Давно уже утреннее солнце поднялось над китайским тулоу[1], который Мулан называла своим домом. Она стояла посреди кольца смыкающихся построек – её дома и домов её соседей, – слушая приглушённое гудение жизни. С балкона третьего этажа женщина призывала дочь принести выстиранное бельё. За кухонной дверью, открытой во двор, ложка постукивала о стенки горшка, в котором другая соседка готовила вечернюю трапезу. Через выходивший на улицу проулок между зданиями до Мулан доносилось мычание перегоняемых на новое пастбище коров, а изредка кудахтанье, если копыто тяжело ступало в опасной близости от одинокой курицы. Из её собственного дома, теснящегося среди других, Мулан слышала бряканье и стук челнока: матушка и младшая сестра ткали на станке.

Однако звуки эти ничуть не отвлекали Мулан. Она среди них выросла. Все дни, сложившиеся в семь лет её жизни, были прожиты бок о бок с неизменным кругом поселян. Звяканье и шорохи едва слышимым фоном сопровождали стоящую перед ней задачу: загнать кур в курятник.

Беда в том, что курицы не желали слушаться. Битый час Мулан и её отец Хуа Джоу пытались перегнать небольшую кучку пернатых с одного конца двора на другой. И всякий раз, как им удавалось направить птиц в выбранном направлении, одна непременно отбивалась от стаи и пускалась в бега. Мулан носилась взад-вперёд, стуча по земле палкой, чтобы сгонять кур. Пускай лоб её усеивали капельки пота, девочка по-прежнему шагала вприпрыжку, и хотя отец уж и рад был бы покончить с хлопотным делом, Мулан была готова продолжать. Она любила трудные задачи. А загонять кур уж точно было непросто.

– Не спеши, Мулан!

Голос отца был суровый и всё же добрый. Подняв голову, она встретила взгляд его тёплых карих глаз и улыбку. Она знала, что многие в деревне страшились отца. Он всегда ходил с высоко поднятой головой и грудью колесом. Некогда он был ярым воякой, но годы истощили его тело. Плечи неприметно опустились, волосы поредели. Впрочем, от него по-прежнему веяло решительностью, несмотря на то что хромота вынудила его ходить с клюкой. Однако в глазах Мулан он не был ни свирепым, ни пугающим. Он был её отцом. И она его обожала.

Будучи семи лет от роду, Мулан знала, что ей предназначено проводить дни возле матери, помогая ей по хозяйству, но девочку не интересовало ни ткачество, ни готовка, ни уборка. При одной мысли об этих скучных повинностях на неё находила зевота. А вот Сиу, её младшая сестрёнка, любила домашние заботы и не знала в них равных. Так что, как при всяком удобном случае твердила Мулан, не лучше ли ей посвятить своё время отцу, ведь у него не было сыновей, которые могли бы помогать ему в делах, например, с курами, а с матушкой пускай трудится Сиу.

Громкое кудахтанье вернуло Мулан с небес на землю и к её поручению. Словно наконец сообразив, что в курятнике их ждёт еда и покой, курицы кучкой двинулись к загону. Мулан радостно гикнула, всполошив старуху, молившуюся в святилище, стоявшем посреди общего двора. Та возжигала благовония перед большой статуей Феникса, высившейся среди остальных. Как и всё поселение, святилище переживало не лучшие времена. Черепица осыпалась с крыши, а несколько досок подгнило. Впрочем, статуя оставалась невредимой. Для тех, кто жил в этом тесном мирке, не было ничего более значимого и священного, чем эта статуя. Она была воплощением предков, тех, кто предшествовал им на земле. Каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребёнок проводили в святилище часть любого дня, напитываясь его безмятежностью и покоем.

Казалось, заботы Мулан подошли к концу. Мулан держалась немного позади, пока отец направлял последних птиц в открытую дверь курятника. Краем глаза она увидела, как одна из куриц всё-таки вильнула прочь от товарок. Мулан нахмурилась. Она взглянула на отца. Джоу был поглощён подсчётом кур – все ли вошли внутрь. Он не заметил беглянку. Мулан решительно сощурилась. Она тихонько скользнула прочь, петляя по двору и уворачиваясь от соседей, и последовала за курицей к грубой деревянной постройке.

Мулан не торопилась, не ускоряла шаг. Она словно слышала голос отца, в очередной раз рассказывающего ей сказку про зайца и черепаху. Никто не верил, что медлительная и осмотрительная черепаха сможет состязаться в беге с быстрым зайцем. Однако заяц мчался так, что рухнул в изнеможении, а черепаха медленно, но верно доползла до финишной черты. Девочка в глубине души знала, что ей следует уподобиться той черепахе: подождать, пока курица не вспомнит, что голодна, и сама не пойдёт в курятник. Но часть её не желала ждать – ей, как тому зайцу, претила медлительность и осмотрительность, ведь можно было просто рвануть к цели сломя голову.

Глядя, как курица отходит всё дальше, Мулан изнывала, сердце её начало колотиться, а руки сами собой сжались. Она ускорилась. Сначала она перешла на быстрый шаг, затем на трусцу и, наконец, опрометью бросилась за курицей. Услышав топот, курица громко заквохтала и припустила со всех лап, хлопая крыльями и теряя перья.

В погоню!

Мулан гнала курицу по двору. Но всякий раз, как её пальцы могли вот-вот дотянуться и схватить птицу, окаянная виляла в сторону, выигрывая ещё мгновение свободы.

Заметив, что делает дочь, Джоу крикнул:

– Мулан! Оставь её!

Но Мулан даже не замедлилась.

Она словно и не замечала, что птица бросилась к курятнику напрямик через святилище, пока не очутилась в круглом храме. Разгорячённая погоней, Мулан даже не сбавила шаг, и вот наседка неловко замахала крыльями и перелетела через статую Феникса. Мулан с разбегу прыгнула и тоже перемахнула через древнюю святыню. Её ноги не зацепили статую. Но вот палка, которую девочка так и не выпустила из рук…

Палка хрястнула по огромной каменной птице и отколола ей левое крыло. За стенами святилища селяне, услышав громкий треск, оторвались от своих занятий и слаженно ахнули, когда крыло с глухим стуком упало наземь. Прежде на выходки маленькой Мулан никто не обращал внимания – ровно до этой самой минуты.

Мулан ничего не видела. Она уже выскочила из храма и неслась вверх по лестнице, ведущей на балкон вдоль третьего этажа дома. Заметив мчащуюся девчушку, юная мать с младенцем в руках едва успела отскочить в сторону, и мельтешащие руки и ноги Мулан пронеслись мимо, не задев её. Мулан на бегу поднырнула под ларь с рисом, который несли двое мужчин, и налетела прямо на развешивавшую бельё женщину. Женщина завизжала, а бельё разлетелось во все стороны среди вороха перьев.

– Мулан! Возьми себя в руки!

При звуке матушкиного голоса Мулан замедлила шаг. Впереди она увидела её саму. Ли стояла на пороге их дома, скрестив на груди руки и нахмурившись, но даже гневное выражение не портило её красивого лица. У её ног стояла Сиу, не спуская глаз с Мулан и курицы, летевших по узкому балкону мимо семейных покоев. Её личико, напротив, было исполнено восторга.

Курица добежала до конца балкона и снова поднялась в воздух. Короткие крылья и тяжёлое тело не позволили ей улететь далеко, но она перемахнула на крышу и понеслась дальше. Мулан снова ускорила шаг, как будто край балкона и не думал приближаться. В последний момент девочка вытянула руку и схватила верёвку, на которой обычно сушили бельё. Она быстро полезла вверх по верёвке и тоже добралась до конька крыши.

Здесь Мулан вдруг застыла, балансируя на самом верху. Перед ней до самого горизонта простирались злачные зелёные поля. Трава колыхалась на склонах пологих холмов, и казалось, это волны бегут по воде. Мулан тяжело и прерывисто дышала. Мир был такой огромный и полный жизни. Как захотелось ей – и не в первый раз! – отправиться и разузнать, что лежит за горизонтом. Но уйти было никак невозможно. Её жизнь и судьба принадлежала тому самому зданию, на крыше которого она стояла. А, как любила повторять матушка, от судьбы не уйдёшь.

– Ко-кох!

Глумливое кудахтанье курицы вернуло Мулан от мечтаний о невозможном к реальности. Прищурив глаза, она пошла вдоль крыши. Внизу стояли жители деревни, они сбежались во двор на грохот рухнувшего крыла и теперь не сводили с Мулан глаз. Страх и неодобрение кривили их лица. Несколько женщин постарше переговаривались между собой, даже не пытаясь выражать своё недовольство тише.

Словно решив, что хватит с неё игр, курица остановилась, подошла к краю крыши и, быстро замахав крыльями, опустилась на землю. Издав для убедительности последнее «кудах», она метнулась в курятник.

Проводив курицу взглядом, Мулан удовлетворённо кивнула. Внизу отец подбежал и захлопнул дверь за баламутной птицей. Девочку окатила волна гордости. По крайней мере, одну неприятность она предотвратила.

Но, когда отец поднял голову и встретился с ней глазами, Мулан вдруг поняла, что ей предстоит ещё одно дело. Она влезла на крышу, но как теперь спуститься вниз? Она прикинула на глазок расстояние оттуда, где стояла, до весьма далёкой точки, в которой приземлилась курица. Решимость заполнила её, и она сжала в кулаки опущенные вниз руки.

– Мулан, – окликнул её отец, узнав выражение на лице дочери, – слушай очень внимательно. Ты спокойно выдохнешь, а затем медленно – очень медленно! – спустишься вниз. – Мулан не сводила глаз с курятника, в котором благополучно скрылась негодная курица. – Спускайся, – повторил он. – Ты всё поняла?

Мулан ответила не сразу. Для неё время словно остановилось. Вихрь перестал обдувать её щёки, и она лишь слышала, как воздух наполняет и покидает её лёгкие и как сердце колотится в груди. Ноги её так и зудели, словно не желали стоять на месте. Один шаг – и она прыгнет. Один шаг – и она, как и курица, полетит. Но затем время возобновило свой ход. Ветерок снова затрепетал у её лица. Встряхнув головой, она оторвала глаза от курятника, окинула взглядом собравшуюся толпу и снова посмотрела на отца.

– Да, – сказала она.

Едва наметившаяся улыбка на лице Джоу исчезла в испуганном вздохе, когда Мулан решительно шагнула вперёд. Поторопившись, она запнулась на скользкой черепице. Пытаясь удержать равновесие, она взмахнула руками, словно мельница лопастями. Но это не помогло. Она безнадёжно заваливалась назад. Сбежавшиеся соседи ахнули хором, и Мулан упала навзничь.

На какое-то жуткое мгновение Мулан показалось, что она разобьётся насмерть.

Затем мысли её прояснились. Ощущение замедлившегося времени вернулось, и глаза Мулан остановились на одиноко торчащей из-под одного из балконов балке, словно выхваченной солнечным лучом. Извернувшись ужом, Мулан перестала размахивать руками и уверенно схватилась за неё. Теперь она больше не падала, а раскачивалась, как маятник, держась за балку. Собравшись, она разжала руки, перевернулась в воздухе и ловко приземлилась на ноги.

Совершенно невредимая, Мулан оглядела толпу. Ей глаза сияли, щёки раскраснелись от возбуждения и гордости за ловкость.

А затем она посмотрела на отца. Джоу ничего не сказал. Нужды не было. Всё было написано у него на лице. То, что она натворила и навлекла на свою голову, – это было слишком. Мулан огорчила его.

Улыбка мгновенно исчезла с её лица.

Мулан сидела позади Сиу и рассеянно расчёсывала длинные чёрные волосы сестрёнки. Сидевшая перед ней малышка задумалась о чём-то своём. Мулан молчание не смущало. Её собственные мысли галдели и кружили, словно перепуганные пичужки.

Перед глазами стояло разочарованное лицо отца. Это воспоминание затягивало её, словно кошмарный сон, от которого невозможно пробудиться, и она была вся как на иголках. Меньше всего на свете ей хотелось огорчить отца. Но ведь у неё не было выбора. Не было, повторяла она сама себе. Отец никак не мог погнаться за курицей, с его-то больной ногой. Пусть батюшка и был героем войны, но из-за ранения он не мог осилить и половину деревенской работы, которую желал бы переделать. Мулан просто хотела помочь.

Но каким-то образом всё повернулось совсем не так.

– Мулан?

Тихий голос Сиу оторвал Мулан от мрачных раздумий. Её рука замерла, и расчёска остановилась над волосами Сиу. Мулан ждала, что скажет сестра.

– Что случилось, когда ты упала с крыши? – спросила Сиу.

Мулан без лишних слов поняла, о чём спрашивала сестра. Падая, она ощутила нечто… странное. Будто осознание опережало время, а тело само знало, какие движения совершить, раньше, чем она успела собраться с мыслями. Но она не собиралась говорить об этом вслух – и уж точно не младшей сестрёнке.

– Я гналась за непослушной курицей, – сказала она и снова стала расчёсывать волосы Сиу.

Голова Сиу под щёткой недоверчиво качнулась.

– Нет, – не отступалась Сиу. – Когда ты сорвалась. В то мгновение ты была словно птица… – и тут младшая сестра осеклась.

Мулан нахмурилась, прозорливое замечание сестрёнки застало её врасплох. Сиу была права. Она и почувствовала себя птицей. Спикировав к балке и раскачиваясь на ней, она не испытывала страха. Она чувствовала себя живой. Такой полноты жизни она не ощущала никогда прежде. Она была словно птица, парящая в небе и играющая на ветру. И не неуклюжая курица, а величавая хищная птица.

Но как такое могло быть возможно? До этой минуты она гнала от себя даже мысль, что едва не расшиблась, если не разбилась насмерть. Но откуда бы ни взялось это чутьё внутри её, оно спасло её. Это было так неправдоподобно. Вот она и не могла выразить свои ощущения словами, ведь Сиу непременно всё это покажется неправдоподобным. Так что Мулан решила отвлечь её.

– Сиу, – сказала она, перестав расчёсывать волосы, – только не пугайся. Но по твоим волосам ползёт паук.

Сиу втянула голову в плечи и повернула к Мулан искажённое тревогой доверчивое лицо.

– Ты же знаешь, что я боюсь пауков, – сказала она, и её нижняя губа задрожала. Но затем глаза её сощурились. – Это очередная твоя шутка, да, Мулан?

Мулан попыталась сдержать улыбку.

– Не шевелись, – сказала она. – Не шевелись, и я раздавлю его… – Она осеклась, так как из комнаты у них под ногами донёсся гневный голос матушки.

– Ты потакаешь ей, – говорила Ли так громко, что её было слышно за дверью. Мулан и Сиу заворожённо слушали. Закрыв глаза, Мулан даже не дышала. Она представила себе, как отец с матерью готовятся отойти ко сну: мать прибирается, а отец расшнуровывает повязку на ноге. Обычно они укладывались неслышно, но не сегодня.

– Что за беда загнать кур, – отозвался Джоу.

Мулан слышала тихую и ровную поступь матери, когда та приблизилась к мужу.

– Ты же знаешь, я не о курах говорю, – продолжала она. – Я говорю о её… её неуёмном духе. Мы не должны поощрять в ней дерзость.

– Мулан ещё юна, – парировал Джоу. – Она только учится самоконтролю.

В своей комнатке наверху Мулан ощерилась. Она знала, что отец не имел в виду дурного, но можно подумать, он говорил о необъезженной кобылке, а не о собственной дочери. Она заёрзала, ей ужасно хотелось прекратить этот разговор, и в то же время было любопытно, к чему он приведёт. Долго ждать ей не пришлось.

– Ты подыскиваешь ей оправдания! – в голосе Ли прозвучала досада бессилия. – Ты забываешь, что Мулан – твоя дочь, а не сын. Дочь приносит честь семье своим замужеством.

– Любому мужчине посчастливится, коли он женится на Мулан, – сказал Джоу.

Слыша убеждённость в голосе отца, Мулан закусила губу. Хотелось бы ей быть той, кого он в ней видел. Может, гоняться за курами и вправду было немного неразумно. Может, ей следовало послушаться, когда отец велел ей перестать. Но неужели теперешние глупые оплошности могут встать на пути её счастливого будущего?

Словно услышав, о чём думает дочь, Ли продолжала:

– О Сиу я не беспокоюсь. Сваха подыщет ей хорошего мужа. – Хоть Мулан и была в другой комнате, она так и видела, как матушка в волнении потирает виски. Когда она снова заговорила, в голосе зазвучала тоска. – Но вот о Мулан я тревожусь. Всегда о Мулан. – И после недолгого молчания она проговорила еле слышно: – Представить не могу, где её место в этом мире.

В нижней комнате воцарилось молчание.

Мулан чувствовала на себе взгляд сестры, но упрямо не поднимала головы. Она смотрела на лежащую на коленях расчёску и нервно перебирала щетину. Голос матери всё ещё звучал у неё в ушах. Что, если мать права? Что, если ей нет места в этом мире? Она медленно и прерывисто выдохнула. Ей всегда было немного не по себе среди деревенских девчонок: первой среди всех она вляпывалась в грязную лужу или рвала подол рубахи. И рядом с отцом ей всегда было спокойнее, чем возле матери у очага. И она никогда не думала, что это неправильно – до этой самой минуты.

– На самом деле она так не думает, – промолвила Сиу.

Но Мулан молчала. Она не готова была об этом разговаривать.

Однако сестра от своего не отступалась.

– Скажи мне про паука, – настаивала она.

– Нет там никакого паука, – пробормотала Мулан. У неё отпала всякая охота к притворству.

– Сколько у него ног? – словно не заметив насупившихся бровей сестры и не расслышав её бурчания, продолжала Сиу.

Мулан вздохнула.

– Сама знаешь, у пауков восемь ног, – ответила она против воли.

– Но он же не чёрный? – с притворным испугом вопросила Сиу, будто бы к ней полз совершенно настоящий паук. Она подождала, что на это скажет или сделает Мулан.

Мулан посмотрела на сестру. Лицо Сиу было по-прежнему простодушным и исполненным надежды, и как исступлённо Мулан ни хотелось жалеть себя и дальше, она не могла отказать Сиу, никогда не могла. У сестрёнки было огромное сердце, и ему было невозможно противиться. Поэтому девочка медленно кивнула.

– О да. Он чёрный. С красными крапинками, – заявила она, входя во вкус. – И мне даже не хочется говорить, какой он невероятно волосатый. Вот он ползёт прямо к твоей шее! – она протянула руку и провела пальцем по шее Сиу.

В ответ Сиу завизжала. Хмурое выражение на лице Мулан исчезло, и она невольно улыбнулась. Её матушка не знает, где её место в большом мире, но пока что Мулан достаточно смешить сестру и радоваться каждому мгновению.

Время волноваться о будущем ещё придёт – но позднее.

К сожалению, «позднее» не припозднилось.

Вынырнув из жуткого кошмара, в котором она убегала от курицы размером с неё саму, Мулан подскочила в постели. Сердце её колотилось. Снаружи лунный свет освещал ночь. Мулан встала и, подойдя к окну, выглянула во двор, лежащий внизу.

В центре, сияя в белёсом свете, стояло святилище предков. Несколько свечей тускло горели, отбрасывая тени на статую Феникса – и её отбитое крыло.

«Быть может, – думала Мулан, – я ещё смогу всё поправить… Если починю Феникса».

Она на цыпочках вышла из комнаты, спустилась по лестнице на кухню и достала из буфета большую миску и пестик. Подойдя к столу, она поставила их и наполнила миску оставшимся от вечерней трапезы рисом. Стараясь не шуметь, она принялась растирать рис. Крупные зёрна риса вскоре превратились в пыль, а затем с добавлением воды в густую и клейкую замазку. Удовлетворившись результатом, Мулан взяла миску и вышла во двор.

Как только она вышла из дома, на лунный диск набежало облако, вдруг погрузив и двор, и святилище во мрак. На миг Мулан застыла. Может, ей стоит оставить всё как есть, пожалуй, она и без того довольно напортачила. Но тут облако проплыло, и святилище снова засияло. Птица феникс, как всегда, застыла, словно собираясь подняться из пепла, но с одним крылом статуя казалась увечной. Мулан кивнула сама себе. Она исправит то, что сломала.

Войдя в святилище, Мулан преклонила колени. Затем она подняла отломанное крыло и положила его себе на колени. Не торопясь, она тщательно размазала клей по краю крыла. Когда весь слом был смазан, она встала и подошла к статуе. Вытянувшись в струнку, она приложила крыло к туловищу. Она стояла, не шевелясь, и пальцы, которыми она прижимала осколок, побелели от усилия. Когда она была убеждена, что прошло достаточно времени, Мулан постепенно, палец за пальцем отняла руки.

Мулан стояла, вглядываясь, держится ли крыло.

Даже услышав шаги, Мулан не сводила глаз с птицы. Через мгновение она почувствовала, что рядом встал отец. Его взгляд тоже обратился к Фениксу. Оба стояли молча, погружённые в свои мысли.

– Мулан, – проговорил наконец Джоу. Его голос звучал приглушённо, но твердо. – Подобное тому, что случилось сегодня, я не желаю больше видеть. – Он замолчал и повернулся, чтобы взглянуть на неё. Мулан опустила глаза, но тогда он дотронулся до её подбородка и приподнял его. – Ты поняла? – спросил он.

Глубоко вздохнув, Мулан кивнула. Отец улыбнулся, однако тень разочарования омрачала его взгляд. Мулан было больно видеть это выражение. Когда бы отец ни смотрел на неё, его глаза светились добротой и восхищением. Не в состоянии выносить горький взгляд, она дёрнула подбородком и снова стала глядеть на Феникса. И у неё на глазах крыло поползло вниз.

Видя, что сделанного не исправить, Мулан тихо расплакалась.

Не говоря ни слова, Джоу протянул руку и не без труда прижал крыло обратно.

– Тебе известно, отчего Феникс сидит по правую руку от императора? – спросил он, не отводя глаз от птицы. Мулан покачала головой. – Феникс-птица его хранит. Защищает.

– Но я сломала её, – шепнула Мулан.

Джоу кивнул.

– А ты знала, что птица Феникс наполовину мужского начала, наполовину женского? И она столь же прекрасна, сколь сильна. – Он замолчал и опять посмотрел Мулан в глаза. – Неудача не необратима. Этому учит Феникс. Нужно, однако, день за днём продолжать двигаться к своей цели, продолжать своё дело. Феникс приглядит за тобой. Это её забота. А твоя забота – принести честь семье. Как думаешь, у тебя получится?

Мулан взглянула на отца. Она прежде не слышала, чтобы так толковали учение Феникса. Да, она знала, что Феникс оберегает императора. Но чтобы она приглядывала за ней? Это другое дело. Если мифическая птица служит императору, она, Мулан, по меньшей мере, может послужить своему роду. И если для этого ей придётся по примеру сестры сделаться тенью матушки, так тому и быть. Если для этого придётся позволить курам разбегаться, куда им вздумается, так тому и быть. Она исполнит то, о чём просит отец. Семья станет ею гордиться, она принесёт честь роду – и готова ради этого на любую жертву.

Она протянула руку и вложила её в ладонь отца, и оба пошли к дому. У них за спиной крыло Феникса снова поползло вниз по птичьему туловищу.

День за днём Мулан старалась стать достойной дочерью, которой может гордиться семья. Она покорно сидела подле матери и училась прясть. Изредка она даже позволяла курице удрать, хоть её так и подмывало броситься вдогонку. А когда деревенские мальчишки сбегались поиграть во дворе, она сдерживала себя, чтобы не пнуть подкатившийся ей под ноги мяч.

Несмотря на благие намерения, нелегко ей было всё время вести себя хорошо. Иногда Мулан не могла совладать со своими порывами. Например, как могла она не подтолкнуть легонечко мяч обратно мальчишкам, и не её вина, если удар получился сильнее, чем она ожидала, и мяч – случайно! – ударил в статую Феникса и отбил ей голову. Или тот раз, когда она, возвращась с полей верхом на своём коне, Чёрном Вихре, ехала чуток быстрее, чем следовало, и сорвала сохнущее бельё соседки… снова.

Проходили дни, проходили и годы, и Мулан по-прежнему всеми силами старалась подавлять свои порывы. Она следила, чтобы её волосы были забраны в аккуратный пучок – хотя бы в начале дня. И она держалась подальше от святилища и курятника… большую часть времени. Когда ей исполнилось шестнадцать, она переросла свою нескладную долговязость и стала высокой, грациозной и красивой. Но нет-нет да и прорывалась наружу та девчонка, которая разбила статую Феникса – всегда готовая вытворить что-то невероятное и отчаянное.

Вернувшись однажды пополудни из полей, где она гоняла на Чёрном Вихре, Мулан торопливо спрыгнула с коня и отвела его в стойло. До неё доносились обеденные запахи, и она знала, что опоздала. Девушка вздохнула. Матушка будет недовольна. Быстрым шагом она пересекла двор и зашла в дом.

Семья сидела за обеденным столом. Мулан схватила тарелку и села.

– Мы с Чёрным Вихрем скакали вровень с двумя зайцами, бежавшими бок о бок, – сказала она, накладывая рис из миски. – Думаю, один был самец, а другой – самочка… – тут она осеклась и замолчала: никто даже не шевельнулся. Все смотрели на неё, и в комнате звучал только её собственный голос. – Что такое? – спросила она обеспокоенно. Может, у неё в волосах осталась трава? Может, лицо измазано грязью?

Ли нервно заломила руки. Она открыла рот, но затем снова закрыла его. Мулан прищурилась. Не к добру это. Матушка никогда не стеснялась высказать то, что было у неё на уме. Но сейчас она казалась почти… испуганной.

– Что случилось? – повторила Мулан.

– У нас замечательная новость, – провозгласила Ли, но в голосе её прозвучала нотка неуверенности. – Сваха подобрала для тебя многообещающий союз.

У Мулан перехватило дыхание. Она буквально чувствовала, как кровь отхлынула у неё от лица, и ей пришлось схватиться за стол. Сваха? Многообещающий союз? Как боялась она этих слов, войдя в брачный возраст. Сколько месяцев, слыша, как другие девушки прыскают, рассказывая о своих женихах, она в глубине души радовалась тому, что ещё один день прошёл, а от желчной старухи, чьим хлебом было сватанье деревенских красавиц на выданье, так и нет известий. Надеялась, что так и проживёт свою жизнь, как сейчас, – свободной.

Сестрёнка, та мечтала об удачном замужестве. При всяком случае Сиу соловьём заливалась о счастье быть женой. Всякий вечер она была готова пересказывать Мулан рецепты блюд, которые надеялась приготовить, или описывать одежды, которые думала наткать. Сиу часами могла чирикать о том, как она посвятит жизнь служению тому мужчине, что станет её мужем. Каким счастьем она окружит его и его семью. Мулан же подобная жизнь казалась заточением без малейшей надежды на приключения.

Даже зная, что это не принесёт чести семье, Мулан не желала выходить замуж, впрочем, она ни за что не сказала бы об этом вслух. Но она бы предпочла остаться дома и быть поддержкой родителям. Ей хотелось, чтобы родители гордились ею, но, может, этого можно добиться иначе. Мулан взглянула на отца, надеясь, что он вступится и положит разговору конец.

Перехватив отчаянный взгляд дочери, Ли закаменела лицом.

– Мы с твоим отцом говорили об этом, – сообщила она.

Джоу кивнул, однако, невесело.

– Да, Мулан. Всё решено.

– Но… – начала было Мулан.

Отец прервал её, строго покачав головой:

– Это на благо нашей семьи.

Мулан подняла голову и встретилась взглядом с отцом. На миг время для Мулан словно остановилось. Ей вспомнилось, как тогда в святилище она смотрела на отца и её обуревали те же чувств, что и теперь. А затем, припомнила Мулан, она посмотрела вниз на сломанное крыло статуи. Птица Феникс, сказал тогда отец, приглядит за тобой. Она должна верить, что и после замужества Феникс будет за ней приглядывать. Как бы там ни было, Мулан пообещала отцу, что принесёт честь своей семье. Пускай даже ей придётся пожертвовать ради этого собственным счастьем.

Глубоко вздохнув, Мулан кивнула.

– Да, – промолвила она негромко. – Это на благо. Я принесу честь нашей семье.

Однако судьба распорядилась иначе, и началось это вдали от тулоу.

Воздух пустыни был прозрачен и сух. Высоко в небе ярко светило солнце, и обведённое стеной торговое поселение дрожало в его лучах, словно мираж. Это было одно из немногих подобных мест в этой пустыне, и неудивительно, что укреплённый город гудел как улей. Купцы со всех концов света приезжали сюда с товарами, чтобы продавать одно и покупать другое. Людная рыночная площадь шумела: люди торговались над яркими рулонами шёлка, коврами, драгоценными камнями и фруктами. Сотни языков мешались в единый гул. Изредка над гвалтом взмывал голос толмача, помогающего покупателю сбить цену. Несмотря на напряжение, звенящее в воздухе, всюду царил порядок. Чиновники вели записи и надзирали за сделками, следя, чтобы они совершались честно.

Из седла своего огромного коня Бори-Хан смотрел на стелющуюся степь и на торговое поселение. Под его лёгкими доспехами подрагивали мускулы, кожу покрывал тонкий слой пыли. Его тёмные волосы были спутаны, как и у его спутников. Но Бори-Хана не заботило, как он выглядит. Он и его люди прошли немалый путь, чтобы добраться сюда, и видимость была обманчива – силы их были далеко не истощены.

Прищурив тёмные глаза, Бори-Хан смотрел на купцов и торговцев, хлопотавших над своим товаром. Они были совершенно беззащитны и открыты для удара. Под властью императора народ разнежился и расслабился. Многие годы люди жили без войн и страха. Они позабыли то время, когда жужане[2] держали в страхе всю империю и одно имя их вселяло ужас в каждого. Не одно поселение наподобие этого опустело по воле легендарных воинов-теней. Но затем император нанёс поражение жужаньскому каганату, и долгие годы о его зловещих подданных не было ни слуху ни духу.

Однако Бори-Хан собирался показать китайцам, что они ошибались, полагая жужаней развеянными по ветру. До своей смерти от руки императора отец научил его всему, что знал сам. И вот Бори-Хан поднял жужаней. Пришло время отомстить, думал он, впившись взглядом в распахнутые ворота торгового поселения.

Поворотившись к своим воинам, Бори-Хан поднял руку. Двенадцать лошадей загарцевали, двенадцать воинов крепче сжали колени, готовясь послать коней вперёд. Они были в чёрном с головы до ног, а лица их закрывали платки. В руке один из воинов держал древко, на котором развевалось чёрно-золотое знамя. Голова волка зыбилась на лёгком ветру. Бори-Хан выждал мгновение. Он хотел видеть страх в глазах стражников, когда те заметят его отряд.

Долго ждать не пришлось. На парапете стены из-за поворота появился стражник. И в то же мгновение ветер подхватил стяг с волчьей головой. Над степью пронёсся крик стражника, узревшего Бори-Хана и его воинов.

Лицо жужаньского предводителя растянулось в удовлетворённой улыбке, когда он увидел панику, охватившую стражника. Тот тщетно пытался предупредить солдат, чтобы те заперли ворота, когда Бори-Хан опустил руку.

В единый миг воины-тени пронеслись по степи. Копыта лошадей застучали по песку, поднимая за собой клубы пыли. Кони словно пожирали пространство, и вот они уже были у поселения. Стражники на стене начали стрелять из луков. Но руки их дрожали, а глаза обманывались. Стрелы не долетали до цели или же уходили в сторону, а воины-тени между тем стремительно приближались.

– Стреляйте в предводителя! – донёсся до Бори-Хана возглас главы стражи. Подняв голову, он увидел, как один из обороняющихся нацелил свой лук. Бори-Хан не колебался ни мгновения. Он скакал вперёд, навстречу стреле, пущенной ему в грудь. Прежде чем стрела вонзилась в плоть, он схватил древко рукой и остановил её. Стражники ахнули, словно громом поражённые. Бори-Хан выхватил из-за спины свой собственный лук, вложил стрелу, натянул тетеву. И отпустил.

К вящему изумлению стражников, стрела полетела не к одному из них, а ввысь и, перелетев через стену, громко звякнула, вонзившись в столб посреди рыночной площади. Купцы и торговцы, не подозревавшие о приближающейся опасности, в тревоге уставились на стрелу.

Стоявший неподалеку торговец в красной феске скосился на стрелу. Его глаза расчётливо блеснули, он поднял руку и извлёк из-за уха длинную шпильку. И с воплем ударил ногой по лотку с пряностями. Цветное облако распустилось в воздухе, а в нём торговец преобразился. Волосы сделались длиннее и волной потекли по плечам, лицо оплыло. Щеки втянулись, кожа стала гладкой. Под плащом обозначилась тонкая талия. Не успели купцы закричать, как преображение завершилось.

На месте мужчины в красной феске возникла прекрасная – и опасная даже на беглый взгляд – женщина. И это была не просто женщина, это была Сяньян.

– Ведьма! – завопил один из стражников. Позабыв о Бори-Хане, он таращился на происходящее на площади. – Она ведьма!

Крик его захлестнул площадь паникой.

Торговцы и купцы, отталкивая и оттирая друг друга, бросились прочь от колдуньи. От бегущих ног поднялась густая пыль. Среди этой сумятицы неподвижно стояла Сяньян, невозмутимо глядя на начинающееся светопреставление.

Слегка пригнувшись, она воздела одну руку. Другую руку женщина протянула к поясу и с молниеносной быстротой выхватила четыре кинжала. Крикнув соколом, колдунья бросила кинжалы. Один за другим они взмыли над площадью и поразили четырёх охранников. Те повалились наземь.

Их товарищи, оставшиеся на стене, едва ли это заметили. Все их силы и мысли занимал Бори-Хан. Хотя вокруг свистели стрелы и царил хаос, конь его даже не замедлил галопа. С головокружительной скоростью лошадь и всадник приближались к стене. Бори-Хан схватил одной рукой гриву своего жеребца. А затем одним плавным движением встал на спине коня. Он обнажил меч и выжидал, несмотря на бешеную скачку, уверенно держась на ногах. В следующий миг, казалось, он врежется в стену, но тут Бори-Хан прыгнул.

Решимости и гнева было исполнено его лицо, когда с могучим рёвом он приземлился на стене и побежал по ней вверх. Стражникам нечего было противопоставить его разящему клинку. Стремительный металл словно таял в воздухе, посылаемый верной и привычной рукой.

Следуя за своим предводителем, и другие воины-тени лезли на стену и бросались в атаку. Бряцание оружия наполнило слух сражающихся.

Увидев на площади Сяньян, Бори-Хан сразил ещё двоих стражников и спрыгнул со стены вниз. Колдунья, не видя его, вела свой бой. Окружённая пятью солдатами, Сяньян была спокойна, хотя те были крупнее и сильнее её. Её лицо было совершенно безмятежно, а руки тверды. Одна против пятерых, она, тем не менее, казалось, ждала, когда они первыми вступят в бой.

Уверенные в своём преимуществе, стражники подали друг другу знак и атаковали. Но удар их длинных копий поразил лишь воздух. В мгновение ока Сяньян схватила ближайшее копьё и нацелила его на мужчин. Её тело расплылось водоворотом чёрного шёлка, а когда она завершила вращение, четверо солдат лежали на земле. Пятый, трясясь всем телом, упал на колени. Он был моложе товарищей и поднял к сосредоточенному лицу Сяньян полные ужаса глаза.

Бори-Хан шагнул вперёд. Почувствовав его приближение, колдунья обернулась. Их глаза встретились. Затем, плавно и медленно, Сяньян опустила копьё. Бори-Хан кивнул. Их план, который он таил даже от своих воинов, сработал. Он был доволен. Остальные не верили, что колдунья выступит на его стороне, но он не сомневался в этом. Сяньян была властной и, самое главное, жадной до власти. Жизнь её протекала в одиночестве, вдали от людей, страшившихся ей подобных; чтобы избежать суда и тем паче смертного приговора, ей не раз приходилось оборачиваться соколом, и её переполняли гнев и жажда мести. И теперь их общая цель сделалась ближе, пусть и на один лишь шаг. Город был в их руках.

Сяньян и Бори-Хан бок о бок прошли обратно к воротам. Шум боя за их спинами стихал, воины-тени добивали стражников.

– И ещё одна крепость пала, Бори-Хан, – сказала Сяньян. Хотя голос прозвучал хрипло, дышала она ровно.

Воин кивнул. Император не сможет больше закрывать глаза на исходящую от Бори-Хана угрозу. Жужане вернулись – и скоро империя отойдёт в их руки.

В стенах Императорского города будничная жизнь текла своим чередом – мирно. Огромный город, расчерченный правильной сеткой улиц, являл собой бастион цивилизации. Как контрастировал его облик многоликого и многоязычного центра империи с тем пыльным хаосом, что царил в укреплённом торговом поселении! Те, кто жил и родился в этом городе, гордились рынками, где было не протолкнуться среди иноземных купцов. В каждом городском квартале был свой храм, успокоительно напоминавший о том, что предки хранят народ и, полагаясь на императора, вверяют ему свою силу. Вдоль бульваров стояли элегантные особняки, не забыли градостроители и про парки, ведь зелень создаёт атмосферу умиротворённости. Насыщенную городскую панораму уравновешивали воды каналов и гаваней с их бесчисленными лодками.

С северо-запада на город смотрел расположенный на холме Императорский дворец. Дом императора – это самое величественное здание во всём городе. Сияющий белизной и золотом, он выглядел так, будто покрашен был не позднее сегодняшнего утра. Яркопёрые птицы порхали над его воротами и гнездились в кронах бесчисленных деревьев, окружавших здание. Как издали, так и вблизи дворец своим видом воплощал покой и неколебимость.

Их он и являл.

Обычно.

В главном зале советник смотрел в бесстрастное лицо сидящего на троне императора. Посреди необъятных покоев он всегда чувствовал себя незначительным и даже ничтожным. Но он знал, что это лишь обман чувств. За десятилетия, что он служил особе императора, он стал самым доверенным ему лицом. И поэтому он понимал, что принесённая им весть всемерно опечалит императора.

Сделав глубокий вдох, он склонил голову и приблизился.

– Ваше величество, – начал он, надеясь, что голос его не дрогнет, выдавая напряжение, – шесть северных укреплённых городов вдоль Шёлкового пути пали под натиском врага. – Дюжина младших писцов вместе с главным летописцем не посмели поднять головы, однако советник заметил среди них беспокойное шевеление. Император, скрытый в тени, безмолвствовал. Советник продолжал: – Торговля в северных регионах подорвана.

– А мои подданные? – спросил император негромко.

– Перебиты, – отвечал советник. – Этот солдат – единственный, кто остался в живых. – Он кивнул в сторону коленопреклонённого юноши. Даже издали советник видел, что лицо стражника побледнело и осунулось. То, что солдату довелось увидеть в крепости, по его собственным словам, было кошмаром наяву.

Он рассказывал о крылатой ведьме и ярых воинах. При одной мысли об этом советника бросало в холодный пот.

– Я боюсь, что воспоследуют новые нападения.

Встав, император шагнул на свет. Не будучи высокого роста, он тем не менее источал властность. Его ясный взгляд был полон мудрости, но бремя ответственности оставило лишь несколько морщин на его челе. Хоть весть и была ему явно мучительна, император сохранял невозмутимость. За это качество, помимо иных, его любили и почитали.

– Чьих рук это дело? – спросил он.

Под взглядом императора слова застревали у советника в горле. Скрыть волнение от этих глаз было почти невозможно.

– Жужане, ваше величество, – проговорил он наконец едва слышно.

Но слова быстро достигли ушей правителя, и не только его. По залу прокатилась волна потрясения, и писцы зашептались между собой.

Император не удостоил их даже мимолётного внимания.

– Кто их предводитель? – спросил он.

– Он именует себя Бори-Ханом, – отвечал советник.

– Я убил Бори-Хана. – в голосе императора впервые прозвучало напряжение.

– Это его сын, ваше величество.

Император покачал головой. Советник знал, о чём он думает. О том, что это совершенно невозможно. Как мог мальчик, дитя мужчины, которого император сразил собственной рукой, поднять заново целую армию? Ведь он положил годы на то, чтобы убедиться – силы жужаней никогда не соберутся вновь. Ради этого он едва не сложил свою голову не единожды, а дюжину раз, и всё же жужане вернулись. Император снова покачал головой и усилием воли выровнял дыхание, которое сделалось прерывистым.

– Они были уничтожены, – промолвил он громко, и звук его голоса отразился от стен тронного зала. – Я повторяю, как это возможно?

Прежде чем советник успел ответить, раздался тихий шорох. Обернувшись в изумлении, советник увидел, что юноша, выживший в бойне в укреплённом поселении, поднялся на ноги.

– Говори, дозволяю, – велел стражнику советник.

– С Бори-Ханом пришла ведьма, – сказал стражник.

В этот раз никто даже не подумал скрыть невольный вздох. Шёпот наполнил залу. Это было ужасающее известие.

– В царстве нашем нет места ведьмам! – вскричал советник. – Ведовство поставлено вне закона более ста лет тому назад. – Советник неприятно удивился собственной несдержанности. Он давно отшлифовал умение скрывать любые эмоции. Но ведьма? При одной мысли у него вскипала кровь.

– Однако ж, – промолвил стражник, едва приметно пожав плечами, – именно её искусство ведёт жужаньскую армию к победе.

– Как тебе сие известно? – вопросил император, ступая вперёд. Следом за ним торопливо прихлынули стражи и писцы. Пройдя дальше по тронному залу, император словно сделался больше. Гнев советника был явственен, однако император оставался невозмутимым.

– Я знаю только то, что видели мои собственные глаза, – ответил стражник. – Ведьма сильна.

Долгий миг император стоял неподвижно, и лицо его ничего не выдавало. Но, глядя на него, советник чувствовал, как напряжённо тот размышляет. Известие было неоспоримо. Жужане вернулись, ведомые новым вождём. И новый предводитель, как и его отец, желал лишь одного – ввергнуть империю в хаос. И на этот раз жужанам помогала могущественная ведьма. Советник не нуждался в толковании храмовой настоятельницы, чтобы понять, что это значило. Их ждала война. Тому миру, что нелёгкой ценой установил император, пришёл конец.

И словно расслышав эти мысли своего советника – и друга, – император поднял глаза. Он взглянул в далёкое окно на лежащее за ним царство.

– Нас не страшит чёрное чародейство, – сказал он. – Мы уничтожим жужаньское войско вместе с их ведьмой. – Голос императора набирал силу и звучность. – Вот моя воля: мы соберём мощную армию. Каждая семья поставит в неё мужа. Мы защитим наш народ и разобьём душегубов.

Приказ императора прозвучал, и писцы спешно переносили его слова на бумагу. Им предстоит огласить их народу империи. И воля императора будет исполнена – ни одна семья не посмеет воспротивиться ей. Император получит свою армию.

Когда молодой стражник, чудом уцелевший в жужаньском набеге, двинулся к выходу, императорский двор пришёл в лихорадочное движение. Поклонившись советнику, который, беседуя с группой писцов, едва заметил его, стражник пересёк длинный тронный зал и вышел.

Тут же его плечи расправились. Голова, низко опущенная всё то время, что он находился перед императором, выпрямилась. С каждым шагом менялась даже его поступь. Достигнув ворот и нырнув в людные улицы города, он двинулся быстрым шагом, более ничем не выдававшим увечий, полученных в бою с жужанами.

Люди со всех концов империи, проходя, кивали юноше в воинской одежде, а женщины даже награждали его улыбками. Но он не обращал на прохожих внимания. Свернув в переулок, он замедлил шаг. Протянув руку, он извлёк заложенную за ухо шпильку и уронил её на землю. Шаг за шагом на землю падала шпилька за шпилькой. Вскоре они усеяли весь проулок… и бессознательное тело стражника. А над ним, избавленная от мужского облика, в котором теперь отпала нужда, стояла колдунья. Сяньян потянулась, наслаждаясь возвращением в собственное тело. Затем, едва взглянув на стражника, против своей воли подсобившего её замыслу, она пустилась бежать.

Быстрее и быстрее мелькали её ноги, а затем с громким возгласом она прыгнула. В воздухе колдунья вновь обратилась, на сей раз сделавшись уже не стражником, а юрким соколом. Взмывая над городом, Сяньян победно закричала. Бори-Хан будет доволен. Она видела искру страха в глазах императора, когда назвала его имя. Сбор гражданского ополчения – это как раз то, на что рассчитывал Бори-Хан. Деревни лишатся своих сильнейших мужчин. И тем проще будет их захватить.

Мулан маялась. Сидя на неудобном стуле, она старалась сохранять неподвижность, пока мать собирала её длинные волосы, тянула и дёргала непокорные пряди. Когда клок волос, проиграв сражение, болезненно расстался с головой, Мулан поморщилась.

Она знала, что встреча со свахой наверняка окажется выматывающей эмоционально, но думать не думала, что и телу её придётся нелегко. Конечно, она не могла явиться к уважаемой свахе, одетая в абы какое поношенное платье.

– Нет, нет, и ещё раз нет, – отрезала матушка, когда Мулан брякнула что-то в этом духе. – Перед свахой следует предстать, словно перед женихом, – безупречной. Все мы должны быть безупречны. – И, как будто Мулан этого не знала, мать прибавила: – Благополучие нашей семьи зависит от тебя, Мулан.

И поэтому Мулан предстояло быть разрисованной, наподобие фарфоровой куклы. С удовлетворением обведя взглядом пучок, ладно собранный высоко на голове Мулан, матушка принялась за лицо дочери. На столик были выставлены мисочки с разнообразными пудрами и притирками. Окунув объёмную кисть в ближайшую мисочку, Ли размешала белую пасту. Затем ровными мазками кисти она принялась наносить белила на лицо Мулан. Когда краска покрыла всё лицо, Ли обратилась к следующей мисочке. Жёлтая пудра нежным облаком дохнула на лоб Мулан, возвращая её лицу часть цвета, и девушка задумалась, к чему тогда нужно было его белить. Но, прежде чем она успела открыть рот и задать свой вопрос, Ли отложила в сторону жёлтую пудру и взяла синие чернила. Они легли над глазами Мулан, начертив длинные тонкие брови, чуть изогнутые кверху так, что казалось, будто девушка улыбается, хоть рот её и оставался неподвижным. На щеках Мулан расцвели румяна, красная краска окрасила губы, и наконец Ли нанесла на лоб дочери цветочный орнамент.

Покончив с лицом, матушка подняла Мулан со стула и поставила перед собой, чтобы одеть. Мулан старательно молчала, хотя её так и подмывало закричать. Матушка не одевала её с тех пор, как она была совершенной малышкой. Ей никогда прежде не приходилось раСкашивать лицо, а голова ныла от дюжины шпилек, воткнутых в волосы, чтобы удерживать их в пучке. Ей казалось, что она сама как кукла, с которой играла сестрёнка, когда была маленькой.

Мулан перевела взгляд на окно в дальней стене. За ним она видела, как пасётся Чёрный Вихрь. Ей хотелось вырваться из рук матери, выбежать из дома, вскочить на коня и умчаться прочь. Но она не могла. Она обещала, она не подведёт семью… хотя бы в этот раз.

– Взгляни-ка.

При звуке матушкиного голоса Мулан вздрогнула и оторвала глаза от окна. Увидев своё отражение в зеркале, которое поднесла ей мать, она охнула. На неё смотрело лицо незнакомки. Тело, облачённое в сиреневое платье, тоже выглядело непривычно: изгибы, обычно скрытые её излюбленной свободной одеждой, были подчёркнуты. Мулан осторожно подняла голову и дотронулась до гребня, украшенного цветком лотоса, который мать воткнула ей в волосы. Этот гребень матушка берегла, как одну из самых дорогих вещей. Не произнеся ни слова, Ли напоминала Мулан, как важен сегодняшний день.

Глубоко вздохнув, Мулан вышла из дома во двор. Там её ждал отец, также облачённый в праздничное одеяние. При виде старшей дочки Джоу улыбнулся, однако Мулан успела заметить печаль в его глазах. Что ж, не она одна прячет своё подлинное лицо под маской.

Как только Ли и Сиу, одетые нарядно, но всё же не так изысканно, как Мулан, вышли во двор, семья пошла через деревню. Встречая людей, которых она знала всю свою жизнь, Мулан чувствовала на себе их взгляды и слышала удивлённый шёпот. Мулан казалось, что она сама на себя не похожа, однако селяне узнавали её.

Понимая, как неловко чувствует себя Мулан, Джоу ласково улыбнулся. Он остановился и оглядел свою семью.

– Общество столь очаровательных женщин – подлинное благословение, – сказал он. – Я ничуть не сомневаюсь, что сегодняшний день станет знаменательным для семьи Хуа…

– Не сейчас, – перебила его жена. – Нам не следует опаздывать. – И в доказательство своих слов пошла вперёд, ускорив шаг.

Мулан едва поспевала за ней. Её платье выглядело чудесно, но совершенно не подходило для бега. Вдобавок ноги её были скованы узкими и неудобными туфельками. Она наверняка растянулась бы на дороге, но сестра протянула руку и поддержала её. А в довершение у Мулан громко заурчало в животе.

– Я умираю от голода, – сообщила она, хотя и знала, что в этом нет смысла.

Ли нетерпеливо нахмурилась.

– Я уже говорила тебе, что есть нельзя. Ты смажешь краску на лице.

– Даже смерчу не смазать всю эту краску, – вполголоса огрызнулась Мулан. Она повернулась к сестре и увидела, что беспокойство матери передалось и ей.

– Сиу, – сказала Мулан, пытаясь развеселить сестрёнку, и указала пальцем на собственное лицо, – что я чувствую?

Сиу впилась глазами в лицо Мулан, пытаясь отыскать хоть тень переживания.

– Не знаю, – отвечала она.

– То-то и оно, – отозвалась Мулан. – Вот я грущу. – Выражение на накрашенном лице не изменилось. – А сейчас мне любопытно. – И снова лицо было неизменно. – А теперь я смущена. – А лицо оставалось всё тем же.

Наконец личико Сиу расплылось в улыбке. Мулан улыбнулась ей в ответ, хотя сестрёнка, возможно, и этого не поняла. Как ни противно ей было думать, что все эти треволнения из-за неё, она понимала, что иначе и быть не может. Если бы к свахе позвали Сиу, матушка шла бы с лёгкой душой, едва ли не вприпрыжку. Сиу не доставляла матери, да и никому в семье ни малейшего беспокойства. От Мулан же были одни неприятности.

По счастью, размышлять о собственных недостатках у Мулан не было времени. Они пришли к дому свахи. Оставив Джоу дожидаться снаружи, женщины подошли к дверям.

Дом свахи, как и приличествовало женщине её занятий, стоял обособленно. Стены были недавно покрашены, по обе стороны двери росли цветы и ароматные травы. Сваха была в числе наиболее важных людей в их маленькой деревне. Благодаря её знакомствам девушки и юноши могли устроить свою судьбу и обеспечить процветание деревни. Семьи прилагали немало усилий, чтобы добиться расположения свахи, поскольку её благоволение было ключом к благополучному союзу.

Хотя её положение приносило ей почёт и привилегии, сваха была женщиной мелочной и склочной. Всякий раз, как она выходила из собственного дома (а, надо сказать, делала она это не часто), всё вокруг встречало её угрюмое осуждение. Мулан не раз случалось разворачиваться и идти в обратную сторону, лишь бы избежать неодобрительного взгляда толстухи. И даже Сиу, впрочем, будучи совсем малышкой, не понимавшей, что к чему, однажды ляпнула, мол, вот ведь нечестно, у такого красивого дома – и такая безобразная хозяйка.

Да, сваха была придирчивой каргой с отталкивающе хмурым выражением лица, но судьба Мулан была в её руках.

Представив Мулан Фун Линь, матери её предполагаемого жениха, сваха кивком велела всем сесть. Мулан и её родные немедля сели. В бесконечный миг тишины, воцарившейся в маленькой комнатке, Мулан ужасно захотелось вытереть потные ладони хоть о какую тряпку. Она знала, что ей полагается сделать. Разлить чай. Показать, что она достойная пара сыну Фун Линь. На словах это казалось так просто… если бы только у Мулан перестали дрожать руки.

«Будь безмятежной, – напомнила она сама себе. – Помни, что говорила Сиу: просто представь себе, что ты делаешь что-то привычное, любимое. Просто налей чай в чашки. Это всё, что от тебя требуется».

Мулан медленно протянула руку и взяла хрупкий фарфоровый чайник. Когда исходящая паром струя полилась в изящные чашечки, не пролив ни капли мимо, она только что не услышала, как облегчённо обмякли плечи матушки.

Явно также удовлетворённая, сваха проговорила:

– Тихая. Сдержанная. Грациозная. Эти качества мы видим в хорошей жене. – Она смолкла и поглядела прямо на Фун Линь. Женщина, чей взыскательный взгляд Мулан ощущала, как острие кинжала, не шелохнулась и даже не моргнула. Её глаза впивались в Мулан, с неослабным вниманием следили за каждым движением девушки. – Эти качества мы видим в Мулан.

«Будь безмятежной, – повторяла себе Мулан. – Безмятежной. Будь безмятежной, даже если эта женщина и кажется тебе ужасной, и сын у неё наверняка тоже ужасный, и он будет смотреть на тебя таким точно ужасным взглядом всякий раз, как ты сделаешь что-то не так, – иначе говоря, постоянно. Потому как, признайся, ты не тихая, не сдержанная и не грациозная». Оборвав себя, Мулан поставила чайник и взялась за сахар. Она кожей чувствовала, что все за столом смотрят на неё.

– Считается, – продолжала сваха, нимало не смущённая бесстрастным взглядом Фун Линь, – что жена, прислуживая мужу, должна хранить молчание. Она должна быть невидимой. – Тут она остановилась. Её глаза вперились в Мулан, выискивая малейшую дрожь, тишайший выдох. Мулан молчала.

Положив последний кусочек сахара в последнюю чашку, Мулан вернулась на своё место. Она справилась. Не пролила ни капли. Ничего не напутала. И всё же она не могла вздохнуть с облегчением. Пока не могла.

– Семья Фун со всем почтением подносит семье Хуа этот чудесный чайный сервиз, – продолжала сваха, и глаза её одобрительно блеснули. – Дар от императорской семьи.

Мулан, Ли и Сиу благодарно склонили головы. По традиции, сваха не должна раскрывать обстоятельства жизни будущих родственников, однако ж можно получить осторожный намёк. И Мулан, глядя на прекрасный чайник, стоящий перед ней на столе, понимала, что семья Фун Линь зажиточная, уж по меньшей мере богаче, чем её. Роспись на чайнике в доме Хуа давно выцвела, а чашки и вовсе были все разные. Этот новый сервиз будет стоять на их затёртых полках. Мулан нужно быть безупречной. Семья немало выиграет от её брака с успешным мужчиной. Необходимо, чтобы всё удалось.

Мулан уже начала было надеяться, что встреча завершится благополучно, когда, взглянув на сестру, увидела, что глаза девочки сделались круглыми от страха. Проследив её взгляд, Мулан увидела большущего паука, медленно спускающегося с потолка на стол. Всё ближе и ближе к Сиу. Он приземлился на стол, длинные волосатые лапки качнулись под толстым брюшком.

Под белой маской лицо Мулан побледнело. Если паук двинется к Сиу, девочка непременно завизжит и сваха разъярится. Возблагодарив предков, что её лицо скрыто белилами, Мулан аккуратно протянула руку и поставила чайник прямо на паука. Затем снова сложила руки на груди, бросив Сиу предупреждающий взгляд, который сваха, к сожалению, заметила. Она сузила глаза.

– Что-то не так? – вопросила она.

– Нет, госпожа сваха, – сдержанно отвечала Мулан. – Благодарю.

Сваха помолчала, досадливо поджав губы. Мулан встретила её взгляд, стерев с лица всякое выражение. Наконец сваха дёрнула головой в сторону чайника:

– Лучше всего, – сказала она, так и источая снисхождение, – если чайник останется на своём месте, посредине стола.

– Да, – согласилась Мулан. – Я понимаю. И всё же я полагаю, что чайнику следует остаться там, где он стоит.

В комнате повеяло холодком. На лбу Ли проступила испарина, Сиу перестала дышать и побледнела так, что её лицо стало того же цвета, что и набелённое лицо Мулан. Фун Ли недоумённо переводила взгляд со свахи на Мулан.

– Переставь чайник, девчонка. – Каждое слово, слетавшее с губ свахи, было как стрела.

Мулан в нерешительности посмотрела на сваху, на чайник, на сестру, не зная, как поступить. Если она передвинет чайник, паук побежит. Но если она его не передвинет, ничем хорошим дело тоже не закончится. Она подумала об отце, который стоял снаружи и верил, что она сдержит слово. Она вздохнула. Ей придётся сделать, как велит сваха.

Медленно она подняла чайник.

Паук, освободившись из временного плена, подскочил и упал прямо на колени Фун Линь.

Пронзительно заверещав, Фун Линь вскочила на ноги, судорожно отряхивая подол, и смахнула паука. Он полетел. На мгновение женщины замерли, следя, куда упадёт насекомое.

А затем, опустив глаза и увидев паука на своей груди, заголосила сваха. В ужасе она отшатнулась и замахала руками. Она потеряла равновесие и упала на стул. Её брыкающиеся ноги перевернули стол. Чайник и чашки разлетелись по комнате, вращаясь и расплёскивая горячий чай.

Глядя, как всё закручивается в полный хаос, Мулан оставалась странным образом спокойной. Её глаза следили за чайником и чашками. Стремительным плавным движением она выхватила из волос четыре шпильки. Звякнув, одна чашка повисла на шпильке. Звяк, звяк, звяк. Одну за другой Мулан перехватила все чашки, и те закачались на шпильках.

Однако чайник всё ещё падал. Обернувшись, Мулан увидела, что он вот-вот коснётся пола. Не тратя время на размышления, Мулан взмахнула ногой. Услышав звук рвущейся ткани, она поёжилась, зато носок её туфли подцепил ручку чайника. Чайник слегка покачивался, чашки, висевшие на шпильках, тоже.

На одно бесконечное мгновение воцарилась тишина. Мулан чувствовала на себе глаза четырёх женщин – в них отражалось то же изумление, которое испытывала и она сама. Она сумела. Она предотвратила непоправимое. Паук исчез, а чайный сервиз был спасён.

Но, оставшись без шпилек, её густые длинные волосы выскользнули из пучка. Словно вода, падающая со скалы, длинные пряди стекли вниз и скрыли лицо Мулан.

Ничего не видя за волосами, Мулан тут же покачнулась. Стоявшая на полу нога задрожала, а нога в воздухе качнулась. Руки повело из стороны в сторону, и Мулан с воплем упала.

Чайный сервиз, предмет за предметом, брякнулся об пол и разлетелся на тысячу кусочков.

Лежа на полу, Мулан слышала гневный возглас Фун Линь и чувствовала разочарование, исходящее от матушки. Сиу, тихонько всхлипывая, нагнулась, чтобы подобрать несколько крупных фарфоровых осколков. Но и от её осторожного касания фарфор продолжил крошиться, и Фун Линь снова вскрикнула. В следующее мгновение Мулан услышала, как хлопнула дверь за матерью её жениха… её бывшего жениха.

Мулан встала на ноги, но голову так и не подняла. Следом за Фун Линь она пошла прочь, а матушка и Сиу поспешили за ней. Ни одна не произнесла ни слова. Молча они вышли из дома и сошли с крыльца во двор, где их ждал Джоу.

Однако сваха не молчала.

Выскочив вслед за ними, она воздела руку и обвинительно нацелила на Мулан палец.

– Позор семье Хуа! – закричала она, и голос её заплясал, отражаясь от стен ближайших домов, привлекая внимание всей деревни. – Они не сумели воспитать хорошую дочь!

Каждое слово было для Мулан как пощёчина. Сваха была права. Она подвела родных. Она никогда не принесёт чести семье. Как иначе, ведь сваха теперь не пустит её и на порог своего дома!

Не смея поднять глаза на отца, боясь увидеть неминуемое разочарование на его лице, Мулан побрела прочь со двора в направлении родного дома. Это будет длиннейший путь за всю её жизнь, ведь её спутниками будут печальные мысли и сердитые взгляды матушки. Больше всего на свете Мулан хотелось, чтобы что-нибудь отвлекло от неё всеобщее внимание.

И желание её исполнилось: по деревне прокатилась барабанная дробь.

Мулан, её родные и все селяне встали как вкопанные. Все глаза повернулись к дороге, которая вела в их небольшую деревеньку. День за днём тракт оставался пустым, запорошенным слоем никем не потревоженной пыли. Но теперь селяне видели облако песка, поднятое кавалькадой всадников.

Детвора бросилась было вперёд, поглядеть, что происходит, но тут же вся стайка развернулась обратно.

– Солдаты, – заголосили они на бегу.

Кругом Мулан все зашептались, а в груди её громко заколотилось сердце. С того дня, как солдат видели в их деревне, прошли долгие годы. Тогда отца забрали сражаться за императора. Зачем они здесь?

Барабаны отгремели, пыль осела. И перед ними возникли конные фигуры магистрата и шести солдат. Мужчины глядели на селян сверху вниз. По знаку магистрата несколько солдат соскочили на землю и стали прикреплять к домам листы бумаги.

– Граждане свободного Китая! – возгласил магистрат, несмотря на то что к нему и так было приковано всеобщее внимание. – Северные варвары вторглись в наши земли. Война! По указу его императорского величества Сына Неба каждая семья должна послать на войну одного мужчину! Один муж от каждого дома! – он вынул свиток и развернул его. Мулан было видно, что по свитку вьётся длинный список имен. – Семья Ван! Семья Чин!

Магистрат продолжал зачитывать фамилии семей, живших в тулоу, а Мулан вдруг заметила, что отец исчез в толпе. Она приподнялась на цыпочки, пытаясь понять, куда он ушёл, но деревню затопила всеобщая сумятица. Мужчины проталкивались вперёд, чтобы получить бумаги для зачисления в армию. Позади них старухи и молодые девушки рыдали, одни – радуясь тому, что мужчина из их рода станет героем, другие – зная, как война ломает тело и дух.

– Семья Ду! Семья Хуа!

Когда Мулан услышала родовое имя Хуа, горло её сдавило. Ища глазами отца, она наконец увидела, как он пробирается вперёд. Он шёл с высоко поднятой головой и без своей палки. Мулан знала, что он сделает.

Подойдя к магистрату и двум солдатам, оставшимся верхом, Хуа отвесил им поклон.

– Я Хуа Джоу, – представился он, выпрямившись. – Я служил в императорской армии во время последнего вторжения северян.

Магистрат посмотрел на Хуа.

– Разве нет у тебя сына, достаточно взрослого, чтобы сражаться? – спросил он.

– Судьба благословила меня двумя дочерями, – отвечал отец Мулан. – Сражаться буду я.

Магистрат оглядел стоящего перед ним мужчину. Мулан заметила, как взгляд его остановился на седых волосах отца и морщинах, разбегающихся от глаз. Она понимала, что он видит гордого мужчину, но почти старика. Наконец магистрат кивнул ближайшему солдату. Юноша достал из сумки предписание и протянул его Джоу.

Само время словно замедлилось, Мулан неотрывно смотрела, как отец протягивает руку. Его пальцы коснулись бумаги и уже начали сжиматься вокруг свитка, когда ноги его подкосились. Со сдавленным криком он упал на землю. Лёжа у ног лошади магистрата, Джоу в ужасе прикрыл глаза. Его халат распахнулся, и под ним обнаружилась перевязь на ноге, ослабшая при падении.

Мулан смотрела на отца, и сердце её исходило болью. Он был совершенно уничтожен. Даже солдаты отшатнулись от него и конфузливо отвели глаза. Приметив отцовскую отброшенную клюку, Мулан шагнула поднять её. Но матушка остановила дочь.

– Не надо, – шепнула она. – Это будет для него ещё большим унижением.

Магистрат вернулся к зачитыванию родовых имен тулоу, а молодой солдат спешился и протянул Джоу руку, которую тот отверг. Сжимая в руке свиток, он с трудом поднялся на ноги. А затем захромал прочь, высоко подняв голову.

Мулан проводила его взглядом. Отец был хорошим, но очень гордым человеком. И гордость эта станет его погибелью, если он пойдёт на войну.

Над домом Хуа нависло ощущение неминуемой беды. Остаток дня им удавалось гнать от себя произошедшее, но, когда все собрались за вечерней трапезой, атмосфера за столом была такая тяжёлая, что хоть ножом режь.

Мулан ковыряла в тарелке. Есть ей не хотелось. В животе у неё камнем лёг страх за отца, выступающего против варваров-северян. Сидевшая рядом Сиу без охоты пожевала один кусок и отодвинула миску. Она тоже не могла есть.

Матушка присела напротив, даже не взяв себе миску. Она не сводила глаз с Джоу. Он же, не замечая или сознательно избегая взглядов жены и дочерей, с видимым аппетитом ел.

– Ты герой волны. – тихий голос Ли нарушил тишину. – Разве мало ты принёс в жертву…

Джоу не дал ей закончить. Он знал, что она скажет.

– Ты говоришь, что наша семья должна пойти против воли императора?

Слова слетели с губ Мулан прежде, чем она сумела их остановить:

– Но ты не можешь воевать, ты едва…

Джоу ударил по столу кулаком, и она осеклась, не договорив. Его лицо исказилось гневом. Жена и дочери испуганно смотрели на главу семьи. Джоу всегда гордился умением сдерживать себя, всегда сохраняя спокойствие. Тем более пугающей была эта не свойственная ему вспышка ярости.

– Я – отец! – в небольшой комнате его голос прозвучал, как раскат грома. – Мой долг принести честь семье на поле боя. Ты – дочь. – Он замолчал, пристально глядя Мулан прямо в лицо. – Знай своё место! – тяжело поднявшись, Джоу вышел из комнаты, подволакивая ногу.

Мулан осталась сидеть за столом, низко опустив голову. Слова отца ожгли её. И не только своей суровостью, но и сокрытым в них посылом. Отец всегда и во всём поддерживал её. Он вселял в неё уверенность и позволял быть собой. Даже когда ей приходилось скрывать свою горячность и порывистость, она чувствовала отцовскую любовь и поддержку. Мулан всегда чувствовала, что отец знает, как хочется ей чего-то большего… достичь чего-то большего.

Но она ошибалась.

А хуже всего то, что из-за своей упрямой гордости он отправится на верную смерть.

Словно слыша, о чём думает дочь, Ли встала и подошла к Мулан. Она взяла её за руку, а затем и Сиу.

– Мы должны быть сильными, – сказала она. И замолчала. Глаза её вдруг наполнились слезами, а руки задрожали. Она не могла следовать собственному совету. – На этот раз он не вернётся домой, – сказала она, не скрывая слёз. Она бессильно ссутулилась и осела на пол, не сдержав чувств.

Мулан перевела взгляд с удручённой матери на расстроенную сестру. Обе неприкрыто плакали. Матушка права. Если отец отправится воевать, он наверняка погибнет. Если отец погибнет, у них ничего не останется. А поскольку Мулан собственноручно упустила свой единственный шанс выйти замуж, не будет у неё мужа и никто не поможет их семье в случае смерти Джоу.

Это было совершенно ясно. Если Джоу пойдет на войну, ни один из них не переживёт её.

Дом затих. Рыдания матери стихли, сестрёнка провалилась в беспокойный сон, и слёзы высохли на её щеках. Мулан на цыпочках пересекла центральную комнату и подошла к большому шкафу, который стоял в углу. Этот резной шкаф был единственным ценным предметом во всём доме. Когда Мулан была младше, ей настрого воспрещалось даже приближаться к нему, и, став молодой женщиной, она не изжила этой привычки.

До сегодняшней ночи.

Мулан глубоко вздохнула. Замысел сложился, когда она лежала в своей кровати, он выкристаллизовался из слов отца, неотступно преследовавших все её мысли. «Знай своё место!» – сказал отец. Где её место, было очевидно, по крайней мере для него. Её место – дома, в заботах о муже, которого у неё, вероятно, никогда не будет. Но что, если её место не там? Вот если бы она родилась мальчиком… Тогда её место было бы в рядах армии, сражающейся с захватчиками. И замысел расцвёл. А почему она не может сражаться? Кто может ей помешать? Ей нужны доспехи, оружие и лошадь. Однако лошадь у неё есть, значит, дело за доспехами и оружием.

И вот она стояла у семейного шкафа.

Мулан медленно отворила дверцы шкафа. Они скрипнули, и Мулан застыла. Когда в спальне не разгорелась свеча и не зазвучали голоса, Мулан тихонько выдохнула. И раскрыла дверцы настежь.

Внутри лежали отцовские доспехи и меч. Облачённый в эти доспехи и вооружённый этим мечом, он сражался в битве, отгремевшей давным-давно. Однако они казались совершенно новыми. Отец тщательно чистил их по меньшей мере раз в неделю. Глаза Мулан впились в меч. В свете фонаря, который она поставила на пол, металл словно полыхал потусторонним пламенем.

Мулан сняла меч с подставки. Под его неожиданной тяжестью её руки повело вниз, и, чтобы не упасть, ей пришлось переступить с ноги на ногу. Какое-то время она стояла без движения, привыкая к весу металла в руке. В те редкие дни, когда нога не беспокоила его, отец уходил с мечом во двор и тренировался. Его движения были такими плавными, что Мулан бездумно полагала, что меч лёгкий, как перышко. Но в её неловкой руке он был тяжёлым. Она попыталась поднять его перед собой, и её глаза выхватили три слова, выгравированные на клинке. Прищурившись, она прочла: верность, отвага, честность.

Луна выплыла из-за облаков, затопив комнату белёсым светом. И Мулан увидела на поверхности клинка собственное отражение. Она немного повернула меч сначала в одну сторону, затем в другую, и отражённые черты исказились. Щёки сделались суше, глаза шире, губы тоньше. Она походила и не походила на саму себя.

И тогда намёк на замысел начал обретать форму. Разве не может она быть одновременно и собой, и кем-то ещё? Разве не может она занять место отца? Всё, что ей нужно, – перед ней. Она может стать солдатом. Она опустила руки и меч, а в глазах её блеснула стальная решимость.

Мулан не позволит больше другим решать свою судьбу. Она старалась сдержать данное слово и принести семье честь, представ перед свахой. Долгие годы она училась ткать. Она училась быть незаметной и сдерживать свои порывы. Она училась разливать чай и готовить бесчисленные трапезы. И, как она ни старалась, её труд шёл прахом. Теперь же она принесёт честь семье на ином поприще.

Она станет воином.

Одной рукой сжав рукоять меча, а другой неловко удерживая доспехи, Мулан прокралась обратно. Проходя мимо приотворённой двери в родительскую спальню, она бросила взгляд на лицо отца, даже во сне сохранявшее упрямое выражение. Возле отца металась во сне мать, лоб её был смят беспокойством. Мулан жалела, что не может разбудить их и попрощаться. Душа рвалась сказать им, как сильно она их любит, как отчаянно хочет, чтобы они гордились ею и чтобы были в безопасности. Вместо этого она поднялась к себе.

Побросав свои пожитки в котомку, она в нерешительности остановилась в дверях. Сиу тихонько застонала во сне. Чувство любви обожгло Мулан горячей волной. Она знала, что, выйдя за порог родного дома, рискует никогда сюда не вернуться. Даже если она сдюжит армейскую жизнь, что само по себе весьма сомнительно, её доброе имя вряд ли выдержит то, что она измыслила: притвориться мужчиной и отправиться на войну, где ей совсем не место. Понимая, что всё против неё, она тем не менее твёрдо знала, что не может позволить отцу уйти воевать.

Он был прав. Ей нужно знать своё место. И это место не здесь.

Джоу разбудил раскат грома. Шевельнувшись под покрывалом, он повернул голову и посмотрел в окно на леденяще-свинцовое небо. Под сердцем неприятно ныло, а нога, которая и в хороший день простреливала, разболелась к непогоде. Что-то было не так. Он чувствовал это.

Сбросив покрывало, он спустил ноги с кровати и осторожно вышел из спальни. Гром эхом прокатился по дому, и Джоу замер на месте, услышав, как Ли завозилась в постели. Когда жена затихла, он двинулся дальше.

Когда он вошёл в центральную комнату, дурное предчувствие полыхнуло ещё острее. Уже издали он заметил не притворённые до конца дверцы шкафа. Снедаемый страхом, он подошёл к шкафу и распахнул дверцы.

Шкаф был пуст.

Джоу охнул.

– Мой меч и доспехи! – воскликнул он. – Их нет.

Возглас прозвенел громко, наполненный чувством. Услышав за спиной шаги, Джоу даже не обернулся, когда в комнату вошла Ли и подбежала к нему.

– Кто мог сделать такое? – спросила Ли, глядя на мужа, который с бледным лицом и трясущимися руками стоял перед пустым шкафом.

Затем на пороге появилась разбуженная шумом Сиу. Она сонно тёрла руками глаза. Похоже, она и не заметила пустого шкафа. Её всецело занимало отсутствие чего-то или, точнее, кого-то другого.

– Где Мулан? – спросила она.

Мулан. Джоу прерывисто выдохнул. О чём говорит Сиу? Мулан в своей постели, где ей и положено быть. Но один взгляд на лицо Сиу – и он понял, что ошибается. Понимание, которое он отчаянно гнал от себя, стало облекаться плотью. Его собственные слова, брошенные в бессильном гневе, прозвучали в его ушах. «Знай своё место!» – сказал он. Он видел, как полыхнуло болью лицо Мулан, хотя в ту минуту, погружённый в собственное страдание, он отмахнулся от неё. Но теперь…

Отвернувшись от шкафа, он принялся шарить вокруг. Глядя на него, Ли удивлённо подняла брови.

– Моё предписание, – проговорил он, отвечая на незаданный вопрос. Он должен отыскать его. Если предписание не найдётся, останется лишь одно объяснение. Он сдвинул в сторону тарелки и миски, ища бумагу, которую он оставил в комнате несколько часов тому назад.

Но её нигде не было. Там, где вечером лежало предписание, теперь был гребень Мулан, увенчанный цветком лотоса.

Джоу поднял глаза и перехватил взгляд Ли. Ужас, который он испытывал в глубине души, был явно написан на лице жены. Оба понимали, что означает исчезновение доспехов и предписания.

– Ты должен её остановить, – воскликнула Ли, прижимая дрожащую ладонь к груди. – Северные варвары убьют её.

Джоу склонил голову. Мулан никогда не держала в руках оружия, не считая палки в детской игре. Она погибнет в первом же сражении. Но, если он раскроет обман, её также ждёт смерть. Её соратники, рядовые солдаты и военачальники, не оставят её в живых, узнав, что она предала их. Он должен её остановить.

Оставив плачущую жену и дочь, Джоу выбежал из дома и бросился к святилищу Феникса. Он не видел молний и не слышал грома. Его сердце было переполнено горем. Это его рук дело. Он сам оттолкнул Мулан и послал её на смерть.

Войдя в небольшой храм, он преклонил колени перед двумя памятными плитами, испещрёнными именами. Считалось, что плиты хранят мудрость и души всех прежних поколений рода. Предки внимали молитвам и отвечали на них. Он надеялся, что они услышат его и теперь.

– О, предки, – зашептал он, – я… я взываю о вашей помощи. Моя дочь совершила ужасную ошибку. Пожалуйста, защитите её.

Лишь завершив молитву, он позволил пролиться слезам. Позади стеной надвинулась гроза. И где-то там совершенно одна была его дочь. «Мулан, – думал он, – я так виноват перед тобой. Пожалуйста, вернись домой».

Поникнув головой, Джоу не увидел, как из-за статуи Феникса показалась крохотная, неприглядная и кособокая птичка. Одно её крыло волочилось по земле, голова была скошена набок. Птичка поглядела на Джоу, а затем спрыгнула на землю и выбежала из святилища. Когда на неё упала первая капля дождя, птица взъерошила перья, а затем, словно смирившись с неизбежным, почесала прочь из тулоу, хлопая здоровым крылом и подволакивая другое.

Бори-Хан был доволен. Его план воплощался просто блестяще. Император дрожал от страха и собирал слабую армию, сгоняя в неё не нюхавших крови мальчишек и стариков. Успехи Бори-Хана тем временем привлекли внимание других жужаньских племён, и они, следуя древнему обычаю, послали своих вождей, именуемых тегинами, на совет. И вот тегины стояли в большой юрте, над которой реяли и хлестали по ветру их флаги: чёрный медведь, снежный барс, змея, алое пламя и дикий жеребец. Впервые за долгие годы пять крупнейших племён собрались вместе.

И всё благодаря Бори-Хану.

Мазнув глазами по грубой орде, заполнившей его юрту, Бори-Хан впился взглядом в каждого из вождей. Они стояли среди груды сокровищ, награбленных Бори-Ханом и его воинами. Кипы шелков лежали вперемешку со сваленными в кучу драгоценностями, словно поживы было так много, что Бори-Хана вовсе не заботило, если что-то упадёт под ноги. Не забыл он выставить и блюда с яствами, и кувшины с питьём, которым кое-кто уже воздал должное. Но, несмотря на все атрибуты празднества, гости были настороже. То, что племена пришли выказать поддержку Бори-Хану, не означало, что они поддерживали друг друга. Ненависть между ними была застарелой и неподдельной.

– Да разве могу я соединиться с Килифу-тегином?

Обернувшись, Бори-Хан увидел, что Тулугуй-тегин смотрит сычом на невысокого мужчину на другом конце юрты. Среди всех вождей Тулугуй-тегин обладал самым злобным нравом или, во всяком случае, был особенно несдержан на язык. По юрте прокатился шёпот, и Бори-Хан поднял руку, призывая гостей к молчанию. Затем он подал Тулгуй-тегину знак продолжать.

– Он и его люди грабили наши поселения со времён дедов моих дедов, – закончил Тулугуй.

И мгновенно получил отпор от Килифу.

– Набеги всегда начинали твои люди, – возмущённо вскричал он.

– Истинно говорит Килифу, – встрял Бати-тегин, вождь одного из менее крупных племён, не дав Тулугую вставить и слова. – Тулугуй и на мой лагерь нападал. Я своими глазами видел тот набег!

Юрта загудела криками. При всякой новой встрече старые раны исходили гноем. Бори-Хан молча смотрел, давая мужчинам наораться и перебраниться. Затем он снова поднял руку и, отрывисто крикнув, восстановил тишину.

– Вы, как клубок гадюк, до гроба готовы кусать друг друга за хвост. – Он глянул в глаза каждому из вождей. Ему было нужно, чтобы все до единого внимали ему. – Сражаетесь, племя против племени. Разве не видите вы богатство у ваших ног?

Прошелестели крылья, и Сяньян соколом влетела в юрту, посеяв замешательство среди мужчин. Те пригнулись, когда большая птица спикировала над их головами и села на насест. Встряхнувшись, она оглядела воинов, и под её взглядом они принялись беспокойно переминаться с ноги на ногу. Бори-Хан с улыбкой кивнул Сяньян. Затем он продолжил:

– Вместе мы сильнее, – сказал он. – Десятилетиями жужане были разобщены и размётаны, как листья на ветру. Если же мы выступим все, как один… – он указал на поблескивающую груду сокровищ. – Это лишь толика того, что будет принадлежать нам. Из укреплённых поселений богатства потекут полноводной рекой. – Он замолчал, позволяя своим словам, подкреплённым блеском сокровищ, достичь сердец воинов. Он подошёл к насесту Сяньян и пригладил пальцами шелковистые перья сокола. Но ни на мгновение он не сводил глаз с тегинов, читая по их лицам.

Наконец заговорил Бати-тегин. Он и не взглянул в сторону сокровищ. Его глаза неотступно смотрели на сокола:

– Всё возможно. Однако когда мы полагались на колдовство ведьмы?

Сокол повернул голову от Бори-Хана к Бати-тегину. Птица моргнула, и тот отступил назад. Бори-Хан улыбнулся, увидев страх на лице тегина. Поглаживая перья, он сказал:

– Отбросьте страхи, ведьма служит мне. А значит, и всем нам! Она знает, кто её господин!

В единое мановение крыльев Сяньян обратилась. Перья исчезли, и она предстала перед ними в своём истинном обличье. Под взглядом её ледяных глаз мужчины всколыхнулись. На лице ведуньи мелькнуло выражение удовольствия, и она повернулась к Бори-Хану. Приподняв одну бровь, она заговорила.

– Прошу тебя, продолжай, мой владыка, – сказала она с язвительной ноткой. – Мне не терпится услышать, что ещё ты скажешь.

Хотя тон её был неприятен Бори-Хану, ни одна жилка не дрогнула в его лице. Её своеволие он укоротит позднее.

– Сяньян – одна из нас, – продолжал он. – И когда мы возьмём Императорский город, она получит заслуженную награду. Как и каждый из вас.

И тут раздался новый голос.

– Мне плевать на ведьму, – заявил Дуба-тегин. Вождь змеиного клана до этой минуты хранил молчание. Остальные повернулись к нему, желая услышать, что он скажет. – Мне иное не по нраву. Я не доверяю Бори-Хану. Он хочет заручиться нашей помощью, чтобы занять престол. Но истинно ли мы ему соратники? Или он использует нас, чтобы получить то, чего жаждет сам? – Он указал на награбленные богатства, лежащие повсюду. – Мы получим золото и каменья. Но много ли может унести кочевник? Истинная награда – это власть. И когда придёт его час, власть свою Бори-Хан не уступит никому.

Другие вожди одобрительно зашептали. Это был верный вопрос. Собирать юрты и передвигать их на новое место со сменой времен года или когда животные переходили на новые пастбища – таков был их образ жизни. Они не строили постоянных жилищ, и не было у них постоянного места, чтобы хранить и приумножать материальные блага. Но власть? Это они понимали.

Почувствовав изменившееся настроение, Бори-Хан расправил грудь.

– Каждый вправе огласить то, что лежит у него на сердце, – сказал он. – Кто ещё не доверяет мне? – Он замолчал, позволяя эху своих слов отзвучать. Хотя тегины ничего не ответили, он видел тень сомнения в их глазах. Он не мог допустить, чтобы его слова оспаривали. – Дуба-тегин прав. Богатства – это не власть. Когда царство падёт, мы разделим власть промеж собой.

При этих словах тегины видимо смягчились и согласно закивали. Когда все принялись за еду, Бори-Хан развернулся и вышел из юрты. Он молча прошёл к каменистому уступу, нависавшему над его большим шатром и меньшими юртами его соратников. Там он простоял довольно долго, прислушиваясь к разнузданным выкрикам, доносившимся из юрты. Наступила ночь, голоса накатывали волнами, то тише, то громче, пока наконец не смолкли. Один за другим вожди потянулись прочь. Оседлав своих лошадей, они разъехались в разные стороны, направляясь в собственные становища с вестями о том, что произошло в этот вечер.

Когда из юрты вышел Дуба-тегин, глаза Бори-Хана последовали за ним. Однако вождь обернулся на звук шагов за спиной и увидел перед собой Сяньян. Она смотрела ему в лицо, и взгляд её был холоден.

– Теперь я знаю, – промолвила она, обхватив себя руками. – Оказывается, я служу тебе.

– Я сказал так, чтобы развеять их сомнения, – отмахнулся Бори-Хан. – Они страшатся того, что не понимают.

Сяньян приподняла бровь. Мужчина стоял неподвижно. Если бы не живые глаза, его можно было принять за изваяние. Не в первый раз Сяньян ощутила холодок ужаса. Было в Бори-Хане что-то тёмное и жуткое. Но, как всегда, она отринула от себя страх. Ей также была ведома её собственная сила.

Бори-Хан завёл руку за плечо и достал из колчана стрелу. Приладив её на лук, он поднял оружие.

– Более ни один из тегинов не попросит разделить власть, – сказал он. Нацелив стрелу в Дуба-тегина, он выпустил её.

Сяньян проследила полёт стрелы, пока та не вонзилась в спину Дуба-тегина. Мужчина обмяк в седле и в следующее мгновение рухнул на землю. Его лошадь умчалась во тьму без всадника.

– Он был прав, не доверяя тебе, – сказала она.

Опустив лук, Бори-Хан взглянул на Сяньян. Он выглядел довольным. Не произнеся больше ни слова, он спустился с уступа и пошёл к своей юрте.

Сяньян проводила его хмурым взглядом. Она услышала его волю. И не стала её оспаривать – пока не стала.

Мулан была вымотана. Она выбилась из сил и изголодалась. Сидя верхом на Чёрном Вихре, она покрутила головой, разминая затёкшую шею. Длинные волосы, которые она убрала под отцовский шлем, рассыпались по спине. Долгая скачка далась ей тяжело, и всё тело ломило. Она не была привычна ни к тяжести доспехов, ни к мечу, ни к ограниченному обзору из-под шлема. Но она знала, что без этого не обойтись, если она хочет убедить встречных, что она мужчина, который едет на войну.

Ей казалось, будто она скачет верхом уже много дней. Ну или ведёт Чёрного Вихря на поводу, чтобы он немного отдохнул. Она нагляделась на все, казалось, пейзажи, на какие был богат Китай. Она брела по мглистым лесам и хлюпала через заболоченные реки. Чёрный Вихрь нёс её по многотравным просторам, а она вела его по каменистым уступам.

А теперь она ехала бамбуковой рощей. Трава поднималась ввысь, гладкая кора бликовала. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь зелёный полог, заливали землю мягким светом. В благодатной тишине Мулан впервые с тех пор, как покинула дом, почувствовала, что напряжение покидает её. Она выдохнула протяжно и расслабила спину. Под ней Чёрный Вихрь заржал, радуясь тому, что Мулан перестала так крепко сжимать коленями его бока.

– Чирик!

Резкий звук испугал Мулан, и она резко натянула поводья Чёрного Вихря. Повернувшись на звук, Мулан увидела небольшую птицу, ныряющую между стеблей бамбука. Когда птица подлетела ближе, Мулан невольно улыбнулась. «Птица» – слово не вполне подходящее. Создание выглядело как крупная, наполовину ощипанная индейка, вдобавок с кособокими крыльями. В общем, она было откровенно уродлива.

Сжав коленями бока Чёрного Вихря, Мулан послала его вперёд. Неведомая птица выглядела больной. Девушка не хотела подпускать её близко.

Когда Мулан наконец остановилась на ночь, она и думать забыла про эту странную встречу. Разведя небольшой костёр у ног огромной статуи спящего Будды, она разогрела и доела остатки риса. По завершении трапезы в животе у неё по-прежнему бурчало от голода. Мулан заползла на огромную открытую ладонь Будды и легла, дрожа под тонким одеялом. Над ней в небе мерцали звёзды. Сколько ночей, лежа в своей постели, она мечтала о приключениях, о мире за пределами её родной деревни.

А теперь посреди этого мира ей больше всего хотелось вернуться домой. Натянув одеяло повыше, она шепнула «доброй ночи» Чёрному Вихрю и закрыла глаза. Изнеможение затопило её, и она мгновенно уснула… И поэтому не видела, как давешняя чудна́я птица рухнула на землю недалеко от неё.

Однако она заметила её на следующий день, когда ехала на Чёрном Вихре по заснеженному перевалу. От холода у неё зуб на зуб не попадал, и она приникла почти к самой холке Чёрного Вихря, но даже от огромного коня не исходило довольно тепла. Вывернув из-за поворота тропы, Мулан прищурила глаза.

Птица вернулась.

Она сидела посреди припорошенной снегом дорожки и дрожала так отчаянно, что клюв отбивал дробь и даже несколько перьев отлетело в сторону. Птица как будто преграждала Мулан путь.

– Эй, ты, – бросила Мулан, осаживая Чёрного Вихря. – Что тебе нужно?

Птица жалобно чирикнула.

Соскочив с коня, Мулан приблизилась к птице. Вблизи создание выглядело совсем невзрачно. Мулан стало её жалко. Горемычная птица была больна. Но было в ней что-то знакомое. А выражение птичьих глаз было такое упрямое, что она казалась намного сильнее, чем предполагало недолинявшее щуплое тельце.

– Пожалуйста, – на этот раз ласково попросила Мулан, – уйди с дороги.

Но птица не сдвинулась с места.

Вздохнув, Мулан подняла ногу и попыталась отпихнуть птицу. К её немалому удивлению, это оказалось непросто. Хоть птаха и выглядела ужасно уязвимой, она была на редкость сильна. Мулан пихнула посильнее. Птица не сдвинулась. Мулан прикрикнула и пихнула ещё раз. На этот раз ей удалось сдвинуть птицу к краю тропы, где она круто обрывалась вниз.

Мулан подобрала поводья Чёрного Вихря и провела его мимо птицы. Оглянувшись через плечо, она увидела, что птица так и стоит у тропы, глядя им вслед. На Мулан накатила тоска, и она даже подумала, не вернуться и не подобрать ли её. Но затем она тряхнула головой. Ей не нужен лишний груз, а больная птица замедлит её. Мулан и так сомневалась, что сможет продолжить свой путь. Запас риса закончился ещё вчера, и она, как и Чёрный Вихрь, страдала от голода. Оставив горы позади, она ссутулилась в седле и опустила поводья, предоставив Чёрному Вихрю выбирать дорогу.

Когда солнце начало клониться к горизонту, Мулан заметила вдали очертания города. Она выпрямилась, а желудок её предвкушающе заворчал. На сердце у неё полегчало. Чёрный Вихрь тоже увидел город и ускорил шаг. Когда вблизи показались городские окраины, он перешёл на галоп, а лицо Мулан расплылось в улыбке.

Однако улыбка увяла, когда, спешившись, она пошла через городок. Лицо каждого прохожего было лицом незнакомца. Её провожали недобрые и подозрительные взгляды. Мулан никогда не была за пределами своей деревни. Никогда не встречала чужаков. А теперь они окружали её.

Привязав Чёрного Вихря к коновязи у единственной в городке таверны, Мулан похлопала его.

– Пожелай мне удачи, – шепнула она. Большой жеребец заржал и мордой подтолкнул девушку к дверям таверны. Набрав в грудь побольше воздуха, Мулан зашла внутрь.

Внутри было темно и дымно, пахло жарящимся мясом, пивом, немытыми мужскими телами. Мулан пригнула голову, сердце её колотилось. Окинув комнату взглядом из-под опущенных век, она приметила в дальнем конце небольшой столик. Пройдя к нему, она опустилась на стул. Если бы только она умела сделаться невидимой! Но тогда она не смогла бы купить еды.

Неожиданно перед столиком возник грузный трактирщик со скрещёнными на груди руками и неприветливым взглядом. Принимать постояльцев было его хлебом и солью, однако добрых чувств к чужакам он, казалось, не испытывал.

– У нас есть лапша со свининой или свинина с лапшой, – буркнул он.

Мулан кивнула, не доверяя собственному голосу.

– Это было «да»? – полюбопытствовал трактирщик.

– Да, – проговорила Мулан, стараясь говорить низким голосом, как мужчина.

Трактирщик не сдвинулся с места. Он стоял, уставившись на Мулан сверху вниз. Мулан съёжилась внутри доспехов. Она сказала, что хочет. Почему он не уходит? Она бросила ещё один взгляд на толстяка.

– Деньги вперёд, – сказал он и протянул ладонь.

Точно. Деньги. В трактире было полно путешественников. Конечно же, хозяин просил оплату вперёд. Но была одна небольшая закавыка. У неё не было денег как таковых. Не поднимая головы, она сунула руку в котомку и достала небольшой мешочек. Его она и протянула трактирщику.

– Что это? – спросил он, глядя на мешочек, который в его огромной ладони словно сжался.

– Чай, – отвечала Мулан.

Трактирщик поднял кустистые брови.

– Надо же, как мне сегодня повезло! – заметил он. И, повернувшись к залу, крикнул: – Солдат хочет заплатить чаем!

Зал грянул хохотом.

– Но это всё, что у меня есть, – запротестовала Мулан, понимая, что это пустая отговорка.

Трактирщик покачал головой.

– Нет, – сказал он, – далеко не всё. Твой меч, например. – Он кивком указал на оружие на боку Мулан. – Твои доспехи. Я слышал, снаружи у тебя неплохой конь. Выменяй их, и можешь есть, как император, целый год.

Мулан бросило в холодный пот, а сердце тяжко забилось в груди. Она думала, что держалась неприметно, а и хозяин, и посетители трактира, очевидно, следили за ней с самого её прибытия. Они заметили и оружие, и Чёрного Вихря. Ей сделалось очень и очень страшно. А что, если её попытаются ограбить?

Весь зал смеялся, и смеялся над ней. Мулан взглянула на незнакомые лица, и ни в одном не увидела ни тени сочувствия или сострадания. Страх резанул ещё острее. Схватив свои пожитки – и чай, – Мулан вылетела из таверны.

Вскочив на Чёрного Вихря, она пришпорила его. С едой придётся подождать до следующего города. Желудок громко запротестовал. Быть может, до следующего города недалеко.

Мулан сидела возле огня, старясь отогреть руки. Костёр был небольшой. У неё не было сил искать валежник в ближайшем перелеске. Но теперь, тщетно пытаясь согреться, она жалела, что не набрала больше веток.

Со стоном она стянула отцовские башмаки. Тряпки, которые она засунула в них, чтобы нога не выскакивала, окрасились ржаво-красным. Ступни были покрыты сочившимися кровью мозолями, давнишними и свежими. Она скривилась, глядя на свои ноги, а затем сунула их поближе к костерку. Нагнувшись, она подобрала сумку с едой и заглянула внутрь. Там лежало одинокое яблоко. Вздохнув, она протянула его Чёрному Вихрю, и тот мигом с ним управился.

– Может, если я попрошу прощения, семья примет меня обратно… – проговорила она. Чёрный Вихрь перестал перебирать копытами и замер. Но ничего не ответил.

Взглянув поверх костра, Мулан в удивлении вытаращила глаза. Птица вернулась.

Чудная неприглядная пичуга, которую девушка видела уже трижды, теперь сидела на лежащем неподалёку бревне и смотрела на неё. В животе у Мулан забурчало.

– Эта жуткая птица так уродлива, что её, наверное, нельзя есть? – посоветовалась она с Чёрным Вихрем.

В ответ птица громко чирикнула.

А желудок Мулан снова заворчал. Она потянулась за мечом. Безобразная – не значит невкусная, вовсе не обязательно. Уже приподнимаясь, Мулан вдруг услышала шаги. Она повернулась в испуге, и птица улетела.

– Приветствую тебя!

Мужской голос раскатисто пророкотал среди деревьев. Стиснув пальцами рукоять меча, Мулан обернулась и выставила оружие перед собой. Два длиннобородых монаха в обтрепавшихся плащах смотрели на её поверх костра. Они были намного старше неё, и годы иссушили их лица. Один был смуглый и темноволосый, другой светлее. Позади маячил понурый ослик.

– Тебе нечего опасаться, друг мой, – сказал темноволосый незнакомец. – Мы лишь монахи, странствующие по земле в надежде приумножить счастье и сдержать хаос. – Другой монах закивал и сверкнул зубами в улыбке. Мулан стояла с каменным лицом. Темноволосый продолжал, указывая на улыбающегося монаха: – Это брат Рамтиш. Я брат Скаш. Мы готовы предложить еду и дружбу.

Еду? От одного слова у Мулан потекли слюнки. И едва монахи достали провизию, страх бесследно рассеялся. Выпустив меч, она схватила тарелку, положила себе риса и села. Ей очень хотелось побыстрее набить рот, но в памяти звучал голос матери, велевший есть медленно и церемонно. «Но матушке никогда не приходилось голодать», – подумала Мулан, впрочем, вкушая рис ровно так, как её учили.

Глядя на неё, Рамтиш захихикал. Он повернулся к Скашу.

– Кажется, перед нами самый вежливый голодающий из всех, что я видел.

Скаш кивнул.

– Да, это исключительно хорошо воспитанный юноша. – Он потянулся к своей котомке. – Брат Рамтиш, я предлагаю скрасить нашу трапезу глотком вина.

Мулан сдержала улыбку. Что-то ей подсказывало, что монахи нередко так Скашивали себе жизнь. Поскольку они обращались к ней как к мужчине, она была только рада закрыть глаза на монашеские возлияния, коль скоро они помогут ей сохранить инкогнито. Однако Скаш налил чарку и протянул ей.

– Благодарю, – сказала Мулан, покачав головой, – но я не пью.

– Солдат, который не пьёт? – переспросил Скаш. – Брат Рамтиш, наш спутник не так прост.

Мулан перестала жевать, и сердце её забилось быстрее, когда оба монаха повернулись и вперили в неё пристальный взгляд.

Скаш продолжал:

– Видал ли ты подобного солдата?

– Не видал, – отозвался Рамтиш.

Мулан разом проглотила остаток риса, и он камнем упал ей в желудок. Затем, откашлявшись, она попыталась развеять их подозрения.

– Ну, вообще-то, – начала она старательно низким голосом, – я покуда ещё не солдат. Меня призвали в императорскую армию, которая должна отразить нападение северных захватчиков.

Скаш прищурился, однако согласно закивал.

– Да, северные варвары, – сказал он, сделав внушительный глоток из своей чашки. – Под предводительством Бори-Хана. Мы слышали, что они вернулись.

– Он был свиреп и до того, как его убили, – сказал Рамтиш с ухмылкой и тоже отхлебнул вино. – Подумать только, как он теперь ярится!

Два монаха дружно засмеялись и дружно выпили, а затем Скаш снова повернулся к Мулан, которая тем временем отодвинулась подальше. Впрочем, прогалина была небольшая. Отступать было некуда.

– Итак, как же тебя звать-величать, пока не солдат? – вопросил Скаш.

– Я из семьи Хуа, – ответила Мулан.

– Разве нет у тебя своего имени? – настаивал Скаш.

Мулан нахмурилась. Было ясно, что монах не отступится. Она припомнила имена деревенских мальчишек и решилась:

– Меня зовут Дзюн.

– Что ж, Хуа Дзюн, – проговорил Скаш, словно перекатывая имя на языке. – Я буду с тобой честен. Представить не могу, что ты протянешь в армии хотя бы день. Тебя съедят заживо. – Сидевший рядом Рамтиш согласно кивнул. – Если хочешь стать солдатом, ты должен быть мужчиной.

У Мулан перехватило дыхание, и она лишь надеялась, что щёки её не залил румянец.

– С чего вы взяли, что я не мужчина?

Скаш рассмеялся.

– Ты ведёшь себя как мальчишка, – отвечал он. И передразнил её, показывая, как аккуратно она подносит ко рту кусочек риса. – Ты должен выглядеть как мужчина, пахнуть, как мужчина, и вести себя как мужчина!

Мулан шумно выдохнула, сообразив, что её секрет всё же не раскрыт. Не догадываясь, что за мысли проносятся в голове встречного «паренька», монах принялся расхаживать вокруг костра. Мулан едва не рассмеялась. Она почти ожидала, что для вящего эффекта он ударит себя кулаком в грудь и возопит. И всё же его слова зацепили её за живое, ведь ни о чём подобном она просто не задумывалась.

– И как ведёт себя мужчина? – поинтересовалась она.

– Ну, уж по меньшей мере не ест, как женщина. – Скаш снова собезьянничал, как она подбирает рисинку. – Мужчина ест так, будто это последняя трапеза в его жизни. – И он показал, как набивает рот, и даже высунул язык, притворяясь, что вылизывает миску. Мулан пришлось сдержаться, чтобы не скривиться. Он вёл себя как свинья.

Но при том Скаш был прав: мужчины вели себя как свиньи. А ещё они почти всегда держались самоуверенно.

– Ты вошёл сегодня в ту таверну так, словно что-то прятал. – И он продемонстрировал, как Мулан боязливо прокралась в таверну. Рамтиш расхохотался. Скаш остановился, упёр ноги в землю и расправил плечи. – А мужчина входит в комнату так, как будто она ему принадлежит. – И тут он изумил Мулан, и в самом деле ударив себя в грудь. – Хо! – завопил он. А затем знаком подозвал Мулан. – Покажи-ка мне, на что ты способен.

Вдохнув полной грудью, Мулан подошла к монаху. Она расставила ноги, как и он. Затем распрямила плечи, как и он. И наконец тоже ударила себя по груди.

– Ха! – крикнула она. Однако ей и самой показалось, что возглас вышел визгливый.

Однако Скаш казался вполне довольным.

– Да! – вскричал он. – Это дело! Ты неприятностей не ищешь, но и не отступаешь перед трудностями. Во всяком случае, не пасуешь перед кривозубым, дурно пахнущим кабатчиком.

Он выбросил руку вперёд и выхватил из рук Мулан меч. Она и моргнуть не успела, как остриё было нацелено ей в шею чуть ниже подбородка.

– Деньги вперёд? – сказал он, словно перед ним стоял тот трактирщик. – Мои деньги на острие меча. Так что еда сейчас или… твоя смерть.

Мулан подумалось, что монах управляется с мечом с замечательной ловкостью, вовсе не монашеской. Перебросив меч в руке, Скаш протянул его Мулан рукоятью вперёд.

– И кстати, никому не позволяй забирать свой меч, – сказал он. – Это совершенно никуда не годится.

– Ох, простите, – начала было Мулан.

– И извиняться я тоже не советую, – перебил её Скаш. – И ещё одно…

Но в этот раз уже ему не дали договорить. Звучно рыгнув, Рамтиш ударил себя в грудь кулаком.

– Брат Скаш, – сказал он, – этот мужчина занят своим ужином, а ты болтаешь, как баба.

Скаш прижал руку к сердцу.

– Приношу свои извинения, Хуа Дзюн, – произнёс он. – Прошу, давайте-ка сядем. Отдохнём. Поедим спокойно.

Он развернулся и подсел к Рамтишу, который вполне удобно разместился на бревне. Проведя пятернёй по тёмным волосам, он улыбнулся товарищу, и Рамтиш снова наполнил чаши. Несколько капель пролились и окрасили землю ярко-красным.

Мулан краем глаза смотрела, как мужчины опрокинули чаши и разом выпили вино.

– К истине ведёт не один путь, – сказал Скаш, поймав осуждающий взгляд Мулан.

На прогалине воцарилась тишина, монахи глядели на пламя, а Мулан смотрела на них. Она не понимала, что привело их сюда. Они накормили её, и она была им благодарна, но, казалось бы, им пора в путь, а они между тем никуда не спешили.

Поскольку уходить монахи не собирались, Мулан решила, что будет только вежливо поддерживать беседу.

– Вы сказали, что есть ещё что-то.

– Ты о чём? – переспросил Скаш, подняв голову от чаши. Его глаза уже немного затуманились, а речь стала менее членораздельной.

– Ну, знаете, – пояснила Мулан, – как стать настоящим мужчиной. О чём ещё мне следует знать?

Скаш нахмурился, а Рамтиш пихнул его в бок. Они обменялись взглядами, смысл которых от Мулан совершенно ускользнул. Её кольнуло нетерпение, но тут Скаш кивнул.

– И вот самая основа основ. – Скаш примолк и вперил в Мулан взгляд, в котором не было ни следа мути. – Настоящий мужчина никогда не отказывается от выпивки.

Едва Скаш изложил своё «учение», как Рамтиш небрежно поставил перед Мулан чашу вина. Она опустила глаза на алую жидкость, подняла их на монахов и снова опустила. За всю свою жизнь она и капли в рот не брала. Даже на редких деревенских празднествах, которые она посещала, матушка настрого запрещала ей притрагиваться к вину, говоря, что вино подвигнет её на неженское поведение. Но теперь у неё не было выбора. Если она откажется, монахи наверняка разгадают её секрет.

Так что, глубоко вздохнув, она схватила чашку, поднесла к губам… и опустошила одним глотком.

Скаш смотрел на молодого солдата, лежащего у костра. Он был в отключке. Алкоголь сделал своё дело. Едва только приметив юношу, Скаш понял, что он лёгкая добыча. От мальчишки так и разило простодушной наивностью. Всего одна чаша вина, и Хуа Дзюн свалился с ног. И вот он лежал, половина лица в грязи, вовсе не ведая, что творится вокруг.

Подняв руку, Скаш почесал свой гладкий – теперь гладкий – подбородок. Фальшивая борода висела у него на шее, чтобы лицо могло немного подышать. Обернувшись, он увидел, как Рамтиш пристёгивает меч к седлу жеребца. Огромное животное переступало с ноги на ногу, явно понимая, что происходит что-то странное.

– У нас есть конь и меч, – сказал Рамтиш, для надёжности ещё раз обмотав меч верёвкой. Он кивнул на распростёртого воина. – А теперь давай снимем с него доспехи.

Не дожидаясь дозволения Скаша, Рамтиш нагнулся и начал расшнуровывать доспехи юноши. Но прежде чем он успел довести дело до конца, невесть откуда с криком обрушилась уродливая птица. Рамтиш замахал руками, отбиваясь от неё. Однако тварь налетала снова и снова, дико выпучив глаза и теряя перья. С воплем он сумел мазнуть по птице и отшвырнуть её в сторону.

Однако она немедленно повернула назад и снова набросилась на вора. На сей раз Рамтиш не стал отмахиваться руками. Вместо этого он опустил руку и выхватил из ножен свой собственный меч. Меч со свистом описал дугу и нацелился точно на летящую птицу.

Но птица остановилась.

– Брат? – вступил Скаш, следя за сценой с любопытством и весельем. Он не знал, отчего птица защищала воина, однако ясно было, что она и близко не подпустит к нему Рамтиша. – Оставь ты ему доспехи. И меч.

Рамтиш оглянулся с явным удивлением.

– Что? – вопросил он. Они со Скашем работали в паре не один год. И ни разу того не было, чтобы Скаш оставил что-то ценное или что-то, за что можно было получить лишнюю монету.

– Есть в этом воине что-то такое, что мне по душе, – пожал плечами Скаш. Его глаза остановились на воине. Во сне паренёк выглядел даже наивнее. – На него, как и на нас, только шишки сыплются, – промолвил он.

– Говори за себя, – огрызнулся Рамтиш, – коли уж речь о шишках, я предпочитаю их раздавать.

Скаш рассмеялся, прицепил фальшивую бороду к ушам и вернул её на прежнее место.

– И осла ему оставь, – прибавил Скаш. – Я сегодня добрый.

Затем он подхватил коня под уздцы и повёл с прогалины. Рамтиш с вожделением глянул на доспехи и оружие, но, вздохнув, последовал за приятелем.

На лужайке остался лежать воин, грудь его тяжело вздымалась, глаза были закрыты.

«Я мертва, – думала Мулан. – Вот почему я так ужасно себя чувствую. Я умерла и вкушаю вечные муки за то, что ослушалась свою семью».

Мулан приоткрыла глаза, но тотчас снова зажмурилась. Она не была мертва, но почти сожалела об этом, ведь мёртвые не чувствуют себя так ужасно. Сердце её колотилось, щёки горели. Она попыталась закрыться рукой от нещадного солнца, но руки отяжелели и не поднимались.

Не пытаясь двигаться, она полежала какое-то время, ругая себя и монахов, которые довели её до такого состояния. Зря она прислушалась к «совету» этого Скаша. Ни один умный воин не станет пить вина. Особенно если потом его ждёт такое.

Что-то ударило её по носу.

– Уф! – вскрикнула Мулан, распахнув глаза. С удивлением и неудовольствием она увидела, что на неё таращится безобразная птица. Мулан насупилась, вдруг осознав, что птица глядит на неё косо, словно осуждая её теперешнее состояние.

Резко сев, она тут же пожалела об этом. От движения голова загудела ещё сильнее. Мулан застонала. Затем, собравшись с духом, огляделась по сторонам, торопясь высказать Скашу и Рамтишу, что именно она думает об их советах.

И тут ей сделалось дурно.

Костёр догорел. Монахов не было – как и Чёрного Вихря!

Мулан мигом вскочила на ноги. На прогалине было тихо. Громко свистнув, она немного подождала. Но не дождалась в ответ ни ржания, ни перестука копыт. Она свистнула ещё раз. Снова ничего. Сердце Мулан захолодело: её самое страшное опасение сбылось. Чёрный Вихрь пропал.

На его месте стоял понурый осёл монахов.

Мулан едва не завопила в голос. У неё не было ни коня, ни еды. От огорчения она топнула ногой, и тут всё же взвизгнула, почувствовал, что вдобавок осталась без обуви. И ведь она даже не доехала до армии.

Сделав глубокий вдох, Мулан попыталась успокоить колотящееся сердце. Она добралась сюда по меньшей мере. И обратно не повернёт. Это её долг и перед собой, и перед семьёй. Собрав оставшиеся пожитки, она провела пальцами по гравировке на отцовском мече. Верность, отвага, честность. Эти слова провели отца сквозь сражения, а теперь, к добру ли, к худу ли, стали частью её судьбы.

Закрепив меч на спине, она схватила поводья ослика и повела его прочь с прогалины. Ослик шёл весьма неспешно. Упрямое животное то и дело норовило остановиться, чтобы ухватить клок травы. Мулан нетерпеливо дёргала поводья. «Что ещё может пойти не так?» – гадала она.

И словно в ответ на её мысли раздалась громкая трель. Подняв голову, она увидела на пути ту же неприглядную птицу. Пернатое создание раскрыло крылья и смотрело на неё, склонив голову набок. «Довольно с меня! – пронеслась возмущённая мысль в голове Мулан. – Сначала монахи, теперь снова эта птица. Всему есть предел!»

– Эй, ты! – крикнула она. – Оставь меня в покое!

Птица не шелохнулась… в первое мгновение. Затем на глазах у Мулан она переступила с лапы на лапу. Отведя крылья назад, птица вытянула шею, словно в полёте. Мулан задохнулась, вдруг узнав эту длинную шею, распахнутые крылья, властную позу. Неужели?

– Статуя Феникса? – промолвила Мулан, узнав в создании ожившую птицу из родового святилища.

Птица Феникс опустила крылья и кивнула укоризненно, словно говоря: давно бы так!

– Но как? – залепетала Мулан, пытаясь уложить всё в голове. Отец говорил, что птица приглядывает за ней. Однако она думала, это стоит понимать фигурально. – Ты здесь, чтобы защитить меня? – Она не сводила с птицы глаз, и та чуть приметно кивнула. Мулан едва не рассмеялась. И не разрыдалась. Это всё, должно быть, шутка. Недобрая шутка. Как может птаха, оперение которой едва и тело-то прикрывает, быть ей в помощь?

– Можно мне вернуть мою лошадь? – спросила Мулан.

В ответ Феникс-птица совсем не по-птичьи зашипела. Она вприпрыжку подошла к Мулан, обогнула её и вспорхнула на спину ослу. Не обращая внимания на негодующий взгляд Мулан, она потопталась и уселась.

– Устраивайся поудобнее, коль тебе охота, – заявила Мулан, – но домой я не вернусь.

Феникс не шелохнулась. Однако осуждающий взгляд птичьих глаз немного смягчился.

– Я буду сражаться за родную землю, – сказала Мулан, сама не понимая, почему пытается оправдаться перед птицей. Выражение маленьких глазок не переменилось. – Я и без тебя обойдусь, – прибавила Мулан.

На этот раз Феникс нахохлилась и, даже заговори она вслух, ей не удалось бы яснее дать понять: «Время покажет. Поживём – увидим». Затем, вскрикнув ещё раз, Феникс снова переступила по спине осла и развернулась головой к его хвосту. Усевшись, она явно приготовилась к приятной дороге.

Мулан вздохнула. Похоже, Феникс так или иначе последует за ней, что бы Мулан ни думала о её помощи. Подхватив поводья, Мулан потянула осла вперёд. Ну и зрелище будет, когда она войдёт в армейский лагерь с ослом и Фениксом, более всего напоминающим ощипанную курицу.

Однако это забота не сегодняшнего дня. Сначала нужно добраться до лагеря.

Хотя Мулан начало казаться, что дорога никогда не кончится, она всё же подошла к концу.

Они вышли на край огромного поля, и Мулан вытаращила глаза, увидев и услышав громадный армейский лагерь. Стяги реяли над большими шатрами, окружёнными шатрами поменьше. От запаха готовящейся еды в животе у Мулан опять заурчало. Стук лошадиных копыт перебивался лязганьем металла, доносившимся оттуда, где солдаты вели тренировочные бои. На границе лагеря были возведены большие ворота. Перед ними тянулся длинный хвост новобранцев, сжимающих свои предписания. Каждые несколько минут примерно дюжина вновь прибывших проходила в ворота и растворялась среди оживлённого лагеря. Мулан смотрела во все глаза, пытаясь разобраться в этом кишении. Ничего подобного видеть ей не доводилось. Она приглядывалась к будущим солдатам, ожидающим своей очереди. Одни – молодые – лица были полны воодушевления, другие – пожилые – лица были суровы и мудры. Но все они были мужские.

Тяжело вздохнув, Мулан потянула ослика вперёд. Феникс, быстро задремавшая в пути, встрепенулась и пробудилась. Увидев лагерь, она чирикнула, соскочила с осла и поскакала к кустам, где можно было схорониться. Мулан была готова последовать за ней. Затем она вспомнила надпись на мече: верность, отвага, честность. Настало время быть отважной.

Отведя плечи назад, Мулан шагнула вперёд, мысленно благодаря – и проклиная – монахов за науку. Она заняла своё место в очереди. Перед ней стояли двое ребят примерно её лет. Один был пухлый, с румянцем во всю щёку. Ему явно было не по себе, и на Мулан так и накатило сочувствие. Она могла вообразить, как красны её собственные щёки, если не от румянца, так от долгих часов в дороге под палящим солнцем. Рядом с ним стоял призывник ростом повыше. Он что-то сказал полному юноше, а затем расхохотался, продемонстрировав щель между передними зубами и на миг показавшись совершенным мальчишкой. Мулан стояла позади них молча и старалась не подслушивать.

Но тут ещё один парень, на пару лет постарше, влез перед Мулан. Пропустив мимо ушей её недовольное бурчание, он встал едва не вплотную к двум мальчишкам. Изо рта у него торчала длинная травинка. Вынув её, он пощекотал ухо полного мальчика.

– Я Сверчок, – говорил тот.

– Луньвэй, – представился другой новобранец.

Сверчок кивнул.

– Моя мать говорит, что я родился… – он запнулся и поднял руку, чтобы смахнуть надоедливое «насекомое», щекочущее его ухо.

Стоящий позади новобранец подавился смешком. К нему подошёл приятель и указал на травинку: мол, продолжай. Мулан следила за парочкой через сощуренные глаза. Сверчок им ничего не сделал. Почему они дразнят его?

Ничего не замечая, Сверчок всё болтал. Голос его звучал дружелюбно и искренне.

– Она сказала, что я родился под счастливой… – Щекотание стало ещё более наглым, и в этот раз Сверчок хлопнул посильнее. Но только вместо мухи он случайно ударил Луньвэя.

– Ух! – воскликнул тот, прижав к щеке ладонь.

За ними двое задир покатились от хохота. Затем, оттерев Сверчка и Луньвэя, они заняли их место в очереди. Мальчики, пытаясь удержаться на ногах, столкнулись друг с другом.

Боясь, как бы и её не снесли, Мулан отступила в сторону. Однако она не заметила ополченца, который подошёл после неё. Вскрикнув, она налетела на него и свалилась на землю.

Пару мгновений она лежала неподвижно, просто переводя дух. А затем увидела протянутую ей руку.

– Извини, головастик, – сказал ополченец. – Виноват.

Мулан прилагала все усилия, чтобы не покраснеть. Молодой человек, стоявший перед ней, был высокий, худощавый и очень красивый. Его глаза лучились добротой.

Он снова протянул ей руку.

Растерявшись перед красивым лицом новобранца и обращённой к ней обаятельной улыбкой, Мулан чуть не опёрлась на протянутую руку. Затем она застыла. «Головастик!» – вот как он назвал её. Смущение с запозданием ожгло её. Всё принимало именно тот оборот, о котором предупреждал Скаш. Её не принимают всерьёз.

Проигнорировав протянутую руку, Мулан неловко поднялась. Затем положила руку на рукоять меча. Но ладони у неё были потные, а пальцы дрожали, и, вместо того чтобы быстро выхватить меч, Мулан мучительно замешкалась, пытаясь вытащить его из ножен. Но вот она высвободила меч и, подняв, нацелила на горло ополченца, точно так, как Скаш.

– Оскорбишь меня ещё раз, – проговорила она старательно низким голосом, – и ты отведаешь остриё моего меча!

В одно мгновение добродушие пропало с лица мужчины. Прежде чем она даже услышала свист меча, она почувствовала его остриё на своём горле. Мулан сглотнула. Быть может, она чуточку поспешила. Скаш не говорил, что делать, если у другого человека тоже есть оружие.

– Опусти свой меч, – сказал новобранец.

– А то что? – Мулан собиралась взять жёсткий тон, но даже в её собственных ушах голос прозвучал жалко.

Мулан чувствовала на себя взгляды Сверчка и Луньвэя, а также двух задир. Она знала, что они переводят глаза с неё на молодого мужчину перед ней. До неё донёсся чей-то шёпот: «Хонхэй», и несколько голосов повторили это имя. Её рука дрожала, и ей хотелось опустить меч, но это было невозможно. Не раньше, чем другой ополченец, точнее Хонхэй, опустит свой.

Краем глаза она увидела приближающегося человека. Он был в возрасте, лицо его несло отпечаток опыта прожитых лет. Движением столь молниеносным, что Мулан и моргнуть не успела, её рука оказалась заведена за спину. В следующее мгновение меч покинул её ладонь, а выпущенная рука повисла. Рядом в ней Хонхэй растирал свою руку, глядя на упавший меч.

– Я ваш командующий Тун! – проорал мужчина. – Драки недопустимы. Вам ясно? – он нацелил на юношу ледяной взгляд.

– Да, командующий, – мгновенно отозвался новобранец.

Командующий повернулся к Мулан и повторил свой вопрос. У Мулан перехватило горло. Она кивнула.

– Вслух, солдат! – приказал командующий Тун.

– Да, командующий, – сказала Мулан.

Хонхэй подобрал свой меч и бросил на Мулан хмурый взгляд. Ну и кашу она заварила. Вместо того чтобы завести друзей, она уже нажила врагов.

Отдавая Мулан её меч, командир выхватил взглядом надпись на клинке. На его лице промелькнуло узнавание, и он взглянул на неё с новым интересом.

– Твоё имя, солдат? – спросил он.

– Хуа Дзюн. – ложь легко соскользнула с языка Мулан.

– И это меч твоего рода? – спросил командующий Тун.

Мулан кивнула, а затем вспомнила, что командующий требует слов.

– Он принадлежит моему отцу, Хуа Джоу, – сказала она.

Долгий миг командующий переводил взгляд с меча на Мулан, и хотя его лицо оставалось спокойным, глаза горели чувством. Затем, приметив её босые ноги, он кивком указал на палатку позади себя.

– Иди, раздобудь себе обувь, – велел он. И, прежде чем Мулан успела ответить, командующий Тун зашагал прочь и исчез в вареве лагерной жизни.

Мулан проводила его взглядом. Когда он исчез из поля зрения, она шумно перевела дыхание, которое до сего момента сдерживала. Командующий мог наказать её и даже отослать прочь. А вместо этого он проявил к ней интерес – ну, точнее, к её родовому имени. Конечно, в том, что у неё уже есть враги среди других новобранцев, хорошего мало, но в результате стычки она хотя бы обзаведётся башмаками. «И в самое время», – подумала она, глядя на разбитые в кровь ноги.

Мулан собрала свои вещи и направилась к шатру, отведённому под обмундирование. Чем большее расстояние будет разделять её и Хонхэя, тем лучше. У Мулан было чувство, что, сложись обстоятельства иначе – в другом мире, – она нашла бы в Сверчке друга. Но она не собиралась медлить, чтобы проверить, верна ли её догадка. Сначала она получит башмаки, а потом уже подумает, что теперь делать. Она так тревожилась о том, как выжить на войне, что ни разу не задумалась, как выживет в тренировочном лагере.

Пока Мулан отыскала пару башмаков себе по ноге, а также обмундирование новобранца, которое было ей лишь на пару размеров велико, уже стемнело. Выйдя из шатра, она отправилась искать свою казарму. Шатры были похожи один на другой, и она кружила по лагерю, наслаждаясь темнотой и одиночеством. Проведя несколько недель совсем одна, она, очевидно, привыкла к особому звучанию собственных мыслей под перестук копыт Чёрного Вихря.

Проходя мимо шатров, она кривила нос от витающих в воздухе непривычных запахов. Это была своеобычная смесь пота, немытой одежды и недожаренного мяса. Несмотря на голод, от запаха её воротило, и о том, чтобы наполнить желудок, даже думать не хотелось. Перед большими шатрами горели костры, вокруг стояли солдаты, грея замёрзшие руки, и их голоса гулко разносились в ночной тиши.

Мулан вздохнула. Ей вдруг отчаянно захотелось очутиться в родительском доме, возле сестры. Она даже и не подумала бы возмущаться, вздумай мать возиться с её непослушными волосами, свивая и укладывая пряди и бормоча себе под нос. «Твои волосы тебе под стать, просто невозможно держать вас в рамках приличия», – говорила она. Но голос её звучал мягко, а ласковое прикосновение матушкиных пальцев к плечам Мулан безмолвно прибавляло: «Я люблю тебя».

Качнув головой, Мулан прогнала мысли о доме. Какой в них смысл? Монахи сказали ей, что она должна вести себя как мужчина. А мужчины не распускают нюни. Найдя свой шатёр, Мулан проскользнула внутрь.

И тут же пожалела, что не осталась снаружи.

Перед её глазами в той или иной степени раздетые мужчины перешучивались и смеялись. Мулан почувствовала, как её лицо залило румянцем, а в горле пересохло. Двое новобранцев обменивались шутливыми ударами, оспаривая, кому достанется лучшая лежанка. Третий ополченец рылся в своих вещах, бездумно швыряя то одно, то другое через плечо. Ещё один призывник точил меч, а другой ковырял в зубах своим кинжалом.

Опустив глаза, Мулан прошествовала по палатке. Если говорить не о солдатах, шатёр был практически пуст. Единственной мебелью были восемь лежанок, выстроенных вдоль всей казармы. По большей части возле них были свалены одежда и оружие, оставленные тем солдатом, что занял себе место. Углядев одну из последних свободных лежанок, Мулан направилась к ней. Она была уже совсем близко, когда перед ней нарисовался новобранец, да так внезапно, что пальцы Мулан случайно коснулись его обнажённой кожи.

Мулан встала как вкопанная.

А в следующее мгновение кто-то налетел на неё.

Оборотившись, Мулан прикусила язык, чтобы не застонать. Это был Сверчок. И Луньвэй вместе с ним. Они, в свою очередь, воззрились на неё, подняв брови. Но прежде чем кто-либо успел заговорить, появился верзила, который задирал их ранее. Он, как и большинство, был практически голый. Заметив юных новобранцев, он расплылся в улыбке. На мгновение показалось, что он искренне рад видеть Сверчка и Луньвэя, словно они его давнишние друзья. Но обнял обоих шейным захватом и поволок в гудящую толчею буянящих новобранцев.

Торопясь убраться подальше от этого хаоса, Мулан снова попыталась пробраться к пустой лежанке. Но, похоже, удача от неё отвернулась совершенно: дойдя до лежанки, она подняла глаза и упёрлась взглядом в Хонхэя. Красавчик ополченец стоял рядом с другом, которого, как вспомнилось Мулан, один из новобранцев окликнул по имени По.

– Погляди-ка, кто здесь, – сказал По, пихая Хонхэя в бок.

Мулан посетила было мимолетная надежда, что, возможно, Хонхэй позабыл их предыдущую встречу и не станет поминать прошлое.

Но затем ополченец взглянул на неё. И помрачнел.

«Видимо, нет», – подумала Мулан. Она знала, что Скаш и Рамтиш скажут, что настоящий мужчина не извиняется. Но меньше всего Мулан нужен был недруг. Чем меньше внимания на неё будут обращать, тем лучше. Помня об этом, она уже открыла рот, чтобы извиниться, но тут по шатру прокатился громогласный окрик. Новобранцы мигом прекратили потасовку, и все глаза повернулись ко входу. Сержант Цян, их командир, стоял так, что на лицо его падала тень.

– Я велел вам выстроиться в душ! – сказал он гневно.

– Душ? – прошелестела Мулан, и у неё душа ушла в пятки.

Сержант Цян кивнул.

– В душ! Вы воняете!

Новобранцы вереницей потянулись к выходу, чтобы исполнить приказ и смыть вонючий пот, но Мулан стояла, колупая доспехи. Ей нельзя в душ. Её секрет откроется, и она попадет в переплёт. Но и отказавшись выполнить приказ, она тоже схлопочет неприятностей. Она теребила подол своей новой рубахи. У неё нет выбора. Ей придётся сбежать. Собрать пожитки, драпать домой и расплачиваться за содеянное. Больше ничего не оставалось…

– И мне нужен доброволец в ночной караул…

Мулан не колебалась. Её рука стрельнула вверх.

– Я! – вякнула она. В её голосе прозвучало совсем уж несоразмерное такому простому поручению рвение. Опустив руку, она прибавила более ровным тоном: – Я хочу сказать, я вызываюсь.

Пробираясь к сержанту, она увидела, как Хонхэй и По переглянулись.

– Смотри в оба, не зевай! – напутствовал Хонхэй довольно безучастным тоном.

По кивнул.

– Эти северные варвары едят головастиков, – присовокупил он.

Проходя мимо, он оттёр её в сторону и, широко раззявив рот, пожевал воздух. Мулан держалась как ни в чём не бывало. Она не доставит им удовольствия, показав, как задела её насмешка. Но, едва они ушли, девушка поёжилась. Шутки шутками, но она вызвалась на задание, которое ставит её на первый рубеж обороны от захватчиков.

Если бы сержант не стоял и не ждал её, она бы дала самой себе тумака. Она увязала всё глубже и вот уж воды намутила! При этой мысли её губы скривились в горестной улыбке. Воды как раз ей не намутить, только неприятностей.

Закоченевшая до костей Мулан стояла и вглядывалась в темноту за стенами казармы. Поскольку она единственная из ополченцев была на посту в башне, ей было сказано – а точнее, приказано – держать глаза открытыми и не хлопать ушами. Варвары, сообщил ей сержант, смогут увидеть её прежде, чем она увидит их. А если они прорвутся через ворота, которые она охраняет, бояться ей надо будет вовсе не их.

Первые несколько часов Мулан наслаждалась дозором. На сторожевой башне было тихо, и в первый раз с самого прибытия в лагерь Мулан смогла вздохнуть спокойно. Она дышала полной грудью, а сердце наконец забилось ровнее после, как казалось, бесконечного трепыхания и колочения. И она даже немного помурлыкала своим обычным голосом. Но по истечении третьего часа стало холодать, а ещё через час наползли облака. И не минуло и половины её дозора, как вокруг неё стеной полил дождь.

Однако не на неё.

Внезапная догадка заставила Мулан взглянуть вверх. Она застонала, увидев птицу Феникс. Она примостилась на стрехе крыши сторожевой башни, и её раскрытые крылья сложились навесом над Мулан. Мулан прищурилась. Она же сказала птице оставить её в покое. Ещё не хватало, чтобы кто-нибудь заметил, что о ней заботится это чучело.

Она сделала размашистый шаг вправо. И её мгновенно окатило дождём.

На крыше птица тоже переступила правее. Дождь прекратился.

Вскипая, Мулан шагнула в обратном направлении. Дождь стекал по лицу и до нитки вымочил одежду, однако она запрокинула голову и взглянула на Феникса.

– Я же говорила, – прошипела она, – я обойдусь без тебя.

Феникс нахохлилась, словно говоря: «Ладно, воля твоя», – а затем нарочито сложила крылья. И Мулан осталась стоять под дождём.

Ко времени, когда следующий новобранец пришёл сменить Мулан, её трясло от холода и утомления, а глаза слипались. Не доверяя собственному голосу, она кивнула и поспешила обратно в казарму. Ей не хотелось ничего, кроме как лечь и уснуть.

Но, отогнув полог палатки, она распрощалась с мечтами о ночном отдыхе. Все до единой лежанки были заняты. На некоторых лежали даже по двое. Громкие рулады храпа, перемежаемые кряхтеньем, разносились по шатру. В шатре было почти так же шумно, как если бы никто не спал, а все разговаривали. С глубоким вздохом Мулан пошла на цыпочках по узкому проходу между лежаками. Её глаза бегали из стороны в сторону, отчаянно разыскивая свободное местечко. Она прошла мимо Хонхэя и По, лежащих спина к спине. Её посетило мимолетное желание выжать им на головы свою мокрую рубашку, чтобы отомстить за подначку про головастика, но она быстро раздумала, когда Хонхэй громко крякнул. Даже во сне вид у него был устрашающий.

Она была уже готова сдаться, когда заметила узенькое местечко в самом конце шатра. Она прошла в тот угол. Оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что никто не проснулся, она сняла самые мокрые и грязные слои своего одеяния. Стаскивая мокрую ткань через голову, она поморщилась. Её плечи занемели от многочасовой неподвижности, и она с ужасом представила, как будет чувствовать себя завтра. Сняв тугую обмотку, скрывавшую её грудь, она благодарно и глубоко вдохнула. Бинты были необходимы, они защищали её тайну, но какие же они неудобные!

Оставшись в простой длинной белой рубахе, которая, хотелось надеяться, скрывала изгибы её фигуры, девушка осторожно легла. Одно блаженное мгновение Мулан просто нежилась, прикрыв глаза и позволяя своим мускулам расслабиться.

Затем лежавший рядом солдат переливисто захрапел и перевернулся. И закинул руку прямо на Мулан, припечатав её к лежанке. И, к ужасу Мулан, это был не просто безликий ополченец, это был Яо! Тот самый парень, что задирал Сверчка. Она осторожно попыталась сдвинуть его руку, но он снова захрапел и закинул на неё и вторую руку. И теперь зажато было не только её туловище, но и обе руки. Она попалась.

Мысли Мулан заметались, хотя тело её оставалось обездвиженным. Ей нужно сдвинуть Яо. Но как? Она не могла пошевелить руками и уж никак не могла допустить, чтобы он проснулся и увидел её без доспехов. Белая рубаха могла обмануть глаз издалека, но Яо был слишком близко – неуместно близко.

Тут на грани её зрения возникло перо. Оно было жидкое и блёклое. Перо принялось щекотать нос Яо. Мулан осторожненько приподняла голову. Феникс стояла на краю лежанки и хвостовым пером щекотала Яо. Он забормотал что-то во сне, попытался смахнуть перо, но Феникс продолжила щекотать. Яо чихнул. Он полуочнулся ото сна, но затем перевернулся на другой бок, спиной к Мулан, и закинул руку на солдата, лежащего с другой стороны.

Мулан облегчённо выдохнула. Найдя взглядом птицу, которая уже поскакала к выходу из шатра, Мулан нехотя кивнула ей. Быть может, ей всё же нужна помощь… изредка.

– Воровство карается смертью!

Голос сержанта Цяна гремел над учебным плацем в центре лагеря. Утро настало как-то слишком быстро, с точки зрения Мулан. Её разбудил громко раскатившийся по шатру голос сержанта, который приказал всем собраться cнаружи для оглашения распорядка. Мулан повезло: в последовавшей сумятице ей удалось прокрасться в тёмный угол и одеться. И вот она была среди сотен ополченцев и бывалых солдат, стоявших плечом к плечу, а сержант выкрикивал положения устава и наказание за их несоблюдение. Рядом с ним стоял командующий Тун и обводил взглядом ряды мужчин, выстроившихся перед ним.

– Дезертирство, – продолжал Цян, – карается смертью!

Мужчины слушали с мрачными лицами. Даже Яо понимал, что сейчас не время шутить.

– Привод в лагерь женщин или иное сношение с оными, – продолжал сержант, – карается смертью!

Мулан силилась, чтобы на её лице не отразился панический ужас. Её не отпускало чувство, будто все смотрят на неё, хоть умом она и понимала, что это не так. Произнесённые вслух слова сержанта Цяна сделали давнишний страх почти осязаемым. Она знала, что женщинам запрещено находиться в армии. Но под карой смерти? Это казалось чрезмерным.

Словно услышав её мысли, сержант Цян завершил:

– Бесчестное поведение… – он сделал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе, а затем продолжал: – карается увольнением и позором.

Новобранцы ахнули.

Сержант Цян кивнул.

– Позором для вас, позором для ваших семей, позором для вашей деревни… позором для вашей отчизны.

По лицам окружавших её мужчин и по тому, как неловко они переступали с ноги на ногу, Мулан поняла, что все думают о том же, о чём и она сама. Позор – страшнее, чем смерть.

Мулан готова была поклясться, что, вселив страх в солдат, сержант Цян повеселел. Вышагивая перед ними, он вдруг остановился и ткнул пальцем в грудь одного из новобранцев.

– Мы из каждого из вас сделаем мужчину!

Учебный плац разразился ликованиями, к которым Мулан не особо искренне присоединила и свой голос, взметнув вверх руку. Внутри у неё всё сжалось. Как это возможно – сделать из неё мужчину, если она им никогда и не была? Или, того хуже, куда повернётся её будущая судьба, если кто-нибудь узнает правду?

Мулан была измотана. После утреннего наставления их согнали на середину учебного плаца для базовой подготовки. Час за часом она и другие «мужчины» отрабатывали одни и те же боевые приёмы. Предполагалось, что они должны обороняться, прилагая минимальное усилие и используя лишь собственные руки и ноги, а также вес тела. Руки Мулан болели после махов, и она готова была поклясться, что слышала хруст в бедре во время одного особенно энергичного лягания. Однако, невзирая на боль, она не останавливалась. Другие солдаты в изнеможении валились на землю, но Мулан не сдавалась. Она чувствовала на себе взгляд командующего Туна, и это подхлёстывало её. В какой-то момент ей показалось, что тело её занемело, а руки и ноги двигались только потому, что кто-то невидимый дёргал за верёвочки. Это напомнило Мулан то, как она училась ткать на станке, и движения вдруг вошли в привычку, и она могла думать о своём.

Правда, недолго. Она оступилась и, услышав окрик сержанта Цяна, поспешила повторить движение без ошибок. Удовлетворённый сержант взялся мучить следующего новобранца в шеренге – Хонхэя.

Мулан украдкой покосилась на него. Хотя он выкладывался на полную, его движения оставались лёгкими, а лицо сосредоточенным. У Сверчка и Луньвэя дела шли хуже. Оба тяжело дышали, лица горели, со лба катил пот. Её окатило задором соперничества, и ноющее тело налилось свежими силами. Она не позволит Хонхэю обойти её. Ни телом, ни разумом.

В течение дня новобранцы передвигались из одной части лагеря в другую. Несколько часов они провели на стрельбище, стреляя в ряд плетёных мишеней, расставленных на холме. По команде сержанта солдаты должны были наложить стрелу и поднять лук. А затем выстрелить. Мулан собирала волю в кулак и впивалась взглядом в мишень. Но всё без толку. Всякий раз стрела не долетала до цели. К счастью, не ей одной пришлось непросто. Стрелы Хонхэя мазали мимо мишени, а По раз за разом срывал тетиву. Удача улыбнулась, как ни странно, лишь Сверчку. Мулан видела, как дрожали его руки, силясь удерживать лук ровно. Затем он прикрыл глаза и выпустил стрелу. Она пролетела через поле и с громким дребезжанием ударила прямо в центр мишени. Мулан встретилась глазами с Хонхэем (он выглядел не менее впечатлённым, чем она сама), и у неё на миг полегчало на душе. Быть может, не вечно ей быть в числе худших.

Тренировка продолжалась до ночи и возобновилась на следующий день, а затем снова и снова. Избегая мыться с другими солдатами, Мулан продолжала вызываться на ночное дежурство, и в результате была почти на грани изнеможения. Как только они научились выполнять серию движений и выпадов без оружия, им вручили мечи, и всё пришлось учить заново. Они продолжали тренироваться и на стрельбище под палящим солнцем; стрелы летели влево, вправо и изредка в цель. Но это было не самое сложное.

Хуже всего было святилище. Всякий день, как солнце поднималось предельно высоко в небо и предельно сильно жарило плечи, новобранцам выдавали по паре вёдер с водой. Подняв тяжёлые и несподручные сосуды на уровень плеч, они должны были карабкаться наверх. Чтобы подняться к святилищу, величественному строению на вершине каменистого уступа, нужно было одолеть несколько сотен узких каменных ступеней.

Сделав глубокий вдох, Мулан начала подъём. Первые несколько ступеней она, не сказать что легко, но осилила. Но чем выше она поднималась, тем сильнее тряслись её руки. По сторонам от неё и впереди сильнейшие из мужчин спотыкались, не справившись с заданием. Вода выплёскивалась из вёдер Мулан, ноги слабели, и наконец она опустилась на землю, побеждённая. Хонхэй, который шёл впереди и продержался дольше всех, тоже сдался. Мулан лежала недвижно, стараясь успокоить дыхание и злясь на собственную слабость.

Услышав окрик сержанта Цяна, она увидела, что остальные, побросав вёдра, спускаются вниз по ступеням, которые недавно преодолели. Спустившись к подножию лестницы, солдаты ринулись к огромному корыту с водой. Горя желанием напиться поскорее, они в нетерпении отталкивали друг друга. Мулан подошла не спеша. Подождав, пока остальные отойдут, она шагнула вперёд. И, взяв черпак, напилась.

Когда вода коснулась её губ, Мулан готова была застонать от удовольствия. Она прикрыла глаза и не заметила, что командующий Тун следит за ней. Посреди хаоса она сохранила самообладание. Прищуренные глаза командующего глядели испытующе. Хуа Дзюн оказался полной неожиданностью для него. Любое брошенное ему задание он выполнял с тихим благородством. Он никогда не жаловался, и даже ошалелый и обессиленный, никогда не сдавался. А теперь он дождался, пока другие мужчины со звериной жадностью утолили острую жажду. Только сильнейшие среди командиров обладали силой характера, необходимой, чтобы так вот ждать. Командующий кивнул своим мыслям. Хуа Дзюн стоит того, чтобы к нему присмотреться.

– Вот за такую девушку стоит побороться!

Голос Сверчка заслышался в столовой. Войдя в суматошливое помещение, Мулан обвела взглядом сидящих по лавкам солдат, ища, где безопасно будет сесть. Краем глаза она приметила Луньвэя, который, повесив голову, выходил из казармы, прижимая к груди свои жалкие пожитки. Она сглотнула. Она слышала, как прогрохотало его имя после подъёма к святилищу. Сержант Цян заметил, что он выплеснул из своих вёдер воду, чтобы облегчить себе подъём, и тотчас отчислил его. Проступок был пустяшный, зато возмездие было быстрым и жёстким. Мулан содрогалась при одной мысли, что произойдёт, если откроется её секрет.

Тряхнув головой, она снова сосредоточила своё внимание на поиске места. Увидев, что сесть можно единственно возле Сверчка и ещё одного новобранца по имени Линь, Мулан подошла к ним и опустилась на лавку, стараясь не привлекать к себе внимания. Она как раз начала есть, когда Линь достал лист бумаги. Это был рисунок молодой женщины.

– Мы были сговорены двадцать семь дней тому назад, – сказал он Сверчку. – Её зовут Ли Ли. У неё кожа белая, как молоко. Её пальцы – как нежные белые корешки зелёного лука…

Мулан чуть не прыснула. Зелёного лука? Интересно, что подумала бы Ли Ли, услышав эдакое сравнение.

– Линь у нас романтик! – провозгласил Сверчок, явно более Мулан впечатлённый красноречием друга.

Линь мечтательно улыбнулся.

– Ли Ли – моё вдохновение, – продолжал он. – Её глаза, как капли утренней росы, а волосы – как дальние горы, темнеющие под чёрными тучами…

Мулан подумала, что она не вынесет ещё одного сравнения, но тут Яо стукнул по столу кулаком, прерывая излияния Линя.

– Я люблю тех, что попышнее! – сообщил он, разражаясь громким рокочущим хохотом. Вокруг поднялся хор согласных голосов. – С сильными, широкими бёдрами! – прибавил он.

Мулан сгорала от стыда. «Неужто мужчины так говорят о женщинах?» – при этой мысли её желудок, и так уже оскорблённый отвратительным вкусом предлагаемой еды, сжался. Ей и в голову не приходило, что мужчины столь мало уважают своих будущих жён. Её всегда наставляли высоко ценить того мужчину, за которого она однажды выйдет замуж, и всегда говорить о нём с гордостью. Да и о мужчинах вообще, говоря по правде. Однако здесь, похоже, лишь «романтику» достало галантности по-доброму говорить о противоположном поле. Даже Сверчок включился в обсуждение, а Мулан полагала его порядочным человеком.

– Я люблю целовать женщин с вишнёво-красными губами, – сказал он с улыбкой и обвёл взглядом окружающих мужчин, надеясь, что его слова встретят с тем же одобрением, что и Яо.

– Выходит, у твоей матери вишнёво-красные губы, – подколол его Яо, – потому что она единственная женщина, которая тебя целовала! – Солдаты захихикали, а улыбка на лице Яо сделалась шире.

– Мне нет дела до того, как она выглядит… – начал По.

Думая, что он встанет на защиту женщин и скажет что-то хорошее, Мулан вскочила.

– Я согласен, – выпалила она.

Но следующие слова По заставили её пожалеть о своей горячности.

– Моё дело – как она готовит!

Улыбка исчезла с лица Мулан. Она вернулась к своему неаппетитному обеду и удивилась, когда её окликнули.

– Скажи нам, Хуа Дзюн, – крикнул Хонхэй с другого конца стола. Он следил за ней, пытаясь уяснить, что она думает о спорщиках и их словах. Решив растормошить её, он продолжал: – Скажи нам, каков твой идеал женщины?

Снова по залу прокатился одобрительный гул.

– Да, – выкрикивали солдаты, – скажи нам!

Мулан помертвела. Она встретила испытующий взгляд Хонхэя и прищурилась. Она знала, чего он добивается. Он хочет вывести её из себя. Но она не поддастся. Она помолчала, собираясь с мыслями, прежде чем ответить.

– Пожалуй, – проговорила она старательно низким и ровным голосом, – я ценю в женщине храбрость.

В зале воцарилась тишина. Мужчины недоумённо переглядывались. Они были сбиты с толку и разочарованы. За исключением Хонхэя. Кажется, он был заинтригован таким ответом.

Мулан упрямо продолжала, хоть и понимала, что опять ставит себя наособицу к остальным. Но ей было всё равно. Она хотела показать им, что женщина – нечто большее, чем предмет обстановки.

– И чувство юмора. – Кто-то расхохотался. – И ум! – Тут смеялись уже все. Все, кроме Хонхэя.

– Ну а как она должна выглядеть? – настаивал Сверчок.

Мулан покачала головой.

– Дело не в этом.

– Храбрая, весёлая, умная, – повторил Яо. – Хуа Дзюн вовсе не женщину описывает, он описывает мужчину! Меня!

Зал взорвался хохотом, а Мулан опустилась на своё место. Какой смысл? Это всё равно что разговаривать со стаей животных. Но когда она подняла голову, то с удивлением заметила, что Хонхэй ей улыбается. Он подмигнул. А затем, повернувшись к Яо, выкрикнул:

– Храбрый, весёлый, умный? Нет, это не ты, Яо. Определённо, не ты.

Теперь все смеялись над Яо, забыв о Мулан. Улучив момент, она выскользнула из зала. Но прежде благодарно улыбнулась Хонхэю.

В кои-то веки в казарме было тихо. Мулан присела на край своей лежанки, чтобы натянуть обувь. От малейшего усилия её мускулы взрывались болью, и как же хотелось омыть тело горячей водой в душе. Но она снова вызвалась в ночной дозор. У неё не было выбора.

Уже зашнуровывая ботинки, она услышала, как прошелестел, распахиваясь, полог на входе в казарму. Обернувшись, она увидела, что это вошёл Хонхэй. Заметив её, он широко улыбнулся. Мулан совсем позабыла о ноющих мышцах, и сердце её забилось сильнее. Хонхэй, определённо, был обаятелен, и это смущало Мулан. Странно, почему он здесь. Нужно ли сказать ему спасибо за то, что он вступился за неё? Она не совсем понимала, как поступил бы настоящий мужчина.

По счастью, долго ломать голову не пришлось, так как Хонхэй подошёл и плюхнулся на лежанку возле неё.

– Не принимай близко к сердцу, – сказал он, кладя руки под голову. – И уж тем более не обращай внимания на этого осла Яо.

Мулан позволила себе слабую улыбку. Каким-то образом, ей самой неведомым, она и Хонхэй из врагов сделались… союзниками. Ну, практически. Она вернулась мыслями к дурацкому замечанию Яо в столовой. Ей до сих пор казалось невероятным, что Яо может относиться к женщине, как к бездушному предмету, в котором ценен внешний вид, а не сила характера. А затем другая мысль пришла ей в голову. Хонхэй не сказал, как он представляет себе «идеальную» женщину. Ей стало любопытно, почему он отмалчивался.

– Ты сговорен? – спросил Хонхэй, перебивая её мысли. – Ничего, что я спрашиваю?

Вопрос застал Мулан врасплох.

– Нет, – проговорила она задумчиво. А затем сообразила, что в глазах Хонхэя сговор прибавит ей «мужественности». И поправилась. – То есть да. Был. Почти. Но не срослось.

– Везёт тебе, – сказал Хонхэй тихо.

Какое-то время они сидели молча, его слова повисли между ними. Мулан не знала, что сказать. Хонхэй полагал, что ей повезло быть помолвленным или же вывернуться из-под венца?

– Я сговорен, – сказал Хонхэй, отвечая на незаданный вопрос. – И я надеюсь, что она храбрая. И весёлая, и умная. – Он замолчал и ушёл в себя. Мулан, глядя на него, гадала, что предстаёт перед его мысленным взором. А затем он примолвил: – Потому что она выглядит, как мужчина.

Признание Хонхэя удивило Мулан. Зачем он сказал ей об этом? И что он ожидает услышать от неё? Её мучил вопрос, а что бы он подумал, если бы мог по-настоящему увидеть её? Хонхэй так погрузился в собственные мысли, что не замечал её смущения.

– Понимаешь, – продолжил он, – я не знаю, как подступиться даже к тому, чтобы научиться с женщиной разговаривать, не говоря уж о том, чтобы быть ей мужем. – Впервые с момента их первой встречи Хонхэй выглядел неуверенным в себе. Мулан, начавшая уже понемногу оттаивать к красавчику новобранцу, теперь прониклась к нему тёплым расположением.

Решив рискнуть, Мулан ответила:

– Просто разговаривай с ней, как теперь говоришь со мной.

– Если б всё было так просто, – отозвался Хонхэй. Он помолчал, и лицо его стало совсем растерянным. – А что… что, если я ней не понравлюсь?

И снова его ответ удивил Мулан. Она повернулась и наконец-то как следует поглядела на него. Его глаза невидяще уставились в потолок, грудь поднималась и опускалась в ритме медленного и ровного дыхания. И всё же Мулан видела, что он глубоко озабочен. Говоря начистоту, он казался уязвимым.

– Понравишься, – сказала Мулан, и голос её прозвучал намного мягче, чем она сама ожидала.

Хонхэй медленно перевёл взгляд на неё. Их глаза встретились, и одно притихшее мгновение ни один из них ничего не говорил, и воздух звенел невысказанным переживанием.

Стряхнув наваждение, Мулан прокашлялась. Она понятия не имела, что только что произошло, но чувствовала, что пора перевести разговор в более безопасное русло.

– Ну, то есть это мне кажется, что ты ей понравишься, – повторила она, на этот раз старательно ровным тоном. – Кто их разберёт, этих женщин… – прибавила она, пожав плечами, и заговорщически подмигнула.

Хонхэй, ничего не ответив, сел. Опустив ноги на пол, он пересел поближе. Мулан инстинктивно отпрянула. Что он делает? Почему он придвинулся? Он же не… Он наклонился ещё ближе. Сделал вдох, и на мгновение Мулан была убеждена, что он собирается её поцеловать.

Затем он отшатнулся от неё.

– Тебе пора подумать над тем, чтобы разок пропустить дозор и помыться, – сказал Хонхэй. – Ну, ты, парень, воняешь! – Встав, он хлопнул её по плечу и вышел.

Мулан застонала. Какой позор! Подняв руку, она нюхнула подмышку. И снова застонала, даже громче, чем прежде. Хонхэй прав. Она воняет. Воняет, точно как мужчина.

Что-то изменилось. Начало было положено тем случаем в столовой и приумножено разговором в спальном шатре. Между Мулан и Хонхэем медленно крепла дружба. Дружба, перевитая чем-то, чему Мулан не могла подобрать названия, однако явственно ощущала. Перестав опасаться Хонхэя, она охотнее проводила время в столовой и спальне, поскольку знала, что у неё есть союзник.

Во время тренировок их отношения тоже приняли новый оборот. И сержантам, и солдатам сделалось ясно, что среди всех новобранцев Хонхэй и Мулан подают наибольшие надежды. От Хонхэя сразу ждали многого. Он и сложён был как воин. А вот Мулан стала для всех полной неожиданностью. Она никогда не была ни первой, ни самой быстрой, однако неизменно выполняла все задания, причём с непременным тихим достоинством, и на неё все невольно обращали внимание. К тому же со временем и она окрепла.

Мулан стояла посреди учебного плаца, держа перед собой копьё. Сегодня новобранцы перешли от упражнений с шестами к тренировочным поединкам с настоящим оружием. Мулан и Хонхэй машинально повернулись друг к другу. Когда сержант Цян одобрил выбор их кивком, они подняли копья.

И начали бой.

Ударить. Парировать. Ударить. Парировать. Всякое движение Хонхэя Мулан предвидела и встречала, поднимая собственное копьё в уверенном и выверенном ритме, в который Хонхэй вплетал свои движения. Темп нарастал, они двигались всё быстрее. Мулан во вращении ушла от удара ногой Хонхэя. Хонхэй блокировал её ответную атаку. Они обменивались ударами, движения их были наполнены странной красотой. Они сходились с равной сосредоточенностью, не отводя друг от друга глаз.

Не замечая, что все вокруг перестали сражаться, уставившись на них, Мулан и Хонхэй продолжали вести поединок. Сильнее, быстрее, яростнее сражались они, и каждый делал всё возможное, чтобы вынудить другого сделать ошибку. Солдаты подзуживали поединщиков. Услышав шум, командующий Тун появился из своего шатра и встал возле сержанта Цяна. Переглянувшись с сержантом, командующий впился взглядом в Мулан. По её лбу стекал пот, и, хотя от командующего не укрылось, что у неё начали подрагивать плечи, на лице её застыло прежнее выражение сосредоточенности.

Мулан повернула копьё, застав Хонхэя врасплох. Он, споткнувшись, отступил, и на мгновение казалось, что преимущество оказалось на стороне Мулан. Однако ответным плавным ударом он прижал копьё Мулан к земле.

Воздев руки и испустив победный клич, Хонхэй не видел, как Мулан нагнулась и подхватила копьё. Также не заметил он решимости и стремления, преисполнивших её лицо. Ничто, однако, не ускользнуло от командующего Туна. Увидев выражение на её лице, он про себя пожелал ей удачи.

С возгласом Мулан бросилась на Хонхэя. Неистовство атаки было таким, что юноше ничего не оставалось, как уйти в оборону и поднятым перед собой древком встретить вращение копья Мулан. Крича, она подбежала к нему и прыгнула…

На миг она словно зависла в воздухе, будто вознесённая на крыльях. Затем смазанным от скорости движением нацелила копьё вниз. Копьё с треском ударило о копьё, Хонхэй охнул, и древко вылетело из его руки. Мужчины разразились одобрительными возгласами, однако Мулан прыгнула снова, в этот раз так вертанула в воздухе, чтобы, выбросив ногу, ударить по всё ещё летящему копью. Со стремительной яростью она ударила по тупому концу копья и со свистом, скоростью и силой послала его в полёт. Копьё гулко вонзилось в стоящий рядом шест и замерло, глубоко застряв в древесине.

Мулан приземлилась. Коснувшись земли, она ударила копьём в почву. Мужские крики стихли. Все стояли, раскрыв рты, и переводили взгляд с Мулан на Хонхэя и обратно.

Отдышавшись, Мулан почувствовала, как возбуждение покинуло её. Постепенно она почувствовала обращённые на неё взгляды солдат. Она смутилась. Она позволила жажде победы и невысказанным чувствам к Хонхэю овладеть ею. Она утратила контроль и привлекла к себе нежеланное внимание. А это было ей менее всего нужно, особенно теперь, когда она наконец почувствовала, что её приняли.

Не поднимая глаз, Мулан смятым шёпотом принесла свои извинения Хонхэю и, опустив голову, поспешила прочь. Позади стояли мужчины, ошеломлённые до бессловесности. Все они задавались одним вопросом: что же им только что довелось увидеть?

Всякий раз, закрывая глаза, Мулан видела, как летит, вращаясь в воздухе, и ощущала грохот своего приземления. Она припоминала, как глядели на неё другие солдаты: кто с изумлением, кто с восторгом, кто с тревогой. Но более всего ей вспоминался взгляд Хонхэя, этот взгляд врезался ей в память. Он был удивлён. Словно он никогда не думал, что она может одержать над ним верх. И она не могла решить, что чувствует: гордость или обиду. Как бы то ни было, его взгляд преследовал её.

Она так и не понимала, что на неё нашло. Её тело начало двигаться по собственной воле. Словно что-то перевернулось, и разом вся военная наука и упорные тренировки сложились воедино. Но стояло за этим и нечто большее. И оно было глубже и сильнее её самой. В тот миг, когда она, летя и вращаясь, крутанула копьё так легко, словно оно было продолжением её собственной руки, Мулан охватило то же чувство, которое владело ею в тот далёкий день, когда она гналась за курицей через всю родную деревню, а затем упала с крыши. Тогда, как и теперь, она не могла объяснить, что нашло на неё.

И это её пугало.

И вот она, растянувшись на лежанке, уговаривала себя закрыть глаза. Но при малейшем движении её изводил противный запах собственного тела. Ей необходимо помыться и отдохнуть. Спустив ноги на землю, она схватила чистую одежду и на цыпочках прокралась мимо остальных солдат прочь из казармы.

Все разошлись по своим шатрам спать, и лагерь был тих и безлюден. Её ноги ступали почти беззвучно, она только что не летела к озеру на границе лагеря. Яркая луна освещала водную гладь. Мулан заулыбалась при виде чистой воды.

Быстро глянув через плечо, чтобы убедиться, что вокруг никого нет, Мулан разделась. Свалив одежду в кучу, она скользнула в ледяную воду.

С её губ сорвался блаженный вздох. Вода смыла грязь с кожи и охладила разгорячённые мышцы. Погрузившись под воду, она ушла в тишину. Долгий миг она парила между илистым дном и водной поверхностью, чувствуя, как замедляется коловращение мыслей. Здесь, в тишине, она снова была просто Мулан. А не Хуа Дзюн, готовый вылезти из кожи вон, чтобы показать себя. Она и не замечала, как гнетёт её притворство, пока не ослабила контроль над умом и телом.

Когда воздух закончился, она позволила своему телу всплыть на поверхность. Не открывая глаз, она раскинулась, чувствуя, как на воздухе высыхает вода на щеках. Волосы отяжелели от воды, и кожу головы неприятно стянуло. Мулан завела руку к пучку, чтобы распустить волосы. Но, едва её пальцы коснулись длинных чёрных прядей, над водой пролетел голос:

– Хуа Дзюн!

Глаза Мулан распахнулись. Скользнув взглядом по берегу, она увидела Хонхэя.

– Нам надо поговорить! – крикнул он, скидывая одежду.

Мулан запаниковала. Она разом погрузилась в воду и отвела глаза от Хонхэя. Он быстро и без всякого стеснения избавлялся от одежды.

– Я пришёл сюда побыть в одиночестве… – крикнула Мулан над плеском воды, пытаясь отплыть подальше. Она отчаянно шарила взглядом, ищя, чем можно прикрыться.

Хухной пропустил её протесты мимо ушей. Прыгнув в воду, он подплыл к ней.

– Что это было сегодня? – вопросил он, взрезая ударами воду. – Ты был невероятен.

– Я не хочу об этом говорить, – сказала Мулан, поворачиваясь к нему спиной.

Остановившись в метре от неё, Хонхэй развернулся в воде вертикально. Видя, что Мулан не поворачивается к нему, Хонхэй подплыл с другой стороны, желая оказаться с ней лицом к лицу. Однако и она отворотилась, снова подставив ему спину. Он не сдавался.

– Научи меня. Покажи мне, что ты сделал.

Мулан покачала головой.

– Оставь меня в покое, – повторила она. Слова прозвучали жёстче, чем она ожидала. Но Хонхэй не смутился.

– Почему? – спросил он. – Что с тобой такое? Я думал, мы друзья.

– Я тебе не друг! – вскричала Мулан. Её голос отразился от воды и эхом вернулся к ней. Она поёжилась. Она не хуже Хонхэя знала, что это неправда. Они были друзьями. Или, во всяком случае, становились друзьями. Бросив взгляд через плечо, она увидела растерянность в глазах Хонхэя. Она знала, что обижает его, но ведь она пыталась защитить его. Он не должен узнать её секрет. Это покроет позором их обоих.

Мулан продолжала молчать, напряжение нарастало, и наконец растерянность Хонхэя обернулась гневом.

– Тогда скажи это, глядя мне в глаза, – потребовал он. Мулан ничего не сказала. – Я никуда не уйду, пока ты не посмотришь мне в глаза и не скажешь, что мы не друзья.

Мулан сглотнула. Она знала, что Хонхэй не шутит. Он не сдвинется с места, пока она не повернётся к нему.

Но что ей было делать? И вдруг Мулан увидела, как по поверхности воды скользнул белый отблеск. Подняв глаза, она увидела Феникса. Птица сложила крылья и спикировала к воде. Она с плеском вонзилась в воду позади Хонхэя.

Хонхэй обернулся на звук. Он всматривался в озеро, пытаясь разглядеть что-нибудь в толще воды. Но нырок Феникса взбаламутил воду, подняв ил со дна.

– Что это было? – вопросил Хонхэй, тревожно скользя взглядом по водной глади. – Под водой что-то есть! – Он выпучил глаза и вскрикнул, когда Феникс-птица ущипнула его за ногу. Не пытаясь разглядеть, что укусило его, Хонхэй повернулся и стал яростно грести к берегу. Выбравшись на твёрдую почву, он схватил свою одежду и умчался без оглядки.

Глядя, как он убегает, Мулан облегчённо выдохнула. Она едва не попалась. Она содрогалась при одной мысли, что могло случиться, если бы не Феникс. И, словно услышав её мысли, птица вынырнула перед ней.

Приглаживая пёрышки, Феникс-птица бросила на Мулан полный самодовольства взгляд, словно говоря: «Не часто птице выпадает возможность так повеселиться». Мулан рассмеялась.

– Спасибо тебе, – искренне поблагодарила она. Птица поднялась в воздух и, заговорщически подмигнув, улетела вслед за Хонхэем в направлении лагеря.

Мулан вздохнула. Феникс-птица помогла ей в этой передряге. Но как ей поступить, когда она увидит Хонхэя утром? Он расстроен, а к утру обида обернётся гневом. А её дела в лагере только-только пошли на лад. И вот она устроила эту нелепую штуку с копьём… а теперь ещё и это! Горбатого могила исправит! Она снова вздохнула. На этот раз она заварила крутую кашу – и ей придётся заплатить сполна.

Мулан показалось, что едва она успела глаза сомкнуть, как раздался возглас к побудке. Сдержав стон, она сползла с лежанки. Вокруг неё другие солдаты спешно набрасывали одежду и доспехи, шнуровали ботинки и хватали разные вещи. Приметив Хонхэя, Мулан склонила голову, избегая прямого взгляда.

Однако в шатре было так тесно, что избегать кого-то было просто невозможно. Подойдя к расставленным рядком башмакам, Мулан нагнулась и, задев плечом Хонхэя, только что не вскрикнула. Она отскочила и уже собиралась отступить к своей лежанке, когда по казарме прокатился голос сержанта Цяна.

– Хуа Дзюн! – крикнул он. Мулан резко выпрямилась и развернулась. – К командующему Туну!

Мулан вышла из палатки, успев, однако, встретиться взглядом с Хонхэем. Она не готова была поручиться, но ей показалось, что в его сердитых глазах промелькнуло сочувствие. Но искорка тут же утонула в холодности. У неё опустились руки. А она чего ожидала? Что Хонхэй разом простит ей давешнюю грубость только потому, что сейчас, возможно, решится её судьба?

Повесив голову, она прошла через лагерь к шатру командующего Туна. Ранг дозволял ему роскошь – личные покои, однако обставил их командующий просто и скромно. Мулан с порога обратила внимание на скупое убранство и то, что на лежанке будто бы и не спали вовсе. Командующий Тун был солдатом. Сон подождёт, пока не будет выиграно сражение.

Командующий сидел за письменным столом и обернулся, услышав шаги Мулан. Он жестом велел ей приблизиться. Затем, отложив кисть, он положил ладони плашмя на стол. Мулан боролась с желанием обратиться в бегство.

Наконец он заговорил:

– Я присматривался к тебе, Хуа Дзюн, – начал он. – Ты тренируешься в полную силу – и явно со всей душой. – Он помолчал, взвешивая дальнейшие слова и примеряя воздействие. – Однако что-то сдерживает тебя. Кажется… будто ты что-то скрываешь.

Мулан почувствовала, что открывает рот, как выброшенная на сушу рыба. На что он намекает? Что он знает? Она застыла, не зная, как поступить. Она боялась, что в любую минуту в шатёр могут ворваться солдаты, чтобы выволочь её прочь с позором.

– Командующий… – промолвила она.

Не осознавая точность нанесённого удара, командующий прервал её поднятием руки.

– Я почувствовал это уже в тот миг, когда встретил тебя, а теперь я уверен. – Командующий Тун продолжал: – Видишь ли, и у меня есть секрет… – Он посмотрел Мулан прямо в глаза. – Я знаю твоего отца. – Видя её удивление, командующий Тун кивнул. – Мы с Хуа Джоу сражались вместе. Он был великолепным солдатом. На тебе, Хуа Дзюн, я вижу тень его меча. Вероятно, тень эта тяжким бременем лежит на твоих плечах.

Склонив голову, Мулан не смела встретить взгляд командующего. Она не хотела, чтобы он видел залившее её лицо чувство. Он и не догадывался, насколько верны его слова, хоть и иначе, чем ему думалось. Любовь отца, а не его тень, была её бременем. А также правда, которую она не могла высказать.

Видя в её молчании согласие, командующий Тун продолжал:

– Ты не можешь позволить отцовскому наследию сдерживать тебя. Тебе нужно дать волю твоему дару.

Дару? В растерянности Мулан позабыла свои горести и подняла голову.

– Командующий? – переспросила она.

– Твоя энергия ци, Хуа Дзюн, – отвечал командующий Тун. – Она сильна. Почему ты скрываешь её?

И снова Мулан потеряла дар речи. Ци. Жизненная сила, что течёт в каждом живущем. Она слышала, отец иногда говорил, что в том и ином воине сила ци мощнее, чем в других. Ци позволяет этим воинам быть стремительнее и отважнее в бою, а ещё двигаться с такой плавностью и мощью, что временами кажется, будто они словно парят в воздухе. Не думает же командующий, что у неё есть подобная сила ци? Но внутри её разгоралась крошечная искра. Это многое объясняет. Феникс. Её бой с Хонхэем. Но что, если… что, если командующий Тун не ошибается? Она не смела выдать ничего из произошедшего с ней, ведь тогда она рисковала выдать всё.

– Я… я не знаю, – проговорила она.

Чувствуя её внутреннюю борьбу, командующий Тун понимающе кивнул.

– Мы явим её. Позволим ей расцвести. Истина никогда не причиняет той боли, которую приносит изобличённая ложь. – Кивком он отпустил Мулан.

Она вышла на ватных ногах, а в ушах её гремели слова командующего. Он не угадал её секрета, но каким-то образом открыл нечто, намного более глубокое.

– Ци пронизывает всю вселенную и все живые существа.

На следующее утро после их разговора командующий Тун созвал всех новобранцев на учебный плац. Выстроив их кольцом вокруг себя, он начал медленно выполнять серию замысловатых движений, не переставая при этом говорить. Новобранцы смотрели, не отрывая глаз, заворожённые тем, что тело командующего как будто составляло единое целое с его оружием. Его меч стал продолжением его руки, его ноги, точно корни дерева, крепко врастали в землю, а затем, взмывая, казалось, делались легче пёрышка. По его знаку Мулан и остальные принялись повторять его движения.

– Мы все рождены с ней, – продолжал командующий Тун, – но наиболее радетельным дано глубоко соединиться с ци и сделаться великими воинами.

Мулан сосредоточилась, позволяя телу двигаться по собственной воле. Голос командующего омывал её, подобно воде в озере, и звучал столь же успокоительно.

– Умиротворённый, как лес, – говорил он. – Однако пламенеющий внутри.

Взмахивая рукой, Мулан снова и снова повторяла простейшие движения. Она упражнялась всё утро и поздно ночью, когда стояла в дозоре. А когда её смена подходила к концу, она шла на берег озера и тренировалась при свете луны. С каждым взмахом меча она ощущала, как её ци крепла. Она распускалась, словно листья магнолии, что росла на берегу озера. Чувство это было воодушевляющим и немного странным, как будто что-то совершенно новое было отчего-то дивно знакомым.

В последующие дни тренировки ополчения делались всё более напряжёнными. Поначалу это было едва заметно. Каждая сессия приросла на несколько минут. В командах сержанта Цяна зазвучала сталь. Напряжение нарастало, когда стало ясно, что они готовятся уже не к возможному, а к скорому сражению.

– Жужаньская рать колоссальна, – предостерегал сержант Цян, пока Мулан и остальные выполняли серию упражнений с мечом. – Они безжалостны и непредсказуемы. Однако материальную силу не обязательно встречать равной силой. Воин поддаётся силе и перенаправляет её. – Он остановился перед Мулан. Она смотрела прямо, не позволяя ему себя устрашить.

Со времени её разговора с командующим Туном Мулан и думать ни о чём не могла, кроме ци. Она была охвачена ею. Напитываема. Гонима. Каждую свободную минуту она пыталась сосредоточиться на ней. Слова командующего были искрой, из которой разгорелась её решимость. После той беседы она поняла, что её долг перед отцом – сделаться лучшим воином. Если она не будет к этому стремиться, всё, что она сделала, будет бессмысленно. И вот день за днём и ночь за ночью она упражнялась. День ото дня и ночь от ночи она делалась сильнее.

В лунном свете на берегу озера её тело привычно двигалось в последовательности боевых приёмов. В голове её звучали слова сержанта Цяна. «Неблагоприятное обстоятельство можно повернуть во благо», – твердил он, пока солдаты делали выпады с мечом, взмахивали копьём или поднимали щит в оборону.

Её беспрестанные тренировки и напряжённое сосредоточение не остались незамеченными. Она чувствовала, что и командующий Тун, и сержант Цян смотрят на неё чаще, чем на кого-либо. Но её сердце больше не сжималось в тревоге. Её наполняли храбрость и сила, о которых она и не подозревала прежде.

Лишь одно упражнение по-прежнему ей не давалось.

– И малая доля может сдвинуть дюжину пудов, – напутствовал сержант Мулан вместе с прочими новобранцами, когда те подошли к ступеням, ведущим к святилищу. Все замерли, как один, обратив глаза к поставленной цели. На земле возле Мулан стояли два ведра, наполненные до краёв водой. Перед ней другие солдаты уже подхватили свои вёдра и преодолевали первые ступени. Мулан ждала. Слова сержанта Цяна звенели у неё в голове.

– И малая доля может сдвинуть дюжину пудов, – шепнула она сама себе. Прикрыв глаза, она собралась. Она почувствовала, как по жилам привычно хлынула энергия – она сопряглась с ци. Стоны и кряхтенье других мужчин исчезли. Она ощущала только лёгкий ветерок, овевающий её щёки. Не открывая глаз, она представила себя на крыше святилища. Она припомнила ощущение покоя, наполнявшее её под деревом магнолии. Настроившись на это чувство, она открыла глаза.

Нагнувшись, она взялась за ручки вёдер и подняла их. Вёдра казались легче, чем в первые разы, когда она выполняла это задание, – силовые упражнения не пропали даром. Однако она знала, что важны не первые шаги, но выносливость, без которой не подняться к вершине. Ступень за ступенью, она начала взбираться.

Идущие перед ней ополченцы замедляли шаг. Один за другим они начали падать. Сначала Сверчок осел на ступень с залитым слезами лицом. Затем По, который бросил вёдра и просто лёг ничком, сдавшись. Следующим отступился Яо. Вне себя от гнева, он отшвырнул свои вёдра, и деревянные кадки раскололись при ударе о скалы.

Однако Мулан продолжала подъём. Её шаг оставался уверенным, а плечи были неподвижны. Ни в одном из вёдер вода не плескала через край, но лежала ровной гладью. С каждым шагом она словно становилась сильнее. Лицо её оставалось сосредоточенным, даже когда она проходила мимо павших товарищей.

Вскоре остались лишь она и ещё один новобранец – Хонхэй. Он опережал её на несколько шагов. Лоб Хонхэя был покрыт испариной, а вёдра опускались всё ниже к земле. Лицо его выражало собранность, как и лицо Мулан, однако тень сомнения уже легла на него.

Мулан, впрочем, не замечала ничего. Она продолжала взбираться. Ступень за ступенью, выше и выше, собираясь с силами, и вот она поравнялась с Хонхэем – и обошла его. Идя вперёд, она чувствовала, как его взгляд буравит ей спину. Она не желала этого знать. Она была не здесь. Тело её поднималось по лестнице, руки держали вёдра, но разум скользнул в глубины. Её поддерживала мысль об отце, о матушке, о сестрёнке. И даже мысль о Феникс-птице, с которой она была неразрывно связана и которая также нашла в себе позабытую силу.

Позади тело Хонхэя потерпело поражение. Он опустился на ступени. И теперь осталась одна Мулан. На неё глядели и Хонхэй, и командующий Тун, и сержант Цян, и все остальные, а Мулан продолжала взбираться по лестнице. Ступень за ступенью, всё выше и выше и наконец…

Она достигла вершины.

Долгое мгновение Мулан стояла неподвижно, только её грудь мерно вздымалась и опадала. Затем она обернулась, и глаза её расширились, обнимая головокружительный вид с вершины перед святилищем. Её глаза остановились на Феникс-птице, сидевшей на статуе недалеко от неё. Широко развернув крылья, Феникс триумфально заголосила.

Мулан исполнилась гордости. Она смогла. Она сделала то, чего не смог сделать ни один мужчина. Она, Мулан, девчонка из небольшой деревни, достигла невозможного. Она повернулась к солдатам, собравшимся внизу. И лишь тогда, увидев восхищение, уважение и изумление на их лицах, она позволила себе улыбнуться.

Мысли так и гудели в голове командующего Туна. Хуа Дзюн сумел. Он покорил святилище. За все годы, что он тренировал солдат, лишь горстке мужчин удалось выполнить это задание. И ни один из них не исполнил его с тем изяществом и целеустремлённостью, какие продемонстрировал Хуа Дзюн. Отвернувшись от храма, командующий зашагал к своему шатру. Сержант Цян шёл вровень с ним.

– Хуа Дзюн – прирождённый предводитель, – заметил сержант. Он также был впечатлён успехом солдата.

Командующий Тун кивнул.

– Да. У него, как и у его отца, душа воина. – Он помолчал, и лицо его приняло задумчивое выражение. – Но я чувствую, как что-то сдерживает его.

– Возможно, со временем он и сам преодолеет все преграды, – через минуту отозвался сержант Цян.

Командующий остановился и обернулся к своему заместителю.

– У нас не осталось времени, – сказал он. – Враг продвигается. Мы выступаем на рассвете.

Продолжать не было нужды. Кивнув, сержант развернулся и отдал солдатам приказ собраться на плацу. Несмотря на изнеможение, мужчины вскочили, выпрямились и со всех ног бросились выполнять распоряжение. Мулан пришла последней, так как ей пришлось спускаться от святилища.

Когда все ополченцы были в сборе, командующий Тун занял своё место перед ними.

– Учения не закончены, – объявил он. – Но мы живём во время войны. И мы меняемся вслед за переменой ветров. – Он сделал паузу, чтобы убедиться, что все внимают ему. Убедившись, что все слушают, он продолжал: – Мы отправляемся на защиту Горно-степного укреплённого городка.

Реакция была мгновенной. Удивление, страх и возбуждение охватили солдат. Перешёптывание волной прокатилось по рядам. Именно этого все они ждали… и страшились. Стоя позади, Мулан почувствовала, как кровь отлила от лица. Энергия и силы, которых она только что была так полна, схлынули. Одно дело успешно выполнить упражнение. Быть готовым к настоящему сражению – совершенно иное.

Командующий Тун поднял руку. Мужчины снова затихли.

– Теперь вы дадите клятву воина и поклянётесь быть верными трём столпам добродетели. – Командующий обнажил меч. Мулан вытаращила глаза: меч был как две капли воды похож на отцовский. Почуяв её взгляд, командующий Тун взглянул на неё и едва приметно кивнул: – Без каждой из этих добродетелей ваша ци иссохнет.

Один за другим ученики воинов вынули из ножен свои мечи и воздели их вверх. Когда Мулан подняла свой меч, она увидела, как блеснула на солнце гравировка. Она прочла слова, что были у неё перед глазами, а Тун произнёс их вслух:

– Верность, – выкрикнул он.

Солдаты, и Мулан в их числе, повторили слово.

– Отвага! – И снова за возгласом командующего эхом прокатились крики солдат.

Внутренности Мулан заледенели от ужаса, когда она увидела, какое слово будет выкрикнуто следующим.

– Честность! – закончил командующий Тун.

Вокруг неё солдаты громко повторили слово, их голоса были исполнены чувства и гордости. Но Мулан молчала. Как могла она принести клятву во имя истины, когда её жизнь была ложью?

На следующее утро по дороге к Горно-степному укреплённому городку мысли Мулан всё ещё кипели. Поступь только что присягнувших солдат звучала фоном к биению её сердца.

Обман тяготил Мулан больше мешка за спиной. Она больше всего на свете хотела молчать, но чувствовала, что должна признаться. Эти мужчины стали её друзьями. Командующий Тун и сержант Цян стали её учителями. Она предаёт их доверие, а, чтобы полностью отдаться полю боя, ей нужно очистить разум и совесть. Однако смолчав, она сохранит свой секрет, а иначе навлечёт на себя наказание, которое хуже смерти, – позор.

Она взглянула вперёд: там шёл Хонхэй с высоко поднятой головой и ясными глазами. «Как бы он поступил?» – спросила она себя. Но, даже задай она ему этот вопрос, что он мог бы ей посоветовать? И тут в её мыслях соткалась Феникс-птица. Желают ли её предки, чтобы она открыла, кто она? Или они хотят, чтобы она продолжила жить ложью? Когда подошло время стать лагерем, Мулан приняла решение.

Подойдя к шатру командующего, она остановилась перед входом. Она сделала глубокий вдох и постаралась взять себя в руки.

– Командующий Тун, – произнесла она, чтобы обозначить своё присутствие. – Это Хуа Дзюн.

– Ты можешь зайти, Хуа Дзюн. – Ответ командующего Туна прозвучал быстро и коротко.

Войдя в шатёр, Мулан кивнула своему командиру. Его внимание было отдано лежащему на коленях мечу. Он точил клинок ровными и вдумчивыми движениями.

– Командующий Тун, – начала она. – Есть нечто, что тяжко гнетёт моё сердце. Мне нужно признаться вам в одной вещи. – Во рту у неё пересохло, едва командующий поднял на неё свои глаза. Она открывала и закрывала рот, отчаянно ожидая, когда же с её языка скользнут правильные слова. – Это связано с тремя добродетелями… – Продолжить у неё никак не получалось.

Командующий Тун следил за её борьбой. К её удивлению, глаза его светились сочувствием, будто, видя её борение, он и сам испытывал боль. Поднявшись на ноги, командующий подошёл к ней.

– В том, чтобы бояться первой битвы, нет стыда, – промолвил он, неверно угадав причину, приведшую её к нему. – Более того, то, что ты признаёшь, что тебя гложут сомнения, свидетельствует о твоей честности.

Его слова полоснули по её уже уязвлённой совести. Честности? Но она пришла, чтобы объяснить ему, насколько она нечестна. Она покачала головой, пытаясь вернуть разговор в исходное русло и сказать то, что следует сказать.

– Да, командующий, – сказала она, – но и другие добродетели…

Командующий Тун прервал её.

– Хуа Дзюн, – произнёс он, и тон его сделался серьёзным. – Я долгие годы занимаюсь военным делом. В служении моём я всегда опирался на умение разбираться в людях. Ты хороший человек. Возможно, однажды ты сопроводишь меня в мою деревню, где я познакомлю тебя с моей дочерью.

Его дочерью? Мулан разинула рот в удивлении. Этого она никак не ожидала услышать из его уст.

– И с нашей деревенской свахой, конечно же, – завершил тем временем командующий Тун.

У Мулан подкосились ноги, когда она поняла, что предполагали последние слова командующего. Не зная, как отвечать, она поклонилась. Ей ничего не оставалось, как согласно кивнуть.

– Это великая честь для меня, командующий.

Тот с видимым облегчением улыбнулся. Мулан с удивлением догадалась, что он тоже нервничал, говоря ей такое. И от этого лживость её жизни показалась ей ещё более постыдной. Она пришла рассказать ему правду, но каким-то образом увязла ещё глубже в неурядице, выросшей из её обмана.

– Охота мне поглядеть, какое лицо будет у твоего отца, когда я сообщу ему эту новость, – сказал командующий, завершая беседу.

Выскользнув из шатра, Мулан прерывисто выдохнула. И тут же увидела, что неподалеку стоит Феникс. Птица слышала весь разговор. Её взгляд явно говорил: «Да неужто?»

– Ну а что мне оставалось делать? – прошептала Мулан.

Феникс-птица снова зыркнула на неё. На этот раз во взгляде яснее ясного читалось: «Даже и не знаю. Возможно, не соглашаться жениться на женщине».

– Благодарю тебя за поддержку, – сказала Мулан, не заботясь ни о том, чтобы говорить тихо, ни о том, чтобы смягчить саркастический тон. – От всей души.

Но Феникс-птица была права. Она не должна была соглашаться. Ей следовало открыть правду, как она и собиралась. А вместо этого она позволила лжи длиться, и ничего хуже этого и быть не могло.

По счастью, у Мулан не было времени размышлять о всё более сумбурной сумятице её положения. По возвращении в солдатский шатёр она успела ухватить лишь несколько часов беспокойного сна, прежде чем солдат разбудили и погнали маршем дальше.

Они шли пустынной степью; поросшая кустарником пустыня не давала приюта ни от ветра, ни от солнца, ни от вражеского глаза. Мулан скользила взглядом по безводному пейзажу, чувствуя, что душа её иссохла не меньше окрестных земель. Через несколько ходовых часов земля начала подниматься, а кустарники уступили место каменистому ландшафту. Вдали высился Горно-степной укреплённый городок, защищённый с одной стороны горами, однако уязвимый спереди.

Подъехав ко входу в крепость, командующий Тун поднял руку. Мулан и остальные остановились в ожидании того, когда стражники откроют тяжёлые ворота. Распахнувшись, деревянные створки явили внутренний облик городка. Он напоминал всякое другое торговое поселение под властью императора. Внутри было множество лавок, выставляющих свой товар, и построек помельче; городок был оживлённый, но не многолюдный. В стороне Мулан приметила таверну. И тут она вытаращила глаза и радостно вскрикнула:

– Чёрный Вихрь!

Под взглядами солдат, обернувшихся поглядеть, в чём дело, Мулан рванула к трактиру. Её конь стоял на привязи у входа. Услышав её голос, он радостно заржал и натянул повод, пытаясь освободиться. Мулан обхватила его руками, вдыхая знакомый и такой успокаивающий запах. Потом она разжала руки, всё ещё ласково поглаживая шею лошади, и обратила взгляд на дверь таверны. Взгляд был с прищуром. Она знала, кто находится за этими дверьми.

Похлопав Чёрного Вихря и пообещав скоро вернуться, Мулан ворвалась в трактир. И тотчас узрела Скаша и Рамтиша. Они сидели за столом, изучая карту. Монашеская одежда и бороды, казалось, сделались ещё грязнее, чем при последней их встрече. Она приблизилась решительным шагом. Заметив её, Рамтиш заёрзал на своем стуле, и лицо Мулан полыхнуло гневом.

– Помнишь того мальчишку-новобранца… – донёсся до неё шёпот Рамтиша.

Скаш кивнул.

– Хуа Дзюна, – отозвался он.

– Помнишь, как ты учил его постоять за себя и держаться так, будто он хозяин положения? – говорил Рамтиш. Скаш пробормотал что-то утвердительное, не отрывая глаз от карты. Рамтиш продолжал: – Остриё меча и всё такое прочее?

– Что с того? – раздражённо вопросил Скаш, недовольный тем, что его отрывают от дела.

– Наука пошла ему впрок, – завершил Рамтиш.

Скаш поднял голову – и встретился с яростным взглядом Мулан.

– Хуа Дзюн! – воскликнул он, подскочив на ноги и нервно заулыбавшись.

Мулан и не думала улыбаться в ответ. Как раз в тот момент, когда на пороге показались Хонхэй, Яо, По, Линь и Сверчок, Мулан взметнулась в воздух и стремительным движением лягнула Скаша двумя ногами. От души. Он повалился назад и хлопнулся об пол. Фальшивая борода, слетевшая при ударе, повисла под подбородком. Повернувшись, Мулан вперила взгляд в Рамтиша. Тот тотчас примирительно поднял руки.

– Только не в лицо… – начал он.

Но Мулан не дала ему договорить. Она прыгнула снова и на этот раз крутанулась в воздухе, прежде чем ударить Рамтиша в грудь. Его фальшивая борода тоже слетела и приземлилась на соседнем столе перед весьма обескураженными наблюдателями.

Оба вора не сводили с неё благоговейно испуганных глаз, а Мулан развернулась и вышла из трактира. Шум за её спиной говорил о том, что другие солдаты бросились поднимать Скаша и Рамтиша. К тому времени как Мулан отыскала командующего Туна, оба поддельных монаха были в колодках, их головы неловко торчали между деревянных планок.

– Разъясни нам, что произошло, Хуа Дзюн, – приказал командующий Тун, стоя посреди освещённого закатным солнцем двора. Подле него стоял командующий укреплённого городка. Сержант и остальные солдаты держались чуть поодаль и с любопытством следили за происходящим.

Мулан шагнула вперёд.

– Я повстречался с двумя этими бандитами в пути, – объяснила она, косо поглядев на них. – Они предложили мне еду и питьё и… – Голос её потерял уверенность, и она запнулась. Ей не хотелось признавать, что она купилась на обман, приняв их за монахов, и что они задурили ей голову, угостив вином. – И… – пробормотала она.

К её удивлению, Скаш встрял в разговор.

– Хуа Дзюн явил редкую щедрость духа, – молвил он, глядя на неё сквозь упавшие на лицо волосы, – предложив нам расположиться у его костра. Мы же предали его доверие.

Глаза Мулан удивлённо округлились. Скаш защищал её честь. Но почему? Какая ему в том выгода? Она оглядела его, ожидая, что он скажет дальше.

– Всё верно, – продолжал Скаш. – Мы не монахи. Вообще-то говоря, мы разбойничаем. Странное занятие, скажете вы, но это ремесло, освящённое веками. Мы, бандиты, являем неотъемлемую часть Шёлкового пути. Без нас истончится нежная ткань всего предприятия.

«Невероятно», – подумалось Мулан. Как только Скашу удаётся описывать воровство как благородное занятие. Ремесло, которое необходимо для окружающих. Бросив взгляд на командующего Туна, она увидела, что его лицо также выражает изумлённое неверие.

Рамтиш, чьё выражение Мулан не удавалось прочитать, кивнул.

– Дозвольте добавить, командующий, что мы могли забрать у паренька и его меч, но я – лично я – почёл это неправильным.

Мулан сдержала непрошеный смех. Она очень сомневалась, что дело обстояло так, как он описывал. Хоть она и не знала этих мужчин, но она готова была спорить, что меч ей оставил Скаш. Из этой парочки он казался более высоконравственным, если так вообще можно сказать о подобной швали.

Заметив, что терпение командующего и солдат на исходе, Скаш продолжил свою защитную речь.

– Посему, если Хуа Дзюн найдёт прощение в своём сердце… – Он сделал паузу и повернулся к командующему Туну: – А мудрый командующий не увидит иного препятствия к тому, чтобы помиловать нас, можно уже снять с нас эти оковы…

Командующий услышал довольно. Он поднял руку, веля Скашу замолчать. Взглянув на сержанта Цяна, он подозвал его.

– Сержант, чем карается кража коня у солдата во время войны? – спросил он.

– Смертью, – отвечал сержант Цян.

Торчащие над кандалами безбородые лица Скаша и Рамтиша побледнели. Глаза Мулан сделались совсем круглые.

– Хуа Дзюн, – сказал командующий Тун, повернувшись к ней. – Эти негодяи украли твоего коня?

Мгновение Мулан колебалась, но затем кивнула.

– Да, – сказала она.

Больше сказать она ничего не успела, потому что солдаты за её спиной вдруг закричали:

– Разведчики у ворот!

В следующий миг огромные створки распахнулись и в поселение влетели двое всадников. Их кони были в мыле, а сами они бледны, как смерть. Соскочив на землю, они подбежали к командующему.

– Бори-Хан собрал рать в более чем в полудне пути отсюда, – доложил один разведчик. – Они готовятся к сражению. Числом они значительно нас превосходят.

Солдаты зашептались.

Повернувшись к стражникам, стоящим на галерее ворот, командир крепости крикнул:

– Готовиться к осаде! – в голосе его прозвенел страх, и мужчины вокруг него встревожились.

Однако командующий Тун остался невозмутим. Он снова поднял ладонь. Разом всё в крепости смолкло.

– Нет, – бросил он командиру укреплённого городка. – Мы встретим его там, где нас не ждут. Пускай атакует стену наших копий. Кто делает первый шаг, тот властвует над врагом. – Он примолк, окинул взглядом своих солдат, долее других остановив взор на Мулан. Затем он повернулся к сержанту Туну.

– Подготовьте людей, – распорядился он.

Солдаты не колебались. Разом всё пришло в движение, готовясь к сражению. Только сержант в сомнении помедлил. Мулан увидела, как он кивнул в сторону Скаша и Рамтиша, позабытых в их оковах.

– Командующий Тун, а бандиты? – спросил он.

Командующий, захваченный полученным известием, казалось, и не услышал вопроса. Однако Мулан услышала. И увидела возможность спасти этих двух от смертной кары. Они не нравились ей, однако она не хотела, чтобы их смерть была на её совести. Шагнув вперёд, она обратилась к командующему Туну.

– Если дозволите, командующий… – начала она. Он кивком велел ей продолжать. – Поскольку враг превосходит нас числом, быть может, и эти дюжие бандиты нам сгодятся?

Удивление и одобрение мелькнули на лице командующего Туна. Он кивнул.

– Здраво мыслишь. Если они сложат головы на поле боя, по меньшей мере они сослужат нам службу. Вооружить их! – Отдав приказ, командующий отошёл. Двое солдат освободили Скаша и Рамтиша от колодок. Они не выглядели обрадованными своему негаданному освобождению.

– Вооружить их? – эхом повторил Скаш слова командующего Туна.

– Иначе говоря, на бой с жужанями? – уточнил Рамтиш. Он потряс головой, как будто хотел нырнуть обратно в колодки.

Стоящий рядом Скаш также сожалел о колодках.

– Позвольте, а все ли варианты были исчерпаны, прежде чем было принято это спешное решение? – обратился он к солдатам.

– Без сомнений, мы можем послужить вам иным образом, – подхватил Рамтиш. – И вообще говоря, мы могли бы… – он мучительно придумывал, чем же они могут помочь. – Убирать конский навоз!

– Да! – ухватился за идею Скаш. – Избыток конского навоза на поле боя – это вопрос, который слишком долго обходили молчанием…

Мулан не выдержала.

– Довольно, – сказала она. К её удивлению, оба примолкли. – Вы прикрыли меня. Я прикрыла вас. – Она обнажила меч. – Не заставляйте меня жалеть об этом. – Отворотившись, она пошла к остальным.

Уходя, она спиной чуяла одобрительный взгляд Скаша. Она сдержала мимолётную улыбку. Выносить их никаких сил не хватит, и всё же они не хуже многих. И не заслуживают смерти в колодках. Она избавила их от этой судьбы. А теперь им придётся извернуться, чтобы не сгинуть в сражении.

В жужаньском лагере воины также готовились к битве: точили мечи, перетягивали тетиву. Бори-Хан, обнажённый по пояс, совершал омовение. Этот привычный ритуал помогал ему нацелить тело и дух на грядущую схватку.

Каган был доволен. Его войско разрослось, сотни юрт с сотнями мужей усеивали бесприютный окрестный ландшафт. На это ушло больше времени, чем он надеялся, но убийством Дуба-тегина он обеспечил себе поддержку всех племен.

Теперь оставалось лишь повергнуть империю.

Услышав знакомый крик сокола, он повернулся и увидел, как птица влетела в шатёр. У него на глазах она обернулась. Крылья стали руками, когтистые лапы – ногами, и вот перед ним предстала Сяньян.

– У тебя вести из крепости? – спросил каган, не прекращая омовения.

Колдунья кивнула. Пролетав всю ночь дозором, она была явно недовольна тем, что тот уделяет ей лишь толику своего внимания.

– Новые солдаты, – отрапортовала она. – Сущие дети. Крепость падёт. Прежде новолуния царство будет в твоих руках. Ты вкусишь отмщение. Если наш план неизменен.

При этих словах рука Бори-Хана замерла, и он поднял глаза на соратницу. Ему не понравилась строптивая нотка в её голосе.

– Что угрожает осуществлению нашего плана? – спросил он и надвинулся на колдунью.

– Я должна тебе доверять, – промолвила Сяньян ледяным тоном. Она не отступила от нависшего над ней Бори-Хана и лишь выпятила грудь, будто пытаясь поспорить с ним мощью.

– Ты не смеешь мне доверять, – ответил он и с удовлетворением отметил мелькнувшее на лице колдуньи удивление. – Но у тебя нет выбора. Когда я нашёл тебя, одну, затерянную среди степей, ты жила в изгнании. Как побитая собака. Вся твоя сила без меня не имеет смысла. – Он замолчал, и его слова грозно повисли в воздухе. Он уставился на Сяньян, ожидая её ответа.

Вмиг выпущенные когти Сяньян вонзились в его горло, и он увидел гнев в глазах ведуньи. Однако он оставался спокоен. А когда заговорил, его голос звучал ровно и холодно.

– Помни, чего хочешь ты. Место, где твою силу примут без хулы и поношения, а тебя саму – такой, какая ты есть. – Он повторил слово в слово то, что она некогда доверительно сказала ему, и теперь наблюдал, как лицо ведуньи исказилось яростью. – А того, что ты жаждешь, без меня тебе не получить. И хочешь знать, почему? – Он помолчал, хоть и знал, что она не ответит. – Ни одна армия не последует за женщиной. – Он позволил своим словам отзвучать. – Доверяешь ты мне или же нет, но я твой единственный шанс.

Бори-Хан смотрел, как гнев догорает в её глазах. Сяньян знала, что он прав.

– Помни же, Бори-Хан, что и ты нуждаешься во мне, – отвечала она после недолгого молчания, по-прежнему держа его за горло.

– Я этого не отрицаю, – отвечал Бори-Хан.

Ещё мгновение они смотрели глаза в глаза. Затем Сяньян отняла когти от шеи Борихана.

– Мы довершим то, что начали, – сказала она.

На этот раз Бори-Хан кивнул.

– Да, – согласился он. – И ты проследишь, чтобы ничто и никто не встал на нашем пути.

Отодвинув её в сторону, Бори-Хан надел тунику и шагнул к выходу из юрты. Да, дело шло на лад. У него было войско. У него была колдунья. А вскоре у него будет царство.

Мулан буравила взглядом окружающий её густой туман. Солнце пыталось пронзить серую хмарь, и в результате невозможно было разобрать, что реально, а что лишь тень. Из седла Чёрного Вихря Мулан было видно разве что чуть больше, чем пешим солдатам.

Она была удивлена, когда командующий Тун приказал остановиться посреди наполненной туманом долины. Казалось, это крайне проигрышное с точки зрения стратегии место. Но, оказывается, нет. Таким образом, разъяснил им командующий, элемент неожиданности будет на их стороне. Они знали, с какой стороны наступает жужаньская рать, тогда как врагу было неведомо, что ждёт впереди.

Солнце, поднимаясь выше, рассеивало туман. Постепенно нарисовались тени. У Мулан перехватило дух, когда истаяли последние лохмы тумана и явили огромное войско, стоявшее супротив императорской армии. Жужане теснились, казалось, до самого горизонта, над ними реяли стяги десятков племен.

А впереди был Бори-Хан. Он сидел верхом на чёрном, как сама ночь, жеребце, и даже издали глаза его источали холодный расчёт. Напряжение Мулан передалось Чёрному Вихрю, и тот нервно переступил с ноги на ногу. Будучи частью кавалерии, Мулан предстояло идти в атаку в числе последних. Но это не имело никакого значения. Теперь, когда враг был перед ней, исчезла и тень надежды, что ей удастся избежать битвы.

Повернувшись, она увидела в рядах пеших воинов своих друзей: По, Яо и Линя. На их лицах не было и следа обычной самоуверенности, только мрачное ожидание. Чуть дальше Мулан углядела Скаша и Рамтиша. Без фальшивых бород и монашеских одеяний они словно сжались. На их исчерченных непогодой лицах читался страх. Мулан окатило сочувствием. Они чурались этой войны, но она завела их на неё. Она решила, что, если они выживут в битве, она найдёт способ извиниться, хотя так и не простила им кражу Чёрного Вихря.

Её глаза остановились на Хонхэе. Как ни странно, и он смотрел на неё. На мгновение их взгляды встретились. Окружающий гул словно стих: Мулан не слышала ничего, кроме собственного судорожного дыхания и яростного биения сердца. В глазах Хонхэя она увидела тот же вопрос и невысказанное извинение, которыми, наверное, был полон и её взгляд. Оба понимали, что, возможно, видят друг друга живыми в последний раз. И это понимание смело всякое соперничество и враждебность. Осталось только то, чему ни один не был готов дать имя: уважение… и что-то более глубокое. Это что-то, неподвластное словам, однако, бросило Мулан в краску, а Хонхэя заставило переступить с ноги на ногу.

По долине прокатился раскат барабанной дроби, и Мулан вздрогнула от неожиданности. Она опустила глаза. Выбросив из головы странное чувство, поднявшееся изнутри, Мулан повернулась к врагу в дальнем конце долины. Пришло время собраться.

Битва началась.

Барабанная дробь набирала темп и мощь, и первые ряды солдат империи преклонили колени. За ними ступили вперёд лучники и подняли луки. Среди них был и Сверчок, глаза его были ясны, а плечи недвижны. Мулан была впечатлена. Мальчик стал воином.

Командующий Тун воздел руку. Вся его армия, казалось, вздохнула, как один человек. А затем командующий подал сигнал. По взмаху имперского флага лучники выпустили стрелы. Высокой дугой полетели они через долину, ставшую теперь полем боя, туда, где стояло жужаньское войско.

Если командующий Тун полагал, что эта атака устрашит Бори-Хана, он вскоре узнал о своём просчёте. Жужаньский воин, не дожидаясь, пока упадут стрелы, также подал сигнал. Мгновенно барабанный бой потонул в топоте копыт сотен лошадей, и войско Бори-Хана понеслось через долину.

Лучники стреляли, не переставая. Многие стрелы находили свою цель, выбивая жужаней из сёдел, однако войско словно и не уменьшалось в размерах. Жужаньская рать была громадна. Чтобы рассеять её, одних лучников недостанет.

Тревожно ожидая сигнала командующего Туна, Мулан следила, как Бори-Хан крикнул что-то, а затем с дюжиной своих воинов отлетел от основного войска. Остальные неумолимо покатились вперёд. И тотчас командующий Тун выкрикнул свой приказ кавалерии – включая Мулан, – посылая за жужаньским предводителем. Пешие воины и лучники приготовились встретить наступающую орду, а всадники устремились за Бори-Ханом.

Грива Чёрного Вихря развевалась, Мулан скакала по долине. Она увидела, что Бори-Хан и его соратники, в которых она вдруг признала легендарных воинов-теней, заметили погоню. С возгласом один из них развернулся в седле, так что конь теперь нёс его спиной вперёд. Прямо на скаку воин-тень как ни в чём не бывало приладил и быстро выпустил одну за другой две стрелы.

Имперский солдат вскрикнул: удар стрелы выбил его из седла. Мулан даже испугаться не успела, как в следующий миг другая стрела просвистела мимо, едва не задев её. Она услышала тяжёлое падение ещё одного всадника. Но всё же кавалерия мчалась вперёд.

Когда трава сменилась каменистым грунтом, Мулан тоже наложила стрелу. Она, кажется, и не замечала очертаний гор в клубах дыма. Она смотрела только на жужаньских воинов. Всё больше вражеских солдат разворачивались на скаку, стреляя всё быстрее и быстрее. Императорские солдаты падали всё чаще. Одни были сражены стрелами, другие вылетали из седла, когда их лошади спотыкались на камнях. Пар, порождённый тёплым воздухом, поднимавшимся из вулканических расщелин, застил глаза, но Мулан ехала вперёд, хотя подле неё один за другим имперские солдаты, решив, что предводителя жужаней уже не настигнуть, поворачивали назад к полю битвы.

Вскоре Мулан осталась одна.

Чёрный Вихрь перешёл на шаг. Мулан взглянула через плечо вслед мчащимся прочь солдатам. Желание отступить вместе с ними было сильным. Но в ушах её властно звучал голос командующего Туна, именующий столпы добродетели. Как солдат имперской армии, она обязана быть преданной и отважной. Да, она не может блюсти добродетель истины, но это не значит, что она не станет сражаться за оставшиеся столпы. Отведя взгляд от зрелища бегства императорских солдат, она увидела, как впереди Бори-Хан скрылся в тумане.

Собрав волю в кулак, она пришпорила Чёрного Вихря и последовала за ним.

Мулан позволила Чёрному Вихрю перейти на рысь. За густым паром сложно было что-либо разглядеть, и Мулан опасалась того, что её большой конь попадёт в одну из расщелин, изрезавших склон. Казалось, несколько часов лошадь и всадник брели, потерянные внутри облака, хотя на деле прошла всего пара минут.

Когда пар рассеялся, Мулан охнула. Пустошь расцветилась самыми яркими красками. Алая лава изливалась из расселин и, остывая, оплывала подтёками чёрного камня. Она словно очутилась на ином свете.

Но Бори-Хана нигде не было видно.

Пронзительный крик разорвал воздух. Взглянув вверх, Мулан только и успела, что выхватить взором пикирующего сокола, как её выкинуло из седла. Она упала наземь. Завязки шлема ослабились при падении, и он, упав с головы, покатился по камням. Узел, скрученный так давно, распустился, и Мулан застонала, когда волосы пролились ей на плечи.

Поднявшись на ноги, Мулан потянулась за шлемом. Но, прежде чем она успела его подобрать, сокол приземлился перед ней. И Мулан едва поверила своим глазам, когда сокол превратился в красивую женщину. Женщина выглядела погибельно опасной.

– Ты ведунья, – проговорила Мулан, и слова застревали у неё в горле.

Женщина кивнула. Она приблизилась, оглядывая Мулан с головы до ног, её глаза остановились на доспехах, а затем поднялись к волосам, рассыпавшимся по плечам Мулан. В глазах мелькнуло что-то… догадка.

– Ты сохранила свой секрет. Молодец. Но теперь ты стоишь у меня на пути. Ты должна отступить. Ступай прочь.

Мулан вытаращила глаза, поняв, что женщина не обманулась её маскарадом. Она вскипела гневом при мысли, что её раскусила ведьма.

– Я – Хуа Дзюн, – сказала Мулан, – солдат армии императора.

Подняв меч, она ринулась на ведьму. Но Сяньян ушла от атаки. Взмах руки – и Мулан отлетела и упала навзничь. Мулан с криком подскочила на ноги. Она не позволит ведьме остановить себя. Снова она бросилась на Сяньян, и снова ведунья отмахнулась от неё.

– Твой обман подтачивает твои силы, – промолвила Сяньян, обхватывая шею Мулан своими длинными пальцами. Сердце Мулан бухнуло. Она была слаба, это верно. Однако она не покажет этой женщине своего страха. Она встретила взгляд ведуньи, и та продолжала: – Не тебе противоборствовать мне, даже войди ты в полную силу.

Подняв меч, Мулан попыталась поразить ведьму. Но Сяньян схватила клинок и отвела его вниз.

– Ты тратишь моё время, – с досадой в голосе проговорила ведунья.

Мулан в отчаянии дёрнула свой меч. К её удивлению, меч освободился, резанув ладонь ведьмы. Кровь полилась по руке, и глаза Сяньян полыхнули гневом.

– Почему ты не слушаешь? – вскричала она.

Мулан отскочила назад. Все силы уходили на то, чтобы удерживать меч перед собой. Сяньян передёрнула плечами, а затем выхватила из-за пояса нож и метнула его. Мулан попыталась отбить нож, но удар был такой силы, что меч выбило у неё из рук. Меч, вращаясь колесом, отлетел в сторону, брякнул оземь и заскользил по тонкой корке остывшей лавы, которая покрывала раскинувшееся неподалёку озеро, словно лёд.

У Мулан защемило сердце. Отцовский меч! Не может же она потерять его! И думать забыв о ведьме, Мулан рванула по лавовой коросте. Подобно льду, она оказалось более скользкой, чем представлялось со стороны, и Мулан тотчас навернулась; наст на месте падения пошёл трещинами. Она понимала, что он не выдержит её веса. Вот-вот проломится. Но она просто должна была достать меч. На четвереньках она ползла всё дальше по лавовой наледи, а вокруг неё разбегалась сеть всё новых трещин.

Позади неё на истрескавшуюся лаву ступила Сяньян, и её лёгкие шаги не потревожили даже тонкого слоя пепла, припорошившего землю. Из раны, нанесённой Мулан, сочилась кровь, алые капли падали на чёрный базальт.

Мулан дотянулась до меча. С радостным возгласом она обхватила пальцами рукоять и встала на ноги. Обернувшись, она увидела, что ведунья смотрит на неё.

– Я – Хуа Дзюн. Солдат императора…

Разговоры наскучили Сяньян.

– Я предупреждала тебя, Хуа Дзюн, – осклабилась Сяньян. – Ты умрёшь, притворяясь. – Серебряным взблеском Сяньян метнула ещё один нож. Он с лёту ударил Мулан прямо в грудь.

Мулан взметнуло в воздух и отбросило назад. Она тяжко рухнула, и кора лавы разверзлась под ней. Мулан провалилась вниз, в озеро.

Грудь Мулан горела, и она всё глубже и глубже погружалась в воды озера. Её рука, сжимавшая отцовский меч, закоченела, и силы, казалось, покинули её. Она могла лишь тонуть, скованная весом надетых на неё доспехов.

Вдруг она увидела вспышку цвета – что-то нырнуло в воду вслед за ней. Сначала Мулан испугалась, что ведьма решила её прикончить. Но у неё на глазах тень обретала форму и очертания Феникса. Подплыв к ней, птица развернулась и, обхватив талию девушки длинными хвостовыми перьями, потянула её вверх.

В следующее мгновение Мулан вынырнула на поверхность, глотая ртом воздух. Долгий миг она, примкнув глаза, лежала на твёрдом берегу озера и ждала, пока утихнет яростное биение сердца. Затем она открыла глаза.

И тотчас об этом пожалела.

Из груди у неё торчал ведьмин нож.

Он вошёл прямо, остриё проникло в доспехи Мулан. Она смотрела во все глаза, думая, что из раны вот сейчас хлынет кровь, а затем прищурилась. Подняв дрожащую руку, Мулан вытащила нож. Отведя доспехи, Мулан, к своему облегчению, увидела, что он воткнулся не в плоть, в кожаные обмотки, стягивающие её грудь.

Мулан шумно выдохнула и благодарно возопила. Сама материя её лжи, которая должна была принести ей погибель, только что спасла ей жизнь.

Она осторожно поднялась на ноги. Повернувшись, она увидела на отдалении пары шагов Феникс-птицу. Перья Феникса намокли, птица выглядела уставшей и всё же довольной. Поймав её взгляд, Мулан благодарно кивнула. И птица также склонила голову. «Как всегда, я вытащила тебя из беды», – казалось, говорил этот взгляд. И в первый раз к Мулан пришло осознание, как сильно нуждалась она в Феникс-птице и сегодня, и во время всего своего длинного пути.

Подняв с земли меч, она скользнула взглядом по гравировке и впилась в единственное слово: «истина».

– Истина, – проговорила она вслух. Истина. О да. Эта добродетель оставалась недосягаемой, хотя Мулан стремилась к ней всей душой. Но теперь следует найти истину внутри себя. Она не станет слушать ведьму и не позволит сомнению точить себя. Она должна следовать голосу сердца.

Мулан с разбега вскочила в седло Чёрного Вихря. Конь заржал, когда она пришпорила его. Позади раздался шёпот крыльев – Феникс-птица полетела за ней. Вместе они пронеслись по долине к месту боя. Её доспехи, разошедшиеся в схватке, сегмент за сегментом падали наземь. Вихрь трепал её длинные волосы. Скрывать, кто она, сделалось невозможно. Но ей было всё равно. Ведьма увидела в ней угрозу, вот и попыталась убить. Значит, она воистину сильна. Она больше не Хуа Дзюн. Она – Мулан. Она – женщина. И она – воин.

Достигнув гребня холма, она могла слышать шум битвы, разгоревшейся внизу, в долине. У края скалы Мулан натянула поводья Чёрного Вихря. Под ней имперская армия тщетно пыталась сдержать жужаней. Стоя спина к спине, отбивались солдаты от жужаньских варваров. Стрелы свистели над сражающимися, однако лучники не заботились более о том, в кого стреляют, а просто пытались выжить в бойне.

Над полем кровопролития Мулан увидела ведьму, снова принявшую обличье сокола. Она кружила над двумя армиями, и её грозные вскрики ободряли жужаней и вселяли ужас в сердца имперских солдат.

Мулан не колебалась. Пришпорив Чёрного Вихря, она помчалась вниз по склону и бросилась в бой. На скаку она подняла меч и с размаху нанесла удар. Металл встретил плоть, и по обе стороны от неё враги рухнули на землю. Она не видела, как ошеломлённо последовали за ней взгляды командующего Туна и Хонхэя, узревших ярую воительницу, вершащую то, что всем им казалось недосягаемым, – победу. Всецело во власти минуты она явилась в мареве испарений, подымающихся со дна долины, подобно миражу. Волосы облепили её лицо, а рука двигалась так стремительно, что глаз не мог уследить за ней.

Чёрный Вихрь летел вперёд, ноздри его раздувались, копыта рассыпали гром по земле. Вместе они выглядели так, словно прискакали из сказки. Достигнув сердца битвы, Мулан, собрав волю в кулак, поднялась на ноги и выпрямилась во весь рост на спине лошади. Затем с воплем она прыгнула и взлетела в воздух. На мгновение она замерла в полёте, а затем приземлилась, подняв перед собой меч.

Жужане тотчас набросились на неё. Помня свою выучку и сосредоточившись на энергии ци, Мулан безоглядно подчинилась ритму поднимающегося и опускающегося меча. Подле неё храбро сражались мужчины, которые стали её друзьями. Меч Хонхэя сразил двух жужаней одним ударом, рядом Яо, надсаживая глотку, яростно, но действенно размахивал мечом. Даже Скаш и Рамтиш усердно оборонялись, лягаясь, царапаясь и швыряя камни.

Шаг за шагом императорская армия отвоёвывала и укрепляла свои позиции. Улыбнулась ли им наконец удача или подхлестнуло их явление таинственной воительницы – кто знает. Эти несколько шагов оказались решающими. С новыми силами солдаты продолжили бой. Заметив последнюю большую группу жужаньских захватчиков, Мулан ринулась на них.

Вся группа разом повернулась навстречу приближающейся воительнице. Но Мулан даже не замедлила шага. Она бежала и, когда уже казалось, что вот-вот с разгону влетит в оставшихся жужаньских ратников, вдруг снова взмыла в воздух. Нацелив разум, она лёгкой поступью пробежала над ними, отталкиваясь то от шлемов, то от щитов захватчиков. В мгновение ока она промчалась над их толпой и спрыгнула на землю.

Жужане, вне себя от ярости, развернулись и бросились за ней.

Мулан позволила себе лёгкую улыбку. Именно этого она и добивалась. Рванув к противоположному краю долины, она взбежала по крупным каменным уступам. На другой стороне стеной стоял пар.

Порыв ветра на мгновение развеял завесу, явив громадную расселину в почве. Мулан колебалась лишь мгновение – и взлетела над ней. Позади неё пар снова наполз, скрывая трещину от взгляда.

Варвары громко взревели в ярости от того, что их жертва исчезла. Жажда крови застила им взор, и, ринувшись в погоню, они взбежали на скалу и прыгнули. Гневные крики сменились воплями ужаса: один за другим они обрушились в разлом, начинавшийся у самого подножия скалы. Трещина, созданная подземным давлением лавы, поглотила жужаней и исторгла клубы пара. В одно мгновение вражеские воины исчезли в недрах земли.

На другом краю с поднятым мечом стояла Мулан, готовая отразить новую атаку. К расселине подоспели оставшиеся силы императорской армии и так и встали, разинув рты, когда сообразили, что она сделала.

Услышав тяжёлые шаги десятков мужчин, Мулан обернулась и увидела ещё одну группу варваров, надвигающуюся с другой стороны. Она подняла меч. Но на полпути жужане разом остановились. Глаза их уставились на Мулан, а затем на окутанную паром скалу позади неё. Она поняла, что они увидели стоящую у неё за спиной императорскую армию с мечами наголо.

Тут они развернулись и обратились в бегство.

В следующее мгновение Мулан не слышала ничего, кроме гулкого биения собственного сердца. Они победили! Она победила! Они сдержали северных варваров.

Но радость победы была недолгой. Имперские войска не успели издать радостного клича, как крик сокола пронзил воздух. Взглянув в небо, Мулан увидела, что ведьма кружит быстрее, следя за трусливо убегающими захватчиками. Мулан знала, что ведунья – истинный враг. Заведя руку за спину, Мулан выхватила лук и приладила стрелу. Прицелившись, она отпустила тетиву.

Стрела взмыла ввысь. Мулан ждала, затаив дыхание. У неё на глазах сокол повернулся. Кратчайший миг казалось, что стрела найдёт свою цель. Но прежде чем стрела поразила ведьму, она разлетелась стайкой мелких птах.

Птицы заполнили небо, закрыв солнечный свет. А затем вся туча разом устремилась вниз. Птицы налетели на имперскую армию, и крики наполнили воздух. Люди пригибались, отбиваясь от птиц, но те нападали снова и снова.

– Построиться «черепахой»! – приказ командующего Туна прогремел над птичьим гомоном и человеческими воплями.

Солдаты встали бок о бок и подняли над головой щиты наподобие панциря черепахи, а Мулан воспользовалась передышкой, чтобы окинуть взглядом горизонт. Глаза её округлились: на заснеженной гряде, высящейся над краем долины, она заметила движение. На скале дюжина жужаньских лучников натягивала луки. И тут она в ужасе выкатила глаза, увидев выезжающий требушет. Один выстрел деревянной катапульты мог уложить дюжину солдат императора. Праща орудия могла вместить каменную глыбу и десятки камней поменьше. Это было мощное и смертоносное орудие.

Нападение птиц было лишь отвлекающим маневром. Имперская армия не одержала верха над врагом. Сражение не закончилось. Готовился второй приступ, и вот-вот волна захлестнёт их. Стеснённое внизу, в долине, войско командующего Туна было обречено.

Мулан приподняла руку и увидела отражённую на стали клинка гору. Мысль пронзила её.

Под прикрытием «черепахи» Мулан проскользнула за щитами. Она пронзительно свистнула, и в следующее мгновение Чёрный Вихрь прискакал на её зов. Взлетев в седло, она повернула к скальному хребту. Уносясь прочь от императорских солдат, Мулан нагнулась и подхватила имперский шлем. А затем ещё и ещё один. Удовлетворённая, она унеслась к горной гряде.

Её недавний успех был лишь игрой случая. Теперь ей понадобится нечто большее, чем удача, чтобы достичь задуманного.

Схоронившись высоко в расселине, Мулан смотрела вниз, туда, где на хребте жужаньское войско готовило новый натиск. У неё на глазах один из мужчин выкрикнул распоряжение, отослав часть солдат, вооружённых луками и стрелами, к краю уступа, пока другие укладывали большой тяжеленный валун в пращу требушета. С тяжким стоном мужчины сдвинули орудие на позицию, нацелив на долину и императорских солдат внизу.

Мулан быстро огляделась, чтобы убедиться, что всё готово. Шлемы, которые она подобрала на поле боя, лежали рядком. Чёрный Вихрь был надёжно укрыт. Она была готова. Подняв лук, она навела его на жужаней и прицелилась.

Первая стрела взмыла в воздух. Один из варваров упал на землю с удивлённым возгласом. Затем ещё один. И ещё один. Вскоре и другие солдаты заметили, что происходит. Командир обернулся и стал вглядываться в склон, на котором затаилась Мулан. Заметив имперские шлемы, он гневно завопил. Быстро выкрикнув новую серию приказов, он развернул воинов прочь от долины. Требушет также был передвинут и нацелен на гору, где, укрытая от взора, стояла Мулан.

По знаку предводителя жужане осыпали ряд имперских шлемов стрелами, не догадываясь о том, что это лишь пустая обманка. Видя, что имперским солдатам как будто ничего и не делается, жужане взъярились. И взялись за требушет. Мулан выждала, наблюдая и надеясь, что она всё верно рассчитала.

В следующее мгновение ватага варваров подожгла залитый зажигательной смесью валун, прилаженный в пращу камнемёта. Он мгновенно полыхнул. Захватчики выстрелили из катапульты.

Пока пылающий камень летел, Мулан едва дышала. Валун был огромный и тяжёлый, но, несмотря на силу, с которой он был запущен, камень, казалось, замер в воздухе. Чтобы план Мулан сработал, снаряд должен был с силой попасть точно в цель.

Валун подлетал всё ближе и наконец с оглушительным содроганием врезался в покрытый снегом горный склон позади неё. Грохот прокатился по горе и лежащей под ней долине. Императорские солдаты, с её высокой засидки казавшиеся Мулан не больше муравьёв, замерли, когда звук настиг их. Мулан ждала, прислушиваясь. Она нагнулась и приложила к земле ладонь.

И почувствовала. Это было едва приметное содрогание, но оно сказало ей, что её план удался.

Не дожидаясь, пока накатит с горной вершины лавина, Мулан бросилась бежать. Она спотыкалась и поскальзывалась на снежном насте, а земля дрожала всё свирепее – лавина набирала силу.

Когда рокот лавины сделался громче, до Мулан донеслись выкрики захватчиков, затем позади неё выросла белая стена, и возгласы сменились всполошёнными криками. Снежная волна накатила, нимало не заботясь, чьё войско погребёт под собой. Снег, столь долго недвижимый, сорвался в бег и, как освободившийся из плена зверь, пожирал всё на своём пути. Чувствуя холодное дыхание лавины у себя за спиной, Мулан побежала быстрее. Но снег не отступал. Она громко свистнула, и появился Чёрный Вихрь. Он подскакал к ней, и, прежде чем жадный язык снега лизнул её, она была в седле.

Вместе они поскакали прочь перед накатывающей под копыта Чёрного Вихря лавины. Войску захватчиков позади неё посчастливилось меньше. Пешие и стеснённые весом доспехов, они исчезли под снежной стеной.

Мулан о них не думала. Она неслась вперёд, и её снедали тревога и страх. Измыслив свой план, она позабыла об одном – управлять снегом невозможно. Она хотела, чтобы лавина погребла врагов, и так и вышло, но о том, что произойдёт потом, она не подумала. А теперь снег катился прямо на армию императора. И ничуть не замедлял своего бега.

Подгоняя Чёрного Вихря, Мулан спускалась по склону, и вот она могла уже различить лица императорских солдат. В ужасе она видела, как неуправляемо покатилась катапульта, то падая, то вставая на дыбы, и наконец повалилась с грохотом, подмяв Сверчка. Крик застрял у неё в горле, и она, не моргая, смотрела, как Хонхэй подбежал и оттолкнул требушет, освобождая друга. Отпихнув Сверчка подальше от опасности, Хонхэй едва успел подняться, как накатила снежная волна и затянула его.

Мулан не колебалась. Ударив ногами в бока Чёрного Вихря и дёрнув поводья, она развернула противящегося коня навстречу лавине. Прокладывая путь к месту, где исчез Хонхэй, Чёрный Вихрь натужно фыркал. Он с трудом держался на поверхности снега, а Мулан силилась усидеть на его спине.

Вдруг Мулан заметила торчащую из снега руку Хонхэя. Нагнувшись, она схватила его и последним усилием втащила на Чёрного Вихря. Юноша безвольно обвис, глаза его были прикрыты, а дыхание стало еле различимым. Снова повернув Чёрного Вихря, Мулан поскакала прочь. Склон делался всё более пологим, и снежный поток начал замедляться, а затем и вовсе замер.

Лавина сошла.

В наступившей тишине Мулан остановила Чёрного Вихря. Бока его вздымались, конь тяжело дышал. Он спас её – и Хонхэя. Пригнувшись, она благодарно погладила шею жеребца. А затем соскользнула на землю.

Не без труда стащила она бесчувственное тело Хонхэя с лошади. Осторожно уложив юношу, она долго смотрела, как поднимается и опускается его грудь. Он был жив. По крайней мере его она спасла.

Когда другие мужчины, опомнившись, начали окликать друг друга, Мулан в последний раз неотрывно взглянула на Хонхэя. Ей хотелось остаться с ним, пока он не оправится, но она должна была убедиться, что натиску жужаней положен конец. Она отвернулась и исчезла в тумане.

У Хонхэя болело всё. Приоткрыв глаза, он увидел, что лежит невдалеке от остальных солдат императорской армии. Голова у него раскалывалась, а когда он попытался встать, ноги едва не подкосились. Последним его воспоминанием было то, как он оттащил Сверчка подальше от беды. А затем всё накрыла белая завеса. И он не осознавал ничего до минуты, когда очнулся, лёжа на земле.

Но, во всяком случае, он пришёл в себя. Его не отпускало престранное чувство, почти воспоминание, будто кто-то помогал ему, хоть он и понимал, что такое невозможно. Какой безумец сунется в лавину? Отодвинув туманную мысль, он пошёл к командующему Туну. Подойдя ближе, он услышал возглас Сверчка.

– Кто-нибудь видел Хуа Дзюна? – спрашивал Сверчок, оглядываясь по сторонам.

Обеспокоенные расспросы Сверчка привлекли и внимание командующего Туна. Истомлённые боем глаза обежали солдат. Приметив Хонхэя, командующий Тун подозвал его.

– Ты не видел Хуа Дзюна? – спросил он.

Хонхэй покачал головой, и у него неприятно засосало в желудке. Неужели Хуа Дзюна погребло под снегом? Или его сразила вражеская стрела ещё до схода лавины?

Один из солдат издал возглас. Обернувшись, Хонхэй увидел вдали силуэт. Туман замыливал детали, но, когда фигура приблизилась, Хонхэй резко вздохнул. То была воительница, которую он видел в битве. Сомнений быть не могло. Она скакала по долине на своем громадном жеребце, и её длинные волосы текли позади неё.

– Чёрный Вихрь?

Услышав восклицание Сверчка, Хонхэй повернулся и недоумённо уставился на молодого солдата. «Чёрный Вихрь?» – повторил про себя Хонхэй. Что хочет сказать Сверчок? Чёрный Вихрь – это же конь Хуа Дзюна. Рот его удивлённо распахнулся, когда всадница нарисовалась из снежной пелены и тумана прямо перед ними. Она действительно ехала верхом на Чёрном Вихре. Но ведь если лошадь – это Чёрный Вихрь, значит, оседлавшая его женщина…

– Хуа Дзюн? – командующий Тун облёк в слова вопрос Хонхэя.

Воительница покачала головой и спешилась.

– Я – Хуа Дзюн, – сказала она твёрдо сильным, но явно женским голосом.

Хонхэй резко переводил взгляд с командующего Туна на солдата, которого он знал под именем Хуа Дзюна. Лицо командующего побледнело, а руки подрагивали, и он не сводил глаз с Мулан. Хонхэй видел – и понимал, – каким усилием воли тот пытается уложить происходящее в голове.

Мулан тоже всё понимала. Она выпрямилась и прогнала с лица всякое выражение. Но в теле её Хонхэй видел нарастающую тревогу. Плечи чуть приметно опустились, руки затрепетали. Гордая воительница истаивала под полным ужаса взглядом командующего Туна.

Подле Хонхэя Сверчок выдохнул, сложив два и два.

– Он – девушка? – проговорил Сверчок, качая головой. Остальные солдаты тоже забормотали и зашелестели себе под нос, поражённые и едва верящие собственным глазам. Хонхэй слушал, и его захлёстывал гнев. Хуа Дзюн лгал ему. Он – а точнее, она – сумел присоветовать ему, что сказать невесте, не потому, что он беседовал с женщинами, а потому, что он сам был женщиной! И Хонхэй дозволил себе проявить перед ней свою слабость. И она даже победила его в поединке – и не раз. Вспомнил он и случай на озере, и щёки его заполыхали.

Выражение лица же командующего Туна сделалось совершенно ледяным.

– Ты – самозванка, – прошипел он, и в голосе его звучала горечь разочарования. – Ты предала свой полк. – Мулан повесила голову от стыда. Командующий Тун продолжал: – Ты принесла позор роду Хуа.

Его слова, словно меч, поразили Мулан в самое сердце. Это были самые ужасные слова.

– Командующий… – взмолилась она.

Но командующий не дал ей закончить.

– Твой обман покрыл меня позором, – продолжал он. – Когда мы вернёмся в столицу, я сложу с себя командование.

Поражённый шепоток пробежал среди солдат. Отставка? Неслыханное дело! Командующий Тун служит уже не одно десятилетие. Он один из самых властных и знаменитых командующих в армии императора. Неужели из-за обмана Мулан он поставит на своей службе крест? Мужчины переводили взгляд с одного на другую. Допустим, Мулан помогла разгромить жужаней в этом бою, но не велика ли цена, коли победа лишит армию командующего? Когда шёпот сделался громче, вперёд шагнул сержант Цян.

– Каким будет наказание для самозванки? – спросил он.

Командующий Тун не колебался.

– Увольнение.

И тут перешёптывания всколыхнулись ещё громче, единственное слово отозвалось волной ужаса. Хонхэй увидел, как Мулан затрясла головой. Он сделала шаг к командующему, глаза девушки умоляли его понять её.

– Лучше смертная казнь, – заявила она.

Командующий не пожелал её услышать и отвернулся. Сержант Цян, пройдя вперёд, сделал глубокий вдох и перед лицом внимавших солдат огласил приговор.

– С этого момента, – провозгласил он, – ты уволена из императорской армии.

Слова сержанта тяжко прокатились над Мулан, и она разом съёжилась и осунулась. Глаза её погасли. Хонхэй смотрел, едва сдерживая противоречивые чувства. Мулан заслужила кару. Она лгала им всем и каждого из них подставила под удар. Она играла с его рассудком – и его чувствами. Но он не мог не думать, что то, что она натворила, требовало беззаветной храбрости. Каково – отправиться в поход с армией, ежеминутно рискуя разоблачением! И она сделала это. И добилась немалых успехов. Она даже спасла их. Их всех.

Он тряхнул головой, скрепляя сердце. Это не имеет значения. Не теперь. Она уволена. Она проведёт остаток своих дней в одиночестве и позоре.

Мулан подобрала поводья Чёрного Вихря и пошла прочь, не поднимая глаз от земли, стыдясь встретиться взглядом с кем-либо из солдат. Хонхэй смотрел ей вслед, пока она не стала пылинкой на горизонте. Хуа Дзюна больше не было, вдруг осознал он и, повернувшись, пошёл к своим товарищам. Так и должно быть.

«Но если так и должно быть, – думал Хонхэй, – отчего происходящее кажется чем-то глубоко неправильным?»

Мулан была опустошена. Она брела бесцельно и не разбирала дороги. Снова и снова она слышала слово «уволена» и видела отвращение и разочарование на лице командующего Туна и боль предательства в глазах Хонхэя.

Она вовсе не хотела причинить им боль. Она просто хотела служить отчизне. И всё же она всегда знала, что этот день наступит. Так или иначе. Но краткий счастливый миг после того, как она устроила сход лавины и уничтожила врага, она была так сильна, так горда собой. Она чувствовала, что ей всё по плечу.

Но к чему это теперь? Она уволена. Она не может вернуться домой. Она не может вернуться в армию. Некуда ей податься. И она просто шла. Долина осталась позади, она поднималась в горы, а рядом шёл Чёрный Вихрь. С каждым шагом воздух становился холоднее, но она этого не замечала.

Подойдя к краю скалы, Мулан остановилась. Под ней протянулся целый мир, закатное солнце расцветило землю красными и розовыми всполохами. Перед ней сидела Феникс-птица, и оперение её могло поспорить своей яркостью с вечерним пейзажем. От этой красоты её сердце дрогнуло.

Осев на землю, Мулан дала волю слезам. Рыдания сотрясали её, и она обняла саму себя, пытаясь найти казавшееся невозможным утешение. Вскоре она плакала уже так сильно, что в груди у неё закололо и она никак не могла перехватить воздуха. Она чувствовала, будто что-то сломалось внутри, словно часть души разлетелась вдребезги и она уже никогда не станет вполне собой.

– Что я наделала? – проговорила она, глядя на Феникса. – Я никогда не смогу взглянуть в лицо своей семье… Я не могу вернуться домой… – Сказав это вслух, Мулан утонула в новой волне горя. Она опустила голову. Она больше не была сильной воительницей, она снова стала хрупкой испуганной девочкой.

Так она и сидела, когда вдруг почувствовала, что Феникс-птица подошла ближе. Она обернула одно крыло вокруг Мулан. Сочувствие показалось Мулан невыносимым. Нерассуждающая любовь Феникса казалась незаслуженной, но Мулан позволила себе принять её и прильнула к птице.

Долго сидели неподвижно птица и девушка, и рыдания Мулан постепенно стихли. Только она смогла снова ровно дышать, как на них пала тень. Мулан подняла голову и прищурилась, увидев в небе стаю чёрных птиц. Они пикировали и взмывали в потоках воздуха, словно исполняя прекрасный – однако зловещий – танец.

Было в птицах что-то смутно знакомое. И, следя за их передвижениями, Мулан вдруг поняла, почему. Это были те самые чёрные птицы, что прежде атаковали армию.

Словно в ответ на её мысли, птицы полетели прямо на неё, преображаясь на лету. И вот вместо стаи перед ними предстала ведунья. Мулан и Феникс переглянулись. Когда птица ободряюще кивнула, Мулан поднялась на ноги. Подняв меч и собрав остатки сил, она встретила пронзительный взгляд ведьмы.

– Если ты пришла убить меня, – сказала она, – я тебе обещаю, это будет непросто.

– Убить тебя? – повторила Сяньян, и брови её удивлённо изогнулись. Она покачала головой. – Нет. Твой позор хуже смерти.

Слова хлестнули Мулан, словно пощёчина. Она сжала рукоять меча, выровняла дыхание и усилием воли сохранила спокойное лицо. Она не доставит ведьме удовольствия, показав свою боль. Однако же скрыть страдание она не сумела.

И понимая муку Мулан, ведунья, видимо, смягчилась.

– Я понимаю, – промолвила она. Ведунья помолчала. Её взгляд сделался задумчивым, она словно погрузилась в воспоминания. – Я была сущей девчонкой, такой как ты, когда мой народ отвернулся от меня.

Меч в руке Мулан дрогнул. В словах ведьмы звучала сердечная боль. И в первый раз Мулан увидела в Сяньян не ведьму, но женщину. Она с лёгкостью решила, что Сяньян – ужасный человек просто потому, что выступает на стороне воинов-теней. И Мулан ни на минуту не задумалась, что привело её к ним. Зачем кому-то столь сильному подчиняться воле Бори-Хана. И вот причина: близкие Сяньян люди оттолкнули её. Глядя на ведунью, Мулан поняла, что у них больше общего, чем можно подумать.

И, словно прочтя мысли Мулан, ведунья продолжала. Та же боль, что звучала в её голосе, исказила её лицо.

– Я жила как изгнанница. Без страны. Без рода. Без семьи. – Сяньян помолчала и, убедившись, что Мулан смотрит на неё, прибавила: – Мы похожи.

– Вовсе не похожи, – возразила Мулан, хоть в мыслях с ней согласилась. – Не можем быть похожи.

Сяньян покачала головой.

– Мы похожи. Чем сильнее я становилась, тем больше меня травили. И также поступили и с тобой. Ты спасла их сегодня – но всё равно они отвернулись от тебя.

Мулан показалось, что почва уходит у неё из-под ног. То, что говорила Сяньян, было правдой. Командующий Тун и все остальные ведь и в самом деле отвернулись от неё, несмотря на всё, что она для них сделала.

– Наши пути сошлись, – промолвила ведунья, глядя, как Мулан пытается овладеть своими мыслями. – Вместе мы станем сильнее.

Долго-долго Мулан ничего не говорила. Она и не могла отрицать, что вдвоём они станут силой. Но что придётся принести в жертву, отрекаясь от прежней жизни? Чувство неприкаянности понемногу оставило её.

– Ты следуешь за трусом – предводителем, что бежит от схватки, – сказала она.

Сяньян засмеялась.

– Бори-Хан не бежал от битвы! – вскричала она. – Этот трус захватит Императорский город. И твой император падёт.

Слова ведуньи пронзили окутавшую Мулан мглу. «Падёт?» – пронеслось у неё в голове. О чём она говорит?

– Этому не бывать! – воскликнула она, и сила снова поднялась внутри её. Она шагнула вперёд.

– Но это свершается уже сейчас, – сказала Сяньян. Она пыталась уязвить Мулан, но в голосе её звучала боль, словно ей не хотелось верить в истинность собственных слов. Она сделала шаг вперёд.

– Присоединись ко мне. Вместе мы займём своё место.

Мулан неотрывно смотрела на колдунью, мысли её вертелись кругом. Бори-Хан исчез. Он ускакал прочь, а армия его была разгромлена… разве нет?

И вдруг Мулан поняла, о чём говорила ведунья. Бори-Хан не разгромлен. Оставить часть войска погибать было частью его плана. Его исчезновение – вовсе не отступление. Он хочет нанести удар по самому императору!

Замотав головой, Мулан встретила взгляд ведуньи. Она выпятила подбородок и снова стала смелой воительницей, всего пару часов назад победившей жужаней на поле брани.

– Я знаю, где моё место! – сказала она. – Мой долг сражаться за царство и защищать императора! – Тут она развернулась и пронзительно свистнула. Едва Чёрный Вихрь подскакал к ней, она вскочила в седло. Скорбь и отчаяние, которые поглотили её так недавно, были сметены волной гнева и решимости. Гнева при мысли, что Бори-Хан может добиться своего. Досады на себя, поскольку слова ведуньи, пусть на краткий миг, увлекли её.

Дёрнув поводья Чёрного Вихря, Мулан снова взглянула на колдунью. Сяньян, в свою очередь смотрела на неё, и в глазах её стояло разочарование. Но было в них и что-то ещё. Что-то напоминавшее восхищение.

Не говоря более ни слова, Мулан поехала вниз по горному склону. Феникс-птица, издав громкий клич, поднялась в воздух и полетела вслед за ней.

– Они не станут тебя слушать! – донёсся до неё голос Сяньян. – Армия навсегда принадлежит мужчинам!

Но Мулан не обернулась. Пускай Сяньян считает, что Мулан нет места в императорской армии. Ей всё равно. Важно лишь одно – спасти императора. А для этого ей необходимо предупредить командующего Туна.

– Как это понимать?

Голос сержанта Цяна прогремел на весь лагерь, когда Мулан влетела в круг солдат. Не обращая внимания ни на вопрос сержанта, ни на полные любопытства взгляды мужчин, она соскочила с Чёрного Вихря и подбежала к командующему Туну. Впрочем, увидев его суровое лицо, Мулан замедлила шаг. Приблизившись, она склонилась в низком поклоне. Подняв голову, она заставила себя встретить его взгляд.

– Командующий Тун, – начала она. – Мы должны скакать к императору! Его жизнь в опасности!

Недоверчивый шепоток прокатился по лагерю. Солдаты не верили ей. Как не поверил ей и командующий Тун.

– Войско Бори-Хана разбито наголову. Жизни императора не грозит ни малейшей опасности.

Мулан покачала головой.

– Бори-Хан желал бы, чтобы вы так и думали. Прошу вас… – она осеклась и обернулась, ища поддержку. Её встретили холодные взгляды, но она продолжала: – Вы должны выслушать меня…

На этот раз головой покачал командующий Тун.

– Только глупец станет слушать того, кто живёт во лжи.

Его слова ударили больнее кинжала ведьмы. Ей хотелось поджать хвост и исчезнуть. Но она знала, что, если отступится теперь, в опасности будут все. Судьба царства важнее её гордости. Она тяжко вздохнула, но стояла на своём.

– Во время сражения Бори-Хан уехал с небольшим отрядом. Поначалу я думала, что он отступил в страхе, но теперь я понимаю, что он направился к Императорскому городу. – Она перевела дух и продолжала: – Это и был его план с самого начала. Пока армия отбивает набеги на Шёлковый путь, Бори-Хан намеревается пробраться в столицу и убить императора!

Она замолчала. Её слова повисли в воздухе. Она видела, как солдаты переступают с ноги на ногу, переваривая известие. Кое-кто кивал, соглашаясь, что то, о чём говорит Мулан, стратегически оправданно. Раз император полагает, что он в безопасности, он будет лёгкой мишенью. Мулан повернулась к командующему Туну. Она видела по его лицу, как трудно ему примирить боль предательства с опытом командующего. Мулан знала, что он чует истинность её слов. Нужно лишь, чтобы он взглянул дальше застящего взор обмана.

– Ни одной армии в мире недостанет сил повергнуть Императорский город, – продолжала Мулан с почтительностью и прямотой. – Но, возможно, небольшой натренированный отряд может преуспеть. В верную минуту и малая доля может сдвинуть дюжину пудов.

Командующий Тун замер. Он посмотрел на Мулан, и она увидела, как его лицо едва заметно смягчилось. Она не просто была солдатом. Она не раз проявила себя достойно. Она была сообразительным учеником, исполнительным новобранцем, отважным воином. Он не может не видеть этого. Он должен взглянуть дальше её единственной ошибки – и не важно, что она была громадна.

– Вы поверили бы Хуа Дзюну! – раздался голос, разрывая молчание. – Отчего же вы не верите Хуа Мулан?

Мулан резко повернула голову. Её взгляд скользнул по толпе солдат, глазеющих на неё и командующего Туна. Она с удивлением поняла, что голос поддержки принадлежал Хонхэю. Глядя прямо на неё, он кивнул, и, она могла поклясться, глаза его блеснули. Даже столь малый жест Мулан казался исполненным важности.

– Она искушала судьбу, явив ясно, кто она, – продолжал Хонхэй. – Она отважнее любого мужчины среди нас. – Он остановился и обвёл глазами солдат. Пусть хоть один посмеет опровергнуть его. Пусть только попробует.

Мулан глядела на него, и в горле у неё встал комок. Несмотря на её предательство, Хонхэй вступился за неё. Она не смела и надеяться на подобное, и накатившее на неё волной чувство благодарности было безмерным. Однако чувство это только росло, поскольку другие солдаты, следуя примеру Хонхэя, один за другим вставали на её защиту.

– Я верю Хуа Мулан! – сказал один.

– Да! – подхватил другой.

Душа Мулан воспарила, когда и Сверчок, и По, и даже Яо присоединили свои голоса к одобрительному хору. Они не отступились от неё; даже без её маскарада они верили в неё.

Но верил ли ей командующий Тун?

Мулан повернулась к нему. Его лицо было неподвижно, а выражение совершенно непроницаемо. Крики солдат вокруг них стихли. Казалось, целую вечность они стояли лицом к лицу, не произнося ни слова и даже не моргая.

– Принесите мне мой меч, – велел командующий Тун.

Когда сержант Цян бросился исполнять приказ, солдаты встревоженно переглянулись. Что командующий собирается делать? Стоя перед ним, Мулан приготовилась к худшему.

– Хуа Мулан, – заговорил командующий Тун, впервые называя её настоящим именем, – твои действия принесли позор и бесчестье этому полку, царству и твоей собственной семье. – Он остановился. Но, когда он заговорил снова, в его голосе звучало уважение: – Но твоя верность и твоя отвага несомненны. Ты поведёшь нас в нашем походе к Императорскому городу. – Обернувшись, он распорядился: – Готовьте лошадей!

Мужчины пришли в движение, наполняя долину бряцаньем мечей, и Мулан очутилась в кругу братьев по оружию. Она испытывала гордость, когда поднялась на вершину к святилищу. И она чувствовала собственную силу, когда обманула армию захватчиков и спровоцировала сход лавины с гор. Но это было ничто по сравнению с тем, что она ощущала теперь. Она спасёт императора. И не как рядовой солдат, а как военачальник – и в собственном обличье.

В императорском дворце было тихо. Стоящее высоко в небе солнце протянуло длинные тени через весь тронный зал. Сидя на троне, император молчал, погружённый в свои мысли. До него дошли новые донесения о бесчинствах, творимых Бори-Ханом и его воинами-тенями на Шёлковом пути. Как скоро паника распространится по его царству – вопрос лишь времени. А за паническим страхом последуют неурядицы и опасность. Это недопустимо. Ему необходимо защитить свой народ и спокойствие империи.

Услышав, как открываются двери тронного зала, император поднял глаза. Его советник шёл к нему, и даже по шагам было ясно, что дело безотлагательное. Подойдя к трону, он склонился в низком поклоне.

– Ваше величество, – начал он. – Дозвольте обратиться к вам наедине?

Император кивнул, старясь сохранять невозмутимое выражение, и чиновники и прислужники отошли назад. Он давно знал советника и понимал, что, раз он выглядит настолько обеспокоенным, случилось что-то истинно дурное.

К сожалению, он был прав.

– Разведчики донесли мне, что Бори-Хан проник в город, – напряжённым голосом сказал советник. – Он находится в Новом дворце, где собрал небольшое число редкостно искусных убийц.

Император в задумчивости склонил голову, мысли его кипели. Бори-Хан осмелился захватить Новый дворец. Название не обманывало: здание даже не было достроено. Замысленный в память об отце дворец был дорог императору. Однако охраняли его хуже, что и делало его относительно лёгкой мишенью. Но, если Бори-Хан овладеет им, он ясно заявит о собственной силе.

Когда император поднял голову, привычное спокойное и ласковое выражение исчезло. Это было яростное лицо воина, несущего смерть.

– Приготовьте мою стражу, – велел он. – Мы выступим немедленно.

– Ваше величество, – запротестовал советник, – это слишком опасно.

– Твоя верность и забота о моей безопасности достойны уважения, – промолвил император, недвусмысленно показав, что не станет слушать возражений советника. Сделав знак военачальникам и прочим чиновникам, выдвинувшимся вперёд из тени, он приготовился отдать распоряжения.

Однако советник опередил императора, не дав ему заговорить.

– Простите мне мою дерзость, ваше императорское величество… – начал он под суровым взглядом императора. Но всё же император дозволил ему продолжить: – Поставьте меня во главе императорской армии. И, по меньшей мере, дозвольте мне велеть им последовать за вами и окружить Новый дворец.

Император молчал, взвешивая слова советника. Молчание его позволяло советнику продолжать, и он не преминул воспользоваться случаем.

– Прошу вас, подумайте о ваших подданных. Об их безопасности следует позаботиться.

Эти слова возымели своё действие. Хоть это и было противно желанию императора, однако советник был прав. Будучи императором, он не мог ринуться в подготовленную врагом западню без сопровождения и оставить империю без правителя. Нет, советник был прав.

Повернувшись, он отдал приказ.

– Я ставлю моего советника во главе императорской армии. Его слово – моё слово. – Военачальники и военные отдали поклон, выражая своё согласие, и император продолжал звучным голосом: – Этот негодяй совершает набеги на наши торговые пути! Этот убивец угрожает укладу нашей жизни! Я покончу с этоим Бори-Ханом, как покончил с его отцом. Собственной рукой.

Не говоря больше ни слова, император решительно вышел из тронного зала. Позади стоял советник и смотрел. Несколько минут он стоял неподвижно, сузив глаза и сцепив руки перед собой, хотя вокруг него суетились чиновники и военачальники. Затем он подошёл к одному из окон. Когда он увидел, что император выезжает из дворца в окружении своей стражи, в глазах его мелькнуло удовлетворение.

Повернувшись, советник взглянул на одного из военных.

– Немедленно созовите всех императорских стражей на этой площади. Отзовите всех стражников от всех башен и всех ворот.

Это распоряжение было встречено обескураженным шёпотом.

– Но кто будет защищать город? – спросил военный.

– Ты оспариваешь волю его величества? – рявкнул советник.

Военный тотчас затряс головой.

– Конечно же нет, советник, – сказал он, уступая. – Я тотчас всё исполню.

Когда тронный зал опустел, советник подошёл к трону. А на ходу он поднял руку и вынул из-за ворота шпильку. Тело мужчины обмякло и без чувств упало на пол, а сотня маленьких птах вспорхнула на месте, где он стоял. Это с самого начала была Сяньян. Птички взлетели и выпорхнули в открытую дверь. Поднявшись в небо, они летели плотной стайкой, перетекая и меняя форму, а затем выстроились тёмной вереницей.

Это был знак.

И на месте, где возводился Новый дворец, Бори-Хан увидел его. Его лицо рассекла улыбка. Сяньян исполнила обещанное. Она убедила императора оставить дворец без охраны и ринуться прямо в расставленную ловушку. Бори-Хан подал знак своим воинам-теням, и у него на глазах они скользнули на леса у западной сторожевой башни и исчезли.

Мулан осадила Чёрного Вихря перед воротами Имперского города. Они скакали во весь опор от Горно-степного укреплённого городка, и как лошади, так и всадники были измотаны. Однако, увидев ворота распахнутыми и без стражников, Мулан и остальные имперские солдаты тотчас насторожились. Мулан напряглась, по её коже пробежали мурашки. Дело было неладно. Пришпорив Чёрного Вихря, она въехала в город, товарищи последовали за ней.

Горожане в удивлении и испуге отпрыгивали в сторону. Но солдаты не замедлились, пока не оказались на главной площади Императорского города.

Выехав на площадь, Мулан натянула поводья Чёрного Вихря. Замедлив коня, она глянула через плечо на командующего Туна. Во встречном взгляде командующего отражалась её собственная тревога. Площадь не должна быть открыта. Ворота не должны быть без охраны. Где те, кому следует охранять императора и дворец?

Протяжно заскрипело дерево. Резко повернув голову, Мулан увидела, как закрываются ворота, ведущие на площадь. В следующий миг ворота захлопнулись. Они были в западне!

– Засада! – крикнула Мулан солдатам, а лошади, заржав, загарцевали.

Обнажив меч, командующий Тун выкрикивал распоряжения, приказывая солдатам перестроиться. Едва всё было завершено, на балконах, выходивших на площадь, появились тёмные фигуры. В следующее мгновение фигуры скользнули и приобрели чёткие очертания – это были воины-тени Бори-Хана. Они прыгнули с балконов с лёгкостью танцоров и с саблями наголо.

Командующий повернулся к Мулан.

– Встань на защиту императора! – приказал он.

Мулан не колебалась. Соскочив с Чёрного Вихря, она бросилась бегом через площадь. Её руки посылали меч в выверено точный полёт, отбивая атаки. Позади неё командующий Тун распорядился, чтобы остальные расчистили ей проход. Хонхэй, Сверчок, По и другие солдаты разом бросились вперёд, чтобы оттеснить воинов с пути Мулан.

Оторвавшись от врагов, Мулан вбежала во дворец в поисках императора. Она поспешила к тронному залу. На бегу Мулан с благодарностью помянула командующего Туна за его наставления и наущения. По дороге к столице он описал ей расположение и план дворца на случай, если им придётся разделиться. Она свернула налево, затем направо и поднялась по ступеням к дверям, ведущим в тронный зал. Отворив двери, она вошла внутрь. Она прикрыла двери, заглушив звуки боя. Увидев силуэт человека на троне, она торопливо пересекла зал и склонилась в поклоне.

– Ваше величество, – сказала она, и сердце её забилось ровнее, когда она увидела, что император в безопасности. – Я Хуа Мулан из пятого полка. Я пришла, чтобы защитить вас.

– Невозможно.

Мулан изумлённо вскинула голову, услышав знакомый женский голос. Подняв глаза, теперь привыкшие к полумраку помещения, она увидела, что на троне сидит не император, а Сяньян. Ведьма пристально глядела на неё. Затем она встала, и голос её прозвенел изумлением:

– Женщина во главе армии мужчин.

Мулан прищурилась. Ведунья может думать, что ей угодно. Истина в том, что командующий Тун, Хонхэй и все солдаты приняли её. И сейчас они рассчитывают на неё.

– Где император? – спросила она, обнажая меч и приближаясь к трону.

Однако шаги её замедлились, когда она подошла ближе к Сяньян. Боль и горе отпечатались на лице ведуньи, а резкие черты её лица обрели странную красоту. Она выглядела уязвимой и напуганной. Мулан хотелось спросить, что случилось с ведуньей. Но к чему? Она знала и без слов. Победа Бори-Хана была близка, но Сяньян была одинока. Во всём.

– Ты была права, – промолвила Мулан, опуская оружие. – Мы похожи.

Сяньян ответила слабой улыбкой, полной печали.

– Разница в одном: они приняли тебя, но меня не примут никогда. – Слова ведуньи были полны чувства, по её щеке скатилась слеза.

Сердце Мулан отозвалось горю стоявшей перед ней женщины. Ей самой недавно казалось, что ей нигде не найти себе места. И как ни странно, именно Сяньян придала ей сил принять себя. Если б она только могла показать Сяньян, что и для неё есть и другой путь.

– Ты говорила мне, что мой путь невозможен, – сказала Мулан мягко, подойдя к трону. – Однако я стою перед тобой – и значит, здесь есть место таким, как мы с тобой.

– Нет, – отозвалась Сяньян, качая головой, и снова опустошённо понурилась. – Для меня слишком поздно.

Мулан вложила меч в ножны. Она остановилась у самого трона, безоружная, беззащитная.

Долгое мгновение воительница и колдунья глядели друг на друга. Мулан стояла, не шелохнувшись, мерно вдыхая и выдыхая, и смотрела, как Сяньян мучительно выбирает, на чьей стороне ей быть.

– Прошу тебя, – нарушила тишину Мулан. – Мне нужна твоя помощь. – Её голос, сильный и гордый, отразился от стен тронного зала.

Мулан не могла прочитать выражение на лице ведуньи. Сяньян неспешно шагнула вперёд. У Мулан перехватило дыхание. Что она сделает?

Сяньян пронзительно завизжала. Мулан, прижав ладони к ушам, смотрела, как ведунья выронила кинжал, сбежала по ступеням перед троном – и побежала прямо к ней. В последнее мгновение, когда, казалось, она врежется в Мулан, Сяньян снова закричала и обернулась соколом. Взмыв вверх, она пролетела над головой Мулан и исчезла в дверях в конце зала.

Бросившись за ней, Мулан выскочила в коридор и побежала за соколом, пока тот, пролетев над ступенями дворца, не поднялся в небо над Имперской площадью. Запрокинув голову, Мулан следила за его полётом над городом, а затем в направлении Нового дворца.

Мулан ринулась в погоню. Внизу командующий Тун со своим полком сражался с воинами-тенями. Мулан взобралась на крышу, высящуюся над площадью. Она бежала по черепице, не спуская глаз с сокола. Добежав до края крыши, она перепрыгивала на следующую, вскоре территория дворца закончилась, и Мулан побежала по крышам соседних домов. Её шаг был уверенным, несмотря на неровности черепицы и различную высоту зданий. Очень скоро она достигла того места, где стоял недостроенный Новый дворец.

И только тогда она замедлила шаг. Спрыгнув на землю, Мулан перевела дыхание, и в тот же миг сокол залетел в западную сторожевую башню. Едва приметная улыбка коснулась уголков её губ. Мулан сердцем чуяла, что Сяньян ответила на её призыв о помощи. Где-то внутри строящегося здания находится император… и Бори-Хан. Нужно лишь найти их.

– Зачем ты здесь?

Голос Бори-Хана загудел гневом, когда он увидел, как Сяньян влетела в окно башни. Леса скрывали внутренние стены незавершённого здания. Вождь жужаней стоял на одной из деревянных платформ, а император был привязан к опоре позади него. Приняв человеческий облик, Сяньян подошла к воину, не обращая внимания на его злобный взгляд.

Предводитель жужаней утратил над ней свою власть.

– Нападение встретило яростное сопротивление, – сказала Сяньян.

Глаза Бори-Хана удивлённо распахнулись.

– От кого? – бросил он.

Сяньян едва не улыбнулась, однако голос её прозвучал бесстрастно:

– Юной девушки из небольшой деревушки.

Бори-Хан засмеялся.

– Девчонки?

Подойдя к краю башни, Сяньян окинула взором стройку. Внизу она видела Мулан, бегущую со всех ног к башне. Девушка была спокойна и сдержанна, лицо её выражало предельную сосредоточенность. Обернувшись к Бори-Хану, Сяньян покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Женщины. Воительницы. – В её голосе отчетливо слышалась гордость. – Она привела отряд храбрых и преданных солдат. Армия следует за ними. – Она улыбнулась, видя, как исказилось в гневе лицо Бори-Хана. Он выглянул из недостроенного окна башни, словно ожидая увидеть эту армию. Вместо этого он увидел Мулан, направляющуюся к ним, – воительницу, угрожающую крушением всех его планов.

– Женщина ведёт армию. – Сяньян продолжала медленно и размеренно. – И она вовсе не побитая собака.

– Ты привела её сюда, – обвиняюще бросил Бори-Хан, повернувшись к Сяньян. Он был удивлён.

– Тебе не следовало мне доверять, – сказала она. Слова её прозвучали эхом их прежнего разговора. Только теперь она была хозяйкой положения. Потому что она больше в нём не нуждалась. И он знал об этом.

Лицо Бори-Хана побагровело, а его опущенные руки затряслись от злости. Он завёл руку за спину и, выхватив лук, нацелил стрелу прямо на ведьму.

Сяньян не шелохнулась, а лишь подняла одну красиво очерченную бровь.

– Неужели ты думаешь, что способен убить меня? – поинтересовалась она.

– Не думаю, – отвечал Бори-Хан. Молниеносно развернувшись, он нацелил стрелу в другую сторону – на Мулан, которая пробралась в пределы Нового дворца и стояла теперь у подножия башни. – Но я могу убить её, – сказал он, спуская стрелу.

Сяньян видела стрелу, словно она не летела, а тягуче ползла сквозь воздух. Взглянув вниз, на Мулан, Сяньян поняла, что не позволит девушке погибнуть от руки Бори-Хана. Вождь жужаней был последним в длинной веренице людей, из-за которых Сяньян чувствовала себя загнанной в угол и страшилась открыться собственной силе.

Сяньян была права. Они были похожи. Мулан скрывала, кто она, пускай, не под обличьем птицы, а под мужскими доспехами. Но всё же она смога принять то, кем она была, и дозволить окружающим увидеть её истинный облик. Мулан добилась того, что для Сяньян осталось недостижимым, – свободы. Но, если Мулан умрёт теперь, всё, что двигало ею, всё, за что она боролась, пойдёт прахом.

Сяньян знала, что она сделает.

Взметнувшись в воздух, Сяньян оборотилась соколом. Взмах крыльев – и она очутилась на пути стрелы.

Стрела вонзилась в её тело и отшвырнула её прочь с лесов. Вихрь засвистел в ушах Сяньян, рухнувшей вниз. Но прежде, чем она упала на землю, её подхватили руки Мулан. Когда Мулан опустила её на землю, Сяньян приняла свой человеческий облик. Она приподнялась, взглянула на Мулан и слабо улыбнулась.

Её голова налилась тяжестью, и она уронила её на землю. Но прежде встретила полный удивления и сострадания взгляд Мулан.

– Займи своё место, Хуа Мулан, – шепнула она. А затем с последним вздохом её грудь застыла навек.

Мулан смотрела на лежащую женщину. В смерти Сяньян словно обрела покой. Мысль эта принесла успокоение и Мулан. У Сяньян было много обличий, но душа – могучей воительницы. Она не должна была погибнуть. Она не должна была столь долго терзаться во власти Бори-Хана, желая лишь принятия. Во всяком случае, теперь она обрела свободу.

Поднявшись на ноги, Мулан отодвинула неожиданное бремя горя. Лучшее, что она могла сделать в память о Сяньян, – это победить Бори-Хана и спасти императора. Схватив меч, она нырнула в лабиринт строительных лесов. Лучи света пронзали полумрак, ветер со свистом гулял среди опор, играя сором.

Мулан увидела Бори-Хана. Воин стоял к ней спиной перед большой открытой печью, внутри которой расплавленный металл стекал в бассейн, наполняя его раскалённой жидкостью. Воспользовавшись его небрежностью, Мулан огляделась, ища императора. Её глаза скользнули вверх, и она увидела его. Он был привязан к столбу, из нескольких ран сочилась кровь, однако он был жив.

Сделав глубокий вдох, Мулан тихонько подошла к низко расположенной балке и вскочила на неё. Затем она полезла по расчерчивающим комнату распоркам лесов, подбираясь всё ближе и ближе к императору. Она была совсем рядом, когда её накрыла грозная тень.

Перед ней, преграждая путь к императору, стоял Бори-Хан. В сумраке он казался больше самого себя, порождение кошмарного сна, а не человек. Он с ухмылкой глядел на неё.

– Девчонка явилась, чтобы спасти династию, – проговорил он презрительно.

Мулан знала, что в глазах Бори-Хана она всего лишь женщина, то есть никто. Но его глаза обманывались. Она была много больше, чем девчонка. Приготовившись к бою, она подняла меч.

– Если ты признаешь поражение, – сказала она, – я обещаю, что смерть твоя будет быстрой и безболезненной.

Вместо ответа Бори-Хан расхохотался. А затем бросился в атаку. Мощным плавным замахом он опустил меч на Мулан. Движение было настолько быстрое, что Мулан едва успела поднять свой собственный клинок и отразить удар. Однако при этом она потеряла равновесие и упала. Гулко приложившись о балку, она задохнулась от боли.

Однако мешкать было некогда. Едва Мулан успела подняться на ноги, как Бори-Хан снова бросился на неё. Она отступила и отпрыгнула, избегая нового замаха меча. Отползая по балке, девушка переводила взгляд с Бори-Хана на императора.

Бори-Хан следовал за ней, его злобный хохот отражался от лесов. Его меч просвистел, рассекая воздух, и Мулан, перекувыркнувшись, перескочила на соседнюю балку, избегая атаки. Меч с лязганьем ударил в дерево там, где она только что стояла. Воспользовавшись мгновенным замешательством, Мулан бросилась вверх, к императору. Она слышала, как Бори-Хан, взревев от гнева, метнулся в погоню.

С балки на балку шло преследование, рослый и грузный воин дышал в затылок Мулан. И всё же она опережала его и вскоре достигла связанного императора. В последний момент, обернувшись, Мулан встретила меч Бори-Хана, готовый обрушиться на неё. Звон металла о металл заполнил воздух. Мулан силилась устоять под напором врага. Но последний удар был так силён, что меч вылетел из её руки.

Мулан в ужасе смотрела, как клинок падает вниз, вниз и вниз и с шипением исчезает в текучем пламени внутри горна. Мулан вскричала в отчаянии, глядя, как отцовский меч обращается в ничто.

Долгий миг она не могла отвести глаз от печи. Она утратила отцовский меч. Всё пропало. Разве ей выстоять против величия и мощи Бори-Хана?

И тогда над ней раздался голос:

– Ты могучая воительница.

Подняв глаза, она встретила взгляд императора. Несмотря на путы, он был исполнен силы и спокойствия.

– Восстань, подобно Фениксу, – промолвил император. – Сражайся за царство и за его народ.

Восстань, подобно Фениксу. Слова императора овеяли Мулан. Не оттого ли Феникс явился ей? Неужели всё вело к этой минуте? Она вспомнила, какое отчаяние охватило её среди скал, где она была покинута всеми в одиночестве. И она вспомнила силу, которая заполнила её при встрече с Сяньян и когда командующий Тун принял её. Вопреки всякому вероятию и бесчисленным трудностям, встретившимся ей, она осилила путь. Она поднялась над препонами и сделалась воином.

Услышав над собой биение крыльев, Мулан медленно поднялась на ноги и обернулась. Увидев распахнувшую крылья Феникс, она задохнулась от восхищения. Птица больше не была тем жалким созданием, какое впервые увидела Мулан. Она была прекрасна. Сильна. Великолепна. Её яркое оперение слепило глаза.

Слова императора и явление Феникса наполнили её убеждённостью и силой, и Мулан снова повернулась, чтобы встретить Бори-Хана. Жужаньский воин на миг заколебался, удивлённый её стойкостью, но затем ринулся в бой.

Мулан бросилась ему навстречу. На мгновение показалось, что они сшибутся с разбега. Но в последний момент Мулан прыгнула. Пролетев над Бори-Ханом, она приземлилась на тонкое бамбуковое перекрытие позади него. Держась совершенно прямо на узком шесте, она улыбнулась, и улыбка её привела Бори-Хана в ярость.

Воин взревел и взмахом меча рассёк бамбук. Тот раскололся надвое, но Мулан это не остановило. Взмывая в воздух, она перескакивала с одного шеста на другой, а Бори-Хан остервенело взрезал воздух взмахами меча. Добравшись до конца балки, она подняла руку, и один из обрубков бамбука лёг в её подставленную ладонь. Схватив его, она соскочила наземь и встала, держа бамбуковую палку перед собой, как посох.

Её дыхание с шумом вырывалось из груди. Она устала. Каждый мускул болел, и даже кости, казалось, ныли. Она так долго сражалась. Сначала, чтобы найти своё место в армии, затем в настоящей битве против сотен неистовых воинов, а теперь – против сильнейшего среди жужаней воина. Она не знала, сколь долго сможет продолжать. Но, если она сдастся, император погибнет и что тогда станет с царством? Невольно перед глазами у неё вырос родной тулоу. Мирная деревенька, где долгими поколениями жили одни и те же семьи. Что станет с её домом? С её семьёй? Она должна продолжить бой. Глубоко вздохнув, она подняла бамбуковый посох.

И снова Бори-Хан атаковал её. Используя посох, она отвела меч, а затем плавным растянутым движением повернулась. Посох завертелся колесом, а сама она изгибалась из стороны в сторону. Бори-Хан пытался следовать за головокружительными движениями Мулан, но вдруг споткнулся. Воспользовавшись заминкой, Мулан прекратила вращение и хлестнула его по лицу. Он взревел и поднёс руку к щеке.

Мулан побежала. Она летела к императору, а за ней мчался Бори-Хан. Обернувшись, она подняла бамбуковый посох навстречу разящему мечу Бори-Хана, нацеленному в её голову. Мулан вскрикнула. Удар жужаньского меча расколол бамбук и, опускаясь, рассёк висящую рядом верёвку. Одна из огромных поперечных балок, удерживавшихся ею враспор к лесам, пошатнулась. Балка раскачивалась в воздухе между местом, где стояла Мулан, и столбом, к которому был привязан император.

Глядя на длинное бревно, Мулан решилась. Она прыгнула на балку, пытаясь подобраться к императору. Но она висела слишком высоко. Мулан отчаянно уцепилась за один конец, неловко обхватила балку обеими руками и повисла. Под её весом и от удара балку накренило и повело кругом.

Бори-Хан с искажённым яростью лицом с разбега прыгнул на другой конец балки. Каждый повис на своём конце, и дерево застонало под их тяжестью. Мулан и Бори-Хан одновременно подтянулись и встали на балку. Они качались, пытаясь сохранить равновесие, а бревно под их ногами плясало из стороны в сторону.

Бросив взгляд на землю, вдруг такую далёкую, Мулан прерывисто вздохнула. Бори-Хан не остановится, пока не сразит её. Он начал продвигаться к ней, и её конец балки пошёл вверх, так что ей пришлось сделать шаг к середине – и к жужаньскому воину. Один взмах меча – и Бори-Хан сбросит её вниз. Самое время отступить.

И тут голос, словно идущий из самой её души, напомнил ей, за что она сражается. Она услышала в мыслях, как командующий Тун называет столпы добродетели и как император призывает её восстать, подобно Фениксу. Перед глазами возник ослепительный образ Феникс-птицы. И в эту минуту она почувствовала, что не может сдаться. Она медленно согнула ноги в коленях и подняла руки, принимая привычную стойку к бою, которую показал ей командующий. Опустив центр тяжести, ей стало легче удерживать равновесие. Всё вокруг ушло в небытие, она снова была на берегу озера, повторяя движения, которые вбивал в головы новобранцам командующий Тун. Когда Бори-Хан атаковал её, она наступала и отступала, то напирая, то прогибаясь, однако не теряя уверенности и концентрации.

Бори-Хан же, напротив, упускал контроль. Мулан ловко отражала каждый выпад, и лицо его всё больше наливалось кровью. Взмахи его меча делались почти неуправляемыми. Наконец, издав яростный вопль, он бездумно бросился на неё.

Мулан сделала едва заметное движение. Используя его напор против него самого, она пропустила жужаня мимо себя по узкой балке и выхватила у него из рук меч. И когда, остановившись на краю, он обернулся, его собственный меч был направлен ему в горло.

Бори-Хан изумлённо глядел на неё, а Мулан прыгнула и схватила свисавшую с потолка верёвку. Затем вражеским мечом она рубанула по верёвке, удерживающей поперечную балку. Удар за ударом наносила она, и вот верёвка истончилась. Затем с громким треском она лопнула, и балка вместе с Бори-Ханом обрушилась вниз.

Даже не взглянув, удалось ли Бори-Хану приземлиться на ноги, Мулан забросила себя на платформу, на которой сидел привязанный император. Подбежав к нему, она решительно перерезала путы. Сердце Мулан отчаянно колотилось, пока она тщилась освободить императора. Услышав, как тот резко выдохнул, она повернулась и увидела, что Бори-Хан стоит и держит в руках лук с нацеленной прямо на них стрелой.

Бори-Хан натянул тетиву.

Мулан стала резать ещё быстрее.

Когда жужаньский воин выпустил стрелу, Мулан разорвала последнюю верёвку. Освобождённая рука императора поднялась и, прежде чем стрела успела вонзиться ему в грудь, схватила древко. Император с пренебрежением отбросил стрелу вверх.

У Мулан и у Бори-Хана изумлённо расширились глаза. Но Мулан оправилась первой. Проследив описываемую стрелой арку, она увидела свой шанс. Взметнувшись в воздух, Мулан крутанулась. Она выбросила ногу и резко ударила по тупому концу стрелы. Стрела со свистом полетела прямо в Бори-Хана.

Витязь поднял руку, пытаясь её перехватить. Но он не успевал. Нацеленная силой и волей Мулан стрела ударила Бори-Хана в грудь, и он, бездыханный, упал на землю.

Тишина зазвенела, на Мулан опустилось осознание того, что она сделала. Она затряслась всем телом, колени её подогнулись. Она обернулась. Император стоял и смотрел на неё с загадочным выражением на лице. Она тотчас опустилась на колени и склонилась перед ним.

– Встань, солдат, – сказал император. Мулан поднялась. – Назови мне своё имя.

Мулан глубоко вздохнула, помедлив лишь мгновение. Она только что одолела Бори-Хана, воина, что наводнил Китай страхом. Она победила его в схватке силой и умением и тем самым спасла императора – и всё царство. На душе у неё сделалось тепло, когда она поняла, что совершила. Перед глазами её пронеслись мгновения. Как Сяньян пожертвовала своей жизнью. Как командующий Тун доверился ей. Как Хонхэй поднял голос, поддерживая её. Она так долго притворялась тем, кем не являлась, горячо желая внести свой вклад в общее дело. И – как странно! – ей с самого начала нужно было лишь быть собой. Подняв голову, Мулан встретила взгляд императора.

– Я – Хуа Мулан, – ответила она, и, когда её собственное имя отзвучало в башне, она улыбнулась.

Императорский дворец сиял. Сотни разноцветных фонариков парили в небе над головами наполнивших улицы людей, голоса прохожих звенели смехом и радостью. Парадная процессия во главе с огромным красным драконом вилась по главной улице, а музыка и запахи готовящейся еды наполняли воздух.

Мулан стояла в тронном зале, и голова её шла кругом. Как только Мулан назвала императору своё имя, страх вновь охватил её. Пусть она спасла императора, но всё же она женщина. И закон запрещает ей сражаться. Она последовала за императором из Нового дворца к Императорскому дворцу, но в горле у неё стоял комок: она была убеждена, что её ждёт кара. Но, к её удивлению, император привёл её во дворец, желая воздать ей честь.

И вот она стояла перед троном, крошечная фигурка, окружённая десятками свечей, осветивших залу ярким и тёплым светом. Влиятельнейшие жители города стояли позади, не сводя с неё глаз. Среди них был и командующий Тун, и Хонхэй, и весь её полк. Даже Рамтиш и Скаш были там, и битва, в которой им поневоле пришлось поучаствовать, похоже, не слишком их потрепала. Напротив, они выглядели почти красавцами, отмытые и гордые.

Поднявшись с трона, император подошёл к Мулан. Она склонилась перед ним и улыбнулась, когда он снова велел ей подняться.

– Хуа Мулан, – провозгласил император, и голос его взмыл над толпой. – Народ отдаёт тебе долг благодарности. Я обязан тебе жизнью. В знак благодарности за твою службу и преданность я приглашаю тебя занять место среди величайших прославленных воинов царства – место офицера в моей императорской страже.

Позади неё поднялся гул удивлённых голосов. То, что предложил ей император, было неслыханной честью. Точнее, величайшей честью, о которой мог мечтать солдат. У Мулан дух захватило, и ей пришлось отвести глаза, чтобы скрыть от императора обуревавшие её чувства. К сожалению, взгляд её упал на Яо, по щекам которого катились слёзы гордости. При виде расчувствовавшегося великана-солдата она невольно улыбнулась и повернулась к императору. Она знала, что нужно ответить.

– Ваше величество, – начала она. – Я глубоко чувствую неизмеримую честь вашего предложения. И приношу нижайшие мои извинения, поскольку я не могу принять его. – И снова зал наполнился изумлёнными перешёптываниями, пока собравшиеся пытались осмыслить её ответ. Только командующий Тун, казалось, понял её и ободряюще улыбнулся, когда она вновь заговорила. – Я оставила родной дом под покровом ночи, предав доверие моей семьи. Когда я сделала свой выбор, я знала, что рискую покрыть родных позором. С тех пор я принесла клятву быть отважной, преданной и верной. Чтобы исполнить свою клятву, я должна вернуться домой и примириться с семьёй.

В наступившей тишине император взвешивал слова Мулан. Затем он кивнул. Звучным голосом он обратился к придворным:

– Преданность роду – важнейшая из добродетелей!

Писцы записали новое императорское речение, а император снова посмотрел на Мулан. Он ничего больше не говорил, но его ласковый взгляд проникал в глубины её души. Затем, словно удовлетворённый тем, что узрел там, император снова кивнул. На этот раз его голос был слышен только Мулан.

– Хорошо, Хуа Мулан.

Развернувшись, он пошёл обратно к трону. Мулан вольна была идти, и она пошла к солдатам, своим друзьям. Вечер только отгорел, а праздник только начинался. На несколько часов она может забыть о дороге домой и наслаждаться моментом. Время подумать о том, что сказать, когда она увидит семью – и отца, – ещё придёт.

Рассвет едва коснулся ясной краской окраин Императорского города, когда Мулан уже вела Чёрного Вихря по мосту, ведущему к главным воротам. В небе бестолково парило несколько фонариков, а внизу на воде качалась пустая лодка. Город был тих, отдыхая от праздника, как тиха была и Мулан.

– Ты не можешь уехать.

Услышав голос Хонхэя, Мулан обернулась, дивясь чувству, нахлынувшему на неё при виде красивого воина. На протяжении ночи она пыталась разыскать его, но безуспешно. Ей так много нужно было сказать ему. Она хотела признаться, что она чувствует себя виноватой и что хотела открыть ему правду с самого начала. Она хотела сказать «здравствуй» – и «прощай». Но теперь, когда он стоял перед ней, все слова рассеялись.

Хонхэй шагнул к ней, восходящее солнце осветило его волосы и зажгло искорки в его глазах. Он улыбнулся, и Мулан непроизвольно ответила ему улыбкой.

– Император дал мне дозволение уехать, – сказала она, – но ты запрещаешь?

– Мы не попрощались, – отвечал Хонхэй.

– Прощай, Хонхэй, – отозвалась она.

– Прощай, Мулан.

Сердце смущённо ударило в груди, а они всё смотрели друг другу в глаза: обоим явно хотелось – и нужно было – сказать что-то ещё, но ни один не хотел заговорить первым. Мулан переступила с ноги на ногу. Хонхэй провёл рукой по волосам. Мулан вдруг подумалось, каково взять эту руку в свою и не отпускать.

Словно прочитав её мысли, Хонхэй сделал ровно это. Протянув руку, он попытался освободить её ладонь, сжимающую поводья Чёрного Вихря. Взволнованная, Мулан крепко вцепилась в кожаные ремни. Хонхэй покачал головой.

– Ты всё ещё не хочешь взять мою руку? – спросил он. Его голос звучал мягко и прочувствованно.

Отчего она колебалась? Хонхэй стоял перед ней и хотел пожать ей руку, но она боялась сильнее, чем когда оказалась лицом к лицу с Бори-Ханом. Это казалось более подлинным, более опасным, более важным. Воздух был принизан энергией, для которой у неё не находилось слов. Затаив дыхание, Мулан сжала пальцы вокруг его ладони. И это прикосновение словно окатило её волной. Она смотрела на свои пальцы, стиснутые в его руке, и видела будущее. Подняв глаза, она встретила взгляд Хонхэя. В первый раз она взглянула на него по-настоящему и позволила ему увидеть себя… Мулан. Её голова качнулась к его. Ближе и ещё ближе, пока не замерла в сантиметре от губ Хонхэя.

– Я никогда прежде не целовала мужчину, – сказала она.

Хонхэй улыбнулся.

– И я тоже.

А затем Хонхэй приник к ней губами. Они целовались, не разжимая рук, слившись в едином порыве. Где-то заухал голубь, а Мулан подумалось, это то самое, на что она надеялась, и совсем не то, о чём смела мечтать. Это было волшебно.

Мулан нехотя отодвинулась, разрывая поцелуй. Её щёки пылали, и, смахнув прядку с глаз, она неуверенно улыбнулась Хонхэю. Будь это возможно, она бы навеки осталась на этом мосту, целуясь с этим прекрасным юношей. Но она сказала императору, что ей нужно загладить свою вину и она не может уклониться от обещания, сколь ни прекрасно промедление.

Подобрав упавшие поводья, Мулан перекинула их через шею Чёрного Вихря. Затем она взлетела в седло. Она обернулась в последний раз, но не произнесла ни слова, боясь, что голос предаст её, а затем развернулась вперёд и поехала прочь. Прежде чем успела она доехать до ворот, Хонхэй крикнул ей вслед:

– Я увижу тебя снова, Хуа Мулан!

Повернувшись, она увидела, что он стоит на том же месте и машет ей рукой. Она улыбнулась. «Да, – подумала она. – Я надеюсь». И она пришпорила Чёрного Вихря и исчезла за воротами, оставив позади и дворец, и Хонхэя.

Когда после долгого пути Мулан наконец въехала в родную деревню, сердце её колотилось. Всю дорогу от самого дворца она думала, что скажет, воссоединившись с семьёй, но теперь, когда минута пришла, её охватил страх. Что, если родные не примут её назад? Что, если они уже опозорены? Что, если они велят ей уезжать и не возвращаться?

Чёрный Вихрь перешёл на шаг, и Мулан заметила, что селяне собираются во дворе, любопытствуя, кто это приехал. Сваха вышла на крыльцо своего дома, и её смурное лицо разгорелось гневом при виде Мулан.

Остановившись посреди двора, Мулан увидела, как открылась дверь её дома. В следующее мгновение сестра выбежала ей навстречу. Едва Мулан увидела Сиу, как все её страхи развеялись. Спрыгнув с лошади, Мулан подбежала к сестре и заключила её в объятия. Она дома!

Мулан отодвинулась назад. Глядя на Сиу, она ласково улыбнулась. Младшая сестрёнка выглядела… как-то иначе. Но, когда она заговорила, голос её звенел всё так же.

– Мне о стольком нужно тебя расспросить! – воскликнула она, взяв Мулан за руку и крепко сжав её ладонь.

Мулан рассмеялась.

– Расскажи сначала о себе, – отозвалась она.

– Я сговорена, – сказала Сиу и тоже засмеялась, увидев удивлённое лицо Мулан. – Он тебе понравится.

– Я счастлива… – докончить фразу Мулан не успела, потому что матушка втиснулась между дочерями и прижала Мулан к себе. Руки, обнимавшие Мулан, дрожали и не желали её отпускать. Слова были не нужны. Мулан знала, что прощена.

Но затем, взглянув поверх плеча матушки, она увидела отца. Джоу стоял молча, опираясь на свою клюку. У него было отрешённое лицо и непроницаемый взгляд. Высвободившись из объятий матери, Мулан подошла к нему. И снова её сердце тревожно затрепетало. Она сотни раз готовила речь для него, но теперь слова не шли.

– Простите меня, отец, я украла вашего коня, я украла ваши доспехи… Я украла ваш меч. – Последнее слово застряло в горле. Прервавшись, она собралась с духом, словно перед боем, и продолжала: – И я потеряла его… ваш меч потерян. Я знаю теперь, как много значил для вас этот меч.

В окутавшем их молчании Мулан не сводила глаз с отца, отчаянно ожидая его ответа. Когда он заговорил, голос его дрожал от сдерживаемого чувства.

– Больше всего для меня значит моя дочь, – сказал он, и на его щёки пролились слёзы. – И это я должен принести извинения. В глупой моей гордыне я отослал тебя прочь.

Мулан затрясла головой, но Джоу жестом остановил её. Он оглядел её, примечая и её воинское одеяние, и манеру держать себя, явную даже в момент душевного смятения. Он медленно кивнул, признавая то, кем она была и кем она стала.

– Воин всегда узнает другого воина, – сказал он, и голос его исполнился гордости. – Ты всегда была передо мной, но теперь я вижу тебя в первый раз. – Протянув руки, он обнял её. Мулан обмякла, чувствуя, что наконец обрела покой.

Так они и стояли, а матушка, издав радостный возглас, бросилась благодарить предков. Взглянув в сторону святилища, Мулан улыбнулась стоящей там статуе Феникса со склонённой головой и скособоченным крылом.

Очарование минуты нарушил громкий гнусавый и неприятный голос. Обернувшись, Мулан увидела, что к ней поспешает сваха.

– Да теперь во всём царстве не найдётся мужчины, готового взять Мулан в жёны, – презрительно фыркнула она.

Мулан собралась дать ей отпор, но тут отец шагнул вперёд. Он покачал головой.

– Во всём царстве не найдётся мужчины, достойного Мулан, – сказал он.

А затем повернулся к свахе спиной и повёл Мулан к матушке и сестре в святилище. Протянув руку, Мулан поправила сдвинутую набок голову Феникс-птицы.

– Спасибо тебе, – шепнула она. – Спасибо, что присмотрела за мной. Спасибо за всё.

Неожиданно воздух загудел от топота копыт. В следующее мгновение императорское знамя взмыло по ветру, и императорская стража влетела на полном скаку во двор. Селяне так и ахнули, увидев, кто эти люди. За последние века императорская стража ни разу не почтила деревеньку своим присутствием – до этого дня.

Ошибочно трактуя их появление как беду, Джоу в отчаянии повернулся к дочери.

– Солдаты пришли покарать тебя, – сказал он. – Ты должна спрятаться!

Мулан покачала головой.

– Я больше не прячусь, – сказала она и пошла навстречу замершим в ожидании солдатам.

Предводитель снял шлем. Увидев его лицо, Мулан расплылась в улыбке. Командующий Тун взглянул на неё сверху вниз и кивнул. Затем он повернулся к отцу Мулан.

– Здравствуй, старый друг, – сказал он.

Всё ещё не понимая, что происходит, Джоу заслонил собой Мулан.

– Тун Юнь, – поприветствовал он командующего. – Это честь для меня видеть тебя и императорскую стражу. Но если вы здесь, чтобы покарать Мулан, вам придётся сначала иметь дело со мной. – Его рука крепко сжала палку, и он выпрямил спину. Только Мулан заметила, как подрагивает его хромая нога.

Командующий Тун помотал головой.

– В этом нет необходимости. – Взглянув через плечо, он подал знак одному из стражей.

Соскочив с коня, страж вынул из-за седла длинную резную коробку и поднёс её. Командующий Тун проговорил громким голосом, разнёсшимся по всей деревне:

– По приказу его императорского величества я передаю сей дар Хуа Мулан. Она принесла честь своему роду, своей деревне и своей стране.

Взгляд Джоу заметался между дочерью и старым другом, чьи слова он силился понять. Вокруг соседи вытаращили глаза, а сваха, внимавшая особенно жадно, рухнула без чувств. Не обратив внимания на мягкий удар падающего тела, солдат вручил коробку Мулан.

Мулан опустила глаза на полученный дар, а затем подняла их на командующего Туна. Она не знала, что ей делать. Но, ободрённая кивком командующего, она медленно подняла крышку. И охнула. Внутри лежал меч. Словно заворожённая, Мулан подняла его из коробки и вынула из ножен. Воздев клинок, она повернула и крутанула его в воздухе, лезвие блеснуло на солнце. Меч был прекрасен, а в её руке он обрёл лёгкость.

– Как полагается великой воительнице, – продолжал командующий Тун, – твой меч отмечен столпами добродетели.

Джоу, не сводя глаз с меча дочери, прошептал те слова, что, не сомневался, найдёт на нём:

– Верность. Отвага. Честность… – но, когда меч повернулся, он осёкся. На клинке был начертан ещё один знак. – Что это, четвёртая добродетель? – вопросил он растерянно.

Командующий Тун улыбнулся.

– Прочти вслух, Мулан.

Мулан медленно провела пальцем по гравировке. Она повторила каждое слово про себя, а затем произнесла вслух.

– Преданность роду, – проговорила она. Императорское слово станет вечным напоминанием того, что она отдала во славу своей семьи.

Оторвав взгляд от меча, Мулан посмотрела на отца. Он глядел на неё, и взор его был исполнен гордости. У неё на глазах он выпрямился, казалось, таким статным и величавым он не был даже тогда, когда сам служил в армии. Подле него и мать, и сестра также сияли гордостью.

– Ты принесла честь всем нам, – сказал он.

У Мулан перехватило дыхание. Именно это она жаждала услышать. Она поняла, что именно это желание дало ей силы сражаться до конца и найти свою ци, оно гнало её вперёд даже тогда, когда ей хотелось поворотить вспять.

Голос командующего Туна прервал поток её мыслей, и она повернулась и взглянула на того, кто помог ей стать воином. Он глядел на неё с гордостью.

– Император желает, чтобы ты снова обдумала его предложение вступить в ряды величайших и прославленных воинов императорской стражи. – И снова среди селян поднялся шёпот удивления при известии, что их Мулан была оказана такая неслыханная честь. – Он с нетерпением ждёт твоего решения.

Все глаза обернулись к Мулан, всем хотелось услышать, что она скажет. В выси раздался звучный птичий глас. Он отозвался эхом в стенах тулоу, и все запрокинули головы, чтобы поглядеть, что за птица издала этот могучий клич. Мулан улыбнулась. Она не глядя знала, что предстанет её взору. В небе летела Феникс-птица. Она парила по ветру, а её раскинутые крылья переливались всеми цветами радуги. Когда Мулан увидела Феникса, её улыбка стала ещё шире. Её друг и защитник присматривал за ней в последний раз. Удовлетворённая, Феникс-птица снова закричала и, взмахнув могучими крыльями, унеслась прочь.

Проводив её взглядом, Мулан шепнула: «Прощай». Она не знала, куда приведёт её судьба. Но она знала, что у неё достанет сил встретить любой её поворот. Она – Хуа Мулан. И она воин.

Тулоу – букв. «земляной замок», традиционное китайское поселение круглой формы, обращённое наружу сплошными стенами с узкими бойницами поверху, а во двор открывающееся хозяйственными и прочими постройками.

Кочевая держава жужаней (Жужаньский каганат) властвовала на территории Восточной Монголии и Западной Маньчжурии со второй половины IV века до начала VI века.