить бороться. Нас ударили так сильно, что мы не знаем, куда деваться. И пока будет править Макри, я не вернусь жить в свою страну. Потому я и говорю: бороться и атаковать. Я не опускаю руки, потому что мне важна моя страна. В 2010 году я был изгнанником в спорте, теперь же я политический изгнанник. Но повторю, что я буду бороться. Сейчас так же, как и тридцать лет назад.

И надо заметить, что 30 лет назад Альфонсин был в полном порядке после всего, что он натворил с нами. Он даже не хотел появляться и остался на втором плане. Говорят, я не пожал ему руку, но это не так. Перед тем как выйти на балкон, когда Альфонсин поздоровался с нами в одной из комнат, он обнял меня, и я ему это позволил. Тем не менее кубок я оставил себе. Но я принял его объятия, потому что они показались мне искренними. Объятия благодарного человека. Альфонсин знал лучше всех, как мы обрадовали народ. А если народ доволен, то и я доволен. Праздник был не Альфонсина и не наш: это был праздник тех, кто заполнил площадь, испытывая счастье, подаренное нами. Я думал обо всех этих людях и о своей семье. Больше ни о чем.

Я всегда буду помнить этот момент. Это ощущение никогда не меняется: если бы я мог, я бы кинулся в толпу с флагом и побежал бы праздновать победу. Но я пошел домой в Вилья Девото, в тот дом, где жили и где умерли мои дорогие старики. Перед дверью народу толпилось больше, чем на площади. И эти люди оставались там несколько дней и ночей. Я не мог поверить. Один раз я впустил в дом двух мальчишек, поскольку мне стало их очень жаль, но всех я впустить не мог: они бы разрушили весь дом. Тем не менее эти двое символизировали для меня народ, и вместе с ними как будто бы зашли все.

Я уже пытался описать владевшие мною чувства: счастье, но в то же время и грусть. Потому что все мне стало казаться преувеличенным. И я сказал: я выиграл только чемпионат, только чемпионат.

Сейчас, когда прошло 30 лет с тех пор, как мы побеждали на чемпионате мира, я стал понимать, что эта победа означала для аргентинцев.

Футболка Аргентины набита у меня на коже с номером 10 на спине и повязкой капитана на левом плече. Невидимость этой татуировки не означает, что я ее не чувствую. И мне очень печально осознавать, что за 30 лет мы не смогли победить еще раз. Мне грустно на душе. Я был бы счастлив, если бы сборная завоевала еще один Кубок, со мной или без меня.

Как я могу радоваться тому, что я не смог сделать еще один круг почета в этой футболке?

Кто такое мог подумать?

Кто-то написал перед чемпионатом мира 2010 года в Южно-Африканской Республике, будто я не хотел, чтобы сборная выиграла, чтобы Месси поднял кубок и обошел меня… Какая сволочь это написала! Если бы мы выиграли чемпионат в Южной Африке, у меня была бы еще одна награда в качестве тренера! То есть, чтобы Месси смог обойти меня, он должен был бы стать тренером, попасть в сборную, тренировать ее к чемпионату мира и быть чемпионом. Смотрите, как я мог не хотеть быть чемпионом в 2010-м. Тому, кто это написал, я скажу, что он никогда не сможет понять, каково это – защищать форму своей страны. И он никогда не будет бежать по полю или сидеть на скамейке, отдаваясь всем сердцем игре.

Чтобы вы понимали: к 2016 году я хотел иметь семь звезд на гербе, но нет, черт возьми, у нас только две. И для меня это удар в сердце.

Да, можно понять, почему у нас их нет, все можно объяснить, но боль от этого не угасает. Она остается. Я мог бы начать с того, что немцам стоит увидеть каплю крови и они убивают тебя, разрывают на части. И три раза, четыре раза за эти последние 30 лет они вставали у нас на пути и не давали нам поднять этот кубок, который я держал последний раз так давно. Если я перескачу из 1986 года в 2014‑й, я могу сказать, что тот состав сборной был самым сильным, что она находилась в наилучшей форме к моменту финала, что она росла с каждой игрой и немцы могли немного напугать нас в финале, но мы чувствовали себя непобедимыми.

В Бразилии я наблюдал уставшую команду, с первого до последнего матча. Мне кажется, что всего 4—5 игроков были способны сказать «мы – Аргентина», и не более того. Не буду называть имена, но, конечно же, Месси и Маскерано были среди них, среди тех, кто боролся больше всего. Но остальные, остальные очень устали. Игра стала весьма монотонной. Если мяч не находился у Месси, то смотреть было не на что. И в конце, когда у немцев тоже иссякли силы, Аргентина зависела от Лео, а для него эта игра как раз оказалась не самой лучшей. И все равно он мог бы выиграть, мог бы… Но мы оставили капельку крови немцам, и Гётце забил нам гол.

Я согласен с фразой, которую произнес Маскерано, и сейчас она очень к месту, спустя 30 лет без празднования победы: он сказал, что устал от этого дерьма. И я тоже.

Этот чемпионат в Бразилии был для меня особенным. Я провел программу, похожую на De Zurda, с Виктором Уго Моралесом, и затем каждую ночь я приглашал гостя для обсуждения. Конечно, ФИФА не нравится, когда обсуждают ФИФА, если только не хвалят. И АФА тем более. Более того, мне хотели запятнать репутацию, когда говорили о моей неудаче. Это был Грондона. Я написал письмо, чтобы они узнали о моих чувствах. И чтобы знали: я не буду опускать руки.

Я тот, кто обыграл немцев на поле, и за эти 30 лет я упал вместе с Аргентиной. Сначала как игрок. Затем как тренер.

В 1990 году я приехал в Италию непобедимым – лучше, чем в 1986‑м в Мексику. Физически. И в игре я тоже был лучше. Мне было 29 лет. Десять последних игр «Наполи» выиграл я. В Мексику я тоже приехал после великих матчей в команде Неаполя, но через четыре года у меня уже были два значка победителя национального чемпионата на спине. Два значка победителя национального чемпионата! Помню, беговая дорожка в Тригории начинала дымиться от наших тренировок. Каков я был, боже мой!

Так, на чемпионат мира я прибыл дикарем, а на финал 1990‑го мы пришли мертвыми. Я был растерзан. Да, я играл разбитым. Об этом я никогда не говорил: кроме дурацкого ногтя на большом пальце и лодыжки размером с мяч, ни о чем не говорил. Тригория из рая превратилась в настоящий ад. Больше половины команды очень устали, и Каниджа по своей глупости выступает против Италии. И ко всему этому Грондона дарит этот кубок. Он подарил его. Грондона сказал мне об этом в душе, старик, и я повторю это. Никто больше мне об этом не говорил.

В день перед игрой мы отправились посмотреть Олимпийский стадион. Мы были в душе, и ко мне подошел Грондона…

– Все, достаточно, Диего, мы дошли до финала…

– Что? О чем ты говоришь, Хулио?

– Что все мы сделали все возможное. Смотри, где мы. А вы без сил. Все кончено.

– Да что с тобой, Хулио? Ты не желаешь победы?

– Конечно, я хочу выиграть, но дойти до финала – это уже заслуга, да? Все, Диего.

– Кончено? Завтра мы играем в финале, и мы хотим его выиграть. Что? Не говори мне, что ты продал финал!

Именно таким был разговор, клянусь вам, клянусь госпожой Тота и доном Диего. И клянусь, что я был без сил в игре с Германией. Мне не могли даже вылечить ногу, а с порванной мышцей я почти не мог играть.

Билардо сказал мне:

– Ты будешь играть во втором тайме.

– Ты поставишь меня во второй тайм, но сначала я порву их.

Мне кажется, я испортил им всю сделку, большую сделку. Все уже было к готово к финалу, который все хотели, даже флажки: половина немецких и половина итальянских. Но мы вышвырнули их из финала, и они потеряли очень много денег. Мы украли у них финал, который уже продал Матарресе.

Мы были разбиты, но Германия не была и не будет сильнее нас. Там был Маттеус, это правда, который играл лучше, чем четыре года назад, и уже не следил только за мной, но управлял всей командой.

Мы были разбитыми, но чтобы победить нас, им нужно было заплатить. Но ведь пенальти это не мой фол, это не фол в середине поля. Но Кодесаль, как он сам потом признал, что не засчитал пенальти, потому что ему заплатили и он стал главой арбитров в Мексике. Конечно, спустя время ты понимаешь: за услугу надо платить услугой. И что за то, что он сделал Германию чемпионами, он сейчас там, где он есть и всегда будет там. Это то, что я больше не хочу видеть в ФИФА. Не хочу больше такого.

В Италии в 1990‑м, Дальма уже хорошо понимала все, что происходило. Дальмита прекрасно говорила по-итальянски. Но как это произошло в Мексике в 1986-м, я не хотел, чтобы кто-то вставал между мной и моими целями. Поэтому, хоть они и были в Италии, они не присутствовали на стадионе, а смотрели игру дома по телевизору вместе с Клаудией. Девочки надевали майки сборной, которые были им так велики, что походили на мантии, и они оставались мерзнуть перед телевизором. Дальма, когда видела меня, начинала кричать: «Диего, Диего!» Единственный раз, когда она звала меня так, я всегда был для нее «Папа». Дальма кричала очень громко, хоть она и самая спокойная. Кричала, даже когда я вернулся домой после поражения в финале с Италией.

Я обещал ей Кубок мира, и когда я дал ей серебряную медаль, она надела мне ее. Клянусь, в тот момент я плакал точно так же, как на самом стадионе. Как объяснить ей, что у меня украли кубок? Зачем? Я никогда не праздновал ту серебряную медаль, никогда. Мне не хотелось пожимать руку Авеланжу. До сегодняшнего дня я помню, как мне было плохо оттого, что я не смог принести ей Кубок мира. Я себе этого не прощу.

Я пережил дуэль с немцами еще раз, но уже в качестве тренера. В 2010 году мне мешали Отаменди и Мюллер, хотя мы уже выучили тактику. Было четыре следящих игрока, а именно Хедира, Клозе, Мертезакер и Мюллер. И Мюллер всегда был у первого столба… Когда мяч забрали у Отаменди и его забил Мюллер, мы уже начали проигрывать 1:0. И не смогли забить ответный.

Я всегда говорю, что использовал бы ту же тактику и ту же команду. Мне говорят, что нужен был еще один полузащитник, но кого из нападающих я могу поменять? Если я уберу одного нападающего, немецкие защитники получили бы преимущество. И я готов доказать это любому тренеру. Многие критиковали меня за то, что я поставил Гринго Хайнце и Отаменди по бокам. Если бы Роберто Карлос и Дани Альвес находились в команде, я бы поставил их, но они не играли в сборной Аргентины. Да, я виню себя за 4:0. Но я не виню ни Отаменди, ни Гринго Хайнце. Конечно, в газете написали, что Марадона, разрабатывая тактику команды, принес больше горя, чем побед, но, на мой взгляд, мы проделали невероятную работу.

Еще говорили, что для меня Месси в Южной Африке в 2010 году не был тем же, кем был я для Билардо в Мексике в 1986‑м. Знаете что? Я первый, кто не согласен с этим. Первый.

Я считаю, что Месси играл превосходно. Всем вратарям наших команд-противников он наносил такие удары… что их сразу выкупали в другие команды, их карьера начиналась с ударов Месси. Поэтому не говорите мне, будто Месси сыграл плохо, нет. Уж кто меньше всего должен чувствовать вину за поражение, так это Лео Месси. Для меня он лучший в Аргентине.

И снова будет лучшим, в будущем, на другом чемпионате мира. Но я еще поговорю о нем. Сначала я хочу рассказать, почему мы все это время не становились чемпионами.

В Соединенных Штатах в 94-м году, если бы мы продолжали играть как раньше, если бы меня не убрали из команды, мы стали бы чемпионами, я не сомневаюсь. Потому что мы крепко пожали руку с Коко Басиле во время атаки, что было невероятно, потому с того момента мы оставались открытыми на поле. Если вы прочитаете Симеоне – Редондо, Марадона – Бальбо, Каниджа – Батистута, первое, что вы спросите это: «И кто, черт возьми, следил?» Но дело в том, что мяч всегда был у нас. Эта была сильнейшая команда.

И да, я чувствовал, что за мной следили. Я ощущал так себя уже после того, как сказал управляющим, что они пьют шампанское и едят икру, а мы в это время убиваемся на поле. С этого момента я начал чувствовать травлю. Но несмотря ни на что, я продолжаю говорить: единственная истина о Кубке 94-го года в том, что ошибается Даниэль Серрини, но признаю это я… Никто ничего мне не обещал, как говорят, ФИФА дала мне свободу действий, а затем обманули на антидопинговом контроле. Нет, это все сплошная ложь!

Единственное, о чем я попросил Грондону, когда все закончилось, – чтобы они имели в виду: я не гонюсь за выгодой, чтобы мне дали продолжить, что я хочу закончить свой последний чемпионат мира. Чтобы они сделали то, что они сделали с испанцем Кальдере в Мексике, пожалуйста… Не было способа: мне дали полтора года (полтора года!) за употребление эфедрина, о чем я сам не знал, эфедрина, который принимают бейсболисты, баскетболисты, игроки регби в США… Но самое ужасное, я даже не знал, что такое эфедрин: я играл своей душой, своим сердцем. Весь мир, кто следил за футболом, знал: для того чтобы бежать, мне не нужен эфедрин. Весь мир!

Я приехал на чемпионат чистым, как никогда… Потому что я знал, что это была последняя возможность сказать моим дочкам: «Я – футболист, и если вы не видели меня раньше, то посмотрите на меня сейчас». Поэтому, поэтому и по другим причинам, но точно не из-за глупостей, о которых писали, я кричал гол Греции с такой силой. Мне не нужны наркотики, чтобы взять реванш и кричать миру о моем счастье! И поэтому я плакал и буду продолжать плакать: потому что мы были чемпионами мира и у нас отняли мечту.

Я помню все, будто это произошло сегодня, и глаза наполняются слезами; когда ко мне подошел Маркос Франчи с выражением лица, будто умер кто-то из его близких. Я умирал от смеха с Баско Гойкочеа и его женой Аной Лаурой, с Клаудией, с моим стариком. Он сказал мне, что у него есть для меня плохая новость, и я не мог представить, что это могло быть. Я так готовился к этому чемпионату! Это было моим возвращением, моим реваншем. Он не успел договорить, что моя проба в матче с Нигерией дала положительный результат…

«Мы покидаем игру», – сказал я Клаудии, когда Маркос даже не закончил фразу. Он хотел объяснить мне, что управляющие разбираются со всем, что все может быть хорошо. Но я уже ничему не верил. Ничему. С того момента я им больше не верил. Сегодня мне хочется снова собрать все документы, все анализы, позвонить доктору Пейдро, единственному, кто разбирался в этом, и начать расследование.

Но тогда я не верил никому. Это был мой конец света. Я ушел в комнату, закрылся, начал колотить кулаками по стене, кричать и плакать, кричать и плакать… Уууф, я представлял все, что меня ждет. Но больше всего я думал о том, как об этой новости узнают в моей команде. Мы находились в Бостоне, мы были счастливы, и нам предстояло ехать в Даллас играть с Болгарией. Было ужасно думать об этом. Я помню, как приехал в Даллас, вся пресса была там, весь народ там, такое предвкушение. И я, прикрываясь черными очками, потому что ревел как сумасшедший, с унылым лицом, которое совсем не походило на лицо капитана команды, которая играла лучше всех. В отличие от меня еще никто ничего не знал. Это была пытка, пытка. Клянусь вам, когда я рассказываю о произошедшем тогда, у меня встает ком в горле, словно я снова выступаю по телевидению, в то время как моя команда пела гимн. Я сказал: «Мне отрезали ноги». Так я и чувствовал, будто меня лишили ног. И что Грондона, например, мог бы сделать и большее. Он начал хорошо, но потом бросил меня. Делюка тоже там был. Смотри, Эдуардо Делюка, что происходит!

«Делюка, ради моих дочерей», – просил я. Но никто не помог мне, никто. И у них были аргументы в мою защиту… Я не принимал кокаин, черт возьми, не принимал ничего! И тем более ничего для того, чтобы бежать быстрее.

Я не чувствую себя сейчас более или менее виноватым, чем тогда. Я знаю, что кто-то совершил ошибку, и эту ошибку можно было бы исправить. Впереди была еще половина чемпионата, но мы шли так хорошо, с такими прекрасными ощущениями, что перед той игрой с Болгарией и после победы над Грецией и Нигерией мне казалось, что мы уже в финале. Не знаю, мы еще были очень далеки, но мне казалось, что мы никогда не были так близки к тому, чтобы снова стать чемпионами, при том что мы играли в двух финалах в 90-м и в 2014-м. Но были близки за счет того, как мы играли.

Затем была Франция в 1998‑м, когда я уже не играл. Первый раз, когда я смотрел Кубок мира со стороны. Очень трудно. Команда Пассарелла была очень хорошей, со своим характером, но оказалось, что один розыгрыш может поменять все. Это был вечер в Марселе, игра с Голландией. Длинная передача, которую не смог бы принять никто, кроме Бергкампа – и играл именно он, вместе с Айулой и Чамотом. Бергкамп забил нам гол кончиками пальцев. Я думаю, это была хорошая игра.

В Японии 2002 года игроки оказались перегружены. Со всем моим уважением к Биелсе за все, что мне рассказал Гринго Хайнсе, за всю работу, что он делает, за все тренировки, потому он мне кажется гениальным разработчиком техники, но в той игре он потерпел неудачу. Он ускорил тренировки. Аргентина играла быстро, больше желая покончить с матчем, чем забить гол… Так оно и вышло. Мы являлись самыми любимыми игроками, но мы быстро вышли, как это было во Франции.

В Германии в 2006 году я хочу рассказать об одном феноменальном моменте, когда выходит Пато Абондансьери, чтобы играл другой вратарь Франко. И тогда, мне кажется, тренер допустил ошибку. «Не выходи, – должен был сказать Пекерман, – не выходи». Потому что в любой момент мы могли выпустить Месси выиграть матч. Я объясню: у Баллака имелись проблемы с голенями. Германия очень старалась, было много давления, и они уже не справлялись. Они не будут бить по воротам. Абондансьери знал, почему он вышел, и его нельзя винить в том, что они не выиграли Кубок, нельзя винить вратаря. Но это была очень важная игра. Эта команда была готова стать чемпионом. Если она проходит эти четверти финала, то дальше их уже не остановить.

Многие спрашивали меня: Месси 2006 года – это Марадона в Испании 82-го? Да, может быть. Но тогда получается, что Месси-2010 – это Марадона в Мексике 1986 года, а с данным утверждением я не соглашусь. Все чемпионаты мира очень разные. Они выигрываются благодаря концентрации и общему духу команды.

Поэтому я не отвечаю на вопрос: Марадона или Месси? По-любому я бы сказал: «Марадона и Месси». У каждого есть свой момент победы в футболке номер 10, и я наслаждался им очень много. Мне не из-за чего завидовать Месси, потому что он сейчас в ней. Я говорил, что Рикельме был лучшим номером 10 в «Бока», так вот команда Аргентины всегда имела и сейчас имеет игроков под номером 10, которые умеют играть под номером 10.

Сейчас Месси может пойти и поднять Кубок мира в России. Единственное, что я бы ему сказал: пусть он приготовится. Пусть он сам подготовится к Кубку мира в России, как это делал я с профессором Даль Монте перед Мексикой. Потому что в команде Барселоны Месси уже сделал все, без проблем, он уже выиграл все, что мог выиграть, и имеет право сказать, как я говорил Неаполю: «Я вас очень люблю, я вам уже многое дал, но сейчас у меня в приоритете сборная». Таким образом он может поднять кубок в России. Очень важно, чтобы Месси и физически, и духовно был готов к своей последней возможности. Не надо готовиться уже сейчас. Нет. Но за 4—5 месяцев, да.

Я понимаю, когда Месси говорит, что поменял бы свои пять «Золотых мячей» на Кубок мира. Это честно. И имеет смысл: я не думаю, что пять «Золотых мячей» Месси равны Кубку мира.

Я не завидую. У меня только один «Золотой мяч», это правда. И это большая честь. Мне его вручили в 1995 году, когда я вернулся в Аргентину, играть в «Бока». Тогда организаторы ФИФА и журнал France Football решили поменять регламент и сделать награду более универсальной и глобальной. Ведь ранее, чтобы получить «Золотой мяч», нужно было быть европейцем. Им наградили двух аргентинцев, которые играли за европейские команды. Двух великих игроков, Альфредо ди Стефано в 1957 и 1959 годах и Энрике Омар Альфредо в 1961 году. Мне никогда не приходило в голову играть за другую сборную и тем более получить другую национальность, но тогда я бы кое-что выгадал, да?

Размышляю над этим. Сколько бы тогда «Золотых мячей» я получил? И… Начиная с 1983 года и далее, пару раз точно.

В 1983‑м «Золотой мяч» дали Платини, в котором нет страсти. Я хорошо играл в «Барселоне», вылечил гепатит, и мне еще не преградил дорогу баск Гойкоэчеа. Мог бы выиграть «Золотой мяч» – записываю первый.

В 1984 году «Золотой мяч» снова получил француз. Думаю, что тогда мне бы не дали, потому что я вышел из команды «Барселоны» во время полного беспорядка и после перелома. Пока еще один «Золотой мяч», ничего.

В 1985 году. Снова ему? Что происходит? Ты подкупил кого-то? Ладно, продолжу с одним.

В 1986 году, Беланов. Игорь Беланов? В 1986‑м? Ладно, в этом нет сомнений. Год Кубка мира, я в команде Аргентины, если вы не помните. Добавляю. Два «Золотых мяча».

В 1987-м. Гиллит? И я? Чемпион в Неаполе! Чемпион в Неаполе, а затем чемпион мира. Три. Три «Золотых мяча».

В 1988-м. Марко Ван Бастен. Ладно, он выиграл чемпионат Европы. Но это был хороший год и для меня. Четыре. Четыре «Золотых Мяча».

В 1989-м снова Ван Бастен. Мы выиграли УЕФА с командой в Неаполе. Мог бы быть мой пятый «Золотой мяч».

В 1990-м. Мой друг Маттеус. Точно, он обыграл нас в чемпионате мира с Германией. Но я выиграл значок победителя национального чемпионата. Шестой «Золотой мяч».

В 1991 году француз Жан-Пьер Папин. Им уже трудно найти европейцев, да?

Я не говорю все это, чтобы унизить Месси. Нет, вы что. Более того, я уже говорил о Месси, когда еще никто о нем не говорил. В 2005‑м меня спрашивали о нем.

«Месси отличается. Он на шаг впереди. Он красивый, он… не потому, что другие не такие, нет, но мы постоянно ищем нового Марадону, постоянно сталкиваемся с мальчишками. С мальчишки, которые радуют глаз и сердце, но которые уже достигли своего потолка. А вот Месси, мне кажется, еще может двигаться вперед. Понимаете? Я чувствую, что Месси не такой, как мы ожидаем». Так я отвечал. Поищите, все это есть в архивах.

Внимание: Месси тогда еще не был тем Месси. Сейчас все говорят о нем, сейчас это легко. Но я уже тогда видел его особенности. Его обращение с мячом было другим, скорость, с которой он нагонял европейцев, была выдающейся. Месси не останавливался, его нельзя остановить. Потому я и говорю, что ему нравились ворота намного больше, чем мне. Я больше концентрировался на игре, мне импонировало забивать голы с номером 9. У меня было больше видения поля, у него – видение ворот.

Думаю, через несколько лет мы будем говорить уже о другом Лео, еще более развитом; может с меньшим количеством голов, но с более интересной игрой. Да, есть потолок, которого он коснется, потому что невозможно забивать по три гола в каждой игре, но он будет самым полноценным игроком. Пусть года будут отнимать у тебя скорость, но они добавят тебе опыт, научив избегать ненужных движений. Ты начинаешь больше думать. Играть стеной, когда нужно играть стеной: сегодня Месси выполняет 70 стен за игру, в будущем будет 30, и он станет самым полноценным игроком, который спускается в центр поля, чтобы достать мяч, который бьет штрафные, который меняет направление в игре.

Сейчас я вижу, что штрафных Месси еще не боятся. Меня они пугали. Были места на поле, где вратари говорили: «Я достану мяч». Но, честно говоря, Месси знал, как забивать голы: он понимает время и скорость, чтобы играть во фланге, чтобы поднимать или бить мяч высоко вверх, как никто другой не умеет.

Мы различны, в этом нет сомнений. Точно. И дело тут в наших характерах. Месси воспринимает происходящее намного спокойнее, чем я. В принятии решений Лео действует как замедленная камера. Я же принимаю решения моментально. Я говорю о личности. Я могу рассуждать на данную тему, поскольку знаю Лео с юношества и знаю его как игрока. Может, разница в том, что он принимает решения намного быстрее на поле, чем вне его. Вне поля он делает, что захочет, но очевидно, что его жизнь намного спокойнее, чем моя.

Я должен был вдохновлять свою команду и давать ей силы. Лео же пришел в очень сильную команду «Барселона». Но он в этом не виноват, наоборот. Месси влился в эту команду и это еще одно различие между нами.

Не думаю, что Месси смог бы сделать то, что я сделал в «Наполи». Но не из-за нехватки таланта. Из-за его личности. Но я уверен, что от игры в футбол он получает столько же удовольствия, сколько и я. Мы разные и по уровню строптивости. Я был бунтарем и на поле, и вне его. И я всегда утверждаю, что причинил больше боли себе, нежели людям вокруг. Но я всегда делал то, что чувствовал. Лео – не бунтарь вне поля, но он вызывает уважение.

Например, он был очень хорошим капитаном. И хочу напомнить, что капитаном его сделали не Сабелья или Билардо, первым его выбрал я. Я сделал это, поскольку видел, как он начинал злиться, если его не выбирали на тренировках. В этом Месси и был бунтарем: он хотел заставить свою команду нуждаться в нем. Он был лидером Игры. В тренировочных матчах играли 30 голов, и тот, кто выиграл 16—14, был лучшим. На поле Лео был игроком с большой буквы, и остальные понимали, что должны дать мяч именно ему, чтобы он все решил. Я не вижу его лидером, который просил посидеть вместе с Грондоной, как это делал я, потому что это совсем не в его стиле. Ругаться с Грондоной отправлялся другой, но Месси все знал. А я видел и знал, что на поле в нем много злости. Однако я не думаю, что ему нравилось побеждать столь же сильно, как и мне. Не думаю…

Сравнение нас двоих представляется мне безумным. Потому что его проводят против Месси и против Марадоны. Например, Месси говорят, что он каталонец и не знает гимна, а мне – что я обманщик. Я расскажу о сравнении, сделанном Арриго Сакки, которого я очень сильно люблю, но который был моим основным врагом, когда тренировал «Милан» в мои годы в Неаполе (он все понимает).

В La Gazzetta dello Sport он писал:

Я согласен со всем. Мы отличаемся между собой и отличаемся от остальных. Алехандро Долина, великий радиожурналист, которого я тоже очень люблю, однажды сказал нечто запомнившееся мне навсегда. Он вел передачу по радио и рассказывал чудеса о Месси. Чудеса. Которые Месси заслуживает. Полчаса он говорил о Месси. И вдруг Алехандро Фантино, бравший интервью, спрашивает его:

– А Марадона?

– Ну, Марадона это совсем другой вопрос… Смотрите: лучшее в Месси это то, что он играет уже много лет. Для того чтобы понять, что он лучший в мире, мне надо следить за его игрой в течение года. С Диего же мне достаточно увидеть только одну игру.

Мне очень понравились его слова. Очень по-футбольному, Долина. Но с ним лучше говорить, чем играть, один раз мы сыграли вместе в Пунта-дель-Эсте, и кажется, он до сих пор пытается остановить мяч.

Перед матчем в Бразилии я говорил, что Месси не обязательно выигрывать, чтобы являться лучшим игроком в мире. Он уже был им и продолжает быть. Нет никакой связи, не будем путать две совершенно разные вещи. Выигрыш Кубка стал бы невероятным событием для Аргентины, для болельщиков и для Лео. Но это никак не умаляет то, чего он уже достиг, чтобы быть там, где он сейчас. И он стоит в одной линии с лучшими из лучших. Которых все считают лучшими. Стефано, Пеле, Кройф – меня тоже включают в этот список… И он. Три аргентинца. Три! Вот на что надо обратить внимание.

Каждый представлял свою эпоху, сражаясь с другими. Некоторые, как Месси, – плечом к плечу с Криштиану. В наше время было очень много великолепных футболистов. Мы любили соревноваться. Румменигге, Зико, Платини. Очень много игроков нужно было обойти, чтобы стать лучшим.

И в каждое время я мог бы добавить еще других футболистов к этому списку. Ривелино, конечно, который был моим идолом. Гений, я был счастлив быть рядом с ним в De Zurda, на чемпионате мира. Румменигге, Ромарио, Роналду, Роналдиньо, Дель Пьеро, Ривалдо, Тотти.

Они все у меня в сердце. Я их люблю. Некоторых – особенно, у меня к ним слабость.

А вот с Пеле ситуация совсем другая, еще более экстраординарная. Я почти никогда не видел, как он играет, но пробиваться вперед сквозь защитников и оставлять всех позади – это огромная часть его личности. Я никогда его не прощу, и он очень сильно отличается от меня. Пеле должен знать, что он стал великим, благодаря своей комнаде, не было больше никого, кто дал бы ему пас, кто сделал бы его таким. А он забыл об этом.

Но все это история, а я хочу поговорить и о будущем. Что нужно сделать, чтобы мы снова стали чемпионами мира? Я спрашиваю себя.

И вот мой ответ. Чтобы снова стать чемпионами мира, нам первым делом надо создать серьезную АФА. Покончить с кумовством. И больше не говорить, что тот или иной человек должен быть там только потому, что выиграл. Тот, кто выиграл, – да, но только тот, кто победил, работая. Выиграл, потому что у него был план. И в АФА сейчас нет плана, нет никаких планов.

Я бы сказал тем, кто руководит АФА, что это больше не АФА. Что ее уничтожили. Это уже что угодно, но не АФА. Если они складывают 38 и 38 и получают 75, дело очень плохо, очень. То, что произошло на выборах, перевернуло весь мир, являясь абсолютной глупостью. Мы боремся за деньги и за власть, вместо того чтобы думать, как снова получить Кубок мира.

И это вызывает у меня отвращение. Более того, мы как страна должны сохранить наши корни. А они говорят, что раньше молодые команды и известные команды поддерживали друг друга. А сейчас по телевизору показывают матчи, где нет болельщиков из иностранной команды, и матч походит на игру одиноких против женатых у них дома. Это я и имею в виду, когда говорю о поддержке. Внутренняя конкуренция очень снизила уровень игры и презентации.

Я должен сказать, что все, что происходит в АФА и в ФИФА, – это чистая выходка Грондоны. Блаттер, Платини и Грондона все в том же дерьме. И у меня нет никаких сомнений, что если бы он не умер, то первым задержанным Интерполом был бы Грондона, Хулио Умберто Грондона. В этом никто не сомневается.

Блаттер следовал за Грондоной. И за последние 30 лет мы не стали чемпионами мира с такими руководителями, нас поставили с Хувенилесом, выигрывать с Хувенилесом. Тридцать лет, ребята, тридцать лет! За все время, пока Грондона был в ФИФА, мы не выиграли Кубок мира.

Сейчас уже иначе. Придется все начинать сначала. Все. Хватит уже ставить одного игрока на линию 3, а всех остальных на линию 4. Хватит экспериментировать. Хватит.

Я бы сделал так, как делают немцы. Проект, который развивает молодых. Начать работать с мальчишками. Не может быть, чтобы они не знали, как бить по мячу. Невозможно. Не может быть, чтобы они не знали позиции защитников, линии. Не может быть. Это было бы хорошим началом.

Или посмотри, как англичане поступили с хулиганами, которые выходили и ломали все на своем пути. Нельзя было сесть рядом с ними: если на тебе была форма другой команды, они сразу бы разбили бутылку пива тебе об голову. А сейчас это сплошное наслаждение смотреть матч Премьер-лиги каждый раз, когда я путешествую, или по телевизору из Дубаи. Наслаждение.

Я не говорю, что нужно копировать. Но следует искать хорошее у других и адаптировать к аргентинскому футболу, применяя то, в чем мы нуждаемся.

И конечно, у аргентинского футбола есть свой стиль. Его нужно вернуть. Я описываю его так: меноттиста. То есть я хочу сказать, что когда мы начали по-настоящему играть с большими командами, а Эль Флако Менотти стал серьезно работать с игроками в 1974 году перед Кубком 1978‑го. Национальная сборная была его приоритетом номер один, так же как и то, чтобы футболисты росли и развивались.

Я был незаменим. Так меня иногда называли. И меня это злило, но они были правы. Сейчас, если я оставлю все своему внуку Бенджамину, появятся 25 предпринимателей у двери моей дочери, чтобы забрать его или купить ему пропуск. Все! Давайте будем серьезными! Такой игрок, как Кальери, должен пройти по Термам де Рио Ондо, перейти в «Интер», затем отправиться в «Болонью» и закончить в «Сан-Паулу». Вы серьезно? Что вы хотите этим сделать? Горячую воду уже придумали и до вас, ребятки.

Для всего этого нужно работать с самого низа. То, что мы должны сделать, так это выстроить все в линию, согласиться с предыдущими проектами, которые потерпели поражение и проигрывают сейчас. В любом случае нельзя пропускать ребят младше 16 лет. Есть аргентинские игроки, которым хотят дать национальность, потому они никогда не играли за сборную Аргентины. Конечно, если их забирают в 12 лет. Нет смысла. Хотя бы у них есть воспоминание о футболке Аргентины.

Это минимум того, что надо сделать. И я бы потребовал еще следующее: игрок, который представлен до 17 лет, не может играть в своей сборной, не может. Родители должны растить детей, а не дети своих родителей.

Поэтому не будем искать спасителя. Ни в семье, ни в футболе. Не будем делать этого. И это мой последний ответ, мое последнее предложение. А напоследок я задам вам один вопрос, который должен волновать нас всех, если мы хотим, чтобы аргентинский футбол становился лучше, чтобы мы снова оказались чемпионами мира, и если мы не хотим провести еще 30 лет без победы в чемпионате мира. Вопрос, который я задаю от самого сердца: что будет после Месси?