Линия огня…
Это не только военный термин, означающий рубеж, с которого стреляют солдаты, постигая армейское мастерство, и не только линия огня, с которой советские бойцы поднимались в атаку и громили фашистских захватчиков в годы Великой Отечественной войны.
Линия огня всегда проходила и проходит между нами и нашими идеологическими противниками. На ней ни на один день, ни на один час не смолкают «выстрелы», не утихает борьба. И в первых рядах ее находятся советские журналисты, писатели и многие другие верные бойцы нашей славной Коммунистической партии — солдаты идеологического фронта.
Эта важная и острая тема современности лежит в основе книги Семена Борзунова «На линии огня». Она о боевых делах, воинских подвигах и судьбах людей, с которыми автору посчастливилось встретиться на длинных и опасных путях-дорогах фронтовых. С одними — вездесущими корреспондентами — вместе работать в дивизионной, армейской и фронтовой газетах. С другими — выполнять различные боевые задания командования: держать оборону, отражать яростные атаки врага, ходить в наступление… Это рядовые солдаты, сержанты, старшины и офицеры — главная и решающая сила войны, те, кто поверг гитлеровскую машину и водрузил знамя Победы над рейхстагом. С третьими автор книги встретился на литературном поприще уже после войны.
Самая ценная черта журналиста — интерес к людям. Истинный журналист, журналист по призванию никогда не теряет этого интереса. В конце концов, при настойчивом желании может каждый научиться писать прилично, но далеко не в каждом живет увлеченность чужими судьбами, страстное желание рассказать о ком-то так, чтобы он послужил для других примером как человек и как гражданин.
Об этом я подумал после прочтения книги бывшего фронтового корреспондента, ныне известного военного журналиста и писателя, заслуженного работника культуры РСФСР Семена Михайловича Борзунова «Ради нескольких строчек», которую в 1969 году выпустило издательство «Московский рабочий».
С. М. Борзунова я знаю давно. Он привлекал мое внимание еще в пятидесятых годах, когда оба мы были слушателями редакторского факультета Военно-политической академии имени В. И. Ленина. Семен Михайлович учился на курс выше. Я с большим интересом читал в периодике его рецензии на литературные произведения. Они нравились мне какой-то удивительной живостью и непосредственностью, своими доброжелательством и точностью суждений. Это было правдивое слово искренне заинтересованного человека. Я так и запомнил его тогда как вдумчивого, доброжелательного критика.
Годы затушевывают подробности событий, героическое и трагическое воспринимается нами уже как одно целое понятие, например война. И нужно события вновь разложить на отдельные факты, воскресить детали, чтобы постичь все значение этого обобщающего понятия. Здесь нам на помощь приходят документы истории.
Лев Толстой не без основания считал, что писатели «со временем вообще перестанут выдумывать художественные произведения… Будут не сочинять, а только рассказывать то значительное или интересное, что им случалось наблюдать в жизни». Очерки и рассказы Семена Борзунова — это живые документы времени, это факты, выхваченные из самого пекла войны, это репортажи с переднего края о беспримерном мужестве и отваге рядового великой армии. Маршал Советского Союза бывший начальник Генерального штаба С. С. Бирюзов, выступая перед военными журналистами города Москвы 9 мая 1964 года, сказал:
«Недавно мне попала в руки книжечка полковника Борзунова, в которой очень правдиво, честно рассказывается о солдатском мужестве и о мужестве журналистов. А почему? Да потому, что сам Семен Михайлович с начала и до конца войны был на фронте, удостоен многих правительственных наград…»
В годы войны фронтовой корреспондент Семен Борзунов пользовался широкой известностью. О его корреспонденциях, очерках, рассказах с теплотой отзывались и рядовые, и офицеры, и командующие 1-м Украинским фронтом.
Популярность Семена Борзунова в нашей армии жива и до сих пор. Окончив Военно-политическую академию, он всецело отдался военной журналистике. Несколько лет редактировал журнал Главного Политического Управления Советской Армии и Военно-Морского Флота. Будучи главным редактором художественной литературы ордена Трудового Красного Знамени Военного издательства МО СССР, он воспитал целую плеяду молодых писателей из военной среды. Его книгу «Ради нескольких строчек» тепло встретили читатели и особенно ветераны войны. Она была удостоена литературной премии имени Дм. Фурманова.
Вот что отмечал в своей статье, напечатанной в газете «Красная звезда», начальник политотдела соединения Герой Советского Союза офицер М. Радугин:
«Ценность книги С. М. Борзунова в том, что в ней нет ничего надуманного, нежизненного. Чувствуется, что автор не только свидетель, но и активный участник описываемых событий».
«Хорошую Вы написали книгу. От души. Сердечно. Правдиво, — пишет автору член Президиума Верховного Совета СССР Маршал Советского Союза С. М. Буденный. — Подвиги советских воинов в годы Великой Отечественной войны неоценимы, и нынешнее поколение молодежи должно знать о них. Мне приятно отметить, что Вы горячо влюблены в свою профессию — профессию военного журналиста, что в годы войны всегда были на переднем крае, под огнем врага, в числе первых вместе с разведчиками форсировали Днепр и написали о мужестве советских бойцов…»
Танковая дивизия, в которой служил политрук Борзунов, прямо с тактических учений на рассвете 22 июня 1941 г. была брошена в бой. Для молодого офицера Борзунова начался длинный путь в четыре с лишним года от Перемышля до Берлина через Юго-Западный фронт, через Курскую дугу, через Волховский, Воронежский и 1-й Украинский фронты.
Особенно запомнилось ему форсирование Днепра в 1943 году, когда советские войска перешли в активное наступление.
Семен Борзунов был первым корреспондентом, который вместе с первыми разведчиками под губительным огнем вражеской артиллерии участвовал в форсировании Днепра. Об этом пишет в своей книге «От Днепра до Вислы» член Военного совета 1-го Украинского фронта генерал-полковник К. В. Крайнюков:
«Военных журналистов по праву называли солдатами переднего края. Они всегда были на важнейших участках, в огне боев.
Вот один из многочисленных примеров. На нашем фронте первыми форсировали Днепр разведчики мотострелкового батальона 51-й гвардейской танковой бригады, которой командовал Герой Советского Союза гвардии подполковник М. С. Новохатько. С первым десантом под огнем врага переправился и корреспондент фронтовой газеты капитан С. М. Борзунов. В своем репортаже он ярко и правдиво рассказал о подвиге гвардейцев-комсомольцев В. Н. Иванова, И. Д. Семенова, Н. Е. Петухова и В. А. Сысолятина, ворвавшихся в районе Григоровки на правый берег Днепра и положивших начало основанию букринского плацдарма. Эта весть сразу распространилась по всем войскам. С приветственным письмом Военного совета к четырем героям Днепра он вторично переправился через обстреливаемую реку на правый берег и вместе с гвардейцами принял участие в боях по удержанию захваченного плацдарма».
Это знаменательное событие, положившее начало освобождению Правобережной Украины, подробно и взволнованно описано в очерке С. Борзунова «Ради нескольких строчек».
Германские стратеги считали Днепр неприступным рубежом, называли его «Восточным валом», будущей государственной границей.
Вот как описывает свои тогдашние впечатления Семен Борзунов:
«В полночь мы въехали в зону «выжженной земли», где от хат остались только дымари, а на месте садов чернели култышки обгорелых пней.
Пытаясь остановить наступление Советской Армии, гитлеровцы шли на любые преступления. В зоне 20—30 километров перед Днепром они разрушили, уничтожили или вывезли в Германию все, что могло помочь нашим войскам в дальнейшем победоносном наступлении.
Здесь мы не встретили ни одной живой души — все мирное население было тоже вывезено в Германию».
…Корреспондент пристально вглядывается в бойцов, которым предстоит труднейшее и опаснейшее дело — первым форсировать могучую реку. Радостное воодушевление людей перед важным и грозным наступлением заражает и капитана Борзунова. Как воин он рвется в бой, а как журналист полон репортерского азарта первым запечатлеть бессмертные подвиги героев. Скрывая от командира свое неумение плавать, смело садится в лодку к разведчикам. Они должны первыми ступить на правый берег и прочно занять плацдарм. С волнением узнаешь все эти драгоценные подробности, зафиксированные очевидцем, восхищаешься самоотверженностью самого корреспондента, который под ураганным огнем, орудуя чаще автоматом, чем пером, сумел запечатлеть подробности беспримерной схватки с врагом, а затем передать свой репортаж на левый берег в редакцию фронтовой газеты «За честь Родины», что было не менее опасно, чем переправиться на правый берег. Благодаря оперативности корреспондента, весь фронт узнал о подвигах наших бойцов и, в частности, о подвиге отважной четверки гвардейцев — Н. Е. Петухова, В. А. Сысолятина, И. Д. Семенова и В. Н. Иванова. Каждому из них было присвоено высокое звание Героя Советского Союза, их имена названы на страницах шеститомной «Истории Великой Отечественной войны». В третьем томе той же «Истории» на странице 322 говорится, что в директиве Ставки Верховного Главнокомандования, направленной 9 сентября 1943 г. Военным советам фронтов и армий, указывалось: «За форсирование Днепра в районе Смоленска и ниже и равных Днепру рек по трудности форсирования советские воины должны представляться к присвоению звания Героя Советского Союза».
Описывая подвиги других, Семен Борзунов скромно умалчивает о своих. В очерке «Ради нескольких строчек» автор очень скупо, лишь по необходимости, говорит о себе. Например, он пишет:
«Жаркая борьба шла за каждый дом, за каждую улицу. В ожесточенной схватке был разгромлен штаб вражеского батальона, захвачены склады с боеприпасами и несколько исправных грузовых машин.
Взошло солнце. И тут я спохватился, что занялся не своим делом, ввязался в бой, а ни строчки еще не написал для газеты. Забежал во двор отвоеванной у гитлеровцев хаты, сел на колоду под вишенкой и стал писать обо всем, что видел».
Капитан Борзунов не только переправился с первой же группой храбрецов-десантников на правый берег, но и принял самое активное участие в боях за плацдарм, забывая подчас о прямом своем назначении газетчика. По непонятной иронии судьбы директива Ставки Верховного Главнокомандования почему-то не распространилась на отважного корреспондента. Но, как пелось тогда во фронтовой песенке: «Репортер погибнет — не беда…» Его дело, геройски сражаясь рядом с героями, донести до народа их имена, имена лучших, отважных сынов Родины, таких, как упомянутая уже четверка гвардейцев, как танкист гвардии старшина Трайнин, гвардии старшина Агеев, рядовой Вдовытченко, танкист гвардии лейтенант Кулагин, летчик-истребитель офицер Слабков, артиллерист сержант Тимошкин и многие другие. И он с честью выполнил эту задачу. Его рассказы о героях отличаются высоким пафосом, в них звучит искреннее восхищение чудо-богатырями советского народа, их мужеством и нравственной красотой. Борзунов владеет высоким искусством передавать психологическую атмосферу войны.
Очерк «Ради нескольких строчек» можно считать документальной повестью: здесь Борзунов больше писатель, чем очеркист. В предельно сжатой форме он умеет нарисовать живые портреты очень разных, непохожих друг на друга людей, объединенных единым стремлением разгромить врага.
Во всех очерках и рассказах Семена Борзунова присутствует неугасимый интерес к людям, сердечная любовь к ним, отсюда эмоциональность его произведений, особая проникновенность, создающая лирический фон. Читатель невольно ищет связи между прошлой жизнью героя, его воспитанием и последующим поведением. Вот перед нами лейтенант Виктор Колесов из очерка «Неуловимые». Он защищает свои родные воронежские места. Здесь Виктор родился, здесь вырос, играл со своими сверстниками в казаки-разбойники. И совсем не вяжется в его сознании шум деревьев любимой рощи с шумом войны. А теперь он получил задание взять высоту, на которой закрепились гитлеровцы. Родная высота! Сколько раз с ребятами он «брал» ее, играя в войну… Колесов знает каждую складочку, каждую ямку этой высоты. Так неужели же он не перехитрит врага? И он перехитрил. Со взводом солдат совершенно незаметно подползает к высоте и выбивает гитлеровцев. После этой операции у Виктора Колесова были и другие, не менее ответственные боевые задания, которые он успешно выполнял — ему помогала родная земля. Невольно задумываешься над тем, что народ на своей земле непобедим и никакие напалмы, никакие бомбы и химикаты не помогут завоевателям на чужой земле.
Интересен очерк-исследование о Герое Советского Союза Якове Чапичеве. Поэт, солдат и журналист Чапичев использовал на фронте весь арсенал своих возможностей, своего умения: командовал танком, писал в армейскую газету боевые стихи, проникнутые глубокой любовью к Родине, выступал как сатирик. Ему посвящена отдельная книжечка под названием «С пером и автоматом». Она вышла в 1968 году и получила широкий отклик у читателей. У автора завязалась оживленная переписка с пионерами не только Советского Союза, но и Польши. Юные читатели требовали все новых и новых подробностей о жизни и смерти героя. Так очерк о Чапичеве приобрел уже воспитательное значение.
Интересны очерки — литературные портреты писателей Михаила Алексеева, Николая Камбулова, Геннадия Семенихина, Анатолия Марченко, Бориса Четверикова и других, творчество которых тесно связано с военно-патриотической темой.
Очерк о Михаиле Алексееве является большой самостоятельной работой Борзунова о жизни и творчестве этого писателя. В 1969 году он вышел отдельной книжкой в издательстве «Правда» под названием «Неутоленность».
В очерках о писателях запечатлены не только жизненные факты, но и критически разобраны основные их произведения. Здесь Семен Борзунов выступает как зрелый критик, от души любящий свое дело. Чувствуется настоящая увлеченность мастера. Перо становится легким, язык гибким и точным, все окрашено особой талантливостью, талантливостью истинного призвания.
В каждом литературном портрете писателя уловлены самые характерные черты творческой индивидуальности, показаны истоки творчества, и сделано это так человечно, с глубоким уважением к судьбе каждого, как это мог сделать только человек, искренне любящий литературу, понимающий ценность и неповторимость таланта. Кто прочитает очерки-портреты, тот задумается над тем, как сложен, долог и труден путь к творчеству, какой это нелегкий труд — труд писателя.
Перу С. М. Борзунова принадлежат книги очерков и рассказов «На днепровском рубеже», «Три встречи», «О самом главном в службе солдатской», «Молодежи о советской воинской дисциплине», «Берег левый, берег правый» и др.
Лауреат Ленинской премии, депутат Верховного Совета СССР, писатель Михаил Стельмах во вступительном слове к сборнику С. Борзунова «С пером и автоматом» пишет:
«Славный путь воина и журналиста прошел мой фронтовой друг Семен Михайлович Борзунов… И небольшие заметки и очерки, и книги С. М. Борзунова написаны так, что их невозможно читать без волнения: ведь писались они страстью души и кровью сердца, здесь дивная летопись времени врезалась в их слово».
Очень точная, верная оценка всего написанного С. М. Борзуновым.
— Батальон, смирно! — и, повернувшись направо, старший лейтенант Даниелян, стараясь не показать, как болит раненая нога, и потому ступая особенно четко, торжественным строевым шагом подошел к стоявшим поодаль командиру полка Казакевичу и комиссару полка Мурадяну.
Утреннее донское солнце скользило по истрепанным, но щегольски начищенным сапогам комбата. Правая нога заныла, но Даниелян, словно в отместку за боль, жестче отрубил последние шаги и вскинул руку к выцветшей, ладно сидевшей на голове пилотке:
— Товарищ подполковник! Батальон по вашему приказанию построен!
— Вольно! — отдав честь, скомандовал подполковник.
— Вольно! — обернувшись к поредевшему в недавних боях батальону, по-мальчишески звонко и даже задорно крикнул комбат, знавший, как важно голосом, выправкой, улыбкой поддержать своих «ребят».
Сам старший лейтенант Даниелян некоторое время оставался в положении «смирно», внимательно глядя на бойцов, на командира роты лейтенанта Антопова, на взводного младшего лейтенанта Германа, на отличившихся в контратаке солдат Захарина, Бениашвили, Черновола. И они, видя блестящие глаза комбата, уловив нечто чрезвычайное и в его голосе, и в стойке «смирно», сами еще больше подтянулись. И хотя батальон не сдвинулся с места, он будто стал плотнее, точно и погибшие и раненые — все до одного заняли свои места и приготовились слушать командира полка.
— Друзья!..
Еще на рассвете подполковник со своим комиссаром тщательно обдумал свою речь, но начал сейчас еще теплее, потому что ощутил такую слитность бойцов и офицеров с собой, такое единство, которое исключает всякую официальность. Он прошел с фланга на фланг, остановился и в третий раз как-то уж очень доверительно и тихо сказал:
— Дорогие друзья!..
И остановился. Замер перед батальоном, как перед знаменем. Точно произнося слова присяги, он заговорил твердо и уверенно:
— В недавнем бою вы доказали, что ваш батальон стоит целого полка. Ни один раненый и убитый не упал лицом на восток, только на запад. Вы смогли выдержать то, что не смог вынести металл. Броня сплющивалась и плавилась, а вы стояли. И наш фланг, весь наш фланг устоял, потому что ваше мужество было беспримерным. Многие отличившиеся представлены к наградам. Но все вы, все, как один, заслуживаете самой высокой похвалы и самого высокого доверия.
Тут политруку — корреспонденту газеты «Красноармейское слово» Сергею Деревянкину показалось, что подполковник одобрительно посмотрел и на него, Сергея, тоже дравшегося южнее Воронежа и потом в силу своих способностей сумевшего описать в газете замечательные подвиги своих товарищей.
— Еще не затихли выстрелы, а ваши боевые дела уже вошли в историю, — продолжал командир полка Павел Константинович Казакевич. — И листки нашей дивизионной газеты будут в грядущем перечитывать, как страницы легенд. Спасибо! Я обнимаю вас всех, обнимаю взглядом и сердцем эту придонскую землю, истерзанную, измученную, окровавленную. Я знаю, что Родина и партия могут положиться на нас и впредь. И они положились на нас: они доверили нам и вашему батальону первым начать форсирование Дона, начать переправу, чтобы обезглавить вражескую оборону на том берегу, чтобы стать первыми в наступлении, которое будет, клянусь вам своей честью, будет!..
Подполковник уступил место комиссару, и майор Мурадян, четко выговаривая слова, продолжил мысль командира полка:
— Партия бросила клич «Ни шагу назад!». И мы откликнулись. Теперь приближается, близок день, когда мы услышим: «Вперед!» И от того, как, — он особенно подчеркнул это слово, — от того, как будут действовать передовые группы, зависит исход наступления. Форсировать Дон в районе Селявного — трудная и опасная задача. Сейчас мы никому не приказываем. Мы хотим создать группу добровольцев. Нужна разведка боем, которая положит начало всему. Я верю, что, как и всегда, коммунисты и комсомольцы будут первыми. Но предупреждаю, что требуются не только отличные солдаты, но и отличные пловцы и даже альпинисты. Вон та гора, Меловая, — и он указал вдаль, где на том берегу возвышалась гора. — Меловая — первая точка, которую мы должны будем взять, закрепиться и, господствуя над окружающей местностью, прикрывать огнем остальных переправляющихся… Добровольцы есть? Два шага вперед!
Когда командир роты связи старший лейтенант Горохов шагнул вперед, он увидел, что и слева и справа вышли из строя Антопов, Герман, Захарин, Черновол, Бениашвили и работник дивизионной газеты «Красноармейское слово» Сергей Деревянкин.
«Какой молодец! — подумал Горохов, внутренне восхитившись Сергеем. — Всюду первый. И здесь тоже. Вот тебе и журналист, интеллигенция, так сказать!.. И знает, что дело смертельное, а шагнул, считай, раньше меня. Так мне-то это и нужно: кто же первый связь протянет, если не мои хлопцы… А он?»
Ефим Антопов — командир девятой стрелковой роты, шагнувший вровень с другими, повел глазами и мысленно прикинул: человек сорок, нет, сорок два. Вот еще один — сорок третий… А люди все выходили и выходили из строя.
…Отобрали лучших из наиболее отважных бойцов. Учитывали все: характер, выносливость, умение плавать, преодолевать горные преграды. Комиссар Мурадян Виктор Асланович с радостью подумал, что в этой первой штурмовой группе и русские, и украинцы, и армяне, и грузин, и татарин… Словно представители многих народов слились воедино, чтобы первыми начать штурм и освобождение донской земли… А почему не видно среди добровольцев Чолпонбая Тулебердиева? Вот никогда не думал, что он… А впрочем… возможно… Он отличился и показал себя позавчера. Не был ранен… Но всякое может быть… Такой славный парень. Да и какой о нем очерк написал Деревянкин… Да…
И тут, когда батальону уже разрешили разойтись, Мурадян увидел фигуру молодого киргиза рядового Чолпонбая Тулебердиева. Тот с обиженным выражением лица бежал к командиру отделения сержанту Захарину.
Точно отлитый из одного куска металла, он отдал честь.
— Товарищ командир отделения, разрешите обратиться к командиру взвода, — прозвучал его почти оскорбленный голос. И узкие, чуть надломленные у концов брови сошлись на переносице.
— Разрешаю, — быстро отозвался Захарин, не очень поняв, почему так официально: ведь они же — друзья.
— Товарищ командир взвода! Разрешите обратиться к командиру роты, — тем же голосом, но еще более настойчиво начал Чолпонбай Тулебердиев, когда встал перед высоким младшим лейтенантом Германом. Умные, большие, чуть печальные глаза младшего лейтенанта на миг недоуменно вспыхнули и улыбнулись.
— Разрешаю!
Чолпонбай помчался к командиру роты, обогнал его на несколько шагов, повернулся, подошел строевым:
— Товарищ командир роты, разрешите обратиться к командиру батальона?
Антопов, любящий Чолпонбая и всегда старавшийся содействовать этому парню, который помогал всем, чем мог, остановился.
— Очень нужно?
— Очень!
— Обращайтесь.
От командира батальона Тулебердиев направился к комиссару полка.
— Товарищ майор! За что так обижать? За что? — в голосе слышался упрек и какая-то внутренняя боль.
— Кого, товарищ Тулебердиев? Да опустите руку. Вольно! Опустите руку, говорю. Чем вы обижены и кем?
— Я же после смены спал, на посту ночью стоял. А меня не предупредили, не подняли… В строю я не был, когда вы говорили…
— О чем?
— О добровольцах, товарищ майор! Очень прошу!
— Но ведь мы уже отобрали…
— Поэтому к вам и обращаюсь, товарищ майор, несправедливо это.
— Но ведь нужны пловцы, хорошие, очень сильные, выносливые.
— Я плаваю хорошо! — не задумываясь, похвалил себя Чолпонбай, хотя в Киргизии плавал мало. Но тут он усилием воли отстранил воспоминания о своих немногих заплывах, чтобы смущением не выдать себя. И снова торопливо заговорил: — А по горам в Тянь-Шане я натренировался. Поверьте, очень прошу. Или если мне еще комсомольского билета не выдали, то и доверить нельзя?
— Хорошо, я попрошу за тебя! — пообещал комиссар.
Судя по всему, ночью, перед самым рассветом, в районе Селявного группа под командованием старшего лейтенанта Горохова должна была начать переправу через Дон. Начать бесшумно и быстро.
Дзоты и блиндажи, множество траншей и окопов, ряды колючей проволоки, противотанковые и противопехотные мины — все это было на том берегу, все ждало своих жертв.
Благодаря данным разведки, наше командование нащупало наиболее уязвимое место в самом, казалось бы, недоступном районе — у Меловой горы.
Сюда, скрытно перегруппировав силы под самым носом противника, ночью перебросили стрелковую дивизию.
Выделенные штурмовые отряды должны были форсировать Дон вслед за добровольцами.
Пока артиллеристы засекали и уточняли огневые точки противника, а танкисты изучали местность, группа, командиром которой был назначен старший лейтенант Горохов, в глубокой тайне готовилась к переправе. Раздобыли, спустили на воду и замаскировали лодки. В плащ-палатки запихивали сено. Получались своеобразные плотики. На них сверху можно положить оружие, боеприпасы, но, кроме всего, эти необычные сооружения могли выдержать и человека.
Горохов в бинокль рассматривал место высадки. Метр за метром он изучал подступы к Меловой горе. Сузив глаза, внимательно глядел за Дон и Чолпонбай. Все видели, все подмечали его острые глаза, словно бы он уже в лодке переплыл через Дон. Вот он затаился в пойме, начал подниматься по тому уступу, по тем выбоинам, подтянулся, ухватившись за куст. Нащупал ногой выбоину, укрепился. Встал на кривой камень… А потом, вжимаясь в камень, ползет дальше — теперь можно оглядеться. Ведь дзот справа в расщелине. Замаскирован. И в бинокль не разглядишь… Не сразу увидел его, этот холмик свежей земли, покрытый жухлой травой. Не видно никого, нет и движения, словно правый берег вымер. Но не дураки же немцы, чтобы обнаруживать себя и свои дзоты. Дзоты или доты?
Горохов именно эту тропку, этот дзот наметил Чолпонбаю. Но вдруг там, за камнем, может, еще дот или дзот? Всего в бинокль не увидишь. Да и свет в глазах дрожит от напряжения. Но чудится, что ли: синеватый дымок вьется там, и птицы почему-то не садятся около этого камня… Не там ли этот злополучный дзот, который огнем сможет отсечь дорогу нашим. Если же мы возьмем его, то наш путь будет расчищен.
Рядом с Чолпонбаем в окопе Сергей Деревянкин. Он старался держаться как можно спокойнее. Сергей знал, что непроизвольное движение, жест, неосторожное слово могут уличить его, обнаружить то, что он хотел бы скрыть, не выдать своему другу. Изредка только вздохнет в утайку, вспомнив про письмо, что лежало в нагрудном кармане…
А сердце билось чаще, губы пересыхали, волосы поднимались и, кажется, приподнимали пилотку: какое-то странное оцепенение сковывало руки и язык. То, что лежало в нагрудном кармане гимнастерки, весило так много, что тяжесть выдавливала из губ Сергея какой-то непонятный шепот. Деревянкин тоже глядит и глядит туда за Дон, где поднялась клыком в небо Меловая гора. Отсюда она кажется черной.
— Почему вздыхаете? Что вас не пустили? Жалко, что не в первой группе идете? Да?
— Да, Чоке, — промямлил Сергей.
— Ничего, друг, там, — махнул Тулебердиев рукою за реку, — встретимся. Вместе будем, да?
— Да, друг! — ответил Деревянкин, не взглянув в глаза товарищу.
…Рано умер отец Чолпонбая. Всю заботу о семье взял на себя Токош — старший брат. Он заменил Чолпонбаю отца. Воспитывал его, защищал, кормил, выхаживал, когда тот болел. Разница в возрасте была небольшая, всего несколько лет, но младший брат не то что любил старшего, а просто преклонялся перед ним, считая его (как и многие в ауле) человеком особенным, рожденным для большой и славной жизни. Об уме Токоша, о его честности и справедливости шла добрая молва. И пожилые не считали для себя зазорным посоветоваться с ним. А его доброта, а сердечность…
Сергей опять вздохнул. Он переписывался с Токошем. Дружил с ним заочно. Токош, воевавший на другом фронте, часто писал Сергею, горячо интересовался братом, давал дельные советы, раскрывал не сразу заметные черты Чолпонбая. Он, например, открыл ему, Сергею, что Чолпонбай с детства мечтал о подвиге, но об этой мечте знал один Токош. Словом, просил приглядывать за ним.
И вот уже несколько дней в кармане Сергея лежит письмо из воинской части, от командира роты:
«Товарищ политрук, обращаемся к вам, как к другу рядового Токоша Тулебердиева и его брата Чолпонбая. В бою под Ржевом рядовой Токош Тулебердиев до конца выполнил свой долг солдата. Из противотанкового ружья он уничтожил два танка противника, раненый, не оставил поле боя, вторично был ранен в правую руку, левой продолжал бросать гранаты. Пал смертью храбрых. Мы нашли в его вещмешке письма и ваш адрес. Вам и пишем. Просим обо всем сообщить его брату. На родину Т. Тулебердиева мы послали письмо с указанием места захоронения. Скорбим вместе с вами. Мы отомстим врагу за нашего общего друга. Ст. л-т Кругов».
Сергей знал наизусть это короткое письмо. Сейчас, лежа в окопе и наблюдая за другом, он пропустил мимо ушей слова Чолпонбая о том, что «брат что-то не пишет. То через день, а то… понять не понимаю… Уж не случилось ли с ним чего?»
Хорошо, что Сергей часто вот так просто приходил «в гости» к другу. И Чолпонбай еще ничего не подозревал. Но сегодня Сергей пришел, чтобы решить: показать ли письмо или подождать? Подождать? Но чего? Показать? Но зачем? Ведь такую потерю перенести нелегко, а тут еще перед ночной схваткой. А она будет. Сергей в штабе слышал… Ну так сказать или нет? А какое, собственно, право я имею скрывать это? Какое? Право друга, оберегающего… От чего? От правды, хотя и страшной правды? Мама учила меня поступать с другими так, как я хотел бы, чтобы поступали и со мной… Ну как бы я хотел?.. Прямо головоломка… Подготовить бы его? Да, наверно, постепенно надо подготовить, незаметно, исподволь.
— Вы что-то от меня скрываете? — вдруг спросил неожиданно Чолпонбай, отложив бинокль в сторону и по-детски ладонью протирая глаза.
— Откуда ты взял?
— Ниоткуда! Просто никогда вас таким не видел.
— Каким?
— Темным, как туча… — И Чолпонбай сдвинул брови, показывая, как темна туча.
— Тебе просто так показалось.
— Вы уже несколько дней такой… Будто потеряли чего. Будто потеряли близкого человека, брата потеряли. Я чувствую, что у вас сердце болит. Вон даже губы пересохли. Но почему со мной не поделитесь? Мы ведь ничего не скрываем, а беда, если ее разделить с другом, так вдвое меньше будет. Может быть, я вам чем-нибудь помогу?
Сергей чувствовал, как при каждом слове друга горло его сжимает невидимая, но цепкая рука. Он силился улыбнуться, но губы искривила гримаса.
— Неужели даже мне сказать не можете? Может, с девушкой, с Ниной, может, что? Ну, скажи, скажи…
Сергей развел руками, заново переживая то, что пережил несколько дней назад, распечатав письмо, извещавшее о гибели Токоша.
На противоположной стороне раздался выстрел. Дрогнула земля. Чолпонбай поднял к глазам бинокль, и оба перевели взгляд на реку.
Удивительна судьба военного журналиста! Сколько нового, значительного видишь и познаешь каждый день. Сколько хороших людей встречаешь на жестоком фронтовом пути, что собственные переживания, собственная жизнь вроде бы и не в счет. Вроде бы и не живешь ты сам, занятый чужими судьбами. Да и разве чужие они, эти жизни и судьбы? Видать, не зря говорят, что у журналиста не одна, а десять, сотни жизней. И впрямь, написать что-либо внятное о человеке можно только тогда, когда переживешь, прочувствуешь то, что пережил и прочувствовал он, другой человек. Каждый новый очерк — это чья-то жизнь, которая стала частью твоей собственной жизни.
И правду говорят, что порою встреча становится судьбой. Конечно, как ее понимать, эту судьбу? Однажды Сергей Деревянкин зимой спешил в штаб стрелкового полка. На снежной, еще не очень разъезженной, но дважды разбомбленной проселочной дороге встретились ему молодые солдаты в новеньких шинелях. Новобранцы только что прибыли из запасной кавалерийской дивизии.
Сергей по своей всегдашней привычке, все прибавляя и прибавляя шаг, бегом обгонял строй. Но на обочине споткнулся о кусок тележного колеса, чуть было не упал и почему-то сконфуженно оглянулся.
На него с каким-то участием, очень по-доброму смотрели ясные, черные глаза. На секунду Сергей остановил свой взгляд на этом молодом раскосом, скуластом парне. Только это лицо и увидел Сергей, будто бы и не было вокруг больше никого.
Позже он опять увидел этого парня уже в штабе полка. И снова отметил, какие выразительные у него глаза.
У Сергея тогда было задание написать очерк о молодом бойце батальона, который только что выбил немцев из деревеньки, куда его и направили. Уточнив дорогу, он заторопился к месту недавнего боя. Шел и все время, как это часто бывает с журналистами, вспоминал почему-то широкоскулое загорелое лицо, ясные черные глаза человека, видимо точно знавшего, ради чего он надел шинель, во имя чего пересек огромные пространства, чтобы здесь с винтовкой в руке влиться в солдатские ряды. Свет его глаз словно бы исходил из самого сердца.
Давно ли сам Сергей таким же юным учился в военно-политическом училище в Житомире. Давно ли бережно хранил номера «Пионерской правды», где были (центральная пресса!) помещены две его заметки и небольшое стихотворение о Пушкине? Давно ли? А как потом с двумя кубарями в петлицах был комиссаром разведроты в танковой бригаде, вел дневник. Как восторженно читал ночью в Перемышле стихи Пушкина в ту самую ночь, когда началась война. И как тогда в первый же день войны за какой-то огромный непреодолимый барьер было отброшено детство и юношество, работа в районной газете, куда его почетно пригласили как активного и способного селькора. И только ясно всплыли в памяти слова редактора газеты. Он знал отца Сергея, воевал с ним, хорошо помнил его и сказал, что Сергей очень похож на отца. А отец Сергея, неграмотный мужик, был человеком, смелым в бою… В гражданской войне имел отличия. И погиб смертью героя.
Сергей шел по вечереющему молчаливому лесу, удивляясь этой вот тишине, и тому, что не встретил никого. По мере приближения к деревне он все острее, просто физически чувствовал подстерегающую его беду. Может быть, поэтому и не сразу вошел в деревню. Он предусмотрительно (война научила этой осторожности) остановился и долго рассматривал околицу, улицу, что совсем близко подступала к обожженным деревьям березового леса.
Было тихо и пустынно. Ни голоса, ни серой солдатской шинели. Очень осторожно, от дерева к дереву начал Сергей приближаться к деревне, уже совсем успокаиваясь и поругивая себя, если не за трусоватость, то уж, во всяком случае, за то, что нервы расшалились. Вот он уже шел вдоль подлесной улицы. По-прежнему вокруг было тихо. И опять подумалось: «Чего это я заосторожничал?» И бодро зашагал напрямик через огороды к домам.
И тут, когда он совершенно успокоился и вошел в деревню, в вечерних сереньких сумерках у самой большой избы, четвертой справа, увидел немецкую грузовую машину с откинутым задним бортом и гитлеровцев, живых, здоровых, невредимых. Они передавали из рук в руки какие-то ящики и весело переговаривались. Сергей опрометью кинулся к лесу… А тем временем командир полка отдал распоряжение отправить в эту деревеньку новобранцев, среди которых находился и Чолпонбай Тулебердиев. Тот самый молодой киргиз, на которого обратил внимание Сергей, когда спешил в деревню. Сообщение его об увиденном там было неожиданным. Это вынудило командира полка отменить свое приказание, хотя и обидно было признать, что немцам удалось потеснить второй батальон и закрепиться в деревне.
Вот с той поры Чолпонбай Тулебердиев и считал, что его друзей и его самого выручил Сергей Деревянкин. И хотя сам Сергей скоро забыл об этом мимолетном эпизоде и даже не сделал в записной книжке ни одной пометки, Чолпонбай не забыл ничего и привязался к политруку. Ему, Сергею, первому рассказал, первому и единственному о любимой Гюльнар и о брате Токоше, дал его адрес.
Чолпонбай и Сергей долго и молча смотрели на правый берег Дона.
Вернее, внимательно в бинокль смотрел Чолпонбай, а Сергей пытался представить себе, как воспримет его друг известие о гибели брата.
«Если мне так тяжело, то каково же будет ему? А если завтра, вернее, этой ночью перед рассветом что-нибудь случится со мной? Кто же тогда скажет ему? Нет, я должен, обязательно должен сказать правду… — думал Сергей. — Кажется, война сняла все заботы, кроме одной, — быть солдатом-журналистом. Но сколько тревоги может уместиться в одном сердце, как рвется оно сейчас, при виде друга, который ничего не подозревает, а ведь это вроде мины, подложенной на его пути. Или не мины, а бомбы замедленного действия. Идут минуты, секунды, но сработает механизм — и все!
Сколько атак повидал, не в одной побыл и вместе с Чолпонбаем, но вот эта атака, она намного страшнее… Как выдержать ее? Как победить? А возможно ли вообще победить в такой атаке, в которой ты уже заранее побежден?..
И все-таки — жизнь… Небо это, эти горы, лозняк, запах реки, чебреца… Запах земли в окопе… Довольно, довольно, а то и так Чолпонбай встревожился.
Да, не первая атака. А что ей противопоставить? Нельзя же так сдаться?! Чем укрепить себя и друга для новых других атак, в которых мы должны взять верх? Скажем, в завтрашней атаке… Может быть, мысли о том, как вели себя товарищи до самого конца, может, именно эти мысли, эти образы убитых, но не сдавшихся, убитых, но не побежденных, помогут и нам в нашей не первой атаке…
Опять эти мысли не дают сосредоточиться».
Медленно поворачиваясь, заливаемая набегающими мелкими волнами проплыла обугленная оконная рама. К ней то прижимался, то отставал обломок наличника… Потом дерево показалось. Вот оно ближе, ближе. Это — береза, вырванная с корнем. Верно, вырвало взрывом. Еще остатки земли судорожно зажаты в скрюченных пальцах корней…
Камыш глухо шумит. Он точно машет прощально, тянется, клонится, как бы силясь уцепиться за ветки березы, за распластанные по воде пряди листвы, за эти скрюченные пальцы корней. Уцепиться, удержать, вернуть… Вернуть недавнее былое, покой Тихого Дона… Но сейчас, в августе 1942 года, недавний покой неправдоподобно далек.
Береза и впрямь замерла перед окопом, чуть-чуть развернулась, пытаясь выпростать листву из воды, дернулась и выронила из пальцев корней остатки земли. Почти невидимый, почти неслышимый всплеск. И круги по воде, до самого берега, до самого камыша.
— Такой цвет у березы, как у снегов на наших горах… Так и кажется, что это наши снега, наши горы… — он отодвинул широкой ладонью автомат, будто оружие мешало ему в этот миг увидеть далекую Киргизию, знакомые с детства горы, свой аул, лица милых и родных ему людей.
Сергей Деревянкин локтем как бы невзначай дотронулся до локтя Чолпонбая. И тепло одного проникло сквозь побелевшую ткань выжженной солнцем и кострами гимнастерки друга.
Августовская земля, серая от пепла, еще согревала, звала прижаться, надолго прижаться к ней и не покидать ее… А небо, странно безмятежное, лучилось, сверкало равнодушной лазурью, и на мгновенье переставало вериться, что под этим, таким благополучным небом, по всему фронту бьют орудия, движутся танки, проносятся наши и вражеские самолеты. Гитлеровцы рвутся к Волге, к Кавказу, в Крым, к сердцу Родины — Москве…
Сергей Деревянкин перевел взгляд с ослепительного неба на березу, стараясь запомнить черно-белые штрихи ее коры. Они, эти черно-белые штрихи, показались ему мелкими волнами, а потом вдруг вся река представилась поваленной березой, лесом его детства, его юности, его молодости. Он прищурился, протер глаза. И снова задумался…
Лес! Какое это чудо природы! Когда думаешь о нем, то перед тобою встают и могучий сосновый бор с уходящими в небо стройными колоннами-стволами; и веселая, ослепительно белая березовая роща — краса и гордость российских лесов; и хмурый, мшистый, задумчивый ельник; и кряжистые столетние дубы-великаны; и нежная, всегда нарядная — весной в белых цветах, а осенью алеющая своими плодами рябина; и великое множество самых различных пород лиственных и вечнозеленых деревьев — пихтач, бузина, липняк, лиственник… Целый лесной океан — дивная краса наша, сила и богатство человека, зеленое золото страны. Его можно встретить всюду — на юге, западе, востоке и севере. На любом континенте и почти в каждой стране. Лес — основа зеленого покрова планеты. У него много лиц и одна душа: он всегда доброжелателен к человеку, предан ему, скрашивает и облегчает его жизнь. Его зеленый лист — это и создатель органического вещества, и вместе с тем фабрика по производству кислорода, столь необходимого для жизни опять же человека. Лес защищает почву от эрозии и истощения, бережет воду, украшает нашу жизнь. О густые зеленые деревья разбиваются свирепые суховеи. Лесные полосы гасят пыльные бури и задерживают снег для весенней почвенной влаги. «Сколько же еще услуг и добра принесет лес человеку?» — лежал и думал Сергей.
Невозможно перечислить все лесные «профессии».
А сейчас он, лес, как и большинство живых существ, — в страшной беде. Его также варварски, как и безвинных советских людей, уничтожают фашисты. Бомбы, снаряды, пули наносят ему смертельные раны. Его беспощадно уничтожают пожары — наиболее частые и зловещие спутники войны. Жалко смотреть на все это. Сердце сжимается до боли…
Вспомнилось Деревянкину мирное время. Особенно, когда работал в районной газете. Бывало, не дождешься воскресенья. С утра — и в лес. Как приятно дышать его чистым прохладным воздухом, зачарованно слушать успокаивающий и уносящий куда-то в далекие миры шелест листвы и разноголосое щебетанье птиц. Лес быстро снимал усталость и напряжение. А сколько людей проводило время за сбором грибов. «Опята!», «Подберезовики!», «Сыроежки!» «Белые!» — разносилось по лесу…
Но люди не всегда были внимательны к лесу. Чаще всего наоборот — безжалостно относились к нему. Вспомнились различные выходы в лес, экскурсии, пикники и прочее. Всюду встречались в лесу следы людские: то березку свезли домой на растопку, то молодую елку под Новый год срубили, то костер развели в неположенном месте. Безмолвный и покорный лес. Ты всегда верно служил и служишь человеку. Вот сейчас, в дни войны. Сколько у тебя «профессий»? Великое множество! Людей укрываешь от глаза вражеского, от воздушных бомбардировок, артиллерийских и минометных обстрелов, от зимней стужи и яростных осенних дождей. А сколько согрел ты солдат в надежных землянках, покрытых двумя-тремя накатами из стволов деревьев.
А лесные завалы?! Сколько раз они преграждали путь врагу, задерживали движение его танковых колонн. Леса — союзники и верные друзья партизан. Они чувствуют себя здесь как дома: немцы боятся углубляться в леса, где из-за каждого дерева, из-за каждого куста их подстерегает смерть…
Деревянкин снова как-то неловко повернулся и зацепил Чолпонбая. Тот встрепенулся и, уставившись политруку в глаза, долго рассматривал его типично русское, но не по годам посеревшее, усталое от бессонных ночей и переживаний лицо, морщинистый лоб. Наконец он заговорил. В голосе его чувствовалась тревога.
— Странные у вас глаза, товарищ политрук?! Очень странные. То прямо стальные, то темные, а сейчас вроде светлые. А ведь ничего не боитесь, знаю. Не раз ходили в атаку. Что сегодня с вами? Вы снова чернее тучи. Скажите?!
— Талантливый ты, Чоке, коль русский язык так хорошо освоил. Прямо поэт! — отшутился Сергей, потом достал блокнот и что-то стал записывать.
Чолпонбай с уважением следил за быстрой рукой Сергея, за карандашом, выводившим строку за строкой, точно бегущим по невидимой тропинке и оставлявшим за собой четкий след.
Странное дело: немало рассказал Чолпонбай о себе, а вот сам ни о чем никогда не расспрашивал Сергея. Чолпонбай пристальным взглядом охотника и следопыта еще тогда, на зимней снежной дороге, сразу выделил политрука Деревянкина. Этот журналист умел слушать. Он мог бы на минуту заглянуть в окоп, спросить фамилию, звание, номер роты и взвода — и все. Ведь заметки в дивизионной газете были очень короткими. Но нет, политрук ел с солдатами из одного котелка, и с ним, с Чолпонбаем: ел, спал в окопе, ходил в атаки, дважды заслонил его в штыковой, а после, когда все отдыхали, сочинял заметки и бежал в редакцию, чтобы скорее снова вернуться в окопы.
И когда кто-то сказал, что трудно на войне солдату, Чолпонбай возразил, что труднее политруку Деревянкину. И все во взводе с ним согласились. Он рассказал о том, что Деревянкин был ранен на второй день войны, что нет добрее человека, чем он, Сергей.
— А Дон — большая река? Длинная? — вдруг спрашивает Чолпонбай и всматривается в медленно текущую реку, точно пытаясь определить ее длину.
— Почти две тысячи километров.
— И всюду кровь. Знаете, Сергей, на заре мне кажется, что река окровавленная.
Оба смотрят на Дон. На медленно текущую воду, как и на огонь, можно смотреть бесконечно.
Сергей старается не думать о письме, о гибели Токоша и вспоминает свое село Студеное в Воронежской области. Вот ручеек, который они запруживают, чтобы в накопившейся воде отмачивать коноплю. Мать одна, совсем одна. Отец — солдат, георгиевский кавалер, воевал в гражданскую на стороне красных и пал в бою где-то тут на Дону. А ведь даже фотографии отца не осталось, есть нечто смутное, какое-то расплывчатое изображение человеческого, благородного лица. Мама хранит бережно, по вечерам достает снимок, подолгу рассматривает его, а на рассвете — опять на ногах. Точно можно одинокой, с двумя сопливыми карапузами убежать от бедности и неграмотности. Все бегом, да бегом, все жалеючи детей, все сама да сама. Мама, мама! Вышла потом замуж второй раз, появились братья и сестры, а достатка по-прежнему не прибыло. Топал Сережа в школу в обносках, а чуть снег стаивал, то и босиком — лишь бы учиться.
Рано появилось желание попробовать самому сложить несколько слов в строку, и поразиться созвучию, и затихнуть в изумлении перед каким-то волшебством преображения обычных слов в музыку. Мальчишка еще и не знал, что он повторял недавно слышанные стихи, а потом не заметил, как произнес свои строчки. Как-то попробовал описать свое село, крестьян, ставших колхозниками.
Потом два года не учился. Не в чем было ходить в пятый класс: семилетка была в соседнем селе — в пяти километрах… Если бы не поддержка учителя… Наведался он однажды к матери и говорит:
— Анна Николаевна, надо Сереже учиться: способный мальчик, обязательно надо…
И здесь опять изведал силу слова Сережа. И мама и отчим послушались учителя. Как-то обернулись, перебивались с хлеба на квас, а семилетку он все-таки окончил. Мать часами просиживала за прялкой, ткала свое доморощенное рядно, кружилась еще быстрее, лишь иногда приговаривая: «Лихоманка ты этакий». Может, она обращалась так к жизни или к неудачам, но детей не бранила, не била их, а, сидя за самодельным станком, нет-нет да и поглядывала на Сережу. Гордилась, когда сельчане замечали:
— Башковитый парень растет. Смотри, чуть не до первых петухов над книжками сидит. Все с тетрадями возится.
Кто знает, может, потому, что мать так гордилась им, Сережа учился все лучше и лучше, даже реже стал лазить за антоновкой в чужие сады…
Деревянкин словно очнулся. Почему-то так сладко и свежо вдруг запахло яблоками.
— Антоновка, белый налив, анисовка, — вслух произносит Сергей, а сам все думает и думает о родном селе, о матери. И локоть Чолпонбая тесней прижимается к его локтю.
— Яблоки такие! Знаю! Токош их очень любит, — улыбается Тулебердиев, вспоминая свой аул. Узкие глаза его еще больше сощуриваются, излучая добрый свет; он вспоминает детство. Ведь власть детства над нами так велика, хотя и неосознанна, что мы не раз и не два возвращаемся к своим истокам, сами не постигая, какими силами питают нас они.
Да и детство не покидает нас.
Медлителен, почти недвижим Дон, глубока и холодна вода его. Вот он тихо и мягко тычется волной в берег.
А Чолпонбай видит горную речку, себя, мальчишку, и своих товарищей. Они возятся, стараясь положить друг друга на лопатки. Вдруг Ашимбек неловко шагнул, оступился, сорвался в горную речку. А та словно ждала этого: подхватила, понесла мальчонку, поволокла к водопаду. Вот он уцепился за камень, и все радостно закричали: спасен! Но река заскользила, и мощный поток еще быстрее повлек растерявшегося школьника к водопаду. Все оторопели. Пришли в себя, когда увидели, как замелькали пятки Чолпонбая по прибрежной тропинке, как он, все прибавляя шагу, ринулся в холодную бурлящую стремнину. И хотя плавал плохо, расшибая до крови колени и локти, все же сумел подхватить тонущего, захлебнувшегося друга. Спасая, сам чуть не угодил в пасть водопада, в каменную бездну… Но не угодил! Уцелел! Зато потом ребята только его и выбирали командиром, когда играли в войну с басмачами.
И разве не пену бешеной горной речушки напоминала Чолпонбаю пена, срывающаяся с губ коня, когда на скачках в районном или областном центре он, еще безусый, оставлял позади себя прославленных джигитов.
Облаком курчавятся отары овец. Их пасет он каждое лето с Токошем в горах… Серой пенистой волной переваливаются через горы эти живые неутомимые существа, а чуть выше белеет застывшая вечная пена снегов, и обнимают их альпийские луга. Зовут к себе горы, горные долины…
А когда отец, бывало, заводил песню, рассказывал о тяжком бремени байской власти, давившей дехкан, тогда и раздолье, и богатство родного колхоза виделись особенно четко и хотелось сделать что-то такое, чтобы всем, всем вокруг стало хорошо, стало еще лучше, оттого, что есть он — Чолпонбай.
Чудилось, что белизной снегов отливают глаза сокола. Чолпонбай садится на коня, берет сокола на плечо… И пружинят поля, горы; летят навстречу краски родной земли, сливаясь в радугу, а он — молодой охотник, чувствует, что и сам, как сокол на плече земли, и вот-вот взлетит. А сокол срывался с его плеча, догонял птицу, подлетал под нее, подталкивал, как бы подпирал на миг, потом позади ее выныривал вверх и ударял под левое крыло, всаживал отлетный ноготь в птицу и мгновенно распарывал добычу.
А охота на волков… Не думал, что так скоро придется целиться в живого врага, настоящего, но более хищного, чем зверь. Вслед за старшим братом Токошем ушел на фронт и младший — Чолпонбай.
Как еще больше сблизила его с товарищами солдатская форма. Он приобщился к могучему братству и радовался новым друзьям. Они согревали его, вдохновляли, окрыляли, делали стойким, смелым, мужественным воином Страны Советов.
Тишина… Такая обманчивая тишина, какая может быть только на фронте, на переднем крае. И вдруг разом, будто навылет прошила ее, прожгла пулеметная очередь.
А помнишь, Чолпонбай, июль 1941 года? Помнишь ли ты этот июль, Сергей Деревянкин?
Тогда, превращая день в ночь, а ночь в день, целую неделю потрясал землю и реку огненный смерч. Винтовочные выстрелы и автоматные очереди тонули в пулеметной пальбе, а непрерывный лай фашистских пулеметов захлебывался в вое артиллерийской канонады.
И так день и ночь, день и ночь…
Реку располосовывали трассы пулеметов, кромсали мины и снаряды. На землю страшно было смотреть. Вся изъязвленная воронками, обожженная, растерзанная, она стонала, но, как родная мать, щедро давала приют стрелковой гвардейской дивизии.
И когда гитлеровцы бросились на восточный, казавшийся им мертвый берег, он оживал, чтобы смертью ответить врагу за смерть наших солдат и за муки самой земли.
И снова бушевал огонь и металл, и снова затихал берег.
Так было до тех пор, пока немцы не выдохлись и пока не решили переключиться на укрепление западного берега. Вершины и склоны Меловых гор, точно стесанных, круто обрывающихся к реке, обросли огневыми точками.
И если раньше, даже под огнем, Сергей Деревянкин брал «интервью» у солдат в окопах, то теперь он и подавно почти не разлучался с ними, особенно со своим другом Чолпонбаем.
Пока немцы в предчувствии ответного удара укрепляли «свой» берег, наши накопили достаточно сил для броска через Дон. И на острие клинка, который должен был первым вонзиться во вражеский правобережный узел обороны, на самом острие, здесь, южнее Воронежа, в районе села Урыв и Селявное оказался 636-й стрелковый полк. Именно девятой роте предстояло начать завтрашнее наступление на укрепления врага. Отвлечь на себя его удар. Расчистить путь другим.
В девятой роте и служил Чолпонбай Тулебердиев.
Как-то в один из предгрозовых дней, когда начало темнеть и кто-то из бойцов, глядя на противоположный берег, вздохнул: «Сильны волки! Ох и сильны!» — Чолпонбай, не раз певший друзьям киргизские песни и переводивший их тут же на русский язык, на этот раз начал так:
— Вот мне политрук Деревянкин дал как-то русские народные сказки почитать. В часы затишья это очень душу успокаивает.
— Чолпонбай, да и нам он дает — приносит и газеты и книги. Не новость это.
— А я не о новостях, я о старом хочу сказать. Слово, знаешь, маленькое, как муравей, но и муравей гору целую воздвигает. Вот послушайте киргизскую сказку.
— Чересчур издалека ты начал, Чолпонбай, да и упомнить разве.
— Я попробую, а вы не придирайтесь к мелочам, если я что и не так скажу. Мысль — вот главное.
— Ну давай, давай! — и все притихли в траншее, чтобы до каждого долетело мудрое слово Чолпонбая.
— Вот ты сказал, что они волки, — и рука Чолпонбая коротким рывком указала на правый берег. — Правильно, волки. Так слушай. Пришел фазан к замерзшей реке напиться. Нашел прорубь. Начал пить, а крылья ко льду примерзли.
«Какой лед сильный!» — крикнул фазан.
Тогда лед заговорил:
«Дождь сильнее: когда он приходит, я таю».
А дождь ему:
«Земля сильнее: она меня всасывает».
Тут земля вступила в спор.
«Лес сильнее: он защищает меня от зноя и помогает сохранить влагу, корнями мою силу пьет».
Лес не согласился.
«Огонь сильнее: как пройдет пламенем, так от меня одни головешки останутся».
Услышал огонь эти слова и говорит:
«Ветер сильнее: он меня может погасить».
Ветер вздохнул:
«Я и лед могу гнать по реке, и песок тучей нести, и деревья с корнями выворачивать, и пожар погашу, а вот с маленькой травкой мне не справиться. Травка против урагана устоит. Ей хоть бы что. Она всех сильней!»
Травка только головой покачала:
«Вот придет баран и съест меня. Баран, баран всех сильней».
А баран с горя чуть рога в землю не воткнул:
«Смеетесь надо мной: волк покажется — и нет меня. Вот, видите, волк всех сильней».
Тут вылез серый волчище и только хвостом махнул:
«Есть, есть сила сильней моей: она фазана поймает, и лед растопит, и дождя не боится, и землю переиначит, и лес, захочет — срубит, захочет — посадит, и огонь, захочет — разожжет, захочет — погасит, и ветер себе подчинит, и травку скосит, и шашлык из баранины сделает, и с меня, волка, шкуру сдерет. Эта сила — человек! Выходит, он всех сильней».
Бойцы сворачивали козьи ножки, собираясь закуривать и ожидая, к чему клонит рассказчик. А его умные, в этот миг чуть лукавые глаза блеснули, он помедлил и снова коротким рывком указал на совсем уже потемневший вражеский берег:
— Вот там волки, а мы — люди, и мы сильнее их. Сильней, потому что они звери, а мы, люди, мы свое защищаем, они — чужое захватывают. Вон слышали ту очередь из дзота? Беспокоятся, боятся. Нужда их заставляет через голову кувыркаться. Страх им житья не дает. Страх за награбленное.
Зашуршали шаги, и в окоп спрыгнул политрук Деревянкин, поздоровался, улыбнулся.
— Ну, здесь надежные люди! — окинул он взглядом бойцов, каждого из которых знал и в лицо, и по имени, и по тому горестному, тяжкому пути, когда люди узнают друг друга раз и навсегда. — Надежные! Фронтовики!..
— Да, пролетевший ветер лучше ненадежного человека, — ответил за всех Чолпонбай, принимая из рук политрука свежую «дивизионку».
Получив газету, он впервые подумал о том, что Деревянкин всегда точно описывает события и людей потому, что сам участвует во всем, даже в боях… Он правдиво пишет обо всех, ни разу не сказав о цене каждого добытого на передовой слова. О нем же, Сергее Деревянкине, ничего не пишется, словно его звание политрука и журналиста — броня. Словно он неуязвим от пуль и разных осколков. И пули облетают его, и смерть сторонится… Не оттого ли он столько раз разминулся со смертью, что слишком быстро бросался ей навстречу, или оттого, что думает о других?.. Он идет в бой рядом с простыми смертными. И он расскажет о каждом так, как это было на самом деле, как того каждый заслуживает. Но о нем никто ничего не расскажет. Никто его не отметит. Он — журналист…
Старики киргизы на горных пастбищах толкуют: «Прошлого не вернешь, умершего не оживишь». А правильно ли это — о прошлом? Нет! Можно это прошлое оживить, да и без твоей воли оно живо, оно стоит перед тобой и сейчас, когда держишь в руках дивизионную газету, видишь недавнее былое так, точно все это происходит сию минуту. Это сейчас вроде спится, как глубоко спится после ночного перехода под проливным дождем, после непрерывных артналетов. И в сон врывается низкий гул моторов и крик:
— Тревога! Немцы! Десант!
Было это в июле сорок первого… Какое слепящее солнце! Каждая росинка на листьях деревьев, как маленькое солнце, сверкает, режет глаза. Над деревьями мягкие дымки взрывов. Вспыхивают раскрывающиеся парашюты, а вдали уносятся тяжелые транспортные немецкие самолеты. Вот на повороте солнце выхватило крест на фюзеляже, и взгляд уже схватывает фигурки, все укрупняющиеся по мере приближения их к земле. Вспыхивают раскрывающиеся парашюты. Видно, как один из парашютистов подтягивает стропы и быстрее других спускается на поляну…
Все это происходит в несколько мгновений. Кто-то сует Чолпонбаю в руки винтовку. Это Сергей. Сам он с симоновской полуавтоматической:
— К поляне! — приказывает он, и солдаты, ведя огонь на бегу в стреляющих в них с воздуха парашютистов, кидаются к поляне.
— Отрезать подход к селу, взять в кольцо лес! — слышится команда.
Это уже не голос политрука, но кажется, что это он.
Один парашютист! Два… десять!.. Сорок!.. Шестьдесят!
— Сколько их, черт возьми!
Все вокруг потемнело от этих десантников. Небо — черное-черное. Без облаков, без глубины, без солнца. Небо стреляет. В ответ стреляет и земля. Бьют наши автоматчики, пулемет пытается достать их. Два наших танка разворачиваются и мчатся к лесу.
Немецкие парашютисты действуют слаженно, бьют точно, маневрируют стропами и, приземлившись, тут же кидаются в бой. Рослые, плечистые, как на подбор, они ловки и стремительны. Кажется, что не успевают они прикоснуться к земле, как уже сбрасывают лямки парашюта и смыкаются в группки, с ходу рассыпаются вдоль опушки, прячутся за деревьями и ведут бешеный прицельный огонь.
Раскинув руки, зашатался и осел взводный. Около тебя падает, как подрубленный, твой земляк.
Пуля срезала ветку — тонкий прутик, от которого ты, словно предчувствуя беду, только что отодвинулся на самую малость. Под твоим подбородком пронеслось пламя, и тут же в ствол ближнего дерева вонзилось несколько пуль.
Ты вжимаешься, втискиваешься в землю и стреляешь, стреляешь по одному черному небу, по этим бесконечным в своем движении фигурам.
И рядом, тщательно целясь, стреляет твой друг Сергей Деревянкин. Тулебердиев мучительно борется с собой…
«Чоке! Чоке! Возьми себя в руки, прикажи рукам поднять винтовку, прикажи глазам прицелиться, прикажи застыть плечу. Чоке! Рядом с тобой Сергей! Что подумает он, если увидит, что тебя сковал страх?.. Ты охотник, лучший в ауле стрелок…»
Чоке смотрит вперед. Хорошо, что руки уже вскинули винтовку, глаз нащупал прорезь прицела, мушку, врага. Но пальцы, проклятые пальцы! Тот, что на спусковом крючке — как чужой. «Целься, медленно дави на спусковой крючок. Ведь ты столько был на охоте, столько стрелял, лучше всех поражал цели. И в запасной кавдивизии был лучшим снайпером. Чоке!..»
В эту секунду здоровенный рыжий детина, без пилотки, с засученными рукавами, тот самый, в которого целился Чолпонбай, заметил киргиза, молниеносно вскинул автомат. Миг… Доля мига, но пуля Сергея Деревянкина оказалась быстрее.
Еще один, за широким пнем. Ну! Есть! Раньше, чем успел подумать Чолпонбай, палец его нажал на спусковой крючок, и поверженный враг остался лежать на земле.
По мокрой траве, по сырым сучьям, по веткам, сбитым пулями, по глинистой земле бежали наши, уничтожая парашютистов, погибая, но не давая им вырваться из сужающегося кольца. Вперед! Только вперед!..
Однако к первой группе десантников примкнула вторая и остатки третьей. Они заняли круговую оборону. Повели ожесточенную стрельбу.
Теперь все решит ближний бой! Ближний! Штыковой!
Чолпонбай увидел, как Сергей Деревянкин быстро выдвинул ножевой штык, как плоское лезвие остро блеснуло, как две капли, крупные длинные капли упали на самое основание штыка и слились в одну, растеклись, мирно светясь на раннем летнем солнце.
Да, было солнце, была земля, был лес, была какая-то неразумная или разумная птаха, певшая, несмотря ни на что; была жизнь, а через несколько секунд надо будет оторваться от земли…
Он глянул на Сергея и не узнал. Его волевое лицо, с острым выдвинутым подбородком, было каменно застывшим. Только глаза, не синие и добрые, как обычно, а стальные, яростные, встретились с его глазами…
И вдруг лицо Сергея сморщилось, рот раскрылся, и совсем некстати, как-то глупо, беспомощно он чихнул. На секунду Чолпонбаю стало даже смешно.
Сергей чихнул еще и еще раз, и Чолпонбай услышал, что Сергей сквозь зубы чуть ли не виновато, то ли оправдался перед собой, то ли объяснил ему, проговорил: «Простыл под дождем!» Голос его был сух и колок.
Раздается команда:
— В атаку! В штыки!
— Ура! Ур-а-а! — покатилось по рядам.
Первые крики «ура!» еще не смолкли, а Чолпонбай уже хотел оторваться от земли, хотел… Но тяжесть, страшная, смертная, еще никогда не испытываемая тяжесть будто придавила его, приплюснула к глинистой выбоине. Вот так же было трудно, когда он, спасая школьного товарища Ашимбека, сам сорвался и едва-едва выбрался из горной речонки, уже кинувшей его к водопаду. Было трудно на коне во время скачек опережать самых первых, очень трудно было выжимать из себя и из коня последние силы. Трудно было и в школе на экзаменах. Но все это было сейчас ничтожной тяжестью перед грузом земли. Ему казалось, что надо оторвать не себя от земли, а землю, всю планету оттолкнуть от себя…
— Ур-а-а-а! — это слышался голос Сергея. Он поднялся и, пригнувшись, вскинув вперед штык, кинулся на врага. Только мимо проблеснула его планшетка. И точно невидимая струна натянулась от бегущего вперед Сергея к его другу, натянулась и вырвала Чолпонбая из выбоины. Догоняя Сергея, почти не пригибаясь, он побежал навстречу горячему ветру, против пуль, наперекор смерти.
— Ур-а-а! Ур-а-а!
Надо же что-то кричать, надо чем-то помогать себе, надо бежать вперед, вперед, вперед и вперед. Не сворачивая, не припадая к земле. Надо, надо, надо! Это стучало в мозгу Сергея, который тоже не без труда поднялся и пошел в атаку. Ему казалось, что ноги его словно налиты свинцом, что руки еле держат винтовку, что шаги его преступно медлительны. На самом же деле он бежал первым, пока его не опередил Чоке. «Ах, черт возьми, какой парень, какой парень!»
А между тем гитлеровцы попятились, некоторые сунулись в лес, но остальные поняли, что не убежать, — ринулись навстречу советским воинам, стреляя на ходу.
Потные лбы, насупленные брови, сверла-глаза, немецкая ругань — все слилось, смешалось воедино!
Схлестнулись штыки и приклады…
Чоке поскользнулся и упал. Сейчас всадит в него штык вот этот слева.
Замахнулся…
Но, к счастью, рядом снова оказался Сергей: он оглушил врага прикладом. Тот рухнул.
Чоке вскочил, и теперь они, уже не сговариваясь, прикрывали друг друга.
Руки замахиваются, штык решительно всаживается в тело врага и так же решительно выдергивается…
И пока они разделывались с последними двумя гитлеровцами, остальные наши также не бездействовали. Одних прикончили. Других, тех, что юркнули было в лес, с поднятыми руками взяли в плен.
Вот они, рослые, сытые, просто атлеты. Нагло смотрят. Нагло отвечают. Нагло молчат.
— Вы в плену! Ведите себя, как положено! — одергивает немцев кто-то.
— Это вы у нас в плену! — по-русски отвечает немец — лейтенант. — Вы в кольце! И ваша песенка спета!
Наглости их нет предела… Ну погодите же, не так запоете!
— О чем задумался, Чолпонбай? — спросил взводный лейтенант Герман, который неслышно появился около окопа. Внимательные карие глаза встретились с глазами Чолпонбая, потом скользнули по газете, зажатой в руке молодого солдата. — О чем?
— О прошлом. Подумал, что сколько бы жеребенку не бегать, скакуном не станет, — и Чолпонбай горько усмехнулся, вспоминая о том бое…
— Вырастет и станет скакуном, — очень серьезно и значительно возразил взводный, словно улавливая за этим иносказанием его точный подтекст.
А может, так показалось… Но в том бою взводный был справа, заметил убитого пулеметчика, действовал гранатами и был неподалеку от Чолпонбая и Сергея Деревянкина. Он-то и крикнул первым «ура!», первым и поднялся, оторвался от земли на правом фланге. Да, надежный взводный, надежные люди. А что ж, жеребенок вырастет?..
— Да, товарищ лейтенант, вырастет жеребенок, только хочется, чтобы скорее вырос…
— Много значит слово, — откликнулся и Сергей Деревянкин. — Как это говорится: у мысли нет дна, у слова нет предела.
Чолпонбай, довольный, улыбнулся: приятно, что его друг запомнил киргизскую пословицу, которую только один раз как-то на политбеседе обронил он, Чолпонбай.
— Да, немало нужно лошадиных, а не человеческих сил, чтобы Дон одолеть и ту высоту взять… — проговорил взводный. — Но мы возьмем. Обязательно возьмем! А пока присматривайтесь. Товарищ политрук, — обратился он вдруг к Деревянкину, — вы к нашему командиру роты не собираетесь?
— Нет, я уже у него побывал. Мы тут с Чолпонбаем потолкуем.
И вот они вдвоем в окопе. Гибкая ветка лозы склонилась над ними.
Солнце перевалило за полдень. Стало пригревать!
Из котелка Чолпонбая подзаправились пшенным концентратом.
— Мы сконцентрировались на фронте на этом концентрате, — пошутил Сергей. Поблагодарил друга, вытер ложку, спрятал ее за голенище и достал планшет. Раскрыл, вытащил треугольник письма, развернул его, пробежал глазами. Начал читать со второй страницы про себя:
«…А еще, Сережа, я часто вспоминаю нашу предвоенную жизнь и тебя, твою газетную работу. Это сейчас война разметала нас по разным фронтам. Но и вдалеке от тебя, работая в госпитале, каждый раз, когда прибывают раненые, почему-то напрягаюсь, точно вот-вот увижу тебя. Недавно в шестой палате лежал у нас подполковник Козырев. Он-то мне и порассказал о тебе. Ты помнишь, он был редактором нашей районной газеты. И так тесна жизнь и узка война, что встретились и я узнала кое-что о твоем характере и о тебе. Не бойся, ничего плохого. Даже, скорее, хорошее. Ведь он, оказывается, с твоим отцом в одном отделении был и в первую мировую, и в гражданскую. Козырев-то и сказал мне, что выдержкой, неутомимостью и (только не зазнавайся) смелостью ты похож на отца и внешне — копия. Так что зря ты, оказывается, жаловался мне, что нет у тебя фотографии отца. Возьми зеркало, посмотри и увидишь. А еще он мне говорил, как ты по нескольку раз переписывал свои корреспонденции. Как он однажды взял все шесть вариантов одной заметки о весеннем севе и говорит тебе:
— Сергей, одно и то же ведь!
А ты ему:
— Нет. В этой предложения короче. Здесь междометия восторженные убраны. Четче начало. А вот в новом варианте завязка и кульминация более логичны.
Веришь, Сережа, Козырев даже рассмеялся от удовольствия, вспоминая:
— Над заметкой, как над рассказом, работал, шлифовал без устали. Вот как вырабатывал стиль. В той, которую он предложил в номер, это я запомнил надолго, кончил последний абзац одним словом: «Продолжается». Это, значит, сев продолжается. И поставил многоточие. Пустяки как будто. А мне запомнилось. Я карандашом подчеркнул многоточие и плечами пожал, а твой (мой! мой! мой!) Сергей и замечает: помните, как Флобер встречал молодого писателя: «Что делаете?» — «Да вот, за эту неделю две новеллы написал. А вы, господин Флобер?» — «А у меня в одном предложении запятая есть, хочу ее перенести ближе к концу…»
Через неделю встретил опять Флобер того же писателя: «Что делаете?» — «Еще две новеллы написал. А вы, господин Флобер?» — «А у меня, помните, я вам говорил, была запятая, которую хотел я перенести из начала предложения в конец. Так вот я решил оставить ее на прежнем месте».
Тут этот Козырев так хорошо посмотрел на меня и говорит:
— Повезло вам с Сережей. Если пощадит его пуля, то настоящий журналист будет, а то, глядишь, и до писателя дорастет…
Вот, дорогой мой товарищ политрук, смотри, чтобы тебя пуля пощадила, чтобы ты стал журналистом настоящим и дорос до писателя. А кем, кстати, собирается быть твой друг Чолпонбай? И жив ли он? Не ранен ли? Видишься ли ты с ним?.. Не обидится ли он, если я попрошу у него адрес его девушки — его Гюльнар? Мне хочется переписываться и с нею. Кончится война, соберемся все вчетвером… Мне надо увидеть их обоих. И Токоша. И тебя, конечно, не дуйся и не ревнуй! Я тебя часто вижу во сне. Ты с большим-большим карандашом, почему-то незаточенным, пытаешься написать какую-то букву на узком треугольном листе картона, а карандаш не пишет. И ты мне говоришь: «Он пишет хорошо, это так, это пока не ладится. А после войны я напишу книгу… Ну, милый мой, мне пора на дежурство. Я писала бы тебе бесконечно, но меня зовут дела. Надеваю халат, смотрюсь в зеркальце — твой подарок, вижу тебя, шлифующим заметку, мысленно целую и бегу в палату…
Твоя Н. Видишь, какая конспирация?..
26 июля 42 г.
Пока Деревянкин перечитывал письмо, Тулебердиев раздумывал над газетой, но едва Сергей оторвал глаза от своего треугольника, Чолпонбай, как бы между прочим, вздохнул с надеждой:
— Хорошая жена — половина счастья.
Сергей тут же взглянул на него, а он пояснил:
— Хорошая жена и дурного мужа сделает мужчиной, а дурная и хорошего превратит в дурного. Так старики у нас толкуют. А ведь и вы думаете о своей, и я о своей Гюльнар часто, много думаю. Она мне такой беззащитной кажется, словно пули и осколки, летящие в нас, могут задеть и ранить ее… Странное чувство, правда?
— Нет. Но я понимаю тебя, — и Сергей протянул свое письмо другу.
Чолпонбай жадно вчитывался, лицо его светлело, он заулыбался, точно живой голос услышал, льющийся девичий голос.
— Спасибо ей! После письма вы мне еще ближе стали и Гюльнар дороже… А ведь говорят, что нет любви!.. Я тут, на фронте, понаслушался всякого. И чем больше слышал, что нет любви, тем больше убеждался по себе, да и по вас, Сергей, что есть, есть любовь…
— И с первого взгляда?
— Да… Только чересчур красное быстро линяет, чересчур горячее быстро остывает. А у нас с Гюльнар как-то постепенно было: приглядывались, прислушивались, стеснялись, да и сейчас я ее очень стесняюсь, а понимаю, что жить без нее не смогу. Только бы с ней там ничего не случилось. Глаза закрою, и вот она — в тюбетейке, черными косами ветер играет, глаза счастливые. Гюльнар, Гюльнар…
Он привстал, крепко сбитый, мускулистый, широкогрудый, загорелый. Литым кулаком погрозил вражескому берегу, погладил ветку лозы.
— Знаете, Сергей, когда мы в запасном кавалерийском полку учились рубить лозу на скаку, мне жалко ее было. Точно я чувствовал, как ей больно. А, наверное, и правда, всему живому больно, когда его давят, бьют, рубят. А лоза, она-то, конечно, чувствует. Вот лозу жалко, а этих волков, — его глаза потемнели от гнева, когда он взглянул на тот берег, — этих зверей не жалко! Помните сказку о том, кто самый сильный? Самый сильный — человек. Только надо быть сперва Человеком. Правда?
— Это понятие очень широкое, — задумчиво ответил Сергей.
— Ну да, а только помню, чувствовал я, что становлюсь им, когда в кавалерийском запасном учились действовать клинком, когда на полном скаку подхватывали со снега оброненную вещь, когда стрелять учились на полном ходу. А погода была!.. Ветер! Снег прямо обжигал — до того колюч. Как будто кто по ушам крапивой хлестал. За ворот снег набивался, в рукава. А мороз так прихватывал, что порой ноги стремян не чувствовали. Знаете, Сергей, я ведь в горах да и на скачках узнал и силу коня, и свою выносливость, но в запасном так доставалось, что, казалось, из седла вывалишься. Вот, глянь на снимок, — и он протянул фотокарточку, — одни скулы широкие только и остались тогда.
— А не жаловался?
— Я?! — обиделся Чолпонбай. — Я перед Гюльнар краснеть не собираюсь за службу… Нет!.. А еще потом гоняли нас, кавалеристов, как пехотинцев. По глубокому снегу не очень разбежишься. А стремительные перебежки делать надо? Надо! И делали. Ползешь по-пластунски, подбородок борозду в снегу оставляет. В штыковую учились ходить. И получалось, постепенно стало получаться… Вы уж не сердитесь за тот штыковой, — как-то внезапно вернулся Чоке к тому первому бою с вражескими десантниками.
— За какой? — Сергей сделал вид, что не понял.
— Ну, когда я позже вас поднялся. Спасибо, что выручили, если бы не вы…
— Знаешь, хватит. Что нам поговорить больше не о чем, что ли? Итак, я к тебе выбрался, а ты тут о чем… Ведь скоро, — Сергей зашептал, — очень скоро, думаю, поплывем на тот берег. Я уже заранее попросился, и у редактора и у командования, чтобы и меня взяли в первую штурмовую группу.
— Вот был бы с нами мой старший брат Токош. Говорят, что я хорошо по горам лажу, а он куда лучше. А сильный какой! Какой смелый! Самые дорогие мне Токош и Гюльнар!.. Что-то от него писем нет.
Он присел около Сергея, взял в руки газету «Красноармейское слово» и начал вслух читать:
— «Началось наступление главных сил группы армий «А» противника на Кавказском направлении. Сосредоточив на захваченных плацдармах на левом берегу Дона в районах Константиновской и Николаевской два танковых корпуса, противник повел наступление на Сальск. Войска Южного фронта оказались вынужденными вести ожесточенные и непрерывные бои с наступающим врагом. Создалась реальная угроза прорыва противника на Кавказ…
Германское верховное командование перебросило основные силы авиации, действовавшей в Северной Африке, на советско-германский фронт…
Продолжались напряженные оборонительные бои советских войск с наступавшим противником на всем Южном направлении: в районе Воронежа, в большой излучине Дона и в Луганске…
Президиум Верховного Совета СССР принял указ «Об изменении ст.ст. 1 и 2 указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1941 года «О порядке назначения и выплаты пособий семьям военнослужащих рядового и младшего начальствующего состава в военное время…»
Объединенный Путивльский партизанский отряд под командованием С. А. Ковпака во взаимодействии с партизанскими отрядами под командованием А. Н. Сабурова нанесли удар по гарнизонам противника в селах Старая и Новая Гута, Голубовка и других в Сумской области. Партизаны разгромили батальон противника, истребив 200 его солдат и офицеров, захватив 11 станковых ручных пулеметов, 6 минометов и много патронов».
Потом взгляд Чолпонбая остановился на известии о том, что «несколько вражеских лазутчиков обезврежены…»
Показал глазами Сергею на это сообщение. Деревянкин понимающе кивнул.
Ведь какой-то месяц назад, когда обе редакционные машины, ускользнув от немецких бомбардировщиков, уже в третий раз пытавшихся уничтожить редакцию, когда Деревянкин, вооружившись наушниками, бумагой и карандашом, начал по рации принимать и записывать последнюю сводку Совинформбюро, в это самое время Чолпонбай, посланный в редакцию с заметкой командира роты связи старшего лейтенанта Горохова, заметил, что вдали, где стояли большие стога, вспыхнули световые сигналы.
В смутной дали с четкой последовательностью дважды коротко вспыхнул свет, вернее, обозначилось световое пятнышко. Затем вспышки повторились — короткие чередовались с длинными. Сперва подумалось, что кто-то закуривает. Но почему-то стало тревожно. От спички, зажженной в темноте, огонь вроде вспыхивает иначе. Если искру высекали кресалом, то опять же не похоже. Да и вряд ли на таком расстоянии можно увидеть искру… Неужели лазутчики? Азбука Морзе?!
Значит, не зря предупреждал взводный Герман? И при позавчерашней бомбежке, когда фугаской разнесло редакционную машину, Сергей тоже подозревал, что все это неспроста.
Чолпонбай быстро влетел в машину.
Политрук Деревянкин сидел с наушниками около рации, напряженно подавшись вперед, точно стараясь лучше расслышать, простым карандашом крупным почерком быстро писал на гладком листе бумаги: «…бои шли южнее Воронежа. Несмотря на ожесточенные атаки, врагу не удалось продвинуться…»
Чолпонбай еще скользил острым взглядом по быстро бегущим строчкам, по названиям населенных пунктов, по цифрам сбитых фашистских стервятников, по цифрам потерь, а в памяти за этими привычными газетными сообщениями возникали повороты проселочных дорог во всей их истерзанности; пылали деревни, горестно торчали остовы печей, скелеты железных кроватей; кружилось воронье, и густая черная сажа, подобная хлопьям, садилась на руки, на автомат, на лицо. Воспоминание буквально обжигало, сильно стучало в висках, стискивало сердце. А тут как назло натруженно, порывисто ревя над головой, проносились «мессершмитты», двухкилевые, с четко выделявшимися крестами на крыльях, летели бомбы, строчили бортовые пулеметы…
В редакционной машине, где потрескивали разряды в наушниках, картины недавних боев, взволновав Чолпонбая, вдруг растаяли. И он вспомнил слова Деревянкина: «Будет время, когда все это превратится в воспоминания… Будет такое время… И для этого нельзя терять ни минуты настоящего, чтобы скорее наступило грядущее…»
— Товарищ политрук, — почему-то официально обратился Чолпонбай, — лазутчики, мне кажется! Там, где стога.
Деревянкин мгновенно сбросил наушники, положил карандаш, сунул в карман листок с недописанной сводкой Совинформбюро, крикнул что-то шоферу Кравцову, и они — Чолпонбай, Алексей Бандура и Сергей Деревянкин — кинулись к далекому стогу, откуда опять раз за разом вспыхивал, пропадал, снова вспыхивал сигнал и снова пропадал…
«Так вот почему так быстро налетали бомбардировщики, едва мы располагались на стоянке. Значит, нас просто выслеживают, потом дают знать. Потеряли одну редакционную машину. А теперь угрожают и этой», — так думал на бегу Сергей, прибавляя шаг и вместе с тем стараясь скрытно приблизиться со своей группой к стогам. Потом стали подбираться по-пластунски. Они были уже метрах в семидесяти от стога, когда кто-то с него просигналил фонарем.
Вот фонарь снова чуть приподнялся над стогом. Чолпонбай не выдержал и выстрелил. Фонарь разлетелся. В то же самое мгновение со стога саданула автоматная очередь.
Пулей сбило пилотку с Сергея.
Он наклонился за ней, и это спасло его, потому что тут же просвистела вторая очередь и именно в том месте, где только что была голова Сергея.
Все трое припали к земле:
— Слезай!
— Бросай оружие!
— Сдавайся!
Но на стогу сдаваться не собирались.
Оттуда стали бить одиночными.
Совсем стемнело, и наши боялись, как бы, воспользовавшись темнотой, лазутчик не скрылся. Они стали окружать стог, и теперь уже с трех сторон летели пули и крики:
— Бросай оружие!
— Сдавайся!
— Слезай!
В ответ рухнула граната.
— Чоке! — шепотом позвал Тулебердиева Сергей.
Но тот не услышал. Сергей подполз к нему ближе:
— Попробуй подобраться со стороны бурьяна. Мы с Бандурой отвлечем огонь на себя. Надо поджечь стог. Иначе их не взять.
Во тьме над стогом смутно мелькнуло что-то, и Чолпонбай выстрелил.
Слышно было, как кто-то выругался по-немецки и как чье-то тело глухо стукнулось о землю. И тут же резанули по нашим из автомата.
Чолпонбай быстро пополз к бурьяну. Все незаметнее становился он, и все острее разрасталась тревога Сергея. Только сейчас, когда друг его мог погибнуть, Сергей впервые со всей ясностью, которая так неуместна, осознал, какое значение в его судьбе имеет Чолпонбай.
Чоке продолжает ползти все ближе к стогу. Его уже не видно, но шорох слышен.
И вдруг трассирующая пуля прочертила яркую линию со стога к тому месту, где сейчас проползает Чоке. Одна пуля… И Чоке вдруг затих, замер. Замер или убит? Может, ранен? Чоке! Чоке!..
Мурашки ползут по спине… Что это? Неужели показалось? Шорох? Нет! Слышен шорох! Значит, жив! А сердце не отпускает. Ведь если заметили с такого расстояния, то что же будет, когда Чоке подползет к самому стогу?
— Сдавайся! — и Сергей, уже не раздумывая, лишь бы отвлечь на себя огонь, вскочил и, стоя, выстрелил два раза.
Прозвучал ответный выстрел. Что-то обожгло правое бедро.
— Сдавайся! Второе отделение, зайти справа! Первое отделение, залечь у сарая! Третье — за мной! — коротко отдавал Сергей команды несуществующим отделениям.
А сам зигзагами бежал к стогу. Часто падал, отползал в сторону, мгновенно вскакивал и снова делал короткую перебежку.
Оттуда били по нему, но не точно. Пули со свистом пролетали мимо.
— Взять живым! — командовал Сергей.
Он подбегал к стогу под выстрелами, а сам думал о друге, боялся, что его заметят. Но когда огонек мелькнул у основания стога, когда пламя быстро начало карабкаться кверху, Сергей на какое-то мгновение не понял, вернее, не сразу поверил, что Чоке жив! Сейчас это подтверждал огонь. Он уже взметнулся ввысь, хотя в его отсветах фигуры Чоке не было видно…
И тут со стога в ту сторону, что была еще не оцеплена огнем, зловеще метнулась фигура.
Едва незнакомец коснулся сапогами земли, как тут же кто-то сбил его с ног.
Сергей кинулся к месту схватки и увидел, как ловко Чоке скрутил лазутчика, вывернув ему руки, не давая дотянуться до ножа.
Две руки — рука лазутчика и рука Чоке — устремились к ножу.
Сергей на бегу нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало: кончились патроны. И тут Сергей неожиданно споткнулся о тело убитого, упал.
Когда вскочил на ноги, увидел, что в руке лазутчика сверкнул нож, — тот кидается с ним на Чоке. Раньше, чем Сергей сообразил, что ему следует делать, его тело уже бросилось вперед, рука схватила у запястья руку лазутчика. Но тот с силой вырвал ее, и нож вошел бы в грудь Сергея, если бы не подоспел вовремя верный друг Чоке. В бою так часто случалось. Вот и сейчас…
Нож отлетел в сторону. Вдвоем, а потом и втроем с Алексеем Бандурой они связали ремнем пойманного.
— А, мать вашу растак! — на чистейшем русском языке выругался лазутчик.
В свете пылавшего стога они разглядели и его крестьянскую одежду, и его перекошенное злобой лицо, и сильные, загрубевшие черные ладони. На безымянном пальце правой руки блеснуло серебряное кольцо…
— Так ты?! — Сергей не мог выговорить слово «русский». Не мог, потому что за многие дни войны, за долгие, тяжкие дни отступления он сам первый раз своими глазами видел предателя. Высокий, с очень выпуклой грудью, с выпученными глазами, остроносый и тонкогубый, лазутчик с презрением смотрел на Сергея, на Чоке, на Бандуру.
— Так ты? — и Сергей поперхнулся. — Как ты мог против своих?
Но тот в ответ лишь оскалился.
— Идем! — и они повели его.
Чоке шел с автоматом наготове справа. И когда предатель нехотя повернул к нему голову, он точно укололся о взгляд советского бойца-киргиза.
Стог пылал высоко, и пламя уже переметнулось на другие стога, ярко озаряя идущих. Во взгляде Чоке, в его сощуренных глазах было больше чем приговор.
Предатель понуро и тяжко шагал к штабу батальона, куда повел его Бандура.
В редакционной машине Чолпонбай передал Сергею заметку, а тот полез в карман и вытащил залитый кровью листок с недописанной сводкой Совинформбюро. Пуля задела бедро вкось. Царапнула и вот испортила листок…
— Зря вы вскочили, когда стреляли, — как бы про себя заметил Чолпонбай.
Сергей лукаво улыбнулся:
— Между прочим, все это по твоей вине. Я просто вспомнил твои слова: «Чем умирать лежа, лучше умри стреляя». — И политрук быстро расправил намокший кровью листок. Ясно виднелось последнее слово, на котором оборвал несколько минут назад свою запись Сергей. Это слово «сражались»…
— Сражались, — вслух прочитал Деревянкин, стараясь вспомнить, что же следовало за этим словом, соображая, как ему быть дальше и что писать.
— Сражались, — совсем с иной интонацией повторил Чоке. — Сражаться надо. Мужчина должен сражаться. Теперь, когда я это увидел, понял, что каждый наш солдат должен быть еще смелее, чтобы не ослабела армия из-за тех, кто оставил ее строй и изменил своей Родине-матери. Смелее надо действовать, решительнее, быстрее…
— Армия — миллионы, предателей — единицы, — заключил Чоке. — Но даже если один… все равно плохо. Ну, ладно, давайте, Сергей, рану перевяжу вам.
— Да это и не рана. Царапнуло просто, — и политрук снова надел наушники, включил рацию и, экономя время, на том же, уже подсохшем, листе бумаги продолжал записывать очередную сводку о положении на фронтах Великой Отечественной войны.
«Сережа, милый! Пишу тебе под впечатлением твоего очерка о Чолпонбае. Я получила и эту вырезку из твоего «Красноармейского слова», и несколько твоих заметок о бойцах 9-й роты. Так что теперь я полнее представляю себе и окружающих тебя людей, и твою работу.
Мне понравилось, что в очерке о Горохове ты пишешь о его спокойствии, цельности, о том, что это настоящий патриот и прирожденный военный.
Вспомни, как в одном из писем ты делился со мной мыслью о том, что война требует таланта и что есть люди, не имеющие высоких знаний, но обладающие высоким строем души и какой-то интуицией истинно военного. Они оказываются там, где всего нужней в данный момент, направляют свою горстку людей именно туда, где меньше потерь и вернее успех. Как ты чувствуешь по письму, я тебя не просто внимательно читаю, но и запоминаю, и даже почти дословно цитирую.
Здесь, в госпитале, ежедневно, чтобы не сказать ежечасно, слышу разговор и разборы столкновений, схваток, поединков. Так что я постепенно начинаю что-то понимать.
Ты как-то давным-давно, тысячу или больше лет назад, когда вышел из санбата после ранения в июле 1941 и когда тебя перевели в газету, писал мне, что «дивизионки» — это летопись войны. Конечно, так оно и есть. Но я сужу и по нашей газете, и по вырезкам, присылаемым тобой, и мне кажется, что очень уж эта скупая летопись. А представь, что когда-нибудь, ну через много-много лет, скажем, году в семидесятом или восьмидесятом, обратится к теме войны молодой историк или исторический писатель (не знаю, можно ли так выразиться, но ты понимаешь меня). Так вот, захочет такой исследователь восстановить картину, атмосферу нашего времени, и нелегко ему придется…
Я бы не говорила так и не упрекала тебя, если бы не видела, что ты сумел о командире роты Антопове написать ярко, словно эта заметка — стихотворение. И конкретность, и окрыленность, и полет. Так же, но еще убедительней звучит (или читается) очерк о твоем друге Чоке.
Так вот, дорогой Сережа, когда ты пишешь о глубокой вере Чоке в будущее, о невозможности и самой человеческой жизни без этой веры, я чувствую, что ты делаешь большое дело, потому что сквозь сегодняшний день стараешься увидеть и многие будущие дни. Как хорошо ты написал, что «у рядового Чолпонбая Тулебердиева незаурядное сердце, и это проявляется в лучших его мыслях, в правдивости и самобытности речи, в искренности его поступков, в его щедрости, в том, что это все невольно воздействует на окружающих и создает высокую нравственную атмосферу готовности к подвигу и к свершению его без громких слов и без позы».
Что удивительно, так это совпадение твоего представления о Чоке с образом его, встающим из писем Гюльнар. Она, описывая его детство, юность, последние дни перед уходом в армию, даже слова его, сказанные старшему брату, ушедшему раньше его на войну, невольно подчеркивает главную черту характера Чоке: постоянную готовность помочь другим, выручить, защитить слабых.
Ну, да ладно, Сережа. Чуть не забыла сказать тебе о своей шкатулке; это такой крохотный ящичек. В нем я храню твои письма и вырезки из твоих газет. То, что храню в бывшей аптечке, указывает, как ты, конечно, догадываешься, на лечебное, целительное свойство твоих писем. Поэтому помни, что чем чаще ты будешь мне писать, тем лучше «для моего здоровья». Прошу тебя, сфотографируйся и пришли мне фото…
Сегодня у нас «легкий» день. Я «отгуливаю» за несколько чуть ли не круглосуточных дежурств. Вот почему «накатала» тебе такое бесконечное послание. Настроение у меня хорошее. Я, правда, часто слышу твой голос. Ты у меня самый лучший. И верю, что все задуманное сбудется.
Целую тебя. Твоя Н.
Июль 1942 г.».
Это письмо Нины Сергей держал в нагрудном кармане рядом с известием о гибели брата Чоке — Токоша. Когда он, в какой уж раз, пытался достать из кармана тот страшный листок, чтобы отдать Чолпонбаю, пальцы Сергея нащупывали не тонкий треугольник, лежавший прямо у сердца, а другой, потолще — письмо Нины. И Сергей радовался этому: он и сам еще не знал, хватит ли у него твердости сказать правду, всю страшную правду Чолпонбаю… Он перечитал еще раз письмо Нины, хотя все время ему казалось, что все ее слова предстают в ином, горестном свете известия о гибели Токоша…
Да, Нина права. Он, конечно, если помилует пуля, станет настоящим журналистом… Он иначе напишет, переделает и еще раз перепишет свои теперешние торопливые, несовершенные, написанные по горячим следам боя заметки. Но разве можно заново пережить жизнь, разве можно вернуть Токоша, разве можно заменить погибшего друга? Чоке и не подозревает, какая черная весть стучится в его сердце…
Сергей поднял глаза на Чоке. Тот, отстранив бинокль, смотрел на реку, на ее неторопливое движение, на мерцание, поблескивание чешуйчатой воды, в которой безмятежно и плавно шли облака. Чоке, захваченный красотой реки, забыл об уродстве войны, и в его лице проступило то выражение ясности, которым он привлек к себе Сергея с первой же встречи.
Деревянкину вспомнился второй бой. Тот бой весной 1942 года. Ранней весной, ослепленной огромными лужами, вдыхающей пары подсыхающих полей. Весной с черными блестящими грачами, косолапо переступавшими через глубокие борозды и через осколки, грачами, гомонящими в гнездах…
Тогда, на подступах к его родному Воронежу шли ожесточенные схватки с врагом. Сергею запомнилось, как, стоя в окопе, Чолпонбай кивком головы указал на срубленную снарядом ветку. Почти у самого еще сочащегося среза ютился скворечник. Около входного округлого отверстия виднелась дырка от пули.
— Даже в птиц наших стреляют! — покачал головой Чолпонбай. — Даже в птиц!.. Смотри! — и вдруг лицо его стало по-детски восторженным. — Живы! — Он потянул Сергея за рукав. — Живы! Кормит!
И правда, скворчиха спланировала на приступку, как на крылечко, в длинном клюве держа сизо-багрового червя. Тут и Сергей и Чоке уловили писк птенцов. Увидели, как в чей-то раскрытый клювик перекочевала материнская добыча. А скворчиха, презирая войну, и все, что происходит вокруг, не задумываясь о своей безопасности, снова оставила «крылечко», плавно опустилась на землю и закопошилась под гусеницами самоходки. У самого ее трака она сунула клюв в жирную землю, ничего не нашла и полетела дальше.
— И за птиц! — начал и осекся Чоке.
— Да, и за птиц, — продолжил Сергей, понимая, о чем хотел сказать его друг. А жизнь идет! И нет силы, чтобы остановить ее извечную поступь. И когда-то будет новая весна, будет скворчиха, зеленая ветка, земля и не будет войны. Но не каждый доживет до этой счастливой весны. Кто-то должен остаться навечно здесь, чтобы приблизить эту весну, радостную весну человечества.
И когда на подступах к Воронежу вспыхнул новый бой, он пылал двое суток. Смертельные схватки шли за каждый степной холмик, за каждую рощицу, за каждый дом.
Теснимая мощными превосходящими силами, дивизия наша вынуждена была отойти, оставив для прикрытия девятую стрелковую роту.
Ушли ночью.
А к рассвету командир роты Антопов так продумал оборону и так ловко расположил свой взвод младший лейтенант Герман, что первая же немецкая атака на самом рассвете захлебнулась.
— Зашатались, гады! — торжественно закричал тогда Сергей Деревянкин. Он и на этот раз специально отстал от редакционных машин, чтобы «вести репортаж с места боев девятой роты». Однако «репортаж» пришлось вести ему, взяв не карандаш и не ручку, а стиснув рукоятки «максима», заменив раненого пулеметчика. Почему-то помимо его воли, когда он стрелял по набегающим на него гитлеровцам, вспомнились строки Маяковского: «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо…»
Он стрелял, а эта поэтическая, очень точная строчка в такт пулеметной очереди пульсировала в нем. И когда гитлеровцы попятились, Сергей крикнул:
— Зашатались!
— Зашатались, — отозвался и Чолпонбай. — Подождите. Еще и упадут.
Захлебнувшись в своей крови, фашисты отхлынули прочь. Сергей невольно посмотрел в сторону Тулебердиева и с удовлетворением отметил, что больше всего поверженных врагов было именно перед его окопом.
Но бой не прекращался. Деревянкину было также хорошо видно, как по-хозяйски орудует Остап Черновол, поддерживая огнем Серго Метервели. Как хитро Гайфулла Гилязетдинов то вынырнет из траншеи, идущей вдоль высотки, то, укрывшись в ячейке, свалит одиночным выстрелом гитлеровца. И пока пули взрывают землю в том месте, где только что мелькнула каска Гайфуллы, он уже стреляет из другой ячейки.
Чолпонбай тут же последовал его примеру, но сам он находился чуть выше, а траншея второго ряда вела ко рву, вернее, это был овраг, заполненный весенней водой.
Чолпонбай пробирался по траншее, когда фашистский истребитель низко прошел над высоткой, развернулся и дал очередь по нашим окопам.
Не успел Чолпонбай поднять голову, как фонтанчики земли взметнулись от косой пулеметной очереди, пущенной с вражеского самолета.
Что-то звякнуло по каске. Что-то придавило ко дну траншеи, обескровило руки, отяжелило ноги…
— Большой дерево сильный ветер любит! — вдруг ни с того ни с сего закричал Серго Метервели, никогда не унывающий грузин. — А мы — большой дерево! Дай нам ветерка… Но только посеешь ветер, пожнешь бурю! Бурю! — и он метнул гранату. — Бурю! — сорвал чеку со взрывателя второй гранаты и метнул ее еще дальше. — Бурю! — и третья граната грохнула и уложила двух гитлеровцев, ближе других подобравшихся к высотке.
Но Деревянкин уже заметил, что Тулебердиев как-то внезапно сник и лежит без движения.
— Чоке! — крикнул Сергей, пытаясь заглушить треск винтовок и автоматов, на несколько секунд прекратив стрельбу из пулемета.
— Тулебердиев!
Черт возьми, оказывается, голос друга сильнее страха смерти: он может поднять, оторвать от дна траншеи. Оказывается, голос друга способен заставить приободриться, хотя кругом дзинькают пули, бушует пламя, то там, то здесь раздаются взрывы снарядов, и всюду кровь…
— Здесь я! Здесь! — и Чоке взмахнул над каской винтовкой.
И будто это не он только что вжимался в дно траншеи, вздрагивая при каждом взрыве снаряда, замирал, не помня ни о чем, кроме того, что его тело, словно магнитная мишень, притягивала к себе все пули. Не он! Нет, не он! Чолпонбай теперь уже был спокоен, точен, нетороплив. Он прицеливался, выжидал и бил без промаха.
Немцы стали покидать высотку. Пользуясь передышкой, наши начали пополнять боеприпасы, готовиться к отражению новой атаки.
Лейтенант Герман и сержант Захарин, пробираясь по траншее, оставили Чолпонбаю кроме патронов еще две связки гранат.
— Может, развязать? — спросил Тулебердиев. — Ведь больше будет.
— Нет, — твердо сказал взводный. — Теперь наверняка пойдут с танками.
Углубляли свои окопы Бениашвили и Черновол.
Вскоре ударили вражеские пушки.
Вслед за артиллерийским налетом из густого леска выскочили и помчались на предельной скорости два фашистских танка. Один заходил с левого фланга, другой — со стороны оврага, стараясь по краю достичь высоту. За танками бежали пехотинцы. Несколько человек сидели на броне и ждали момента, чтобы ринуться на высоту.
Шквальный огонь наших бойцов встретил противника.
Стреляли все, но… окоп Чолпонбая молчал.
«Что с ним? Может, ранен, убит?» — подумалось тогда Сергею.
— Почему молчит? — встревожился и взводный. Он тут же выбрался из окопа, перебросил свое тело в траншею, ведущую к окопу Чолпонбая.
А танки приближались. Один чуть замедлил ход, уже поднимался на высотку и шел прямо на окоп Тулебердиева.
Взводный продолжал тем временем бежать со связкой гранат по траншее.
Танк уже скрежетал траками по каменистым склонам высотки.
Под пулями Захарина, Бениашвили и Гилязетдинова гитлеровцы спрыгнули на землю и шли теперь, прикрывшись стальной тушей танка, как щитом.
Траки вращались все ожесточенней, оставляя вокруг душераздирающий скрежет.
Правая рука Чолпонбая сама по себе нащупала связку гранат, левая сорвала предохранитель, и он, на миг показавшись из-за бруствера, метнул связку гранат точно под гусеницу. И тут же свалился в окоп.
Прогремел взрыв.
От подорванного танка отпрянули бежавшие под его охраной пехотинцы. Их тут же прожгла пулеметная очередь Сергея Деревянкина. Но в бой вступали новые силы.
Еще несколько минут, и высота будет во вражеском кольце.
И все-таки наши мужественно держались до ночи.
Вот тогда Деревянкин с гордостью подумал, что Чолпонбай стал настоящим бойцом.
…Сейчас в окопе у Дона перед броском на ту сторону Сергей Деревянкин и Чолпонбай Тулебердиев молча смотрели на реку, на тот берег. Дон временами темнел от теней проплывавших облаков. Бинокль Чолпонбая снова приблизил Меловую гору и замаскированный камнями дзот справа. Глаза охотника и следопыта тщательно высматривали каждую тропинку, все их изгибы и препятствия. Вон о тот камень можно опереться ногой, а чуть поодаль положить оружие, потом подтянуться на руках еще выше, а там… Там уже мертвая зона для пулемета. Потом за валун — броском упасть за острый камень и оттуда лежа метнуть гранату в дзот…
Сергей вынул треугольник из кармана и удивился, как вздрагивают его пальцы, будто письмо обжигало их.
Чолпонбай пытливо взглянул на политрука:
— А если дзот и слева? — И тут он увидел руку Сергея.
— Письмо получили? От кого?
Сергей вздрогнул. Левая рука сама отстегнула нагрудный карман гимнастерки, чуть задев гвардейский значок, и опустила письмо обратно.
— Нет, давнишнее.
— Как у вас на солнце значок блестит…
— Но у тебя он лучше.
— Почему? — искренне удивился Чолпонбай.
— Почему? Ты разве не помнишь, как вручали?
— А, помню… — заулыбался Чолпонбай, и глаза его горделиво расширились. — После того боя под Воронежем… Такое не забывается. Такое бывает раз в жизни и навсегда.
…Преклонил колено командир полка. Губами прикоснулся к багрянцу знамени.
На полотнище силуэт Ленина. Ильич смотрел на запад, точно видел такое, что мог увидеть только он сквозь годы и расстояния… А потом член Военного совета фронта спросил командира полка:
— Кто самый храбрый в полку?
Стало так тихо, что слышно было, как шумит листва, как волна набегает на берег, как знамя шевельнулось от ветра и как птица начала петь и вдруг осеклась, замерла перед странным молчанием выстроенных вооруженных людей…
Подполковник Казакевич оглядел строй: «Горохов, Антопов, Герман, Захарин…»
Он знал их. Знал их судьбы — отличные бойцы. Трудно было выбрать, определить храбрейшего из храбрых. «Черновол, Бениашвили, Гилязетдинов…»
Пауза затягивалась.
«Деревянкин… Но он же не в нашем полку, он, так сказать, придан дивизии, «дивизионке», он — «Красноармейское слово». Зоркий, правдивый человек. И настоящий смельчак. Его очерк о Тулебердиеве прославил солдата-киргиза на всю дивизию. Да и полк тоже. И правильно… Тулебердиев отличался не раз, а в последнем бою, если бы его связка гранат не остановила танк, неизвестно, чем бы все кончилось. А его корреспонденции о бойцах дивизии?.. Они как награда для отличившихся, как призыв для тех, кто еще не успел показать себя в боях».
— Рядовой Тулебердиев, товарищ член Военного совета! — твердо и окончательно сказал командир полка.
— Он в строю? Я хочу первый гвардейский значок вручить первому среди первых храбрецов. — И член Военного совета показал значок. Он так блеснул, словно звезда Героя, и Чолпонбай замер, не веря своим ушам: чтобы его, его так отличили… Может ли быть выше честь, когда тебя перед такими бывалыми бойцами называют героем…
— Рядовой Тулебердиев, выйти из строя!
Член Военного совета подошел к нему, прикрепил к его гимнастерке значок. Крепко пожал руку, обнял.
— Служу Советскому Союзу! — тихо, но твердо ответил Чолпонбай.
— Вы комсомолец, товарищ Тулебердиев?
— Нет.
— А комсомол гордился бы таким. Я читал о ваших подвигах в дивизионной газете… Думаю, что и вам бы хорошо было стать членом Ленинского комсомола. Этой чести вы заслуживаете, и уверен, что не раз подтвердите это делом.
Гвардейский значок… Чолпонбай погладил его. И сейчас в окопе, видя, как Сергей склонился к бумаге и что-то записывает на прямоугольном ее листе, твердо решил: настала пора вступить в комсомол. Он давно об этом мечтал. А теперь сам член Военного совета предложил…
В тот же день, в день получения гвардейского значка, Чолпонбай и еще несколько солдат подали заявления.
— Сергей, — Тулебердиев разыскал его тогда в редакционной машине и попросил: — Напишите за меня заявление, а я перепишу. Захарин говорит, чтобы я по-киргизски писал: мол, все равно поймут… А я ведь вступаю в Ленинский комсомол, вот и хочу заявить об этом по-русски, как Ленин… А если ошибки будут — некрасиво. По-русски я говорю, вы даже сами сказали, что хорошо говорю, а вот писать…
Днем пятого августа состоялось собрание. Оно проходило в двух километрах от реки в лесу.
Командир роты Антопов в своем коротком выступлении сказал о месте комсомольцев в бою и закончил так:
— Когда я вступил в комсомол, почувствовал себя сильней. И смелей. Комсомольский билет вместе со мной идет в бой, он придает мне сил. Комсомольцы с коммунистами всегда впереди, в самых опасных местах. По-моему, комсомолец — это самый хороший, самый смелый, самый бескорыстный друг… Когда-то Максим Горький сказал: «Человек — это звучит гордо». Я беру на себя смелость изменить первое слово и говорю: «Комсомолец — это звучит гордо!» — Он чуть помедлил и добавил: — Комсорг, зачитывайте заявления.
Когда очередь дошла до Тулебердиева, он уже стоял навытяжку, сжимая автомат. Глаза его смотрели куда-то вдаль, сквозь лес, на тот берег, туда, где завтра каждое его слово должно подтвердиться делом. И он знал, что у настоящего человека слово равно делу. Каждое слово должно подтверждаться делом. За свою двадцатилетнюю жизнь молодой киргиз понял, что на всех языках одинаково ценен и уважаем человек, верный своему слову. Он успел повидать краснобаев, залихватских болтунов, проповедующих одно, но живущих вопреки своим проповедям. Он успел и в своем ауле, и в районе, и на армейском пути увидеть и научиться презирать людей, корчащих из себя святых, бескорыстных борцов за высокие идеалы. Но для самого Чолпонбая было ясно, что слова для них были маской, которую они легко сбрасывали, или же так с ними сживались, что иногда и сами, в порыве собственного красноречия, верили собственной лжи.
Он же, Тулебердиев, знал лишь одно: Родина должна быть свободной! Во что бы тог ни стало, но свободной! И больше всего он ценил тех, кто не произносил громких слов, но без колебаний отдавал за Родину жизнь. Он знал, что надо заслужить право на вступление в комсомол, и теперь, когда перед строем ему первому вручили гвардейский значок, когда его при всех назвали храбрым, когда при всех сказали, что достоин, теперь он решился.
Чолпонбай стоял как вкопанный. Взгляд его коснулся гвардейского значка.
— Клянусь, товарищи, не подведу вас. А если понадобится, жизнь отдам, всю жизнь до последнего дыхания…
— Кто за? — спросил комсорг.
И руки всех, будто стая птиц, взметнулись над головами.
— Единогласно!
— Поздравляю, гвардеец Тулебердиев! Вы приняты! Вы — комсомолец!
Чолпонбай все еще стоял навытяжку, все еще не мог прийти в себя от чрезмерного волнения. Он знал, что каждое слово должно подкрепляться делом. Но не думал, что так будет волноваться в минуты приема. Это оказалось нелегким испытанием. И хотя как будто ни у кого не было сомнения, он сам себя спрашивал: «Достоин ли?»
Это было вчера. Сейчас же казалось, что это было давно. Ведь в жизни порой годы кажутся короче дня, а день от рассвета до первых вечерних звезд — бесконечным.
Да нет, не вчера, не год, не тысячу лет назад — сегодня все это было. Как в песне: «Мне каждый миг казался часом, а час вытягивался в день».
И вот почему так усиленно бьется сердце, то обрывки, то целые картины пережитого проходят перед глазами, и жизнь кажется позади такой огромной, что даже воспоминаний от одного сегодняшнего дня, от этого вручения гвардейских значков, от принятия в комсомол — уже одного такого дня хватило бы на всю жизнь. Как же она прекрасна, если таким волнением потрясает душу! Чем отплатить за все?
— Знаешь, Чоке, — тихо так заговорил Деревянкин, и Чолпонбай встревожился. Так или почти так говорил Сергей, когда они хоронили друзей, павших смертью храбрых. Но сейчас оба они были целы и невредимы. Их группа, в которой Чолпонбай был одиннадцатым, завтра на рассвете, точнее, перед рассветом, должна переправиться через Дон и овладеть Меловой горой. Завтра, но отчего же сегодня с такой грустью заговорил Сергей. Да и, честно говоря, весь сегодняшний день он пробыл со мной необычно долго, хотя (он знал это) ему надо было отнести материал в редакцию. А уже вечереет. Солнце спряталось за горизонт. А он все со мной. И как-то странно, печально смотрит и все руку держит у сердца, около кармана, где хранит партийный билет. Вот он снова расстегивает карман, достает конверт, протягивает его:
— Возьми себя в руки, Чоке! Ведь завтра бой. Я буду рядом в третьей штурмовой группе. Всякое может случиться… — очень тихо проговорил Сергей.
Еще ничего не подозревая, Чолпонбай взял письмо, начал читать и… ничего не понял: буквы дрожали, как в лихорадке. Прочитал еще раз…
«Токош погиб, Токош… Как отомстить за тебя? Как?» — зазвенело в голове. Чем-то тяжелым стиснуло виски…
Потом Чолпонбай долго-долго молчал, о чем-то думал. Сергей вздрогнул, посмотрев в лицо друга: он ожидал всего, но только не этого. Перед ним, спрятав голову в плечи, стоял мальчик, будто совсем ребенок. И плакал откровенно, захлебываясь, навзрыд.
Сергей на минуту растерялся. И все-таки, собрав силы, сурово сведя брови, как перед атакой, до щемящей боли в висках, сказал:
— Чоке! Стыдись перед памятью Токоша! Ему не нужны наши слезы. Токош требует мести. Ты слышишь, мести!..
Да, Чоке уже слышал. Перед его мысленным взором, как в кинокадрах, проносились один за другим дни детства и юношества, проведенные вместе с Токошем. Перед глазами где-то вдали возникали и тут же улетучивались куда-то в бездну горы, кони, скачки, сокол, школа… И всюду виделось одно и то же — спокойное, строгое и по-братски ласковое лицо Токоша. Скорее бы ночь, скорее бы переправа, бой…
Ночь… Фронтовая ночь… А тихо, слишком тихо, чтобы по-пластунски подползти к реке, чтобы подтащить к воде лодку…
Оба берега как бы еще ближе придвинулись друг к другу. Оба настороженно слушают, тревожатся.
Догадываются ли фашисты, что мы должны наступать этой ночью?
Или, может, сами готовятся к тому же, выжидают, когда тьма станет совсем непроницаемой?
Поползли. Ловко орудует локтями командир роты связи Горохов. Рядом совсем бесшумный Герман… «Эх, оказался бы тут и Сергей, — думает Чолпонбай. — Был всю жизнь, кажется, рядом, а тут посыльный из штаба дивизии… Срочно вызвали… Только и оставил он эти две гранаты… Может, где еще важнее участок есть?..»
Неожиданно раздался громкий всплеск на реке. Замерли. Рыба плеснула. Но рыба ли? Ну да, что ей война? Резвится…
Мирно?! Снова поползли… Вот группа уже у берега. Вошли в лозняк. Спят камыши, шепчет что-то, бормочет свое река… Подтащили лодку. Теперь надо окопаться, врыться на случай, если ракета…
Лодку спрятали надежно: в трех шагах не увидишь. Может, и не окапываться? Нет, Горохов сказал, что надо. Только тихо, чтобы лопата не звякнула о какой-нибудь камень или осколок. Фу ты, черт! Все же напоролся на какую-то железяку. Хорошо, что не быстро начал. Осторожней… Ведь ты почти не слышишь, как окапываются другие рядом. Как дерн трудно прорубить… Да еще лежа…
Стоп! Замри!
Невысоко взвилась ракета, пущенная с того берега.
Мертвенный Свет ее, как на гравюре, вырвал лезвие Дона, ножны берегов, отороченные камышом и лозняком.
И снова тьма: сразу после ракеты ничего не видно… Бойцы продолжали вгрызаться в землю.
— Тулебердиев!
— Слушаю, товарищ старший лейтенант!
— Герман и ваша четверка…
Голос его оборвала новая ракета.
Горохов приник к земле, заслоненный плотиком Чолпонбая.
— Ваша четверка с Германом, — продолжал он, не ожидая, пока погаснет ракета, и в упор глядя в настороженные, пытливые глаза Чолпонбая, — все вплавь. Ты говорил, что отличный пловец. Пойдешь замыкающим. На всякий случай… Ясно? И входите в воду сразу же за лодкой!
— Все ясно, товарищ старший лейтенант.
Горохов чуть помедлил, чувствуя, что при всей настороженности у Тулебердиева настроение решительное. Он вспомнил, что Сергей Деревянкин ему говорил всегда только хорошее о Тулебердиеве. Это приятно знать. Доброе расположение духа — это как подарок, особенно на войне.
Горохов развернулся и пополз к другому неглубокому окопчику, около которого в камышах спрятали лодку.
Рассыпая искры, с Меловой горы опять взмыла вверх ракета…
Когда она погасла, Горохов и пятеро солдат были уже в лодке. Оттолкнулись, только начали выбираться из камышей, как противник снова осветил местность. Замерли. И снова не видно ничего: хоть глаза коли. Наконец неслышно ушла в темноту первая лодка.
Сапоги Чолпонбая слегка увязали в глинистом пологом берегу. Потом он почувствовал гальку. Чем дальше от берега, тем тверже становился грунт и глубже. Холодная вода несколько успокоила его. Вот она уже по пояс, по грудь. Он решительно оттолкнулся ногами и, ведя одной рукой плотик, поверх которого лежало оружие и гранаты, поплыл.
Сразу же почувствовал течение. Но всех заранее предупреждали об этом. Не зря и переправу начали так, чтобы постепенно течением снесло всех к устью Орлиного лога, как раз напротив Меловой горы. Недвижимый с виду Дон упруго и властно тянул плывущих за собой.
Течение крепчало, набирало сил. Предрассветный туман, к счастью, надежно скрывал людей.
Почему-то казалось, что вот-вот сейчас рассветет.
Какими медленными кажутся взмахи рук, как тяжело ногам в сапогах, каким бесконечным чудится окутанный тьмой и туманом отрезок воды, несущей тебя в неизвестность…
Лодки не видно. Не слышно и весел. Ракета! На левом берегу командир полка поднял телефонную трубку. Артиллеристы замерли у орудий. Снаряды в стволах. Минометчики ждут приказа. Пулеметчики держатся за рукоятки — большие пальцы легли на гашетки… А вдруг наших заметят! И тогда… Тогда надо прикрыть их огнем.
Струйка холодного пота побежала по лицу командира полка. Оттуда, с той точки, которую надо взять, развернется наше наступление на Острогожск, Белгород, Харьков. Огромный поток, лавина войск ринется вперед. Но ринется или нет? Все зависит сейчас от горстки храбрецов, тех, что с Гороховым. От этих одиннадцати.
Обнаружат или нет? Как долго висит эта проклятая ракета…
Подполковник Казакевич не заметил и сам, как близко поднес к губам телефонную трубку, как рука его застыла да и все тело окаменело от напряжения. Нет, черт побери, лучше плыть там, вместе со всеми, чем так стоять и чувствовать, что ты бессилен. Да, да, бессилен опередить события, хотя, кажется, сделал все, чтобы их предугадать.
А ракета не гаснет! Нет, надо быть здесь: они же знают, что мы прикроем их огнем! Плывите осторожней, быстрей!
Наконец ракета погасла.
Командир полка правой рукой, сжимавшей трубку, вытер вспотевшее лицо. Глубоко вздохнул.
…Плыть становилось все труднее, темнота и туман рассеивались медленно.
Чолпонбай заметил, что кто-то стал замедлять движение, и вот он уже около Чолпонбая. Это Герман.
— Ногу… Судорогой свело, — прошептал он.
Чолпонбай молча подсунул свое плечо под руку взводного. Он и сам ослабел: пловец он был неважный. Но случившееся с командиром придавало ему сил.
— Как бы оружие не потерять, — шепнул взводный, опираясь на плечо солдата и борясь с судорогой.
И в этот момент плотик вдруг накренился. Тулебердиев успел схватить автомат, но связка с гранатами и патронами ушла под воду. Патроны остались только в диске автомата. Гранат всего две.
— Скоро доплывем, — успокаивающе прошептал Чолпонбай и стал сильнее грести свободной рукой, чтобы не отставать от передних.
Чуть развиднелось. До берега совсем близко.
Фашисты не стреляют. А может, заметили и ждут, чтобы расстрелять в упор, как только выйдем на берег? Все может быть — враг коварен и силен.
Что-то шевельнулось в камышах. Всплеснуло. Рыба или засада?
Опять дважды плеснуло что-то.
— Щука, — шепнул взводный.
«Сколько же еще плыть?» — подумал Чолпонбай. И тут ноги нащупали дно. Герман помог вытащить лодку. Вот все они, на ходу затягивая ремни, с патронами и гранатными сумками, сжимая в руках автоматы, выбрались из воды и залегли. Оружие наготове. Мокрые все с головы до ног. Надо бы разуться, вылить воду из сапог да и глину счистить. Но время не ждет.
— Напоминаю, — говорит командир роты. — Группа Захарина идет слева. Группа Бениашвили — справа. Герман и Тулебердиев со мной. Пойдем прямо по склону Меловой.
Молча проводили четверку, точно канувшую в туманную мглу Орлиного лога. Не слышно ни шагов, ни других звуков. Молодцы.
Другая четверка скользнула по берегу вправо.
Горохов кивнул и первый двинулся к еще зыбким в утренних сумерках выступам Меловой горы. Поползли по склону.
Покрытые глиной сапоги скользили.
Выше… Еще выше… Там — дзот. Он совсем близко. Совсем, совсем.
Сто метров, девяносто, семьдесят…
Как тихо. Неладно что-то… Неужели не видят? Шестьдесят метров…
Сейчас ударят! Пятьдесят… А, дьявол!..
Сорвался, пополз вниз Горохов, все быстрее, быстрее. Подсек Германа. Это уже совсем плохо.
Какой страшный шум!
Подавшись вперед, напружинившись, Чолпонбай раскинул руки, словно бы врос в камень, сам стал камнем…
Удержал товарищей. Замер. Тишина вокруг… Услышали? Нет. Потом подставил плечо Горохову. Тот вскарабкался и потянулся к выступу. За ним и Герман.
Чолпонбай махнул им рукой, давая понять, что справится сам, чтобы его не ждали. Пока он помогал Горохову, пока подсаживал Германа, сумел лучше рассмотреть то, что видел вчера в бинокль с той стороны.
Цепляясь краями каблуков за выемки, опираясь о корни, у самых их оснований, Чолпонбай выбрался на выступ. Оказался рядом с Гороховым и Германом. Отсюда — вверх, по козьей тропке, гуськом. Вот уже и амбразура — видна щель. И эта щель, словно живое существо, заглядывает в самое сердце. А может, и правда наблюдают? Молчат… Почему?
Горохов глазами дал понять Герману, чтобы он остался с гранатами здесь, сам же с Чолпонбаем неслышно проскользнул в открытую дверь дзота…
На левом берегу командир полка не отнимал бинокль от глаз. Он видел движение группы Горохова, видел, как они поднялись до самого дзота…
Шли секунды, минуты. Если все будет в порядке, если этот дзот будет обезврежен, то кто-то из них должен дать условный сигнал.
Но не было видно ни Германа, ни Тулебердиева, ни самого Горохова.
Совсем рассвело. Надо начинать переправу. Все зависело от того, поднимет ли трижды оружие над головой Горохов. Командир полка не отрывался от бинокля ни на секунду, напрягался так, словно он сейчас сам нырнул в дзот и бросился в единоборство.
Неужели погибли?..
Бегут, торопятся секунды. Время убыстрило бег. Он ждал этого мгновения, и все-таки сигнал был для него столь неожиданным, что даже напугал. Он отчетливо увидел, как из-за дзота быстро вышли Горохов и Тулебердиев, как Горохов трижды поднял над собой автомат.
Самая опасная точка больше не существует! Можно начать переправу.
Командир полка схватился за телефонную трубку:
— Нача…
И не договорил.
Показалось, что над самым ухом застрочил пулемет. Но он бил с крайнего выступа Меловой горы. Бил оттуда, откуда не ждали.
Не зря показалось вчера Чолпонбаю подозрительным расположение камня. Дзот контролировал огнем и реку, и подходы к Меловой горе, и подступы к уже обезвреженному дзоту.
Сейчас пулемет бьет по ним и каждую секунду может перенести удар на тех, кто начал форсировать реку. Операция будет сорвана, если не перервать глотку этому дзоту. Но как? Как его взять? Как остановить огонь врага?
Эти вопросы неумолимо возникали не только перед командиром полка, но прежде всего перед теми, кто был на том берегу, у подножия Меловой…
— Справа придется! — крикнул Герман.
— Да, надо в обход, — кивнул Горохов. — Но сколько времени потеряем? Сорвем переправу, если не заткнем ему глотку!
Чолпонбай тронул старшего лейтенанта за рукав и попросил, словно речь шла не о нем, не о его жизни, именно попросил:
— Разрешите мне? Напрямик!
— Напрямик?! — Горохов даже протянул это слово: напрямик — значит верная смерть, верная, даже вдали от дзота. Тут шансов нет…
— Да, напрямик! — уже требовал Чолпонбай. — А вы оба бегом в обход. Иначе сорвется переправа. Если я даже не сумею что-либо сделать, то хоть отвлеку на себя внимание противника. А вы за это время…
И тут Чолпонбай трижды поднял над собой автомат: как бы продублировал условленный сигнал.
— Давай, дружище! Вот тебе гранаты. — Горохов протянул свои.
— У меня есть дареные. От политрука Деревянкина…
Горохов обнял солдата. Разгоряченные щеки коснулись друг друга. И Чолпонбай быстро, как кошка, пополз на меловую кручу. Горохов и Герман устремились по каменной террасе в обход, чтобы с двух сторон блокировать дзот.
Глина, налипшая на подошвы, отлетала, и теперь стало удобней опираться носками и каблуками сапог о выемки и расщелины в известняке. Пальцы точно сами видели, где им лучше уцепиться. Тело стало легким, будто не было трудной переправы вплавь, не было рукопашной схватки в дзоте. Все начиналось сначала.
Был непонятный прилив сил: будто сейчас Чоке помогали все преодоленные им горы Тянь-Шаня, помогали месяцы тренировок и учений и еще что-то неуловимое, неосязаемое.
Он не замечал, что небо розовеет. Не мог оглянуться и увидеть белый маскхалат редеющего тумана, который утром скрывал от врага наши войска, уже готовые начать переправу. Чолпонбай знал, что она должна начаться сразу же, как только замолчит пулемет дзота.
Ступенька, карниз, еще ступенька. Вот и амбразура. Сколько до нее? Метров пятнадцать? Нет, пожалуй, больше! Вот он, ствол пулемета: бьет непрерывно, точно задыхается от злобы…
Слева не подобраться: кручи. Справа — тоже кручи… И выступ этот с дзотом как огромный кулак, который занесен над теми, кто скоро начнет переправу.
И кругом чабрец или какая-то другая трава, издающая приятный степной запах. Кажется, все-таки чабрец.
Путь к дзоту только один, как ты и говорил Горохову: напрямик, к амбразуре. Другой дороги нет.
Чолпонбай швырнул гранату. В ту же секунду ствол пулемета, изрыгающий пламя и сталь, переместился сантиметров на пятнадцать — двадцать. Граната, ударившись о него, перекувырнувшись, отлетела, покатилась и взорвалась неподалеку от Чолпонбая. Осколки известняка просвистели у самых ушей. Меловая пыль покрыла вторую, последнюю гранату. Он посмотрел на нее с надеждой, зачем-то вытер, перевел взгляд на дзот и перебросил через него эту последнюю гранату, рассчитывая, что она взорвется у входа. Грохнул взрыв. Но пулемет дзота не прекратил огня. Потом почему-то смолк. В этом действии врага была какая-то загадка.
Чолпонбай услышал вдруг непонятные слова и увидел, как из амбразуры на него направили автомат. Он подался вбок и упал… Левая рука перестала подчиняться…
Желтовато-красные круги появились перед глазами. Послышались какие-то голоса. Начали всплывать какие-то лица. Чоке на миг увидел себя: вот он бежит за комиссаром полка — он должен попасть в число тех, кто первым переправится на правый берег Дона; вот он вытянулся перед комиссаром и будто слышит свой голос: «…или если мне еще комсомольского билета не выдали, то и доверить нельзя?!»; вот он в бинокль рассматривает правый берег, эту злополучную Меловую гору, отваленный камень и еще что-то… Струйка дыма… Легкий белесый туман раннего утра…
Нет, это не Меловая, это снежные горы Тянь-Шаня. Это в них летят пули…
Сергей Деревянкин склоняется над ним: «Ну, здесь люди надежные!» А пули летят в Сергея.
Надо защитить и майора-комиссара, и друга, упавшего в реку, и Меловую гору, и Тянь-Шань, и коня, и сокола, и брата Токоша, и Сергея.
А тут еще немецкие парашютисты — десант! Надо оторваться от земли! Вот уже в штыковую бросились. Спасибо, Сергей! Спасибо, брат! Выручил…
Теперь моя очередь тебя заслонить! И Гюльнар! Вот она в тюбетейке: косы по ветру, глаза счастливые! Зачем она здесь? Вокруг пули, и все летят в нее! Если он сейчас не встанет, то она погибнет…
Чолпонбай на мгновение очнулся. Он даже повернулся, точно можно увернуться от боли. Он увидел, что плотики отчалили от нашего берега, что их все больше и больше и что по ним действительно хлестнула пулеметная струя…
«Но я еще жив. Я все вижу…» — подумал Чолпонбай.
И сердце Чолпонбая забилось еще сильнее. В его сознании наступило прояснение: «Ведь есть еще мое тело… Разве это не оружие?! Я еще могу двигаться…»
Так же бил пулемет из танка, когда он, Чоке, около оврага остановил его связкой гранат. Но теперь не было гранат, не было патронов и автомата. Он был один на один с дзотом. Вражеским, всесильным, страшным, огнедышащим…
Нет, еще была свободная рука. Ею он ухватился за щербатый край площадки, на которой прочно утвердился дзот… И опять желтые круги перед глазами. Уходят силы… Слышатся какие-то отрывки фраз:
«Кто самый храбрый в полку?» — «Рядовой Тулебердиев, товарищ член Военного совета!» — это отвечает командир полка.
«Я хочу первый гвардейский значок вручить первому среди первых…» — «Рядовой Тулебердиев, выйти из строя!»
Рывками Чолпонбай ползет вперед… все выше и ближе к дзоту. Метр, два, три, пять… Вот он уже на площадке, в мертвом пространстве: ни пулемет, ни автомат из дзота достать его уже не могут. Стебли травы побагровели от крови. «Надо бы перевязать рану… Может, лежа на животе… Нет, уже и автомат руки не держат, и не размотать бинта… Как пахнет чабрец!.. Это я дома… Наконец-то вернулся… Только сейчас посплю, потом пойдем с братом в горы…»
«Токош Тулебердиев пал смертью храбрых!» — прозвучало в ушах, и в ответ откуда-то издалека голос Сергея: — Отомстить!
А пулемет все бьет!
И снова голос члена Военного совета:
«Первому среди храбрых…»
Командир полка:
«Рядовой Тулебердиев, выйти из строя!»
А рядом — Гюльнар, одна перед пулеметом.
И если он, Чолпонбай, не спасет ее сейчас, кто же тогда спасет?!
Пошатываясь, он встал, качнулся, сделал несколько шагов.
Из дзота снова ударил автомат.
Чолпонбай упал.
Метрах в пяти от дзота. Лежит неподвижно…
С нашего берега командир полка в бинокль видит все.
— Погиб! — не в силах оторвать глаз от лежащего тела, тихо говорит он.
— Погиб! — едва пошевелил губами комиссар.
И тут оба увидели: гвардии рядовой Тулебердиев сначала немного прополз вперед, потом привстал и решительно бросился грудью на огненную струю…
Пулемет захлебнулся, умолк навсегда…
Донскую землю захлестнули мощные волны не первой и не последней атаки.
И вот уже много лет в километре от села Селявное Давыдовского района Воронежской области на высоком холмистом берегу реки стоит белокаменный обелиск, на котором начертано:
«Герой Советского Союза Чолпонбай Тулебердиев. Погиб 6—VIII—1942 г.».
А внизу размеренно и плавно течет тихий Дон.
Стояла темная сентябрьская ночь. В лужах звонко стучали капли дождя. За окном шумели на ветру стройные и гибкие тополя.
Из полка, наступавшего на левом крыле Воронежского фронта, я возвращался настолько усталым, что думал, не дотяну до землянки, в которой жили мои друзья-корреспонденты. Но только переступил порог и сбросил с плеч офицерскую сумку, как меня вызвали к редактору. Хватаю блокнот и бегу в старенькую, словно присевшую, украинскую хату. Усталости как не бывало: вызывает редактор, видно, что-то важное, а может, не понравился переданный из полка материал — ведь все писалось на колене, в походе или под бомбежкой… Последний очерк, как блин с горячей сковородки, был выхвачен из самого пекла боя. Строчка за строчкой вспоминаю кульминационный момент.
…Сержант Тимошкин выдвинулся далеко вперед и занял удобную позицию: с высотки отлично просматривалось расположение противника. Было видно, как двигались автомашины с боеприпасами, тягачи тащили орудия, тесно сгрудившись, сидели в грузовиках гитлеровцы, перебрасываемые на этот участок. Судя по тому, как поспешно накапливалась живая сила и военная техника в небольшом лесу, стремительно неслись мотоциклисты и штабные машины, готовилось скорое наступление противника.
Тимошкин должен был корректировать стрельбу нашей артиллерии. Его наблюдательный пункт стал зорким глазом наших батарей. Сержант сейчас один на один с противником: взвешивал каждое слово, каждое действие, прежде чем доложить командиру о результатах наблюдений.
Он знал, что когда-то так же неторопливо прапрадед его целился с севастопольского бастиона в наползавшие вражеские цепи, целился и бил без промаха, и сам Нахимов с восхищением поглядывал на пушкаря, не замечавшего, казалось, свистящих рядом пуль. Известно было также советскому сержанту, что прадед его с боем брал Шипку и первым бросился на штурм горной крепости турок. А его деда солдатская судьба забросила в Порт-Артур. И он был первым, кто получил там за храбрость Георгиевский крест. Отец Тимошкина участвовал в Брусиловском прорыве, гнал германских оккупантов с Украины в годы гражданской войны, в рядах Первой Конной армии сверкал и его молниеносный клинок…
Все это Тимошкин знал из рассказов родных, но сейчас он не думал о прошлом. Он весь был сосредоточен на выполнении боевой задачи. И первым делом нацелил огонь нашей артиллерии на мост, чтобы не дать противнику возможности накапливать силы.
Наши снаряды кучно ложились на правом берегу: они накрыли колонну автомашин. Разрывы приближались к мосту. Вот один за другим два снаряда врезались в середину моста. Еще, еще! И мост рухнул.
Теперь — по лесу: там укрылись вражеские танки и самоходные орудия.
Желая выйти из-под сокрушительного обстрела и одновременно прорваться вперед, гитлеровцы устремились к высоте, на которой замаскировался сержант Тимошкин. Невзирая на смертельную опасность, отважный воин продолжал корректировать стрельбу.
Наши артиллеристы на несколько мгновений замерли: ведь теперь, судя по указаниям Тимошкина, надо было бить почти по тому месту, где находился он сам…
Но голос сержанта звучал твердо:
— Координаты правильные. Прибавьте огня!
В промоине, ведущей к высоте, становилось уже тесно от вражеской техники и прибывающих солдат противника.
Тимошкин оглянулся: можно еще выскользнуть, скатиться с высоты, перебраться к своим. Но вдруг фашисты изменят направление наступления? И потом они так густо скопились, что нельзя было покинуть наблюдательный пункт, никто, кроме него, Тимошкина, не видит сейчас так хорошо противника. Надо помочь артиллеристам уничтожить врага.
И сержант продолжал корректировать огонь. Наша артиллерия вдалбливала в землю вражеские батальоны. Несмотря на это, гитлеровцы продолжали осатанело лезть вперед: они, видимо, почуяли, что взять высоту — значит спастись. И вот уже карабкались они на ее вершину…
Но вызванные Тимошкиным огненные клещи уже охватили гитлеровцев, частые разрывы снарядов сбрасывали врагов вниз.
Фашисты снова и снова бросаются в атаку. Их много.
И тогда с высоты решительно звучит голос комсомольца Тимошкина:
— Огонь на меня! Больше огня!..
Прогремел залп, и голос героя умолк навсегда.
Артиллеристы, находившиеся в это время на наблюдательном пункте и державшие связь с бесстрашным корректировщиком, сняв каски, встали и долго молча смотрели на окутанную дымом высотку…
«Конечно, очерк далек от совершенства, особенно по языку, — самокритично подумал я, подходя к хате, где находился редактор, — но когда там было переписывать!..»
Прямо с порога докладываю уткнувшемуся в бумаги редактору: привез такие-то материалы, собираюсь написать в первую очередь…
— Об этом потом. — Полковник наконец поднял голову, доброжелательно глянул на меня мутно-серыми от бессонницы глазами: — Есть более важное дело… — Он молча осмотрел меня с ног до головы, как бы определяя степень моей усталости, твердо сказал: — Сейчас же отправляйтесь в 3-ю танковую армию генерала Рыбалко. Его подразделения вырвались далеко вперед, в районе Переяслава достигли берегов Днепра и вот-вот начнут переправу. Их задача — с ходу захватить плацдарм на правом берегу, а затем удерживать его до подхода основных сил.
— Форсировать Днепр?! — не удержался я от недоуменного вопроса.
— А что? — постукивая карандашом, спросил редактор.
— Отлично! Тем более, что германские стратеги считают Днепр неприступным рубежом.
— Называют его «восточным валом», будущей государственной границей, — развил мою мысль полковник. — Знаю и то, что Гитлер хвастливо заявил: «Скорее Днепр потечет обратно, нежели русские преодолеют его». Ну и что же?
— Вот я и думаю, готовы ли мы к этому?
— А что сказал бы на это твой сержант Тимошкин? — прищурившись, спросил редактор.
Мне приятно было, что полковник заговорил о герое моего очерка. Я ответил, что Тимошкин был человеком особого склада.
— Таких больше разве не осталось? — вполне серьезно спросил редактор и, доброй улыбкой прощая мой колебания, сказал: — Газета должна оперативно рассказать о людях, которые первыми форсируют Днепр. — Тут полковник встал, разминая, видно, затекшие от долгого сидения ноги, подошел ко мне и, положив руку на плечо, впервые назвал меня по имени и отчеству: — Устал?
Я кивнул утвердительно, однако на вопрос, готов ли ехать, ответил, как солдат, получивший боевой приказ:
— Готов, товарищ полковник!
— Посидите, сейчас придет машина, — редактор кивнул на широкую скамью, протянувшуюся вдоль всей стены, от порога до переднего угла, а сам опять сел за стол, заваленный газетными гранками.
Я присел и задумался о магической силе приказа. Полчаса назад я буквально спал на ходу. А теперь сон убежал от меня, и я чувствовал себя снова способным хоть целую ночь пробираться на передний край войны. На память пришли стихи Александра Твардовского:
Потом я посмотрел в сторону редактора: он все еще читал и правил газетные полосы. Я знал, что полковник С. И. Жуков у нас недавно (прежний — Л. И. Троскунов — был назначен редактором киевской республиканской газеты «Советская Украина» и готовился к отъезду в Харьков).
Семен Иосифович Жуков прибыл к нам с поста редактора газеты «Сын Отечества» 51-й армии Южного фронта. В войну вступил с самого ее начала: был на Юго-Западном и Сталинградском фронтах. С 1926 года состоит в рядах Коммунистической партии. Долгое время работал на ответственных должностях. Окончил Академию коммунистического воспитания имени Н. К. Крупской. В 1932 году начал свою службу в рядах Советской Армии. Опытный газетный работник, еще до войны был начальником отдела пропаганды окружной газеты.
Вот те скупые биографические данные, которые я успел получить у сотрудников газеты о своем новом начальнике.
Я сидел и невольно наблюдал за его работой, за тем, как спокойно и внимательно выслушивал он входивших к нему подчиненных — военных и служащих, как неторопливо, по-деловому принимал решения, а потом, когда оставался снова один, сосредоточенно вычитывал материалы, просматривал гранки, подписывал полосы… Мне нравилось в нем все: чистый, не по-фронтовому отглаженный военный костюм; круглая, подстриженная под машинку голова; моложавое с красивыми чертами лицо; подтянутость и стройность фигуры. Все это действовало на меня очень сильно, хотелось подражать, во всем следовать старшему товарищу по журналистской профессии. Вот поеду, думал я, и буду работать как черт.
А за окном по-прежнему стояла дождливая, сырая, знобящая сентябрьская ночь. Прочь отгоняю грустные мысли, связанные с непогодой. Но это мелочи. Завтра дождь перестанет, снова засветит солнце, зазеленеет трава — ведь только-только закончилось бабье лето. Здесь, на Украине, будут еще теплые дни. В этих краях я бывал еще до войны. Здесь проходила моя армейская служба.
Мысли стремительно переключаются на совсем другое: на то, что еще свежо в памяти, что долго, навсегда останется в моем сознании. Я думаю о горячих днях минувшего лета, заполненного боями на Курской дуге, а потом — наступлением к Днепру. Эти дни изрядно выбелили солдатские гимнастерки, до предела пропитали их по́том и солью.
…Шел тысяча девятьсот сорок третий год. Кончилось третье военное лето. Советские войска неудержимой лавиной неслись вперед, очищая от врага Левобережную Украину. Позади остались сотни городов и деревень, освобожденных от гитлеровского ига. Позади остались огненные, густо засеянные вражеской техникой поля Курской дуги; знаменитая Прохоровка, Белгород, Яковлево и сотни других населенных пунктов, где еще вчера неумолчно гремели ожесточенные бои. Враг был здесь остановлен, жестоко побит и повернут вспять. Но о своей победе советские воины, те, с которыми сводили меня журналистские пути-дороги, говорили скупо и неохотно, как о чем-то далеком и малозначительном. Их мысли и сердца были целиком поглощены новой грандиозной задачей — быстрее выйти к Днепру, форсировать его и освободить от врага многострадальный Киев.
Уходили последние дни сентября. Во всем чувствовалось властное дыхание осени, виделись ее неповторимые черты, приметы, рисунки. Яркими кострами пылали леса, сады и парки. Как всегда по-особому нарядно выглядели клены. Листья на них широкие, с причудливыми разрезами. Их стволы издали казались покрытыми красными крупными цветами, жарко горящими на солнце. Даже холодные осины излучали теплый красноватый свет. Желтые пряди появились на березах. Медью отдавали листья липы и вяза.
Прошедшие дожди смыли с деревьев пыль, и теперь они стояли освеженные, помолодевшие, добрые.
По утрам на траве все чаще появлялся иней — недаром на Украине сентябрь называют «вересень» (месяц первого инея). День-летопроводец вел природу к яркому увяданию. Наступал вечер года. На память невольно приходили пушкинские строки. Вот оно «пышное природы увяданье». И тут же рядом, как солдаты, вставали другие:
В желто-бурый ковер оделись поля. Обычно в это время крестьяне подводили итог сельскохозяйственного года, радовались своим победам, справляли «дни урожаев», играли свадьбы…
Еще бы: позади осталась страдная пора лета. Хлеба в закромах, сено в скирдах, овощи в погребах, скотина нагуляла жиру. Можно передохнуть, распрямиться, поторжествовать. Но эта осень была военной, безрадостной. Всюду дымились сожженные дома, пылали нескошенные хлеба, поля стонали от неухоженности.
Я сидел и думал об Украине, а мне виделись воронежские просторы…
Быстро меняются краски родного поля. Кажется, еще недавно преобладал зеленый цвет, но вот уже пожелтели хлеба, все чаще и чаще взгляд останавливают темно-серые и черные тона свежевспаханной земли.
Последний летний и первый осенний месяцы и на моей родине особенно напряженные для земледельцев. И для тех, кто уже управился с зерновыми, и для тех, кто еще только скосил первые гектары хлебов.
Одновременно с уборкой в эти последние осенние дни главная забота земледельца о будущем урожае. С какой радостью, бывало, следили мы, как все дальше на юг продвигался фронт сева. Уже посеяны первые сотни гектаров ржи и пшеницы. Предпочтение отдавалось тем сортам, которые хорошо себя зарекомендовали. Почти половину клина занимала озимая пшеница, которая давала более высокие и устойчивые урожаи, чем рожь.
Обычно осень торопит земледельца, и он старается управиться со всеми заботами в срок. Но сейчас все нарушено. Отступая, враг уничтожал на своем пути все живое, превращал некогда цветущие селения в мертвую зону. Взрослое население угонял на запад. Стариков и детей расстреливал. Вот почему советские войска спешили: наступали днем и ночью, шли с тяжелыми боями, без сна и отдыха.
…Послышался шум мотора. Заскрипели тормоза автомобиля. В редакторскую хату вошел начальник Политического управления фронта генерал-майор Сергей Савельевич Шатилов. Это был молодой смуглолицый мужчина, очень подвижный, решительный, добрый и отзывчивый. Мне не раз приходилось видеть его в боях, получать от него задания, и я всегда относился к нему, как, впрочем, и все другие, с чувством большого уважения. Более года назад он подписал мое фронтовое корреспондентское удостоверение.
Генерал Шатилов энергично поздоровался и, не дожидаясь рапорта, спокойным, мягким голосом спросил:
— Кто едет?
Редактор назвал мою фамилию.
Сергей Савельевич быстро повернулся, протянул мне руку и, широко улыбаясь, добродушно проговорил:
— Мы, кажется, давно знакомы!
И тут задал несколько вопросов: хорошо ли себя чувствую, знаю ли задачу, имею ли нужную карту, приходилось ли раньше переправляться через широкие и быстроводные реки, как думаю доставлять материал в редакцию. А несколько минут спустя по размытой дождем дороге, через рытвины и ухабы, разрезая ночную темень, «виллис» мчал нас на запад, к Днепру.
По неубранным, изрытым траншеями и окопами полям Украины мчались колонны танкистов-гвардейцев, за которыми неотступно, словно тень, тянулись клубы густого дыма и пыли, насыщенные парами бензина и всевозможных масел. И стоило только чуть сбавить газ или приостановиться, отчетливо слышалось, как ревели моторы и глухо стучали стальные траки мощных «тридцатьчетверок» и «КВ». На башнях машин, облепленных десантниками, белели надписи «За радянську Украину!», «Нас кличе Київ!», «Даешь Днепр!», «Смерть фашизму!».
Вслед за танками и самоходными орудиями двигались артиллеристы, саперы-мостовики, понтонеры, связисты. Пылила матушка-пехота. Пыль над степными дорогами была такая густая, что совершенно закрывала от нас солнце, а перепела задыхались в жите. Но люди, советские чудо-богатыри, на танках, на лафетах пушек, броневиках и автомашинах, на конях, а чаще всего в пешем строю, настойчиво пробивались вперед к Днепру.
Несмотря на усталость, они шли бодро и пели дружно:
Много лет спустя, касаясь событий той поры, Владимир Фирсов в поэме «Республика бессмертия» очень правильно и психологически точно напишет:
Шли люди в серых шинелях с зелеными полевыми погонами на плечах, каких на Украине еще не видели. Шли солдаты, перенесшие горе и разлуку, перешедшие через пожарища и смерть.
Да, в тот год наши солдаты, офицеры и генералы стали опытнее. Это верно! Они закалились в минувших боях, действовали осмотрительнее, грамотнее, наверняка.
«Проведенные бои по ликвидации немецкого наступления, — отмечалось в приказе Верховного главнокомандующего об итогах оборонительного этапа Курской битвы, — показали высокую боевую выучку наших войск, непревзойденные образцы упорства, стойкости и геройства бойцов и командиров всех родов войск, в том числе артиллеристов и минометчиков, танкистов и летчиков…»
Теперь советские войска успешно наступали по Левобережной Украине. В полночь мы въехали в зону «выжженной земли», где от хат остались только дымари, а на месте садов чернели култышки обгорелых пней.
Пытаясь остановить наступающие войска Советской Армии, гитлеровцы шли на любые преступления. В зоне 20—30 километров перед Днепром они разрушили, уничтожили или вывезли в Германию все, что могло помочь нашим частям в победоносном наступлении.
Здесь мы не встретили ни одной живой души — все мирное население было вывезено в Германию.
В одном месте, где дорога особенно близко подошла к Днепру, нас обстреляли из миномета с высокого правого берега. Место это, видно, было пристреляно, потому что мины ложились точно на дороге, и только ловкость водителя вывела машину из зоны огня.
На командном пункте 3-й гвардейской танковой армии, который находился в лесу юго-западнее Переяслава, я пересел в броневик и вместе с офицером-направленцем добрался до штаба 51-й бригады. Ее командир, черноволосый, строгий с виду, но добрый и внимательный украинец подполковник М. С. Новохатько, порекомендовал мне действовать с ротой автоматчиков гвардии лейтенанта Н. И. Синашкина. В ее расположение мы со связным пробирались лесом…
Осенний лес! Впервые, пожалуй, за фронтовые годы я так внимательно всматривался в его неповторимый наряд, в игру красок. Если весенний лес просто был зеленым, так сказать, однотонным, то осенний — буквально пылал всеми цветами радуги. Каждое дерево было одето в свой наряд, имело свой цвет, свои «привычки». С их вершин, причудливо кружась, падали пожелтелые листья, образуя на пожухлой траве разноцветный ковер. А когда налетал ветер, он целыми горстями бросал золотистые перья на опустевшие, кое-где вспаханные поля.
В роту мы прибыли в тот момент, когда бойцы ее находились в нескольких метрах от берега. Они были радостно взволнованы, горячо обнимали друг друга. Бежали к Днепру, черпали касками и пили днепровскую воду. То тут, то там слышались оживленные возгласы:
— Здравствуй, Днепр!
— Мы пришли, родной!
— Освободим тебя!
Великий Днепр! Широкий, могучий, славный! Ничего, что ты сейчас грозен. Мы перемахнем тебя: родная стихия поможет. Холодные осенние воды твои глухо плещутся где-то внизу, у подножия высоких берегов, на которых завтра развернется ожесточенное сражение. Но уже сегодня в сердца солдатские, в их сознание вошел ты навсегда, на всю жизнь, навеки…
Днепр! Что сейчас сказать тебе? Что думает советский солдат, стоя на твоем священном берегу?
Большая и славная у тебя история. Много лет течешь ты, определяя судьбы русских, украинцев, белорусов, оставаясь в летописи поколений, освещая своей мощью прошлое и настоящее Родины нашей… Сколько величавой красоты и мощи в твоем размахе!
С твоих высоких берегов видны деяния далеких предков наших, селившихся здесь, избравших своей колыбелью этот простор! Видно, широки и чисты были души тех, кто задумал и воздвиг здесь дивный град Киев!..
Светлые воды твои омывают бескрайние степи и крупнейшие города Украины — Киев, Днепропетровск, Днепродзержинск, Запорожье.
Приднепровье — край высокоразвитой индустрии, богатейших сельскохозяйственных районов и глубоководная транспортная артерия, а главное — родина многих замечательных людей Советской страны.
Это сердце Украины, ее хлеб, железо, уголь, несметные сокровища народа, на которые зарились фашисты.
Днепр! Многим, кто находился сейчас на его берегу, он помнился еще довоенным — мирным, тихим и безмятежным. Трудовой Днепр славился и как река чудесного массового отдыха. Ежегодно сотни тысяч людей отдыхали на его живописных берегах. По водной глади реки плыли теплоходы с туристами и просто любителями речных прогулок. И всюду звучали бессмертные слова Николая Гоголя: «Чуден Днепр при тихой погоде».
Днепр 1943 года был другим — тревожным и гневным. Как завороженный, вместе с гвардейцами стоял я и долго смотрел на его грозные, помутневшие воды, на его таинственный правый берег…
Древний, могучий, величавый… Нет тебе равной реки в мире! И сами собой слетали с уст слова «Песни о Днепре», запомнившиеся еще с 1941 года:
Сквозь темные и густые облака, проплывавшие над рекой, то и дело проглядывала беспокойная луна, всякий раз освещая счастливые лица солдат. А там, на противоположном берегу, притаился враг.
В районе Переяслава Днепр круто поворачивал на восток, образуя своего рода петлю. Ширина его доходила до шестисот и более метров. Весь левый берег был пологий, как правило, песчаный, местами покрытый кустарником и травостоем. Правый же — крутой и обрывистый. Там сидел враг. Хорошо вооруженный и оснащенный техникой, он заранее глубоко зарылся в землю, установил проволочные заграждения и минные поля. Господствуя над нашими позициями, противник затруднял передвижение и подходы советских частей к реке. Видя нас на многие километры как на ладони, гитлеровские минометные и артиллерийские батареи довольно метко обстреливали все вокруг. Поэтому каждый понимал, что надо как можно скорее выбить фашистские войска с правобережья.
Сырой, знобящий ветер тревожно гудел в пожелтевшей листве, пробирал до костей. Холодные волны с шумом ударялись о берег. Могучий Днепр, словно живой, стонал от непомерной тяжести перенесенного людьми горя и страданий.
Солдаты отдыхали перед решительным штурмом днепровской преграды. И, несмотря на большую усталость, о сне никто не помышлял. Я подошел к группе бойцов, укрывшихся в невысоком, случайно уцелевшем от огня лозняке.
— По радио наше направление объявили, — услышал я голос лежащего ко мне спиной солдата. Как я узнал потом, это был гвардии рядовой Иван Семенов. — По командирской рации передавали, сам слышал. Так и сказали: «Киевское направление…»
— Значит, придется бежать фашистам из Киева, — заключил другой голос. Он принадлежал гвардейцу Василию Сысолятину.
— Наверное, уже пятки смазывают, — отозвался третий, Николай Петухов.
— Им теперь без передыху драпать придется — хай привыкают, — вставил еще кто-то.
— Не кажи гоп, пока не перескочишь! — строго, но беззлобно возразил пожилой боец и, подкрутив черные усы, свисающие тяжелой подковой, исподлобья посмотрел на сидящих вокруг него солдат. — Все же Днепр — это тебе не Битюг, где я родился. Вот так-то… Я уже второй раз на этом направлении. Еще в сорок первом довелось. Конечно, тогда нам было намного тяжелей. Немец захватил почти всю Украину, опустошил плодородные украинские нивы, уничтожил промышленность, превратил в руины села и города, истребил и замучил миллионы людей: русских, украинцев, белорусов. Это были трудные дни для всей дружной семьи наших советских народов. И вот: «Киевское направление» — слышим мы снова. Теперь эти слова наполнены другим содержанием. В них то, чем живут сейчас все: мы успешно наступаем, враг, словно раненый зверь, зло огрызается, но вынужден пятиться назад…
Тут и я не мог удержаться: ведь в моем кармане находился текст той самой радиопередачи, которую, наверное, слышал и теперь пересказывал солдат. Пользуясь небольшой паузой, я вошел в круг беседующих и предложил гвардейцам послушать отрывки из статьи известного украинского писателя Юрия Смолича, которая так и называлась — «Киевское направление».
— Она, — пояснил я, — будет завтра напечатана в нашей фронтовой газете «За честь Родины», но боюсь, что нам ее не скоро доставят туда — на правый берег.
Солдатам понравилась моя уверенность в завтрашнем днем и они закричали:
— Конечно, трудно!
— Да и нам будет не до газет!
— Прочтите, послушаем…
И я безо всяких вступлений стал читать «Киевское направление», еще раз сделав ударение на названии статьи:
— «Не будем сдерживать чувств, пусть наши сердца бьются полной радостью. Пусть волнующие предчувствия теснят нам грудь, — мы так хотим этой минуты, так страстно мечтали услышать именно эти благословенные слова!
Ведь «Киевское направление» — это не просто засеченные на географической карте координаты. Киевское направление — это устремленность чаяний и деятельности украинского народа, и не только сейчас, — после Белгорода и Орла, после Харькова, Нежина и Мариуполя, — в «Киевском направлении» подлинный смысл жизни каждого украинца начиная с сентября 1941 года.
Освобожден Харьков, отвоеван Донбасс, освобождены берега Азовского моря, это «Киевское направление».
В огне патриотической народной партизанской войны пылает украинская земля от Пинских болот до Черного моря, это — «Киевское направление»…
…Великая партия Ленина, мудрое Советское правительство спасли от врага огромную часть богатств украинской земли, чтобы вернуть его Украине, когда ударит час, — в Киевском направлении…»
Все это прочитал я залпом и остановился, чтобы перевести дух. Вижу, солдаты притихли и внимательно слушают.
— Продолжайте, продолжайте, товарищ капитан!
Глубоко вздохнув, я с подъемом воспроизвел заключительные строки статьи:
— «…Киев! Мы уже видим твои Золотые Ворота! Святой Владимир высоко поднял гранитный крест над днепровской кручей навстречу красной кремлевской звезде.
Седая старина Руси, трепетно оберегаемая поколениями украинского народа, взлелеянная и обогащенная 25-летними заботами народной Советской власти, попранная и оскверненная гитлеровскими мерзавцами, оживает и расцветает в новом взлете народной советской культуры на освобожденных украинских землях.
Мы движемся в Киевском направлении — это путь к долгожданной победе и к возрождению Украины».
— Нет, що не кажите, Иван Петрович, а на сердце радость одна, — быстро заговорил молодой безусый украинец. — Мы так ждали этой хвылыны, так мечтали услышать эти слова! И вот теперь лежим под самым Киевом… Возьмем его обязательно! А там и моя родная Житомирщина…
У каждого человека есть самый дорогой уголок на земле, его место рождения. Один появился на свет в столице. Другой родился в Новосибирске, в семье геолога, и сам мечтает о времени, когда вместо винтовки и военной выкладки взвалит на свои плечи не менее тяжелый, но такой романтичный рюкзак вечного бродяги — искателя даров земли.
Третий, вот тот, что развалился в полузабытьи, с лицом джигита, наверняка, родом из высокогорного селенья. Он любит мечтать об орлином взлете на Эльбрус, о восхождении на Казбек или просто о прогулке по склонам пятиглавого Бештау, у подножия которого раскинулся Пятигорск.
Чуть поодаль лежит, запрокинув голову, сероглазый паренек — загорелый, с сильными потрескавшимися руками. Он, видать, жил в селе, может быть, даже недалеко от Киева. В одной руке у него какое-то растение, в другой — горсть супесчаника. Он вспоминает о пахоте, о тучных полях пшеницы…
Но все эти люди, собранные войной в это утро на берег великой украинской реки, смотрели на ее правый берег так, словно у каждого там остался клочок родной земли, стонущей под вражеским сапогом.
— До войны я учительствовал, — как бы сам с собой заговорил худой, с темными кругами под глазами солдат. — Детишек учил языку и литературе. Нравится мне это дело. Много книг перечитал. Особенно стихов.
И он на память стал декламировать Лермонтова:
Учитель вдруг сделал паузу. Ему хотелось знать: слушает кто его или нет.
— Продолжайте, продолжайте, Григорий Петрович. Я тоже люблю стихи, — отозвался командир отделения.
Я незаметно прилег возле усатого украинца и тоже стал слушать.
А учитель, чуть приподнявшись и жестикулируя левой, свободной от автомата рукой, продолжал с еще большим вдохновением:
Между моим соседом и учителем лежал якут — житель тайги, потомственный охотник. У него была винтовка с оптическим прицелом. И я невольно подумал: он и здесь «белку бьет в глаз». И тоже, как все собравшиеся на берегу великой реки, слушает стихи и с лютой тоской смотрит на ее правый берег. И перед ним, советским воином, сейчас стоит одно — высокая, неприступная, как небо над тайгой, темно-рыжая от дождей днепровская круча!
Переплыть Днепр — это еще не все, это полдела, а то и меньше того. Но как забраться на кручу, когда противник будет поливать оттуда горячим свинцом? Поди возьми его там, наверху. Ему удобно: он всех видит, а его увидеть невозможно. Положение явно неравное. К тому же у него надежно подготовлены оборонительные позиции, пристреляны цели, расставлены наблюдатели, обеспечена связь, установлены соответствующие сигналы. Все заранее предусмотрено и организовано. У нас ничего этого пока нет. Вот о чем вольно или невольно думал каждый боец, лежащий на днепровском берегу.
Когда учитель умолк и тоже, видно, задумался о днепровских кручах, к нему тихо, чтобы не помешать беседе, подошел командир батальона Пишулин, высокий худой человек, и с уважением, как обращается ученик к учителю, подал ему печатную листовку, попросил:
— А теперь, Григорий Петрович, прочтите, пожалуйста, еще вот это. Да погромче, чтобы все слышали.
Учитель пробежал глазами первые строки обращения Военного совета Воронежского фронта к воинам Киевского направления и, привстав на одно колено, еще более торжественно, чем только что декламировал стихи, стал читать:
— «Славные бойцы, сержанты и офицеры! Перед вами родной Днепр. Вы слышите плеск его седых волн. Там, на его западном берегу, древний Киев — столица Украины. Там дети и жены, наши отцы и матери, братья и сестры. Они ждут нас, зовут вперед… Наступил решительный час борьбы. К нам обращены взоры всей страны, всего народа… Вы пришли сюда, на берег Днепра, через жаркие бои, под грохот орудий, сквозь пороховой дым. Вы прошли с боями сотни километров… Тяжел, но славен был ваш путь…»
Пальцы якута, державшего Бинтовку с оптическим прицелом, побелели, левый глаз прищурился, словно он уже держал на мушке ненавистного фашиста.
Мой сосед сердито покручивал свой ус.
А кавказец привстал, готовый ринуться в атаку.
— Отдыхать некогда. Надо спешить, пока фриц ничего не разнюхал! — горячо заявил он.
— «Поднимем же свои славные знамена на том берегу Днепра, над родным Киевом!» — торжественно произнес учитель заключительные строки Обращения Военного совета.
И вот все на ногах. Раздалась команда, и строй замер. Наступила торжественная минута.
— Дорогие товарищи! Друзья! Перед нами — Днепр, — взволнованно говорит командир батальона. — Кто хочет первым переплыть его, отвлечь на себя огонь гитлеровцев, чтобы обеспечить переправу батальона?..
Глаза гвардейцев сверкали решимостью. Раньше других вперед шагнула неразлучная четверка: гвардии рядовые Н. Е. Петухов, В. А. Сысолятин, И. Д. Семенов и В. Н. Иванов.
— Разрешите нам, — в один голос заявили они.
За ними шагнул вперед весь батальон.
Как на сыновей, посмотрел командир на смельчаков-добровольцев и предупредил:
— Прошу как следует подумать: дело ответственное, рискованное. Там смерть… — он указал рукой на темную кручу за Днепром. — Но там и победа. Другого пути нет.
Солдаты внимательно слушали его и еще больше убеждались в своем решении: они хотят идти первыми и готовы ко всему.
— Во имя Родины, во имя нашей победы мы даем слово, что не пожалеем своей жизни… Мы с честью выполним приказ, — за всех твердо ответил Иван Семенов.
— Тогда идите. Пусть хранит вас в бою ваша решимость и отвага. Как говорится, смелого пуля боится… В добрый путь! — напутствовал командир.
Гвардейцам подробно разъяснили задачу. Вместе с ними командир продумал меры маскировки и внезапности нападения.
Старшим назначили рядового Семенова — бывалого, обстрелянного солдата, прошедшего путь от Волги до Днепра. Я уже много знал о нем.
Родился он в станице Ляпичево Волгоградской области. Ему было 17 лет, когда немецко-фашистские захватчики вероломно напали на нашу страну. Он видел, с каким гневом земляки встретили известие об этом и с каким мужеством уходили они на войну. Первым из семьи Семеновых ушел на фронт отец. Через год, когда враг подошел к волжской твердыне, взял в руки оружие и его сын Иван. Смелого, физически развитого, отлично владевшего военным делом (этому его научили в осоавиахимовском кружке), Семенова зачислили в роту автоматчиков.
Время было очень тревожное. Неудачный исход наших наступательных операций в Крыму, выход вражеских войск к Сталинграду и Кавказу создали в нашей стране весьма напряженное положение. В этот критический момент в воинские части поступил приказ Верховного главнокомандующего И. В. Сталина № 227. В нем отмечалась исключительная серьезность обстановки, сложившейся на фронтах Великой Отечественной войны:
«Отступать дальше — значит погубить себя и вместе с тем и нашу Родину… Ни шагу назад!..»
И бойцы на берегу Волги стояли насмерть. В этих боях Семенов был ранен.
Летом 1943 года после госпиталя Иван Семенов попал в часть, штурмовавшую вражеские укрепления в районе Орла. В этих боях он снова показал образцы храбрости и был ранен вторично. После выздоровления его направили сначала в училище, а через несколько дней — в танковую часть 3-й гвардейской армии. Теперь этот бывалый, обстрелянный воин командовал отделением автоматчиков.
В боях Семенов неизменно проявлял смелость и отвагу. Гвардейцы любили его за это, любили за русский широкий характер, за умение дружить по-настоящему, по-фронтовому. На протяжении своей службы в 51-й гвардейской танковой бригаде, в мотострелковом батальоне, Иван Семенов показал себя одним из дисциплинированных бойцов, хорошо подготовленным в военном деле. Ни одна сложная операция не обходилась без его участия.
Перед тем как выйти к Днепру, батальону автоматчиков пришлось выдержать тяжелый бой за деревню Ташань Киевской области. Не считаясь с большими потерями, противник стремился во что бы то ни стало удержать этот населенный пункт как выгодный рубеж обороны. Именно поэтому он неоднократно контратаковал наши наступающие подразделения. И когда момент был критический, Семенов первым поднялся в атаку и увлек за собой всех автоматчиков. Гитлеровцы не выдержали дружного натиска гвардейцев и побежали, оставив на поле боя много убитых солдат и офицеров.
И вот теперь, вернувшись снова в боевой строй после ранения, он первым добровольно шел навстречу смертельной опасности.
Да, опасность была действительно велика. И хотя каждый старался об этом не думать, пытался как можно больше занять себя подготовкой к операции, мысли невольно возвращались к одному и тому же: как оно там получится? Сразу заметит их фашист или нет, насколько сильным будет вражеский огонь? А если заметит сразу, что тогда? Не возвращаться же назад? Нет! Надо решительнее грести к берегу, сильнее нажимать на весла… Но если противник быстро обнаружит их, если будет выведена из строя лодка, если… И сколько еще этих «если» возникало в сознании солдат, пока они готовили лодки, проверяли оружие, запасались патронами, гранатами, бутылками с горючей жидкостью.
Когда четверка занялась подготовкой к переправе, я подошел к командиру и попросил разрешения отправиться вместе с этой группой. Комбат улыбнулся и тихо полушутя сказал, что там еще нечего будет описывать да и некому будет передавать статью в газету…
Бойцы батальона продолжали готовить подручные средства для переправы через реку вплавь: откуда-то тащили бревна и доски, наскоро сколачивали плоты, увязывая в плащ-палатки сено. Они проворно разбирали уцелевшие сараи, распиливали бревна на доски…
Мы подошли к группе гвардейцев, которые работали, засучив рукава: чинили заброшенные рыбацкие лодки, вязали из бревен, досок и камыша плоты. Тем временем, укрываясь в лесном массиве, прибывали к Днепру специальные подразделения. Они подвозили понтонно-мостовое оборудование для переправы минометов, орудий и танков. Но это на будущее, на случай успеха сначала небольшой группы разведчиков, которые сейчас готовились к броску на правый берег, потом — всей мотострелковой роты, бригады и более крупных соединений.
Вокруг ни звука, ни огонька…
Только изощренный слух якута уловил какие-то подозрительные всплески. Снайпер тихо доложил об этом комбату, с которым я находился на самом берегу Днепра.
Мы прислушались. Среди общего плеска волн, гонимых студеным ветром, не различили ничего особенного.
— Товарищ комбат, прямо сюда плывет. Один. Голый.
— Выдумываешь. Дерсу Узала! — отмахнулся комбат, еще напряженнее вслушиваясь. — Ну что один, еще можно определить. А голый, в такую стужу… Что ему, жизнь надоела?!
Но тут же комбат привстал и скомандовал усатому украинцу и якуту подбежать к самой воде и присмотреться.
И только бойцы подбежали к берегу, сразу раздался их тревожный говор. Они кого-то подзывали, подбадривали. Якут даже залез в воду по колено и, протянув руки вперед, подбадривал:
— Давай, давай сюда! Еще немножко.
Мы с комбатом тоже подбежали. Бойцы уже вытаскивали кого-то из воды.
— Боже ж мой! Лышечко! — услышали мы голос украинца. — Несчастная! Ты ж загинешь! Откуда ты?!
— Из Кыива, — ответил глухой дрожащий девичий голос — Там усих гонять в Нимэччыну. Так я ришила: чи утоплюсь, чи доплыву до своих.
Комбат, услышав эти слова, снял с себя шинель и набросил на девушку.
— Скорее в палатку ее! — скомандовал он. — Старшина, врача! Растереть ее спиртом, согреть!
Видя, что средства переправы для нас еще не готовы, я пошел следом за отважной киевлянкой, чтобы узнать, кто она и как сумела перебраться через такую реку в непогоду.
Несколько минут спустя девушка, одетая в теплую солдатскую форму, пила чай в палатке санчасти и скороговоркой, свойственной киевлянкам, рассказывала о том, что творилось в эти дни в столице Украины.
Киев много видел и перенес на своем веку. Не одно лихолетье пришлось пережить ему. Но память древнейшего города не знает более ужасных лет, чем годы фашистской оккупации. Гитлеровцы полностью разрушили чудесную улицу Крещатик. Лишь груды железного лома да горы камня напоминали о том, что была когда-то такая улица. Но все разрушения, которые фашистские вандалы нанесли красавцу городу, бледнели перед тем, какие беды принесли они его жителям.
Виселицами, расстрелами и грабежами ознаменовали они свой приход в Киев. Вешали на каждом углу, расстреливали на каждом шагу, грабили в каждой квартире.
Они вывезли в Германию сотни эшелонов с ценным имуществом, взорвали или сожгли большинство жилых зданий и промышленных предприятий, путевое хозяйство крупнейшего железнодорожного узла.
Все это торопливо сообщила нам, группе обступивших ее советских воинов, продрогшая девушка, только что совершившая беспримерный подвиг.
Сейчас фашисты пытаются угнать в рабство все оставшееся население Киева. Они разыскивают жителей, используя специально дрессированных собак. Киевляне придумывают всякие способы, чтобы уклониться от облав: прячутся в канализационных и водосточных колодцах, замуровывают друг друга в подвалах домой.
Во время облав в Киеве было много случаев самоубийства. Профессор Лозинский, услышав, что в его квартиру входят жандармы, принял яд, а вслед за ним отравились его жена и дочь.
Гитлеровцы проводят массовые расстрелы людей, укрывающихся от угона. Но то, что творилось до начала сентября, когда фашистам пришлось оставить весь левый берег Днепра, было только началом ада. Теперь готовится окончательная кровавая расправа с мирным населением. День и ночь людей, среди которых много стариков и детей, гонят в Бабий Яр и зверски истребляют. Круглые сутки не перестают строчить пулеметы. Детей бросают в ямы живыми и тут же засыпают землей. А молодежь, как скот, угоняют на каторгу в Германию. Только некоторым девушкам и парням удается уйти в леса, глухие деревни или спрятаться в подвалах: фашистское рабство всем ненавистно. Гитлеровцы и здесь прибегают к испытанному способу — обману. Вдруг сообщили, что открыт набор в медицинский институт. Некоторые поверили и пошли на эту удочку. Когда «набор» был закончен, оккупанты при закрытых дверях объявили, что все студенты должны «добровольно» поехать в Германию.
Для тех, кого не успели расстрелять или вывезти в неволю, организовали биржу труда. Всем жителям города старше 14 лет было приказано явиться на эту биржу якобы для регистрации. Пришедших оцепляли со всех сторон и, не дав попрощаться с родными, отправляли на каторжные работы.
Позже в наши руки попали многие документы, свидетельствующие о преднамеренном уничтожении советских людей в оккупированных гитлеровцами районах.
Немецкие захватчики, вступив на территорию Украины, прежде всего стали беспощадно грабить народное достояние и имущество мирных жителей.
Фашистский ставленник на Украине — рейхскомиссар Эрих Кох писал:
«Речь идет прежде всего о том, чтобы поддержать и обеспечить для немецкого военного хозяйства и немецкого командования чрезвычайно большие источники сырья и пищевых продуктов этой страны для того, чтобы Германия и Европа могли вести войну любой продолжительности».
Для проведения этих грабительских планов гитлеровцы пытались установить рабско-крепостнический режим на Украине.
В секретном циркуляре командующего германскими тыловыми войсками на Украине генерала авиации Китцингера от 18 июля 1942 года за № 1571/564/42 подчеркивалось:
«Украинец был и останется для нас чуждым. Каждое простое, доверчивое проявление интереса к украинцам и их культурному существованию идет во вред и ослабляет те существенные черты, которым Германия обязана своей мощью и величием».
В Киеве орудовала шайка кровавых фашистских бандитов. Под их руководством, наряду с грабежами, разрушениями и систематическим истреблением населения Киева, проводилась политика онемечивания украинского народа. Украинская культура всячески подавлялась и уничтожалась, советские люди обрекались на голод и смерть. На стенах многочисленных магазинов, ресторанов появлялись вывески: «Только для немцев». Украинский оперный театр имени Шевченко, стадионы и другие общественные учреждения были объявлены доступными только для немцев. Приказом за № 184 от 6 августа 1942 года комендант города генерал-майор Ремер запретил немцам приглашать «туземцев» (украинцев) на стадионы и в рестораны…
Фашистские оккупанты в городе разграбили и вывезли в Германию оборудование промышленных предприятий, а здания взорвали и сожгли. Гитлеровцы разрушили машиностроительные и металлообрабатывающие заводы «Большевик», «Красный экскаватор», которые снабжали промышленность, транспорт и сельское хозяйство машинами, инвентарем и запасными частями. Они сожгли и разрушили все путевое хозяйство крупнейшего железнодорожного узла Киев — Дарница, все станционные здания, депо на станции Киев-I, паровозоремонтный завод и другие строения. Взорвали железнодорожные мосты через Днепр и железнодорожные виадуки в городе. Сожгли построенные за годы Советской власти крупные фабрики: текстильные, прядильно-трикотажную, швейную имени Горького, четвертую, восьмую обувные и другие.
Фашисты взорвали, сожгли и разрушили электростанции и электросеть, трамвайный и троллейбусный парки, водопровод и канализацию, а также хлебозаводы и другие предприятия, лишив население крупнейшего города воды, хлеба, отопления, освещения и средств передвижения.
Для устрашения населения вывешивались объявления коменданта города Киева:
«В качестве репрессий за акт саботажа сегодня расстреляно 100 жителей Киева». Или: «В Киеве участились случаи поджогов и саботажа. Поэтому сегодня расстреляны 300 жителей Киева. За каждый новый случай поджога или саботажа будет расстреляно значительно большее количество жителей».
Но ни виселицы, ни расстрелы не смогли сломить воли киевлян к сопротивлению.
Долгое время Марийке Остафийчук с подругой удавалось укрываться от фашистов. Наконец, девушки решили сбежать. Не только для того, чтобы самим спастись, но и рассказать о зверствах оккупантов, позвать на помощь советских бойцов. Несмотря на осеннюю стужу, они пустились через Днепр вплавь. Подруга, однако, не доплыла. Она утонула…
Впервые за всю войну я слушал, что мне рассказывают, и не записывал. Не корреспондентом, не литератором, а воином, беспощадным мстителем хотелось теперь попасть на правый берег Днепра.
Вернулся я к комбату, когда уже были готовы средства переправы и он давал последние инструкции бойцам. Я молча встал в строй. И как раз в это время Пишулин скомандовал:
— Кто не умеет плавать, два шага вперед.
Но я не двинулся с места, хотя плавать не умел совершенно.
— Неумеющие плавать останутся здесь, — сказал Пишулин, — потому, что в случае, если лодку фашисты затопят, нам придется спасать оружие, добираться вплавь.
Я не думал о себе и продолжал стоять в строю, чтобы не остаться на левом берегу.
Теперь, кажется, все готово. Командир батальона уточняет задание, проверяет готовность каждого солдата к немедленным действиям, предупреждает о трудностях и опасностях, которые могут встретиться на пути, дает советы, как надо действовать в тех или иных обстоятельствах.
И вот отважная четверка спустилась к самому берегу. В лодке их ждал высокий, белобрысый парень с красной лентой на фуражке — местный партизан. В дождливую ночь трудно было рассмотреть его лицо. Да и имело ли это какое-либо значение? Никто не поинтересовался и его именем. Раз сам вызвался, значит, парень смелый, пути-дороги знает.
Люди, оставшиеся на берегу, чутко вслушивались в тревожный говор днепровских волн, в порывы злого осеннего ветра и думали о тех, кто первым ушел на ответственное и рискованное задание. Удастся ли отважным смельчакам переправиться на тот берег, сумеют ли они создать там панику и отвлечь на себя огонь противника, чтобы облегчить переправу батальона, за которым пойдут на запад другие батальоны, полки, дивизии и целые армии?
К ночи сумерки сгустились. Порывистый ветер бросал на берег волны холодного тумана с мелким, до костей пронизывающим дождем. Прижавшись друг к другу, солдаты смотрели в холодную, черную неизвестность, поглотившую храбрую четверку.
Наша лодка шла параллельно с первой. На веслах сидел усатый украинец. На корме — я, возле станкового пулемета. На носу пристроился комбат в качестве впередсмотрящего.
Когда уже отчаливали, я услышал с берега:
— А, черт возьми! Девушка переплыла, а я что же, хуже нее? — и в воду бултыхнулся раздевшийся солдат. В одной, руке он высоко держал над водой узел с одеждой и автомат. К нему подплыла лодка, чтобы взять его или вернуть назад, но он бросил через борт свой груз, а сам налегке, обгоняя лодку, поплыл вперед. За ним бросились в воду и другие солдаты. Видя такое дело, комбат приказал подать резервную лодку, чтобы забрать одежду и личное оружие отчаянных пловцов.
Я с тревогой смотрел на широкую, бурлящую реку и мне казалось, что в эти минуты она наполняется огромной силой, которая вот-вот выйдет из берегов и сомнет, сломает на своем пути все укрепления врага.
Но это только так казалось, так хотелось, мечталось. Действительность же была куда суровее, труднее и опаснее.
Пока плыли под прикрытием островка, разделявшего реку, все было тихо. Но как только лодки вышли из-за островка, по реке полоснул ослепительно голубой луч прожектора. Предутреннюю мглу прорезали голубоватые вспышки ракет. Лучи прожектора скрестились, и над Днепром стало светло. Гулким грохотом артиллерийской канонады загудел правый берег. Бешено строчили пулеметы. Выли мины. Тяжело ухали взрывы и вверх взлетали огромные столбы воды. Звонко и дробно стучали автоматы. Все смешалось — свет, звуки, огонь, вода и ночь. Все превратилось в кромешный ад. Казалось, ничто живое не сможет преодолеть бурлящую огненную реку.
Когда в небе повисла на парашютах осветительная ракета, «фонарь», как мы ее называли, и над рекой стало светло, как днем, мы увидели плывущую вниз по течению бочку с выщербленным боком и посеченными клепками, а за нею, также осиротело, тянулась изрешеченная осколками лодка, залитая водой. Дальше виднелась другая, перевернутая, лодка, доски, бревна.
«Тоже чья-то попытка форсировать Днепр», — с горечью подумал я и мысленно попрощался с отважными ребятами, которые, как и мы, первыми хотели перебраться на правый берег. Хотели… Но… Что делать — война.
Только потом, когда награждали героев, первыми прорвавшихся на правый берег Днепра, я узнал, что напрасно похоронил тогда хозяев расстрелянной бочки и затопленных лодок. Это были переправочные средства минометчиков гвардии старшего сержанта Василия Игнатьевича Мелякова, форсировавших Днепр чуть выше.
…Когда наши войска подошли к Днепру, Меляков командовал минометным расчетом и имел уже богатый фронтовой опыт. Он испытал горечь отступления и потери друзей. В ожесточенных боях под Харьковом в 1941 году был тяжело ранен и долгое время находился в госпиталях. Потом наступили радостные дни нашего наступления. Став минометчиком, Меляков участвовал в разгроме фашистских войск на Северном Донце, а затем под Воронежем. Всюду он показал себя храбрым и умелым воином. Недаром уже тогда его грудь украшали орден Красной Звезды и две медали «За отвагу».
И вот Василий Игнатьевич стоит на берегу Днепра. Непокорные волны тянутся к его стоптанным солдатским сапогам. А Киев, родной Киев, на той стороне. И в воздухе над рекой стоит несмолкающий гул. Словно наши советские люди, попавшие в фашистскую неволю, видят Василия и зовут его на помощь. И будто город сейчас такой небольшой, а он — Василий — великан. И нет сил ждать, пока подтянутся резервы. Внезапность — половина победы. Скорее на тот берег! Если фашисты почуют, что мы так быстро очутились на левом берегу, то сумеют стянуть сюда подкрепления.
— Где саперы? — спрашивает Василий.
— Не подошли еще. И переправочных средств нет.
Фигуры бойцов в ночи сливаются с берегом. Василий Меляков бежит во главе своего расчета. На пути встречаются два местных рыбака. Они наперебой рассказывают солдатам: только что перебралась на правый берег последняя группа вражеских солдат. Перед тем как отступить фашисты согнали местных жителей и приказали уничтожить все лодки. «Или лодки буль-буль, или вам капут!» — кричали они, грозя автоматами.
Но рыбаки затопили лодки в неглубоких местах, на отмелях. В любую минуту их можно было поднять из воды и пустить в дело.
Меляков с бойцами не стали терять ни минуты. Они заходили по пояс в воду, веревками тащили лодки на берег. Здесь их осматривали, переворачивали, чтобы вылить воду.
И вскоре первая лодка бесшумно вошла в реку и осела под тяжестью миномета и боеприпасов. Оттолкнули ее от берега сильные солдатские руки. Пошла! Следом на самодельном плоту, на плащ-палатках, набитых сеном, на бочках, на бревнах, будто тени, поплыли бойцы.
Долго плыли незамеченными. Но вот в небо взвилась осветительная ракета. Очнувшись, гитлеровцы ударили из пулеметов и всех видов оружия.
Осколки откалывали от лодки щепку за щепкой, дырявили борта, изрешетили бочки, перерезали веревки, соединявшие бревна плота. Пули хлюпали по воде у самых глаз. Вот они — брызги смерти. Миг — и тебя не станет. Но раздается властный голос Василия Мелякова:
— Дружней грести, влево, влево!.. Теперь вправо, ниже голову! Не грести!
Фашисты усилили минометный огонь. С правого берега им казалось, что десант русских гибнет. Еще залп! И, потеряв управление, поплыли по течению и лодка, и бревна, и тонущая бочка, и плащ-палатка с сеном… Днепр поднял волну и заслонил своих освободителей ветром и тьмой.
Погасла осветительная ракета, смолкла бешеная дробь гитлеровских пулеметов.
— Снова вперед! Дружней к берегу! — точно из глубины Днепра доносится голос Василия Мелякова.
Услышали эту команду и гитлеровцы. И снова ночь распорола осветительная ракета. Хлынули пулеметные ливни. Врагу казалось, что простреливается каждый сантиметр водного пространства, что перед ним обреченные мишени.
Сквозь пулеметную стрельбу до гитлеровцев доносился хриплый голос Василия Мелякова:
— Правей, правей!..
Фашистские пулеметы брали правей. Но Василий шепотом и знаками, как договорились еще на левом берегу, указывал своим бойцам, что брать надо левей. Брали левей. И смерть проходила, проносилась, свистя, мимо.
Фашисты в упор расстреливали медленно тащившиеся вниз по течению лодки, плоты, бочки. А десант тем временем уже приближался к берегу. Вокруг часто падали снаряды, буравили черную поверхность реки, поднимая фонтаны брызг. Оглушительный взрыв раздался совсем рядом, к счастью, почти у самого берега. Вода столбом взвилась вверх, накрыв с головы до ног весь десант. Лодка как-то неестественно хрустнула и осела. Под ней зашуршало дно, и минометчики сразу же пошли в бой…
Но все это я узнал потом. А в ту ночь я долго с грустью посматривал на уплывающие вниз по Днепру лодки, бочки, мешки с сеном. И сам прилагал все силы, чтобы скорее преодолеть реку.
Наконец наши лодки вошли в непростреливаемое пространство. Разведчики изо всех сил налегли на весла, и через несколько минут мы стали причаливать к правому берегу. Сразу же завязалась ожесточенная перестрелка с гитлеровцами. Я с тревогой посмотрел на лодку, перевозившую одежду и оружие тех, кто пустился вплавь. В ней сидело теперь пятеро. Наверно, подобрали тех, у кого не хватило сил плыть. Один за другим стали выскакивать на берег солдаты, которым я в эту ночь завидовал больше всего, — они переплыли Днепр без лодки! Помню, я тогда поклялся научиться плавать сразу же, как только представится случай и поблизости окажется подходящий водоем.
…Пулеметный шквал и крики «ура!» увлекли и меня вслед за комбатом, который уже повел бойцов в бой. Подбегая к деревне, мы увидели раненого красноармейца.
— Сысолятин! — воскликнул кто-то и бросился к нему.
— Скорее туда, ребята! — с трудом проговорил Василий Сысолятин. — Петухов снял пулеметчика. Мы прорвались в деревню… Там меня и царапнуло в колено…
То, что Сысолятин пренебрежительно назвал царапиной, оказалось глубокой раной. Его подхватили и унесли к лодке.
Рота дралась уже в деревне Григоровке.
Послышался тревожный крик одного из четырех отважных разведчиков:
— Коля! Петухов! Коля! — И тут же грозно, призывно: — Братцы, бей фашистов! За Петухова! Отомстим за Петухова!
«Погиб! — мелькнуло у меня в голове. — Тот, который первым ворвался на правый берег Днепра, тот, кого я больше всех сейчас хотел видеть, пал! А я ничего не знаю о нем, о его подвиге. Что я напишу о нем?» И, обгоняя бегущих рядом бойцов, тороплюсь туда, где сражаются еще двое из отважной четверки — Иванов и Семенов. Но в водовороте ночного боя трудно кого-нибудь найти. А тут навстречу из-за хаты выскочила группа гитлеровцев. Бежавшие вместе со мной автоматчики заметили их и открыли густой огонь. Кидаюсь на землю рядом с ними и даю очередь из своего ППД. Одни фашисты замертво падают, другие убегают за хату.
Тем временем на берег высаживались новые группы автоматчиков. Советские воины делали героические усилия, чтобы прочно закрепиться на правом берегу.
Близился рассвет. Звезды бледнели и гасли, растворяясь в светлеющем небе. Гвардейцы с каждым часом наращивали свои силы, действовали смелее, энергичнее.
В который раз они устремлялись в атаку, упорно продвигаясь в глубь плацдарма. Но вот перед ними оказалась отвесная стена. Как взобраться на нее? За что зацепиться? Каждый понимал: оставаться внизу нельзя. Задерживаться — тоже опасно. Дело решали минуты, даже секунды.
— Становись мне на плечи! — подбежав к стене, крикнул один из бойцов — Сергей Орлов, который отличался необычайно высоким ростом.
И в то же мгновение солдаты стали быстро взбираться на плечи воина-богатыря, а затем и на стену, преодолевая неожиданно вставшее перед ними препятствие. Бойцы, действовавшие рядом, тут же повторяли этот прием. И враг попятился, уступил еще одну пядь захваченной им земли. Это было сейчас самое главное: хоть на шаг, но только вперед. Вскоре гвардейцы цепью ворвались в село. Жаркая борьба шла за каждую улицу, за каждый дом. В ожесточенной схватке был разгромлен штаб вражеского батальона, захвачены склады с боеприпасами и несколько исправных грузовых автомашин.
Взошло солнце четвертого дня сражения. И тут я спохватился, что занялся не своим делом, ввязался в бой, а ни строчки еще не написал в своем блокноте. Забежав во двор отвоеванной у гитлеровцев хаты, сел на колоду под вишенкой и стал писать обо всем, что видел. Когда я наскоро набросал фрагменты будущей корреспонденции о воинах-гвардейцах, которые первыми форсировали Днепр, передо мной встал вопрос: как передать это в редакцию? Паром, конечно, еще не работал, радиосвязи не было. Значит, снова переправляться через реку самому под почти непрерывной бомбежкой «юнкерсов» и фланговым огнем вражеских пулеметов.
Первую попытку перебраться на левый берег Днепра мы предприняли с тем же Сергеем Орловым, связным командира батальона. Среди своих сослуживцев он выделялся большой физической силой и выносливостью. До войны, по его рассказу, он занимался спортом и легко на турнике «крутил солнце».
— Ну как, переберемся? — спросил я Орлова, садясь в лодку.
— Это мы запросто, — ответил Сергей, не задумываясь.
Вначале действительно все шло хорошо. Мы бесшумно и быстро удалялись от берега. Справа и слева от нас падали снаряды, поднимая водяные фонтаны. Но нас это мало беспокоило. По всему видно было, что противник вел огонь просто по реке, или, как говорят артиллеристы, бил по площадям. Однако стоило нам только выплыть на середину реки, как вдруг где-то сзади гулко заработал вражеский пулемет. Пули со свистом проносились совсем близко от нас, несколько впереди, пунктиром очерчивая линию своего соприкосновения с водой. Мы не успели придержать лодку, как оказались в зоне огня. Гитлеровцы дали новую длинную очередь. В то же мгновение раздался слабый стон, весла выпали из рук Орлова. Голова его как-то неестественно склонилась на плечо, и он тихо повалился на правый борт лодки. Она вдруг резко развернулась и поплыла вниз по течению. Я обеими руками с силой нажимал на правое весло, чтобы скорее выйти из-под огня противника, К счастью, в этот момент с нами поравнялась другая лодка. Она шла с левого берега навстречу нам и еще не успела достичь зоны пулеметного огня. Товарищи помогли перетащить Орлова в свою лодку, а нашу, пробитую пулями, взяли на буксир. Поневоле пришлось вернуться обратно на правый берег и начинать переправу сначала.
Вторая и третья попытки переплыть Днепр также не увенчались успехом.
С наступлением темноты мы снова отправились в путь. На этот раз он проходил несколько севернее. Фланговый пулемет врага нас уже не беспокоил: его уничтожили советские артиллеристы. Теперь донимали гитлеровские минометчики. Освещая реку ракетами, враг довольно точно бросал мины. Мы продолжали плыть: другого выхода не было. Сидевшие на веслах бойцы, мои мимолетные знакомые, которых я никогда не видел раньше и не встречал позже, старались изо всех сил. Они знали, что переправляют корреспондента, и рисковали жизнью. Знали, что мне во что бы то ни стало нужно было добраться до левого берега.
И вот мы наконец добрались. Только почти у самого берега близко разорвалась вражеская мина, осколки изрешетили лодку. Тонкие струйки воды быстро наполняли продырявленную посудину. Но опасность уже миновала. Еще одно усилие, и мы у цели. Быстро выскочив из лодки, несколько метров пробежали по воде, а затем скрылись в кустарнике.
Придерживая рукой корреспондентскую сумку, я поспешил в редакцию. Готового материала у меня было мало, но я полагал, что за вечер все напишу.
Редактор выслушал мой доклад, мимо ушей пропустил просьбу дать мне целую полосу для моих героев и, протянув руку, попросил только корреспонденцию, о которой я сказал, что это будет лишь вступление ко всей полосе. Он молча прочел эту корреспонденцию. Что-то поправил и отдал на машинку. А мне кивнул:
— Отдыхайте, завтра снова за Днепр.
— Товарищ полковник, а как же с остальным материалом? — несмело спросил я.
Редактор посмотрел на меня и сочувственно улыбнулся:
— Я понимаю, у вас материала на несколько номеров. Но и другие привозят по стольку же. Вон Орехов передал мне два очерка и подборку на полосу. И знаешь, откуда передал? С операционного стола.
— Что с ним?
— Я из всего этого смог поместить только несколько строк — подтекстовку под фотографией героев. А корреспондент остался без ноги.
Я стоял совершенно ошарашенный, сбитый с толку этими словами.
— Как? И это… Ради нескольких строчек?!
— Да. Именно ради нескольких строчек, — вставая из-за стола, печально сказал редактор. — Одни идут на смерть, чтобы освободить еще несколько пядей родной земли, принести свободу народам, спасти жизнь на земле. А вот мы, журналисты, ради нескольких строчек… Но эти строчки вдохновляют на победу…
На второй день в газете «За честь Родины» под заголовком «Герои-комсомольцы переправились первыми» была напечатана моя корреспонденция с Правобережья. Весь фронт в тот же день узнал о подвиге воинов-комсомольцев Василия Иванова, Николая Петухова, Ивана Семенова, Василия Сысолятина и других бойцов, которые первыми форсировали Днепр и самоотверженными действиями помогли создать букринский плацдарм.
Имена четырех гвардейцев стали еще более известными после того, как указом Президиума Верховного Совета СССР им было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. О них узнала вся армия, весь народ. Поэт Александр Безыменский, работавший в то время в нашей газете, написал о них песню, которую фронтовики тут же подхватили:
И когда в самых отдаленных подразделениях нашего фронта я вновь и вновь слушал эту песню, невольно вспоминались слова редактора о судьбе журналиста на войне, о цене нескольких газетных строчек…
Отдыхать долго не пришлось. Вечером я получил задание присоединиться к танкистам, которые в эту ночь должны были форсировать Днепр на другом участке реки.
В березняке, где были замаскированы наши танки, я увидел высокого, на вид угрюмого гвардии старшину, тяжелой походкой шедшего мне навстречу.
— Трайнин! — воскликнул я с радостью. — Петр Афанасьевич! Живой?!
Огромными, железно-цепкими руками Трайнин обнял меня, не говоря ни слова. Таков он всегда — молчаливый, с виду суровый, а на самом деле милейшей души человек.
— Все такой же могучий, несгораемый! — отойдя на шаг и раскинув в восторге руки, говорю ему.
— Несгораемый, оно, может, и верно, а насчет воды… — И он шепнул мне доверительно: — Плавать не умею.
Я почему-то искренне этому обрадовался и тоже в самое ухо признался, что страдаю этим же пороком. Но тут же добавил, что на правом берегу уже был и даже пытался добраться вплавь.
Трайнин махнул рукой и улыбнулся озорно, по-мальчишечьи:
— Ну, если и ты не плаваешь, тогда обязательно переплывем!
— Понтонов нет? — спросил я.
— Делаем, — гордо ответил он и повел меня знакомить с друзьями, членами экипажа.
Имя механика-водителя Трайнина, бывшего тракториста, было широко известно на фронте. Он участвовал в битве под Москвой, освобождал Воронеж, совершал дерзкие вылазки против фашистских танков на Курской дуге и теперь привел свою машину на украинскую землю. Его умелые и отважные действия были неоднократно отмечены правительственными наградами.
О подвиге, за который Петр Афанасьевич получил первую награду, было рассказано в одном из номеров нашей газеты.
Случилось это на Воронежском направлении. Танковая часть, в которой служил Петр Афанасьевич Трайнин, вела ожесточенные бои против фашистской механизированной дивизии. На стороне врага было многократное превосходство в силе и технике. К тому же фашисты обладали большим опытом ведения танковых боев. И все же советские танкисты не отступили ни на шаг.
Бой начался ранним утром и не умолкал до вечера. Уже пылали десятки вражеских машин, пытавшихся пробиться сквозь нашу оборону, сотни фашистских трупов устилали землю. Большие потери были и на нашей стороне. Вскоре случилось самое страшное: кончились боеприпасы. Огонь прекратился.
Гитлеровцы это сразу почувствовали и решили вплотную приблизиться к нашим уцелевшим танкам, чтобы в упор безнаказанно их расстрелять.
В этот ответственный момент боя Трайнин, оставшись один в танке, смело, на виду у всех, первым повел свою машину навстречу врагу. Прошли считанные минуты, и над полем боя раздался необычный, рвущий перепонки звон металла. Ударом огромной силы Трайнин остановил, а затем перевернул вражескую машину. Продолжая двигаться вперед, он настиг вторую и так же быстро разделался с ней.
Его примеру последовали другие танкисты. Гитлеровцы вынуждены были отступить.
Этот подвиг Петра Афанасьевича Трайнина был отмечен командованием: он получил орден Отечественной войны II степени.
В другой раз на поле боя сложилась еще более трудная обстановка. В тяжелой схватке с врагом танк Трайнина был подожжен снарядом. Сам Трайнин ранен в обе руки. Серьезное увечье получил заряжающий (ему оторвало ступню), а командир был убит. Но и тогда Петр Афанасьевич не растерялся. Он принял единственно правильное в этой обстановке решение: направил пылающий танк на огневые точки врага. Ошеломленные гитлеровцы побросали свои орудия и удрали. Раздавив несколько фашистских пушек, Трайнин сбил с танка пламя и спас от гибели экипаж.
И вот наступил долгожданный день: танк Петра Трайнина вместе с другими вышел к Днепру. Танкисту хотелось сразу, без малейшей задержки, без отдыха и сна устремиться на правый берег. Но… танк — не человек. Он не может держаться на воде, не может быть переправлен на подручных средствах, на лодке и даже на небольшой барже. Нужен был паром или мост. А время не ждало. Там, на правом берегу, вели неравный бой наши пехотинцы — горстка советских храбрецов, которые первыми форсировали Днепр, захватили небольшой плацдарм и героически удерживали его. Надо спешить. Дорог каждый день, каждый час, каждая минута.
И друзья Трайнина решили сами соорудить паром из бревен, используя для этого как тягловую силу свой могучий танк. Я увидел, что это нелегкий труд, требующий большого умения, находчивости и мужества. Все работы производились при строгом соблюдении правил маскировки. К счастью, все прошло благополучно.
Смеркалось, когда паром спустили на воду. Погрузить тяжелую машину без пристани было нелегко. Но танкисты проявили филигранное искусство. Точно в полночь танк погрузили на паром, глубоко вдавив его в воду. Со стороны казалось, что все это неуклюжее нагромождение пойдет ко дну от малейшей волны. Но вот «каравелла», как окрестили свое сооружение танкисты, благополучно отчалила от берега.
— Выше паруса, братцы! — подбадривал друзей Петр Афанасьевич.
Я уже заметил, что он неразговорчив лишь в спокойное время, а в трудную минуту он может и пошутить и побалагурить. И, видно, в этом была тайна его командирского обаяния.
— Давай, пожалуй, перейдем на нос бригантины, будешь лоцманом, раз уж ты побывал на той стороне, — сказал он мне, и мы перешли на передний угол парома. Тут он опять мне шепнул: — Только ты моим орлам ни-ни, что плавать не умею. Засмеют…
— Петр Афанасьевич! Смотри, что там? — я невольно присел, разглядывая что-то темное, плывущее нам наперерез.
Трайнин тоже присел и вдруг прыснул в кулак:
— Повара идут на таран!
И на самом деле. Это двигалась солдатская походная кухня со всеми ее атрибутами. Она держалась тоже на бревнах, наскоро связанных, видно, самими поварами. Кухня проплыла так близко, что нас обдало горячим, щекочущим запахом гречневой каши.
— А что, котелок нашим ребятам на том берегу сейчас нужен не меньше, чем ящик снарядов, — кивнул Трайнин.
Выше по реке еще один танк. А дальше темнели еще и еще.
И вдруг небо и вода вспыхнули ослепительным светом. И все вокруг взбудоражилось громом и молниями.
Увидев, что советские танки переправляются через Днепр, гитлеровцы открыли бешеный артиллерийский и минометный огонь. В воздухе появилась авиация.
От густо падавших снарядов Днепр кипел, бушевал, сильно раскачивая наш ненадежный корабль. Бойцы изо всех сил работали шестами. Оставив меня на посту впередсмотрящего, Трайнин тоже взял шест и начал усиленно грести. Мы теперь уже не смотрели на взрывы, что совсем рядом вздымали в небо огромные смерчи воды, не обращали внимания на вой, визг и лязг железа, наполнившие воздух. Важно было гнать плот к правому берегу, туда, где под кручами сражаются наши, где нас ждут как верных, надежных защитников.
И вот вздох облегчения. Трайнин подходит ко мне, мокрый с ног до головы, но счастливый. Плот вышел из зоны огня. Мы у правого берега Днепра.
Но не успел экипаж вывести свою машину на твердую землю, как впереди послышался гул и лязг немецких танков.
— Скорей! Скорей! — слышалось то там, то тут на берегу, где один за другим причаливали такие же паромы с нашими танками.
И с ходу несколько грозных «тридцатьчетверок» ринулось в бой.
Меня, как я ни просился, Трайнин не взял к себе в танк: просто не было места.
— Вон цепляйся к поварам. Там теплее, и при свете уголька, гляди, что-нибудь и напишешь, — шутливо ответил он и нырнул в люк машины.
Я долго смотрел вслед умчавшейся железной громадине, поглотившей этого замечательного человека, и суеверно сказал:
— Ни пуха тебе, ни пера, Афанасьич. Жми вперед, с победой!
Проводив танкистов, я и впрямь направился к поварам. Но кухни уже не было видно. Повара тоже ушли куда-то вперед, где их ждали проголодавшиеся бойцы, несколько дней жившие на сухом пайке.
Я хотел присесть тут же на берегу и, что называется, по горячим следам написать статью о переправе танкистов, но вдруг заметил впереди частые орудийные вспышки. Догадавшись, что это наша противотанковая пушка, я направился к ней. Было еще темно. Под ногами ничего не видел и шел наугад. Неожиданно зацепился за провод. Я остановился, чтобы разобраться, чья это связь: наша или вражеская. Держась за шнур, прошел метров десять по направлению к батарее и почувствовал, что впереди он за что-то зацепился. Нагнулся и увидел труп. Присев на корточках, нащупал погоны нашего связиста, лежащего ниц. На спине его чернела рана. Умирал он, видно, долго и мучительно. Я решил вытащить из-под него провод, который, как я считал, он придавил своим телом. Но шнур не поддавался. Я рукой проследил до того места, где он был придавлен, и вздрогнул: концы разорванного провода были намертво зажаты зубами погибшего. Убедившись, что повреждение связи исправлено надежно, хотя и очень дорогой ценой, я достал из кармана героя-связиста документы для передачи командиру. Встал и, сняв фуражку, мысленно поклялся написать о нем очерк. Все необходимые данные занес себе в блокнот.
На позицию артиллерийского взвода я прибыл, когда уже совсем рассвело. Гвардии старшина Агеев, глянув на мое удостоверение, кивком указал на окопчик: мол, залезай и не мешай. Черные от усталости и пыли, с воспаленными глазами, бойцы напряженно смотрели на пригорок, из-за которого выползали фашистские танки.
— Один, два, четыре, десять, пятнадцать… — считал Агеев железным голосом, потом бросил считать и сам встал за орудие. Страха уже не было, исчезла и растерянность.
Высоко подняв голову и покусывая нижнюю губу, этот совсем еще юный командир, казалось, решился на что-то такое, от чего содрогнутся даже самые отчаянные враги. А танки двигались грозной, смертоносной силой. В окопе осыпалась и тряслась земля. Но Агеев мужественно стоял — высокий, стройный, словно неуязвимый для пулеметов врага.
Почти вплотную подпустив головной танк, он одним выстрелом поджег его. Дымящаяся громада замерла, но остальные продолжали двигаться вперед.
Агеев в упор расстрелял и вторую машину. Однако третий танк, зашедший слева, раздавил его пушку.
Смертельно раненный наводчик у соседнего орудия крикнул: «Сюда!» — и упал. Агеев подскочил к нему и под огнем надвигавшихся танков открыл ответную стрельбу. И снова гитлеровский танк окутался чадным пламенем, и взорвался. А затем еще один. И вдруг фашисты не выдержали, начали отходить. Отирая рукавом почерневшей гимнастерки мокрый лоб, Агеев снова стоял во весь рост и, глядя вслед бегущему врагу, все так же по-мальчишечьи покусывал губу.
— Товарищ капитан, — обратился он ко мне, с трудом разжав пересохшие губы. — Капельки водички нету?
«Как я не догадался сам?» — сетовал я, подавая ему свою фляжку.
Теперь в окопе возле Агеева я чувствовал себя уверенно и быстро стал писать. Нужно было срочно послать в редакцию корреспонденцию о танкистах, о связисте, об этих отчаянных артиллеристах, о их подвигах, свидетелем которых мне довелось быть в этот боевой день.
Трайнина я встретил только на третьи сутки и узнал, что его экипаж уничтожил восемь фашистских машин. Однако и танк Трайнина был подбит. Его подкараулили два вражеских «тигра» и стали расстреливать в упор. Это были критические минуты. Неминуемая гибель грозила всему экипажу. Но мужественный танкист не потерял самообладания. Он продолжал вести неравный бой и тогда, когда танк его был уже неподвижен, а экипаж вышел из строя. Трайнина выручило глубокое знание военного дела: он умел не только искусно водить танк, но и метко стрелять из орудия и пулемета, держать радиосвязь.
Вспоминая этот бой, Петр Афанасьевич смущенно рассказывал:
— Случилось так, что и командира и радиста тяжело ранило. Мы с заряжающим перенесли их на плащ-палатках в безопасное место и вернулись к танку. Ходовая часть его была повреждена, но пушка оказалась в порядке. И мы решили продолжать бой. Я сел к прицелу. Вот когда пригодились приобретенные между делом навыки наводчика! Мне удалось тогда подбить восемь танков врага.
Потом Трайнину пришлось выбраться из загоревшейся машины и продолжать драться уже как пехотинцу.
И вдруг он увидел выходящую из боя задним ходом нашу «тридцатьчетверку». В чем дело? Почему танк так странно отступает? Такого никогда еще не бывало. Тем более и отступать-то некуда: позади Днепр. Опытный глаз механика заметил, что машина движется несколько необычно, будто в ней нет водителя. Недолго думая, Трайнин забрался внутрь танка и увидел, что все члены экипажа убиты. Освободив себе место за рычагом управления, Петр Афанасьевич остановил танк, вынес из него погибших товарищей, а потом повел грозную машину в бой. Вслед за ним поднялись пехотинцы. И наши подразделения продвинулись еще на несколько сот метров вперед.
Следующая моя встреча с Трайниным произошла через полмесяца, когда на груди Петра Афанасьевича, словно капля днепровской воды, лучисто светилась Звезда Героя Советского Союза.
Но это было потом. А в тот день, возвратившись в редакцию и сдав материал, я с нетерпением начал просматривать последние номера газеты, где должны были напечатать переданные мною корреспонденции. Вот первая, о переправе танков через Днепр. Об артиллеристах. Даже о поварах. А о связисте нет. Но внимание мое привлек портрет и надпись под ним, сделанная на основе моей большой корреспонденции. Здесь всего лишь несколько слов о том, что смертельно раненный связист Сергей Васильев зажал зубами концы разорванного провода и тем самым дал командованию возможность корректировать по телефону огонь наших батарей.
С возмущением бегу к редактору. Неужели же о таком подвиге нельзя было дать подробнее? Однако на ходу читаю небольшое стихотворение, помещенное под портретом, и останавливаюсь. Стихи написал друг погибшего, которому я тогда передал документы связиста. Ну конечно же эти, даже несовершенные, стихи лучше моей корреспонденции!
А через несколько дней фронтовые пути-дороги вели меня совсем в другом направлении.
…Части 3-й гвардейской армии получили приказ, который всех нас поверг в недоумение. Танкистам предписывалось в глубокой тайне от врага сняться с занятых на букринском плацдарме позиций, переправиться через Днепр и своим ходом перебазироваться на другой участок фронта. Куда точно — никто не знал. Командиры машин получили лишь однодневный маршрут движения.
Всю ночь оборудовали ложные позиции, мастерили макеты танков, орудий и минометов, а под утро рассредоточение, по подразделениям, возвращались на левый берег Днепра. Укрывшись в лесу, провели там целый день. Гитлеровцы ни о чем не подозревали: все было сделано тонко, осторожно и в высшей степени скрытно. Когда снова наступили сумерки, танкисты, сохраняя строгие правила маскировки, начали движение вдоль линии фронта на север. «Значит, направление главного удара меняется, — про себя подумал я. — Предстоят бои где-то севернее Киева…»
К утру, преодолев более ста километров пути, гвардейцы достигли Десны и укрылись в лесу. Весь день они готовили танки к новому форсированию реки: на этот раз вброд, под водой. Такое им еще ни разу не приходилось осуществлять. Все отверстия забивались паклей или ветошью, пропитанной солидолом. Выхлопные трубы удлинялись специально изготовленными брезентовыми рукавами. Когда машины были готовы, танкисты повели их по дну реки вслепую. Этим новым и сложным делом успешно руководили офицеры через командиров танков, передавая им указания при помощи переговорных устройств.
Потом новый бросок до Днепра. И новое, четвертое по счету, форсирование…
Так подразделения и части армии генерала П. С. Рыбалко оказались на лютежском плацдарме, который находился севернее Киева в районе населенных пунктов Старые и Новые Петровцы.
Сначала командование Воронежского (с 20 октября он получил наименование 1-го Украинского) фронта имело основную группировку войск на своем левом крыле — в районе Переяслава (ныне Переяслав-Хмельницкий), на букринском плацдарме. Отсюда были предприняты попытки нанести главный удар с целью разгрома киевского гарнизона противника, овладения столицей Украины и образования в этом районе крупного оперативного плацдарма. Действия войск 38-й армии, занимавших плацдарм севернее Киева, первое время носили вспомогательный характер. Но гитлеровское командование успело сосредоточить на угрожаемых направлениях большую группировку своих войск. Наличие превосходящих сил, особенно в танках и артиллерии, трудная местность с глубокими оврагами, большими высотами и крутыми скатами облегчали врагу организацию обороны и не позволяли нашему командованию эффективно использовать подвижные части на букринском плацдарме.
Как потом стало известно из документов, Военный совет фронта в результате всестороннего изучения положения на букринском и лютежском плацдармах пришел к выводу о целесообразности усиления частей, находящихся на лютежском плацдарме, и об организации наступления на Киев из этого района. В связи с этим Военный совет фронта 18 октября 1943 года доносил в Ставку Верховного Главнокомандования:
«В настоящее время на плацдарме непосредственно 20—30 км севернее Киева (плацдарм в районе Лютежа. —
А буквально через несколько дней Военный совет фронта снова писал:
«По плацдармам севернее г. Киева. Имеется полная возможность получить здесь успех, но сил для этого мало, для этой цели необходимо фронту дать: одну общевойсковую армию и одну танковую армию».
Таким образом, в связи с ограниченными результатами наступления войск фронта на левом фланге командование решило подготовить в районе Киева к началу ноября наступательную операцию на основе нового оперативного замысла. Сущность этого замысла заключалась в быстрой и скрытой перегруппировке некоторой части войск с южного — букринского плацдарма на северный — лютежский плацдарм и нанесении мощного удара по киевской группировке противника с обходом Киева с запада. Несмотря на исключительно трудные условия намеченной перегруппировки частей вдоль фронта (ограниченность времени, бездорожье, тройная переправа через реки Днепр и Десну и т. д.), подготовка операции была произведена успешно и в основном в намеченный срок.
Командовавший тогда фашистской группировкой армий «Юг» генерал-фельдмаршал Манштейн писал позже, что он и его штаб не смогли обнаружить перегруппировку и сосредоточение советских войск на лютежском выступе. Даже тогда, признавался гитлеровский генерал, когда войска 1-го Украинского фронта перешли в наступление, командованию «Юг» не было ясно, с чем оно имеет дело: с наступлением стратегического значения или только со стремлением русских расширить плацдарм.
…Над Днепром, не утихая, гремела канонада.
После того как наши передовые части, стремительно вырвавшись к Днепру, смело, не дожидаясь тяжелых понтонных средств, форсировали его в районе Лютежа, началась, как и несколько дней раньше на Букрине, жестокая, упорная борьба За удержание и расширение этого плацдарма.
Здесь находилась сильная группировка врага. Его оборона имела глубину до 14 километров и состояла из нескольких позиций, на которых была сооружена густая сеть траншей, ходов сообщения, блиндажей и дотов. Были также оборудованы многочисленные огневые позиции артиллерии, минометов и пулеметов. К тому же местность и здесь была неблагоприятной для наступательных действий наших войск.
Основная тяжесть борьбы на лютежском плацдарме легла на войска 38-й армии, которой к тому времени командовал генерал К. С. Москаленко.
Двенадцатого октября меня командировали в части этой армии. Перед отъездом редактор долго напутствовал, советуя, как лучше организовать работу, на какие вопросы следует прежде всего обратить внимание, как держать связь с редакцией.
О положении на лютежском плацдарме, об особенностях боев на правом берегу, о наиболее отличившихся подразделениях в первый же день прибытия подробно рассказал мне член Военного совета армии генерал-майор Алексей Алексеевич Епишев, сам только что вернувшийся с плацдарма. Тут же он распорядился и о том, с кем и как я должен переправиться на правый берег — в район села Старые Петровцы.
Обстановка здесь во многом напоминала Букрин. Фашистская авиация ни на минуту не покидала воздушные пространства Днепра, сбрасывая в реку и ее окрестности сотни тонн смертоносного груза. Кругом слышалась орудийная и минометная стрельба. Но, имея некоторый опыт, я чувствовал себя увереннее и смелее.
Боевые действия войск 38-й армии за расширение лютежского плацдарма с каждым днем носили все более ожесточенный характер. Противник предпринимал отчаянные попытки сбросить нас в реку или хотя бы задержать наше продвижение вперед.
Тяжелые, многодневные бои развернулись на подступах к населенному пункту Старые Петровцы. Гитлеровцы заранее подготовили этот рубеж к обороне. Они соорудили здесь своего рода двухъярусный эскарп. За ним в лесу построили блиндажи, пулеметные площадки, создали густую сеть траншей и ходов сообщения. Отсюда имелась возможность просматривать и держать под огнем все пространство, вплоть до самой реки.
Брать Старые Петровцы в лоб — означало нести лишние потери, поэтому командование решило действовать обходным маневром. Против деревни было оставлено одно подразделение, остальные, прикрываясь ночной темнотой, пошли в обход с северной стороны.
Советские воины бесшумно подобрались к позициям врага, затем с криком «ура» ворвались в его оборону, выбили фашистов из первой линии окопов и закрепились в них.
Подразделение офицера Поцыкайло, куда я добрался ночью, переправившись через Днепр, в жесточайшем бою овладело важной высотой и окраиной Старых Петровцев. С выходом на этот рубеж была организована круговая оборона. Огневые средства расположили с учетом того, чтобы простреливать всю окружающую местность. Вперед были высланы наблюдатели. В кустах и складках местности организованы засады пулеметчиков и автоматчиков.
Вскоре под прикрытием артиллерийского и минометного огня гитлеровцы пошли в новую контратаку. Подразделение Поцыкайло не только успешно ее отразило, но даже само продвинулось вперед, оседлав важную шоссейную магистраль, идущую к Киеву. Гитлеровцы поспешно отступили. Наши воины захватили пять исправных фашистских орудий со снарядами и тут же повернули их против врага.
Наиболее напряженная обстановка сложилась на следующий день. За ночь гитлеровцы подтянули свежие части и ввели в действие танки, самоходные пушки, шестиствольные минометы.
До вечера не прекращался бой. Восемь контратак предпринял враг. До ста самолето-вылетов совершила немецкая авиация, бомбя наши позиции. Но и этот бешеный напор советские воины выдержали с честью. Сотни трупов гитлеровских солдат и офицеров усеяли поле боя. Активно действовала и советская авиация.
Вскоре наши части сами решили атаковать вражеские позиции и полностью овладеть селом. Первыми ворвались в деревню с юга и заняли ее центральную часть бойцы офицера Стратейчука. С севера гитлеровские позиции атаковали подразделения офицеров Ванина и Тихонова. Удар советских воинов был настолько решительным и неожиданным, что фашисты не смогли оказать сколько-нибудь серьезное сопротивление. Свыше трехсот гитлеровцев было уничтожено, многие пленены. Были также захвачены склады с боеприпасами и другое военное имущество.
Взятие села Старые Петровцы во многом улучшило положение наших частей, находившихся на правом берегу Днепра. Теперь появилась возможность более или менее свободно маневрировать. И, как результат, вслед за взятием Старых Петровцев танкисты генерала Кравченко, воспользовавшись замешательством врага, перешли в решительную атаку и заняли другой его опорный пункт — деревню Новые Петровцы.
Так, шаг за шагом, ломая сопротивление противника, советские воины неудержимо шли вперед к Киеву.
…Подразделение старшего лейтенанта Околелова, в которое я попал от Поцыкайло, удерживало только что отбитую у врага высоту. Она господствовала над всей окружающей местностью, и гитлеровцы не могли примириться с ее потерей: пошли в контратаку. Пьяные, во весь рост бежали они к высоте. Подпустив их поближе, наши бойцы открыли огонь. Контратака врага захлебнулась.
Вскоре гитлеровцы повторили ее. Вместе с пехотой они бросили в бой несколько танков. Фашистское командование рассчитывало бронированными машинами сломить сопротивление горстки советских бойцов. Но и на этот раз их попытки вернуть высоту не увенчались успехом. Снова на несколько часов стало тихо. Вместе со старшим лейтенантом Околеловым, высоким, стройным и с виду медлительным человеком, мы осматривали окопы, проверяли, все ли люди на местах, подбадривали, советовали, как лучше действовать. Мы пристально всматривались в лица бойцов, стараясь перед новой атакой врага ощутить всю меру их мужества.
Вот взгляд Околелова задержался на Иване Вдовытченко. Скромный, тихий паренек. Никогда не повысит голоса. Худощавый и внешне слабосильный. Его окоп у самого края высоты.
Когда мы проходили мимо, Вдовытченко, отложив саперную лопату, деловито пересчитывал гранаты.
— Как жизнь, Иван? — спросил старший лейтенант.
— А что жизнь? Живу, как и все, жду лучшего, — встав по стойке «смирно», ответил солдат.
Я смотрю в его ясные, светлые, улыбающиеся глаза. В них словно отразилась голубизна Днепра. Но в них и гнев, в них ярость, с которой смотрел Иван на черные кресты гитлеровских танков.
Мы пошли дальше.
— Недавно его принимали в комсомол, тоже отвечал вот так же, двумя словами: живу, как все, — заметил Околелов. — А только я чувствую, что он не такой уж спокойный. Много силы скрыто в этом пареньке…
Услышав это, я стал внимательно следить за дальнейшим поведением юноши.
Началась очередная контратака. На высотку поползли фашистские танки. Наши открыли по ним огонь. Начали бросать гранаты. И только Иван Вдовытченко почему-то медлит. Гитлеровские танки все быстрее ползут по склону, готовясь раздавить все на своем пути.
Как немного их, наших храбрецов. И как подавляюще велики угловатые бронированные громадины врага. И, на беду, поблизости нет наших артиллеристов.
А танки приближались.
Иван оглядывается на товарищей, как бы говоря им, что не подведет. Вот головной вражеский танк, вырвавшийся вперед, уже устремляется к его неглубокому окопу. Наверное, сейчас взоры гитлеровских танкистов сосредоточились на ведущем танке. Они даже поотстали немного, словно для того, чтобы лучше было видно, как тяжелые гусеницы ведущего начнут впрессовывать в песок русского солдата.
Заткнув за пояс несколько гранат, проверив содержимое левого кармана, где находился совсем недавно полученный комсомольский билет, еще раз расправив под ремнем гимнастерку, Иван рванулся навстречу вражеской машине…
Подумать только: человек и танк. Какие несравнимые величины! Танк — грозная, огнедышащая, движущаяся крепость. Пули ему нипочем, штык не страшен. Да и гранатой его не всегда возьмешь: с дальней дистанции не попадешь, а подпускать близко — опасно. Если даже и попадешь, то нет гарантии, что он будет подбит — не всякое место у него уязвимо. А какая в нем силища! Разве может сравниться с ним обыкновенный человек?
Но Вдовытченко, видно, думал только о том, что обязательно надо одолеть бронированное чудовище.
Вот они почти рядом: человек и танк!
Сейчас он бросит гранату!
Почему же не бросает? Почему медлит?!
Вот-вот стальная громадина обрушится на человека и раздавит его. И вдруг все — и наши и враги — замерли: солдат со связкой гранат бросается под танк. Раздается оглушительный взрыв…
Когда черный дым начал рассеиваться, бойцы увидели, как уцелевшие танки поворачивают, уходят, гонимые предчувствием своей неминуемой гибели.
Если один смог такое, так это же сумеют и остальные!..
Я посмотрел на старшего лейтенанта: он стоял во весь рост, бледный, суровый. Стоял, как у могилы друга, в крепкой руке мял свою пилотку.
Вскоре Ивану Вдовытченко было присвоено посмертно звание Героя Советского Союза.
Я к тому времени находился уже в другом подразделении. Уцепившись за песчаный край отмели, наши бойцы мужественно отбивали яростные атаки гитлеровцев. И враг не смог их ни выжечь огнем, ни уничтожить минами и снарядами, ни вдавить в песок бомбами «юнкерсов». Борьба шла за маленький клочок земли на Правобережье, борьба напряженная, кровавая, борьба не на жизнь, а на смерть. И хотя гитлеровское командование подтягивало сюда новые части, хотя было видно простым глазом, как «тигры» и «фердинанды» ползут по лысым прибрежным высотам, готовясь к контрудару, никто не сомневался в том, что этот маленький кусок земли на правом берегу уже не будет отдан врагу.
Предпринимая многочисленные ожесточенные контратаки, гитлеровцы по-прежнему возлагали большие надежды на свои танки. Поэтому особая ответственность ложилась на наших артиллеристов, бронебойщиков, минеров-охотников (как их называли на Правобережье), истребителей танков. В условиях, когда наши танковые подразделения еще не переправились на западный берег, значительную роль в борьбе с танками врага должна была сыграть пехота. Гранаты, бутылки с горючей жидкостью в руках отважного пехотинца также грозное оружие. Нужны только отвага и умение. И надо правильно выбрать позицию, глубже зарыться в землю, поуже рыть щели, поближе подпускать вражеские танки и наверняка разить их. Но поначалу не все это, к сожалению, понимали.
Помню такой случай.
На берегу реки, в густом кустарнике, одно из наших подразделений расположилось на отдых. Бывалые солдаты сразу же взялись за лопаты. Они быстро стали отрывать себе ячейки и щели. Тем временем рядовой Андрей Смирнов ходил, заложив руки в карманы. Он подшучивал над товарищами:
— Пустое дело затеяли! Зря трудитесь, все равно пойдем дальше…
— А я думаю, что не пустое, — ответил бывалый солдат Синицын. — Окопаться — первое дело солдата, где бы он ни остановился. На войне всякое может быть. Ты не ждешь, а на тебя авиация налетит или противник откроет артиллерийский огонь.
Вскоре слова Синицына оправдались. Неожиданно в воздухе появились фашистские самолеты. Они стали бомбить участок, занятый бойцами. Одна из бомб разорвалась недалеко от щели, где сидели Синицын и его товарищи. Укрытие спасло их от осколков. А рядовой Смирнов поплатился за свою беспечность: он был ранен.
Несмотря на сложные условия, наши части успешно отбивали контратаки противника, день за днем решительно и планомерно продвигались вперед.
Совинформбюро коротко сообщало о боях на нашем участке. За каждой скупой фразой оперативной сводки скрывалась титаническая борьба героев днепровской переправы. Местность здесь как бы специально была создана для испытания воинского искусства, стойкости, силы, ловкости и мужества советских воинов. Озера и речки, болота и леса, высоты и овраги — все это приходилось с тяжелыми боями преодолевать нашим воинам.
Широко показывая героику фронтовых будней, редакция нашей газеты повседневно разъясняла воинам основные требования, предъявляемые к защитникам Родины.
«Как ты выполняешь присягу?» — с таким вопросом в самый разгар днепровской битвы газета обратилась к воинам в специальном письме, разосланном во все подразделения фронта. Это письмо было отпечатано типографским способом и перед отправкой в подразделения всесторонне обсуждалось на редакционной летучке.
«Как ты выполняешь присягу?» — это был необычный вопрос. Его задавала своим сыновьям Родина-мать.
Отвечая на этот вопрос, воин как бы вновь становился перед присягой, перед совестью своей и проверял себя: все ли он сделал для защиты Родины, все ли средства и возможности борьбы с лютым врагом использованы, что нужно сделать, чтобы ускорить очищение советской земли от гитлеровской нечисти.
Прошло несколько дней, и в ответ на обращение газеты стали поступать солдатские письма. Это были преимущественно письма с правого берега, где, не утихая, шло великое освободительное сражение за Украину, где дрались отважные герои Днепра. Советские воины писали о том, что у них было на душе, что занимало их мысли и думы. Вот первое попавшееся в руки письмо сержанта Кузнецова. Он написал его сразу же после боя, в результате которого была отбита жестокая контратака врага. Слаженный экипаж машины Кузнецова уничтожил несколько немецких танков, пушек, пулеметов и много гитлеровских солдат.
«Мы воюем и продолжаем учиться», — писал артиллерист Белошницкий. В его расчете были подготовлены три запасных наводчика и один запасной командир орудия…
На подбитой машине, окруженной шестью гитлеровцами, боец Артемьев схватил лом, убил фашистского офицера и разогнал остальных гитлеровцев… «Так я избежал фашистского плена», — замечает в своем письме Артемьев.
«Но не только маневр боевых единиц нужен в боях, но и маневр кухни!» — писал старший повар Никита Наконечный, добросовестно и всегда, в любой обстановке, вовремя и вкусно кормивший бойцов.
«Я — шофер транспортной машины, — сообщал гвардии сержант Николай Порсев. — Доставляю за Днепр, на передовую линию, что мне прикажут: и боеприпасы и продовольствие. Стараюсь обязательно выполнить порученное мне дело, знаю — надо так бить врага, чтобы он не успел опомниться… Буду и в дальнейшем возить снаряды без всяких задержек!»
В дни ожесточенных сражений за расширение правобережных плацдармов газета часто выступала со страницами подобных писем воинов, в которых рассказывалось о том, как герои Днепра, выполняя клятву Родине, боролись за освобождение Украины.
Дело победы требовало от каждого патриота изо дня в день совершенствовать свою боевую выучку, укреплять дисциплину и организованность. Именно из этого исходила газета, когда она, обращаясь к воинам фронта, писала:
«Помни, товарищ: каждая неточность в выполнении приказа, малейшее нарушение организованности и дисциплины отдаляют сроки освобождения наших отцов, матерей, сестер и братьев от фашистской неволи».
Газета приводила такой факт.
…Офицер Дремов торопил бойцов:
— Дорога́ каждая минута. Совхоз «Мирный» будем брать с ходу.
Сам Дремов не спал уже двое суток. Какое-то лихорадочное чувство тревоги неудержимо гнало его вперед. И хотя успешные действия его солдат вернули Родине за эти два дня больше населенных пунктов, чем предполагалось командованием, Дремов спешил: «Ни минуты передышки! Потеряем минуту — можем многое потерять!» Сам он не мог бы с уверенностью сказать, почему, вконец усталый, измотанный, не щадил себя и других. Но интуиция командира подсказывала ему: медлить — преступно.
И вот бой за совхоз «Мирный» подходил к концу. Солдаты уверенно пробивались от дома к дому. И когда после решительного штурма совхоз перешел в наши руки, бойцы поняли, что не напрасно Дремов торопил их: полторы тысячи советских граждан, согнанные сюда для отправки на каторгу в Германию, неминуемо погибли бы, если бы в самую последнюю минуту не были спасены дремовцами.
В те дни люди жили одной волей: скорее вперед — освободить Киев, Украину, всю советскую землю. И вчерашние тихие, несмелые солдаты становились бесстрашными воинами, совершали в бою чудеса героизма.
Добрым, медлительным, отзывчивым гвардейцем был Иван Янковец. Он делился с товарищами последним куском хлеба, последней цигаркой. Над его застенчивостью не раз посмеивались однополчане. Ничего, казалось, не было в нем солдатского. Многим думалось, что его доброта к людям, животным и к птицам (однажды он изо рта поил птенца) расслабляет и обезоруживает его перед лицом врага. В ответ на подшучивания Иван Янковец неизменно краснел, застенчиво отмалчивался. Тяжело было у него на душе. Шагая по земле испепеленной Украины, он видел невинных людей, медленно раскачивавшихся в петлях наспех сооруженных виселиц. Он стоял над пеплом сарая, в котором гитлеровцы сожгли женщин и детей. Он дышал дымом догоравших селений. И его сердце, доброе и чуткое, захлестнула жажда возмездия. Вот почему в одном из боев рядовой Иван Янковец в упор застрелил пятерых фашистов. А когда кончились патроны, гранатой взорвал еще несколько оккупантов. Одному из гитлеровцев удалось броситься на советского смельчака со штыком. Но Янковец ударом кулака свалил его на землю и задушил голыми руками.
Так из номера в номер газета рассказывала о мужестве и героизме простых советских бойцов. Но не было времени писать ни о чем, кроме самих фактов боя, наступления, штурма. Да и не было места в газете для масштабного воспроизведения картин сражений, очевидцами и участниками которых мы являлись. Фактов отваги, верности Родине, легендарных примеров героизма было так много, что они силой своего воздействия с лихвой восполняли недостатки газетных скороговорок, наших скупых сообщений и отсутствие литературного мастерства.
Но встречались порой и жалкие трусы, клятвоотступники. Имя одного из них — Андрей Смирнов. Он сам прострелил себе кисть руки, чтобы уклониться от боя.
И вот я присутствую на суде. Смирнов стоит перед строем своих вчерашних товарищей. На его сером лице уже нет признаков жизни, потому что трусость и предательство отбирают право на жизнь, на ее радость. Не верилось, что эти остановившиеся, тусклые глаза были когда-то наполнены светом и улыбкой. Шинель, уже без погон, точно вдавлена в его плечи: будто страх сплющил дрожащее тело еще до того, как прозвучит суровый приговор. Его простреленная рука висела. Казалось, что между Андреем Смирновым и бойцами было не обычное пространство земли, а пропасть презрения. И хотя никто не шелохнулся, пропасть эта росла, ширилась, углублялась, становилась непреодолимой.
Андрей… Какое гордое имя! Сколько героев в истории России прославили его подвигами!
А сколько Смирновых носит на груди ордена и медали Родины!
Статья о клятвоотступнике Смирнове, напечатанная тогда во фронтовой газете, читалась и перечитывалась. Бойцы клеймили труса позором, рассказывали о своих товарищах, о их подвигах, о младших братьях, готовящихся пополнить ряды защитников Родины, о старших братьях — народных мстителях, о своих отцах и дедах, с честью носивших звание воина. Письма разворачивались в панораму всенародного мужества, в картину стойкости, ставшей традицией, в величественную эпопею вековой борьбы за славу родного отечества.
В одном из номеров было напечатано письмо молодого солдата Назмиева. Просто и задушевно делился он своими мыслями о том, какой ему война казалась раньше и какой она была на самом деле.
«Мне думалось, — писал он, — что пуля или снаряд для всех одинаковы. Тут уж ничто не поможет — ни храбрость, ни ловкость, ни опыт, ни мастерство. Но стоило побывать в одном лишь бою, как я увидел, что дело обстоит далеко не так.
…Вечером нас известили, что к утру будем наступать на деревню. Не скрою, чувствовал я себя неважно. Нет-нет да и пробежит дрожь по телу. И так всю ночь… Вот и рассвет. Вдруг меня вызывает комбат и говорит: «Связным будешь у меня. Это тебе идет, главное в этом деле — быстрота и смелость».
В одной из рот порвалась связь. Получил я первое боевое задание. Бегу. Всюду валяются убитые немцы. Некоторые еще стонут. Карабин у меня наготове. Гляжу, из-за кустика поднялся на колено фриц и наводит автомат. Как жаром осыпало вдруг. Какое-то странное чувство овладело мною в этот миг. Я прыжком к кусту. «Стой! — кричу. — Бросай оружие!» Немец от неожиданности так оторопел, что выронил из рук автомат. Привожу пленного в штаб. Командир говорит: «Молодец, «язык» мне очень нужен»…»
Это было первое крещение молодого солдата. В тот же день Назмиев совершил новый подвиг. Когда гитлеровцы сильным огнем задержали нашу роту, он отправился в очередной «рейс» для выяснения обстановки. Плотно прижавшись к земле, полз вперед.
«Вижу, что-то чернеет и вокруг слегка пыль вздымается, — рассказывал далее Назмиев. — Подползаю ближе — окоп. Немцы строчат из пулемета и автоматов. Расстояние до них небольшое, метров двадцать. Подымаюсь на колено и бросаю гранату. Как только раздался взрыв, я — к окопу. Граната попала удачно. Из четырех гитлеровцев в живых ни одного не осталось. Поворачиваю их пулемет и кричу своим: «Вперед! Путь свободен!» В этом бою я понял: смелый и умелый всегда победит, потому что храброго немец боится и со страху бьет не целясь».
Так, на обыденных примерах, простым солдатским языком газета доводила до сознания воинов ту мысль, что отвага и храбрость рождаются в бою, в повседневном, упорном воинском труде.
…Танкист гвардии лейтенант Кулагин был молчаливым человеком. Он любил говорить: «Лучшие слова человека — его дела». Сам Кулагин неутомимо тренировался, стараясь стать как можно сильнее и подвижнее. Старший брат его пал смертью храбрых. Кулагин в своем танке возил фотографию брата и старался во всем на него походить. В одном бою Кулагин внезапно ворвался в расположение противника и подавил несколько огневых точек. Но вражеским снарядом был подожжен и его танк. Экипаж погиб. Последними усилиями Кулагин открыл люк и выбрался из горящего танка. Правая рука не действовала. Левой, превозмогая боль, он бросил гранату в подбегавших гитлеровцев. Девять из них погибли. Второй гранатой Кулагин взорвал себя вместе с набросившимися на него вражескими автоматчиками.
Взволнованно поведала газета и о подвиге летчика-истребителя Александра Слабкова. Его самолет шел сквозь белые клубы взрывов зенитных снарядов. Внизу дрожащий дымок, словно черный шлейф, прижимался к вагонам, которые ползли по длинному железнодорожному мосту. Зенитки надрывались, забивая небо густыми хлопьями взрывов. Но самолет Слабкова уверенно шел вперед.
Словно заговоренный от смерти, он меняет высоту. Начали менять высоту и немецкие зенитчики. Слабков смело прорвался сквозь первую линию противовоздушной обороны врага. Он зорко оберегает сопровождаемый им бомбардировщик, который уже раскрыл люки. Но вот вражеский снаряд попадает в открытый бомбовый люк. Бомбардировщик загорается и летит вниз.
В этот момент летчик видит на середине моста вражеский железнодорожный состав. Огонь уже охватил крыло, подбирается к кабине. Можно сделать несколько маневров и сбить пламя, выброситься и спастись. Еще не поздно! И выжить! Но уйдет эшелон, везущий боеприпасы гитлеровцам. Огромный эшелон. Словно пламя по бикфордову шнуру, стремительно несется он к линии фронта. Вот паровоз уже в тридцати — сорока метрах от края моста.
Ручку от себя! Самолет, словно гигантский факел, падает.
Взрыв отбрасывает паровоз в реку, мост переламывается, вагоны, взрываясь, летят один за другим в воду…
Вспоминаю я и воздушные бои капитана Мудрова и его товарищей, с которыми мне посчастливилось встретиться в те дни.
…Описав круг, самолеты пошли на посадку. Летчики быстро выпрыгивали из кабин и вслед за своим командиром шагали к полуразрушенному домику, стоявшему на крайней черте аэродрома. Это летчики-истребители, ведомые гвардии капитаном Мудровым, вернулись с боевого полета. Здесь они докладывали о результатах очередного вылета.
Мудров третий год беспощадно громит врага в воздухе. Каждый новый бой, проведенный им, — пример умения к бесстрашия. Свыше 400 боевых вылетов совершил он, 23 вражеских самолета сбил лично и 8 в группе с другими.
Много молодых летчиков научились у него мужеству и умению бить без промаха воздушных пиратов. Вот и сегодня гвардии капитан Мудров сбил двадцать четвертого фашистского разбойника. Его помощник — старший лейтенант Базанов, с которым он провел всю войну, сбил двадцатого. А молодой летчик младший лейтенант Иванов — третьего.
Группа истребителей прикрывала действия нашей штурмовой авиации. «Илы» шли плотным строем, и это во многом облегчало боевую работу истребителей. Частью сил они вели непосредственное охранение штурмовиков, а другой частью вступали в бой с вражеской авиацией.
Когда наши штурмовики были уже над целью, появились вражеские «фокке-вульфы». Их было восемь. Они, словно хищники, вынырнули из-за облаков и пытались внезапно атаковать штурмовиков. Заметив это, капитан Мудров первым ринулся в гущу вражеских стервятников. Следуя примеру своего командира, на врага бросились старший лейтенант Базанов и младший лейтенант Иванов. Каждый из них меткими пулеметными очередями сбил по одному «ФВ-190».
Это были напряженные дни боев за Киев, за Правобережную Украину. Советские наземные части, ведя тяжелые бои, упорно продвигались вперед. Наша истребительная и штурмовая авиация своими сокрушительными ударами по живой силе и коммуникациям врага помогала стрелковым подразделениям. По три, а иногда и по четыре раза в день наши авиаторы поднимались в воздух и шли в атаку на врага. И гвардии капитан Мудров всегда первым бросался в бой и последним выходил из него. Только над Днепром Мудров сбил пять немецких самолетов. По нескольку самолетов сбили и его подчиненные. Об их подвигах также подробно рассказала газета на своих страницах.
История не знала битвы, по масштабам, смелости и стремительности равной сражению за Днепр. Чаще всего такие водные преграды преодолевались путем захвата мостов и переправ. Даже в первую мировую войну Днепр был форсирован немецкими войсками лишь на небольшом участке и в условиях отсутствия противодействия со стороны противника. В начале Великой Отечественной войны фашистская армия, используя внезапность своего вероломного нападения и перевес в технике, не столько форсировала, сколько обошла с северо-запада наиболее широкое, среднее и нижнее течение Днепра.
Совершенно в иных условиях, в больших масштабах приходилось преодолевать Днепр нашим воинам в сентябре и октябре 1943 года. Советская Армия форсировала эту реку на фронте протяженностью свыше 600 километров и в ее наиболее широких многоводных местах — в районе Киева, Кременчуга, Днепропетровска. В руках врага к тому же находился возвышенный западный берег, который гитлеровское командование заранее прочно укрепило.
Днепр был окружен крупнейшим естественным оборонительным рубежом на всем театре советско-германского фронта от Балтийского до Черного моря. Недаром оборону на Днепре немцы называли «великим восточным валом» и были уверены, что здесь их отступление закончится, что больше они не сделают ни шагу назад: немецко-фашистским войскам был дан приказ любой ценой удержать правый берег Днепра.
Советские воины сорвали эти намерения врага. С неслыханным героизмом и мастерством они успешно форсировали Днепр, создали плацдармы на его западном берегу, расширили их и развили затем наступательные операции на сотни километров в глубь Украины.
Героическая переправа наших войск через Днепр вызвала у советских людей прилив новых сил. С гордостью говорили они о важном событии. Писатели и художники посвящали этой теме свои лучшие произведения. В начале октября в редакцию нашей газеты прислал стихи Демьян Бедный. Мне хочется привести их полностью:
Много славных битв провели в ту студеную осень воины-первоукраинцы. И вот они уже вступили в самый святой бой: за Киев — мать городов русских!
Киев! Украина! Еще прижатые к Волге, стиснутые в кавказских ущельях, мы как мечту, как клятву, как страстный клич Родины хранили в сердце чудесную память плененной украинской земли — ее песню:
Где-нибудь в Прикаспии, в мертвых песках, засасывавших орудия по самый замок, виделась хлопцу-наводчику нарядная зелень милого приднепровского кургана; и, как живую, чуял он ветку вербы, низко склонившуюся над орудийным стволом. Даже под огневым ливнем, почти стиснутый объятиями смерти, сапер, державший волжскую переправу, думал о том, что придется еще наводить мосты на Днепре.
— Когда погоним фашистов с Украины…
— Если доведется быть в Киеве…
— Вот придем к Днепру…
Разве не с этого начинались тысячи сокровенных солдатских разговоров за все эти месяцы огромного напряжения и ожидания.
И вот нам выпало это солдатское счастье и воинская честь — идти с боями по желанной земле Украины. Уже освобождены Харьков, Сумы, Конотоп и Полтава. Уже преодолен Днепр — рубеж, казавшийся действительно неприступным.
Но нет препятствий для тех, кто видел сожженный Сталинград и Воронеж, Переяслав и Борисполь, сотни уничтоженных гитлеровцами городов и сел. Нет препятствий для тех, кто глядел в глаза осиротевшим ребятам, чуял сердцем тоску обездоленных матерей и овдовевших жен. Нет препятствий для тех, кто отстоял Москву и Ленинград, кто победил на Волге и Курской дуге. В огне боев были рождены сотни тысяч героев…
16 октября 1943 года за успешное форсирование Днепра в районе Киева, прочное закрепление плацдарма на западном берегу реки и проявленные при этом отвагу и геройство Президиум Верховного Совета СССР присвоил звание Героя Советского Союза более чем 200 генералам, офицерам, сержантам и солдатам.
Вся страна с большой и искренней радостью приветствовала отважных героев.
18 октября в газете «За честь Родины» на первой полосе была дана шапка: «Страна венчает великой славой подвиги воинов на Днепре». В номере напечатан указ Президиума Верховного Совета СССР и передовая «Правды», принятая редакцией по радио.
«Много великих дел, совершенных во славу Родины, — указывалось в передовой, — видел на своих берегах седой Днепр. Много витязей, защитников Руси, купали коней своих в его водах. Героическими преданиями овеяна его старина. Но меркнут все былые подвиги перед подвигами воинов Красной Армии. Еще не было такого на берегах Днепра, что совершается там теперь, бесстрашными советскими воинами…»
В тот же день в центральных газетах был опубликован новый указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза 306 генералам, офицерам, сержантам и солдатам. А через десять дней звания Героя Советского Союза удостоены были еще 136 бесстрашных воинов фронта, участников битвы на днепровском рубеже в районе Киева.
Простой перечень имен, названных в этих указах, сам говорил за себя. Всего же за успешное форсирование Днепра высшей награды были удостоены около двух тысяч солдат, сержантов, офицеров и генералов. Десятки тысяч были награждены орденами и медалями Советского Союза. Сами эти цифры указывали на огромные масштабы боев.
Газеты посвящают ряд статей, подборок и очерков людям, удостоенным звания Героя Советского Союза. «Вот они, наши герои, — слава фронта, гордость народа!» — сообщала одна газета. «Следуй примеру богатырей Днепра — Героев Советского Союза!» — призывала другая. «Слава Героям Советского Союза — лучшим сынам Родины!» — говорила третья.
В передовой статье «Всегда и во всем следуй примеру героев» газета отмечала, что гвардии рядовые Иван Семенов, Василий Иванов, Николай Петухов и Василий Сысолятин, ефрейтор Александр Артеменко, гвардии сержанты Петр Харьковский и Николай Соболев, лейтенант Яков Ачкасов и многие другие Герои Советского Союза в битве за Днепр ярко продемонстрировали свое замечательное воинское мастерство, организованность и высокий наступательный порыв. Их дерзость сочеталась с точным расчетом, решительный натиск — с непоколебимой стойкостью, вдохновенный героизм — с высокой боевой выучкой.
«Во всем и всегда следовать примеру Героев Советского Союза, их мужеству и боевому мастерству — долг каждого советского воина» — призывала газета. Выражая требования командования фронта, она советовала в частях и подразделениях широко организовать передачу опыта героев днепровской битвы.
Под рубрикой «Герои днепровской битвы» редакция регулярно печатала короткие зарисовки о верных сынах народа — Героях Советского Союза.
Весь октябрь и первые дни ноября части и соединения 1-го Украинского фронта продолжали успешные бои.
Удерживая и расширяя правобережные плацдармы, советские воины все дальше теснили врага от Днепра, метр за метром приближались к Киеву.
Наконец наступил долгожданный момент: на рассвете 3 ноября войскам был зачитан приказ командующего фронтом о переходе в наступление с целью освобождения Киева. В приказе указывалось на историческую миссию войск фронта, которым выпала великая честь освободить родной Киев и спасти его жителей от зверских издевательств оккупантов.
В специальном обращении Военного совета фронта говорилось, что борьба за Киев является борьбой за Украину, борьбой за полный разгром фашистских захватчиков и изгнание их из пределов советской земли. Командование призывало солдат и офицеров к тому, чтобы в бою не щадить ни сил, ни крови своей, ни самой жизни, окружать и громить вражеские войска.
Обращаясь к воинам фронта, Военный совет отмечал:
«Боевые друзья! В боях с врагами вы показали величественные примеры отваги, мужества и героизма. Грудь многих из вас украшена орденами и медалями. Около тысячи бойцов, сержантов, офицеров и генералов нашего фронта удостоены высшего звания — Героя Советского Союза. Вы разгромили врага на Дону. Вы разбили фашистские дивизии под Белгородом. От Дона до Днепра вы победно прошли сквозь пламя и лишения войны. Вы героически форсировали Днепр и подошли к стенам великого Киева».
Военный совет призывал воинов окружать вражеские войска, громить и брать их в плен. Тех, которые не сдаются, беспощадно уничтожать, всех до одного.
Наступление на Киев началось ударом с севера на юг в обход города с запада. Этому событию фронтовая газета посвятила весь номер. «В бой, товарищи, в бой, богатыри Днепра! Освободим родной Киев от фашистских захватчиков!» — призывала она. В передовой статье «За Киев!» говорилось о бессмертных подвигах героев Москвы, Сталинграда, Воронежа, Курской дуги, днепровской переправы. Теперь разгорался бой за Киев — сердце Украины. Через древний Киев пролегала дорога победы. Через Киев должны были пронести советские воины священное знамя свободы, знамя великого Ленина!
Решительный штурм вражеских укреплений, расположенных непосредственно у Киева, должен был начаться на рассвете 5 ноября при активном содействии авиации, танков, артиллерии и минометов.
Тревожно-радостной была та последняя ночь перед наступлением. Советские воины, не смыкая глаз, с болью в сердце, с надеждой и верой в победу обращали свой взор в сторону Киева. Город горел. Все небо над ним было багровым от пожара. Гитлеровцы, чувствуя, что им не удержать города, решили его сжечь. Пламя над столицей Украины высоко поднималось в небо. В ночных сумерках виднелись очертания Софийского собора, силуэт Дома Украинского Советского правительства, прямые улицы столицы…
Военный совет фронта в специальном обращении к войскам призывал поспешить на выручку киевлянам.
«Дорогие товарищи красноармейцы, сержанты и офицеры! — говорилось в обращении. — Большая честь выпала вам. Родина, советский народ требуют нанести сокрушительный удар по врагу, сломать оборону противника, разгромить гитлеровских разбойников и освободить от фашистских захватчиков родной Киев.
Товарищи! Перед нами Киев — мать городов русских, колыбель нашей Родины. Здесь много веков тому назад зародилась наша могучая Русь. Здесь с оружием в руках отстаивали от врага свободу и независимость русского и украинского народов наши отцы и матери, наши деды и прадеды.
Веками рос, развивался и креп прекрасный Киев — центр политической и культурной жизни свободного украинского народа — народа Богдана Хмельницкого и Тараса Шевченко. Фабриками и заводами, театрами и институтами, школами и садами украсился Киев за годы Советской власти.
И вот наш родной исторический город — столица Советской Украины — уже более двух лет находится в кровавых лапах… Уже 25 месяцев фашистские разбойники издеваются, грабят и убивают мирных советских граждан, сжигают и уничтожают киевские фабрики и заводы, прекрасные здания и зеленые улицы, глумятся над памятниками и могилами борцов нашей священной земли.
Дрожь пробегает по телу, кровью обливается сердце, неугасимая ненависть горит в груди от этих злодеяний гитлеровцев.
К героическим подвигам, к самоотверженности в бою призывает нас великий Киев.
К мужеству, к отваге и храбрости призывает нас многомиллионный советский народ.
Могучей, неодолимой лавиной идет наступление Советской Армии по всему фронту, от Балтийского до Черного моря. Уже освобождены города Мелитополь, Днепропетровск, Днепродзержинск, Смоленск, Невель. Ведутся успешные бои за Витебск, Советскую Белоруссию, Кривой Рог, Каховку, Перекоп, Крым, Одессу.
Освободим же и мы наш родной исторический город Киев от фашистских варваров и людоедов».
При наступлении на Киев нашим войскам необходимо было прорвать глубокоэшелонированную оборону противника и сломить сопротивление отборных гитлеровских войск. День и ночь артиллерийские разведчики изучали вражеские укрепления и вели пристрелку своих орудий по выявленным целям.
В один из этих горячих дней я попал к артиллеристам, которыми командовал Шилин, и стал свидетелем его необычайного подвига.
Темной ночью лейтенант Шилин — начальник разведки артиллерийского подразделения — с несколькими наблюдателями и радистами поплыл на лодке вслед за пехотинцами через Днепр. Обнаружив подход десанта, противник открыл огонь. Разбитая снарядом лодка начала тонуть. Шилин бросился в воду и вместе с уцелевшими бойцами поплыл к полыхавшему огнем правому берегу. В рядах пехотинцев он штурмовал вражеские укрепления.
Вечером фашисты предприняли контратаку. В критический момент Шилин вызвал огонь нашей артиллерии на себя, но сам чудом остался жив. Важный в оперативном отношении плацдарм был удержан.
За этот подвиг Афанасию Петровичу Шилину было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. Кстати сказать, в марте 1945 года за героические подвиги в боях при освобождении Польши его наградили второй медалью «Золотая Звезда».
Пока артиллеристы делали свое дело, саперы тем временем в буквальном смысле прощупывали каждый сантиметр местности перед передним краем, стремясь раскрыть тайны минных заграждений врага и подготовить проходы для пехоты и танков. Связисты еще раз проверяли радиостанции и проводные телефонные линии. Стрелковые подразделения готовили в траншеях и окопах ступеньки, чтобы удобнее было подниматься в атаку. Танкисты находились в машинах, ожидая сигнала к наступлению.
…Лишь только забрезжил рассвет и стали заметнее контуры близлежащих деревень, воины 167-й дважды Краснознаменной Сумской стрелковой дивизии генерал-майора Мельникова при поддержке танкистов 5-го гвардейского танкового корпуса генерала Кравченко поднялись и с криком «ура» пошли на врага. Уже к 8 часам утра они овладели важным пунктом обороны противника и с ходу вышли на шоссейную магистраль.
Советское командование спешило. Дорог был каждый час, каждая минута. Тяжелое, тревожное чувство волновало каждого: успеем ли? Что, если, пока идет бой, гитлеровские изверги сожгут город, повесят и расстреляют еще тысячи киевлян? Вот почему советские воины, не отдыхая и не останавливаясь, стремительно продвигались вперед. В этом бою пехотинцы, как никогда, действовали решительно и быстро. Они уверенно шли за танкистами, мужественно и умело пробивали вражеские укрепления.
— Как бы гитлеровцы ни сопротивлялись, на этот раз им не устоять перед нашим напором, — ответил командир танкового корпуса генерал Кравченко, когда я спросил его о перспективе нашего наступления.
Впервые с Андреем Григорьевичем Кравченко я познакомился на Курской дуге. Большие ясные глаза, статная, атлетическая фигура, быстрые и целеустремленные движения вполне соответствовали его смелым и решительным действиям. В корпусе, кажется, не было ни одного танкиста, который бы не знал своего командира в лицо и не относился бы к нему с большим уважением. Не раз Андрей Григорьевич вместе с рядовыми танкистами принимал участие в прорыве вражеских укреплений, ходил в атаки, совершал дерзкие рейды по тылам противника.
И вот сейчас, находясь вместе с ним на наблюдательном пункте (таковым нередко служил его танк), я почувствовал, как огромная воля и убежденность командира корпуса в победе передавалась подчиненным через офицеров к рядовым. Его суждения, предложения и советы были всегда обоснованными и убедительными. С ним приятно и полезно было говорить. В любой, даже самой сложной боевой обстановке, генерал Кравченко никогда не торопился, спокойно оценивал положение, принимал разумные решения и стремился провести их в жизнь. Таким он запомнился мне навсегда.
Пятого ноября передовые советские подразделения вступили в предместье украинской столицы. В это время 180-я и 240-я стрелковые дивизии генерал-майора Ф. П. Шмелева и полковника Т. Ф. Уманского подверглись сильной контратаке противника, предпринятой им с левого фланга, от берега реки. Десятки танков пустили гитлеровцы на наши боевые порядки. Но стойко встретили контратакующего враги советские воины. Командиры батарей старшие лейтенанты Ищеев и Новопашин, а также истребители капитана Кузнецова быстро выкатили орудия на открытую позицию и открыли губительный огонь.
Первым поджег фашистского «тигра» сержант Чуриков. Потом он подбил еще одного. Гитлеровцы попятились в лес и, разделившись на две группы, снова пошли в контратаку. Лейтенант Стародубцев лично встал на орудие, и с первого выстрела поджег неприятельский танк. Две машины уничтожили сержант Бреев и наводчик Зелевдинов. Четыре танка подбил сержант Сальников. В этом бою только на участке наших артиллеристов противник потерял 16 машин и откатился назад.
Но это было лишь началом ожесточенного сопротивления врага. Всю ночь гитлеровцы предпринимали яростные контратаки, стремясь нащупать слабые места в боевых порядках советских войск. К утру эти контратаки усилились и участились.
Едва успел рассеяться утренний туман, как на горизонте показалась большая группа вражеских танков. Артиллеристы моментально привели орудия к бою и терпеливо стали поджидать врага. Батарея гвардии лейтенанта Мухина первой на этом участке открыла огонь по фашистским танкам.
— Не для того мы освободили родную землю, чтобы вновь отдавать ее врагу на поругание! — крикнул гвардии сержант Еремин, посылая первый снаряд в танк противника.
Обнаружив советских артиллеристов, гитлеровцы открыли по ним огонь. Снаряды рвались вокруг орудийных расчетов, черный дым застилал все вокруг, разъедал глаза, мешал прицельной стрельбе. Но отважный расчет Еремина оставался на своем боевом посту.
Вот уже на поле боя пылали пять танков, подбитые орудийным расчетом гвардии сержанта Еремина.
Пример отважного орудийного расчета воодушевил остальных. Еще шесть вражеских танков подбили и сожгли в этом бою артиллеристы гвардии младшего лейтенанта Сабодоха. По два-три танка подбили и другие расчеты.
Дорого обошлась фашистам их вылазка. Только батарея гвардии лейтенанта Мухина уничтожила 15 машин и до 150 гитлеровцев.
В тесном взаимодействии с артиллеристами немало уничтожили фашистов воины других родов войск. Отлично поработала и наша штурмовая авиация. Она наносила с воздуха сокрушительные удары по наземным войскам гитлеровцев.
Однако противник, подтянув моторизованные и танковые дивизии, решил попытаться контратакой с юга смять советские боевые порядки. Благодаря большому численному превосходству ему удалось несколько потеснить одно из наших подразделений. В образовавшуюся брешь гитлеровцы бросили пехоту и танки.
Тем временем командование нашего фронта подготовило контрудар на флангах вражеского клина. Смело и решительно выполняя намеченный план, гвардейцы совместными усилиями танков и артиллерии нанесли фашистам серьезное поражение и отбросили их на прежние позиции.
В последующие часы гитлеровцы еще несколько раз пытались контратаковать наши части. Однако все их попытки сломить упорство и стойкость советских воинов неизменно терпели поражение.
Наши гвардейцы с упорными боями продвигались вперед.
Несмотря на сильные контратаки, подразделения дивизии генерал-майора Мельникова при поддержке танков генерала Кравченко продолжали решительно пробиваться к Киеву. Двигаясь с зажженными фарами, танки устремились по шоссейной дороге.
Автомашины с автоматчиками в кузовах также шли с зажженными фарами. Мощная ночная танковая атака подействовала на противника ошеломляюще. Боясь окружения, вражеский гарнизон, раздробленный на части и лишенный централизованного управления, стал в панике разбегаться. Дороги на Белую Церковь и Житомир были забиты исковерканной техникой и трупами фашистов.
Именно в те дни при отступлении на одной из дорог под Киевом был убит гитлеровский солдат Фриц Бах. В кармане у него нашли карточку-амулет, на которой было написано:
«Счастье будет вас всегда сопутствовать и поможет подняться вверх. Вам суждена счастливая жизнь. Но сначала вы совершите большое путешествие, которое приведет вас в чужие страны. Там вы встретите вражду, но все преодолеете и благополучии вернетесь домой. Вы сохраните бодрость до глубокой старости и будете качать на коленях своих внуков».
Фриц Бах слепо поверил, что амулет принесет ему счастье, и отправился в разбойничий поход на Россию. В январе 1943 года он оказался под Воронежем, прошел сотни километров по нашей земле. И всюду насиловал, грабил, убивал. Он помнил при этом, что у него в амулете было написано:
«Вам суждена счастливая жизнь. Но сначала вы совершите большое путешествие, которое приведет вас в чужие страны…»
Вскоре для фашиста начались черные дни. Советская Армия разгромила под Воронежем несколько гитлеровских отборных дивизий. В дневнике Фрица Баха мы находим краткие записи, которые достаточно выразительно говорят об этих днях:
«21.1.43. Отступление от позиций северо-западнее Воронежа.
25.1.43. Тяжелые бои при отступлении.
28.1.43. Обморожение северо-западнее Воронежа».
Незадачливый гитлеровский вояка попал в лазарет, потом — снова страшный Восточный фронт:
«2.9.43. Отступление в Тутино.
7.9.43. Жестокий бой за деревню. Отступление.
12.9.43. Хоронили обер-лейтенанта Фукса. Ночью спаслись с позиций бегством. Сидим в дыре. Встать! Идем назад».
А дальше записи стали еще лаконичнее:
«13.9.43. Отступление.
14.9.43. Отступление.
16.9.43. Бежим.
18.9.43. Отступление.
22.9.43. Прибыли в Киев…»
Битый «путешественник» мечтал отдышаться и прийти в себя. Однако сделать это фашисту не удалось. Советская Армия, к его ужасу, форсировала Днепр.
Четвертого октября Фриц Бах сделал свою последнюю запись:
«Большой боевой день. Ранено и убито две трети…»
Запись оборвана на полуслове. Бандит из Франкфурта-на-Майне, как и многие тысячи других гитлеровских головорезов, был уничтожен советской пулей под Киевом.
Этот дневник я прочел в подразделении майора Филиппова, когда его бойцы после прорыва переднего края обороны противника вошли в большой лесной массив. В тех условиях от каждого командира и солдата требовалась исключительная маневренность и быстрота действий. В лесу, как известно, сектор наблюдения намного уменьшается. Здесь надо действовать решительно, быстро, не давать врагу опомниться и закрепиться. Подразделение рывком вошло в усадьбу детского санатория и за полтора часа с боями преодолело расстояние в восемь километров.
Дальнейшее продвижение задержала группа гитлеровцев с танками и самоходными орудиями, которая прикрывала шоссейную дорогу. Майор Филиппов решил обойти противника и достигнуть опушки леса в районе озера, оставив фашистов в тылу. Совершив этот сложный маневр, бойцы тут же заняли оборону и подготовились к решительному штурму города. В то время батальон капитана Котельникова вел бой с противником в другой части леса. Стремительными действиями Котельников потеснил гитлеровцев на восток от наших боевых порядков и тем самым обеспечил связь подразделения с тылом.
Выставив на открытые фланги автоматчиков, подразделение Филиппова приготовилось к атаке на западную окраину Киева. Несколько позже бойцам майора Филиппова была поставлена более конкретная задача — совместно с танками и артиллерией выйти на Житомирское шоссе. Эта задача была выполнена также раньше срока.
В наступательных боях за освобождение Киева воины всех без исключения частей и соединений показали необычайную стремительность действий. Отходящему врагу ни на минуту не давали передохнуть, закрепиться на новых позициях, все время преследовали его.
О высоких темпах продвижения говорит хотя бы тот факт, что в районе населенного пункта Дегтярь противник, бросивший против одного нашего подразделения четыре зенитные батареи, так и не успел привести их в действие: они были захвачены нами, не сделав ни одного выстрела.
Стремительное наступление сыграло свою положительную роль и в том, что наши части имели незначительные потери. Наоборот, противник в бою за Киев потерял в несколько раз больше живой силы и техники. Только бойцы майора Филиппова захватили 12 зенитных и 5 противотанковых пушек, несколько десятков пулеметов и много другого вооружения, не понеся при этом почти никаких потерь.
Обо всем этом я написал корреспонденцию, которую с подвернувшимся мотоциклистом отправил в газету, и она вскоре была напечатана на первой странице.
Наиболее тяжелые бои за Киев развернулись на последнем оборонительном рубеже гитлеровцев Приорка — Пуща Водица. Они, по существу, и определили исход киевской операции. На правом берегу среднего течения Днепра этот бой начали подразделения генерала Мельникова. При активном содействии танкистов генерала Рыбалко они обрушились на оборонительную линию врага и стремительным напором сломили его сопротивление. Прорвав укрепленную полосу противника, наши части стали быстро продвигаться в южном направлении и вскоре заняли опорный пункт Святошино, перерезав таким образом шоссейную дорогу Киев — Житомир. Это лишило гитлеровцев главной артерии, по которой они подбрасывали подкрепления гарнизону города и вывозили награбленное имущество.
В образовавшийся прорыв устремились другие наши воинские части. Основные же силы дивизии в это время повернули на восток и повели наступление по шоссейной дороге непосредственно на Киев. Фашисты панически бежали в город, надеясь впоследствии удрать по юго-западным дорогам. Наше командование быстро разгадало замысел противника и приняло все меры к тому, чтобы немедленно перерезать дорогу, идущую на Фастов — Белую Церковь. Эту трудную задачу с успехом решили танкисты Ивана Игнатьевича Якубовского.
Гитлеровское командование все еще пыталось спасти свое катастрофическое положение и удержать за собой город. Оно перебросило из тыла две свежие — танковую и моторизованную — дивизии. Однако и эта попытка закончилась крахом. Наши части упредили противника и, не дав ему возможности закрепиться на заранее подготовленных рубежах, разбили его на подступах к Киеву.
Вечером 5 ноября советские танкисты и вместе с ними наши передовые подразделения ворвались на улицы украинской столицы. Одновременно с танкистами вступили в Киев и мы, корреспонденты фронтовой газеты.
Всю ночь шли ожесточенные бои в самом городе. Дом за домом, улицу за улицей очищали советские воины от гитлеровцев. Наступавшие с севера подразделения 38-й армии проникли в центр города. На угловом здании улиц Кирова и Крещатика один из бойцов мелом написал:
«24.00. Первым вошел батальон Якушева. Да здравствует свободная Украина!».
В полночь группа автоматчиков во главе с офицером Н. П. Андреевым пробилась к зданию, где до оккупации гитлеровцами Киева помещался Центральный Комитет Коммунистической партии Украины. Над домом взвилось красное знамя.
«Прорвавшись к центру города, на Крещатик, — вспоминал позже бывший командир взвода автоматчиков младший лейтенант Г. П. Саморуков, — мы в 24.00 вышли к угловому дому, у которого с фасада по обеим сторонам находились два льва. Бойцы стали делать надписи на стенах дома, на ограде и прямо на тротуаре. Сейчас трудно вспомнить, кто именно делал надписи, но мне запомнилось, что писал командир роты старший лейтенант Гуськов».
На Комсомольской площади Киева, у основания днепровских холмов и Первомайского парка — любимого места отдыха киевлян — находится ныне могила танкиста Н. Н. Шелуденко. Заботливо ухаживают за ней киевляне. Но все ли знают, кто такой Шелуденко и какой подвиг он совершил?
Гвардии старшина Н. Н. Шелуденко родился на украинской земле, в селе Лебедевка, что неподалеку от районного центра Высшая Дубечня. Еще до войны он был призван в армию и, окончив училище, стал танкистом. Это была его давняя мечта. С первых дней войны Никифор Шелуденко находился на фронте. Много трудных и опасных дорог прошел отважный танкист. Не раз бесстрашно смотрел он смерти в глаза, попадал в тяжелые переплеты, но каждый раз выходил из боя невредимым, побеждал врага. Командование неоднократно отмечало смелость и находчивость мужественного танкиста: он был удостоен нескольких правительственных наград.
И вот Шелуденко на берегу Днепра. Сюда он пришел бывалым, закаленным воином. Его путь лежал через Дон, Сейм и Десну. Теперь на очереди — Днепр.
Знакомые и милые с детства места. В канун решающих боев за Киев он побывал в родном селе, повстречался с матерью. Страшная картина предстала его глазам. Почти все село было сожжено фашистами, а имущество односельчан разграблено. Уничтожена школа, в которой Никифор учился. Куча пепла да головешек — это все, что осталось от родительского дома. Престарелая мать ютилась в наскоро вырытой землянке. Во многих семьях от рук гитлеровцев погибли близкие.
С тяжелой думой и душевной болью покидал Шелуденко родное село. Огонь священной мести жег его сердце, звал в бой. «Скорее в танк, за рычаги! Никакой пощады фашистским извергам!» — с такими чувствами, полный решимости и отваги, вернулся Шелуденко в танковую часть, которой выпала честь первой вступить в столицу Украины. И когда командир перед боем спросил, кто поведет головную машину, Шелуденко попросил:
— Разрешите мне! Киев я знаю хорошо. Я коммунист…
Сорок минут неумолчно била советская артиллерия, кромсая вражеские позиции, а потом в воздух поднялись армады краснозвездных самолетов. Вслед за ними на штурм вражеских укреплений ринулись грозные советские танки. Они сокрушали на своем пути все препятствия: давили живую силу, артиллерийские и минометные расчеты, преодолевали рвы и эскарпы, «ерши» и завалы…
Свое слово Н. Н. Шелуденко с честью выполнил. Двигаясь во главе взвода, он первым из танкистов пробился к центру города, к заветному Крещатику. Сколько раз он мальчишкой гулял по этой многолюдной и красивой улице, вдыхая запахи киевских каштанов. Теперь улицу не узнать: кругом руины, пожары, пепел. Никифору хотелось приветствовать каждый дом, каждый камень. Но, как назло, дым, горький и густой, застилал смотровые щели танка. А гитлеровцы усиливают огонь. Откуда они бьют? Куда направить машину? Шелуденко на мгновение открыл люк и высунулся наружу.
— Вправо, полный! — скомандовал он механику-водителю. — Левее, огонь!
Гитлеровцы заметили отважного танкиста, ударили из автоматов. Шелуденко успел бросить две гранаты, но сам был сражен вражеской пулей…
Потрясенные смертью своего любимого командира, танкисты с еще большей решимостью и ожесточением стали громить засевших в развалинах зданий гитлеровцев.
Вспоминая события тех дней, бывший командир роты автоматчиков 21-го стрелкового полка старший лейтенант А. Н. Храпов писал:
«Мы с группой в 28 человек шли к Крещатику со стороны Днепра. Помню, как поднимались по широкой булыжной улице. Выйдя на Крещатик, увидели, как с противоположной стороны на него вышли танки. Мы укрылись, думая, что это танки противника. Однако танки оказались нашими. Здания на Крещатике все горели. К часу ночи весь Крещатик был заполнен нашими солдатами».
Жуткая картина открылась перед нашими воинами. Всюду пылали пожары, раздавались взрывы. Гитлеровцы заминировали большое количество общественных зданий и жилых домов, многие улицы и важнейшие пути сообщения. Тысячи мин извлекли саперы из городских зданий в первый же день освобождения украинской столицы. Враг стер с лица земли гордость киевлян — Крещатик.
И вот бой стих. Через Киев следуют танки генералов Рыбалко и Кравченко. Вместе с ними идут неутомимые и вездесущие пехотинцы, саперы, связисты. Появляется артиллерия. По Крещатику, по бульвару Шевченко и Брест-Литовскому шоссе, через весь город нескончаемой вереницей движутся советские войска.
…В 4 часа утра 6 ноября столица советской Украины была очищена от фашистов. А на второй день над освобожденным городом звучала опубликованная в нашей газете песня на слова Александра Безыменского:
Освободив Киев, советские войска продолжали решительное и безостановочное наступление. Они устремились к Житомиру, Виннице, к нашей западной границе. Солдаты шли к полному освобождению советской земли от фашистского ига.
В тенистом парке, где любят отдыхать киевляне, среди зеленых дубрав, на высоком берегу Славутича высится памятник человеку, чьей кровью обагрена украинская земля. На памятнике начертано: «Герою Советского Союза генералу Ватутину от украинского народа». Фигура выдающегося советского полководца высечена из блока серого гранита. Памятник окружен розарием, и у его подножия, выложенного из плит лабрадорита и украшенного мозаикой, всегда живые цветы. Слева и справа от памятника — могилы воинов-героев, погибших в боях за свободу и независимость нашей Родины.
В ноябре 1958 года в ознаменование 15-летия освобождения Киева от немецко-фашистских захватчиков в районе села Новые Петровцы, там, где в 1943 году размещался командно-наблюдательный пункт штаба 1-го Украинского фронта, был открыт для посещений памятник — музей освобождения Киева. Его монументально-архитектурная композиция увенчана статуей воина с автоматом в руках, устремленного вперед, на запад, и олицетворяющего собой победную поступь Советской Армии в боях за честь и свободу нашей многонациональной социалистической Отчизны.
Около тридцати лет прошло с тех пор, как отгремела ожесточенная битва на Днепре. После Сталинграда и Курска форсирование Днепра и освобождение столицы Украины является выдающейся победой Советских Вооруженных Сил во второй мировой войне. Благодарные киевляне, вся Украина, весь наш народ свято чтут память о бесстрашных воинах Советской Армии, освободивших украинскую столицу от немецко-фашистских оккупантов. На живописных холмах по-над Днепром открыт большой парк Вечной славы, и на могиле неизвестного солдата воздвигнут памятник участникам Великой Отечественной войны. У двадцатишестиметрового гранитного обелиска в центре бронзового венка горит вечный огонь. Он будет гореть всегда, во все времена. И, подобно этому огню, никогда не погаснет память о тех, кто отдал свои жизни ради Отчизны, ради счастья грядущих поколений. Они завещали живущим быть бдительными на земле. Смертью заслужив право требовать это, они погибли, чтобы жили мы, чтобы вечно жила наша великая Родина-мать.
Третий день осенний воздух и подмороженную воронежскую землю рвали снаряды. Пятна осенних листьев под сапогами и пятна крови почти не отличались друг от друга. А высота еще была не наша.
Такая живописная в мирное время, сейчас эта высота стала смертоносной: противник властвовал над немалым пространством. Мы были как бы обнажены и взяты на прицел. И горько становилось Виктору Колесову оттого, что он, именно он, комсомолец Колесов, не мог ничего придумать. Не раз, не два находил он выход там, где все становились в тупик, не раз побеждал тогда, когда его считали уже погибшим. Но в этот раз, перед этой высотой…
В минуту затишья он развернул армейскую газету. И зябко стало от прочитанных строк:
«В районе Сталинграда продолжались ожесточенные бои… После сильной артиллерийской и минометной подготовки противник силами пехоты и танков вновь атаковал наши позиции в районе заводов…»
Взгляд впился в вечернее сообщение Совинформбюро от 26 октября 1942 года:
«В районе Сталинграда наши войска отбивали атаки танков и пехоты противника».
Ага, отбивали! Отбивали! И, как бы ободряя читающего скупыми строками, газета писала:
«В районе Воронежа, на западном берегу Дона, бойцы подразделения лейтенанта Каныгина ворвались в окопы противника и закрепились в них».
Ну да! Ну, конечно, ворвались! Это Клим Каныгин. Вместе они кончали школу лейтенантов. И закрепились! Они смогли! А мы?..
Он прочитал о боях в Африке… И опять на него дохнуло неотвратимой грозой войны, охватившей мир.
Мировая война!
И от того, как он, Виктор Колесов, будет сражаться на своем участке, зависит исход этой мировой войны…
Ночами, когда на минуту стихала вражеская артиллерия, проступали иные звуки: сурово гудел северо-восточный ветер в ближней роще. Казалось, и роща осуждала Виктора за медлительность.
Вчера Виктор поразился: в канаве увидел цветок колокольчик. Живой лежал он и цвел, хотя его почти засыпала листва. Прозрачное бледно-фиолетовое пламя выбивалось из-под палых листьев клена и ясеня…
И сейчас из-под листвы отгоревших раздумий, из-под завала огорчений и тревог, подобно колокольчику, проступало еще неосознанное ощущение вечности, новизны и яркости жизни. Это никак не вязалось ни с тяжким положением на участке всего батальона, ни с тем, что снова засвистели немецкие мины, ни с тем, как озабоченно и зло посматривали его бойцы на высоту.
Враг подтянул подкрепление, усилил огонь артиллерии и минометов. Наши бойцы вынуждены были залечь. Но, странное дело, вопреки всему в душе Виктора зрела и зрела решимость.
И когда его вызвали в штаб батальона, он пошел так, словно именно его и только его и должны были вызвать. Еще не доходя до землянки, Виктор уже знал, зачем его вызывают, был рад и готов ко всему.
— Лейтенант Колесов явился по вашему приказанию, — с некоторой даже щеголеватостью отрапортовал он комбату. И тот, человек вдумчивый и строгий, посветлел, почувствовал настроение этого славного парня. Ведь за минуту до его прихода комбат сказал своему замполиту:
— Согласен с тобой! У Колесова определяющее качество — упорство! А это многого стоит. И его любят солдаты, и верят, и, сам слышал, даже гордятся, хотя среди них есть и такие, которые ему в папаши годились бы…
Комбат усадил Виктора на патронный ящик, сел около, положил руку ему на плечо и задумался. Виктор пытливо всматривался в карту, разложенную на только что сколоченном столике. Пламя коптилки, сооруженной из стреляной гильзы, покачиваясь, обрисовывало мальчишеское лицо Виктора, его вовсе и не волевой подбородок, чуть припухлые губы, и трудно было поверить даже здесь, на войне, что этот юноша — самый меткий, самый хладнокровный пулеметчик, что он лично из своего «максима» сразил сотни гитлеровцев…
— Твои места? — и комбат совсем как-то мягко посмотрел на Виктора и вздохнул.
Виктор кивнул, почему-то опять вспомнил колокольчик в канаве и повернул ясное лицо к комбату.
— Так вот, Колесов, — и комбат левой рукой провел по губам, которым трудно было выговорить то, из-за чего Виктора вызвали в штабную землянку…
— Задание? — и Виктор встал.
— Задание! Садись, садись… — и опять рука комбата легла на плечо Виктора: — Очень важное… И только ты можешь. Говорят, нет незаменимых. Нет, есть незаменимые. Люблю тебя, как сына, ценю, а заменить некем. Или ты выполнишь, или никто…
За стенами землянки взорвалось несколько мин, загремели орудия, пламя коптилки испуганно заметалось. Комбат объяснил Виктору задачу, потом сказал:
— Сколько нужно, столько бойцов и бери. Как сочтешь нужным решить задачу, так и решай. Все в твоей воле.
Да, в его воле было ночью самому пойти в разведку. Он медленно полз к линии вражеской обороны… В его воле… Сбить противника с высоты, закрепиться на ней… Виктор работал локтями, руки его часто касались осколков, усеявших подножье высоты, мягкая трава гладила его лицо и пахла дымом, Октябрем и Родиной, и отчего-то щемило в груди. А руки и ноги делали свое дело, уши сторожко ловили ночные шорохи.
В четыре кола проволочное заграждение. Он пополз вдоль проволоки. «Вот один проход. Заминирован. Наверно, оставлены для своих контратак. Хорошо, что дают ракеты, все-таки смогу получше рассмотреть… Вот еще, да, да — еще проход. Ох как близко ракета!.. — Он прижался, втиснулся в высокую густую траву, по которой совсем недавно ходил на прогулку… — Не о том, не о том надо думать. Вот еще проход. Да, значит, все три заминированы, и заминированы ловко… Умеют немцы воевать. И как хитро построили окопы», — думал он, пользуясь каждой вспышкой ракет, чтобы запомнить расположение немецких окопов.
Еще в школе учитель по литературе учил развивать зрительную память. «Не раз жизнь устроит вам экзамен, и не раз выручит вас зрительная память» — эти слова тогда были восприняты несерьезно. Но сколько раз в боях и походах Виктор повторял их бойцам! Ведь и сейчас от того, как он все запомнит, зависит исход еще не начавшегося штурма и его, Виктора, жизнь…
Вернувшись, в темноте построил он взвод. Бойцы сливались в одну массу, лиц не было видно, но Виктор знал каждого, знал даже их биографии, знал, о чем пишут и как живут родные каждого бойца. И сейчас, стоя перед бойцами, он очень неторопливо подбирал слова.
— Глухов! Это твои ведь места?
Взвод в ответ сомкнулся еще теснее. А Глухов, стоящий в третьей шеренге, кивнул. И хотя никому не видно не только его кивка, но и его самого, Глухов был уверен, что командир взвода видит его. И правда, сразу же после его кивка лейтенант Колесов еще более сердечно продолжал:
— В казаки-разбойники небось гоняли здесь, на этом пригорке.
По суровым лицам скользнула улыбка. И ее не было видно. Но по тому, как весь взвод, точно один человек, переступил с ноги на ногу и вздохнул, лейтенант понял, что говорит правильно, хотя это не предусмотрено никакими уставами. Здесь высшим уставом был устав предстоящего штурма, почти неминуемой гибели. И, назвав смертную высоту пригорком, командир взвода как бы заранее подчеркнул непрочность немецких позиций, хотя они были крепки.
— Так вот, Глухов, — все так же неторопливо продолжал лейтенант, — надо будет сыграть в казачки-разбойнички, потому что этот пригорок мы сейчас возьмем. Пусть твое отделение проверит автоматы и впрок запасется противотанковыми гранатами. Вашу штурмовую группу поведу я, а вот первое и третье отделения… — И командир взвода уже перешел на деловой, рабочий тон, внушая своим голосом, словами, манерой отдачи приказа твердую уверенность в благополучном исходе боя.
Два отделения по его приказу должны были наступать с флангов. Командирам отделений лейтенант Колесов подробно, метр за метром; кустик за кустиком, бугорок за бугорком объяснил путь продвижения, посоветовал, в какой воронке лучше затаиться, предупредил, откуда могут взлететь ракеты, откуда могут вести скрытное наблюдение за подползающими фланговыми группами.
— Все понятно?
— Понятно, товарищ лейтенант!
— Повторите!
Когда оба командира отделения повторили, он приказал им точно объяснить каждому бойцу его задачу.
Убедившись, что каждый боец совершенно ясно представляет свою задачу, лейтенант Колесов со своим любимым «максимом» возглавил штурмовую группу.
В полночь пулеметчики начали свой путь ползком. Не зря только что «муштровал» их лейтенант. Пригодились и трава, и каждый куст, и каждая воронка.
Командир взвода уже подполз к центральному проходу, посмотрел на часы. Двадцать минут после полуночи. 0.20. 0.25. Все тихо. Эти пять минут были контрольными. Раз нет никаких сигналов от фланговых групп прорыва, значит, все на местах. 0.26…
— Огонь! — крикнул лейтенант Колесов.
И одновременно в трех местах в три прохода полетели наши гранаты. Они взрывались вместе с вражескими минами, взрывались, освобождая путь бойцам.
— Ура! — И сквозь еще не рассеявшийся дым, во тьме, оглушенной внезапными дерзкими взрывами, по трем проходам ринулись к высоте пулеметчики.
Бегущий во главе своего отделения младший сержант Алексей Глухов увидел, как немецкий пулемет заговорил из-за двугорбого бугра. Он бил как раз с седловины этого бугра. Сколько раз случалось в детстве, играя в казаки-разбойники, босой Алешка Глухов скрытно подбирался к этому «верблюжонку» днем. Теперь же ночью он первый кинулся, первый достиг седловины и не просто бросил, а перебросил гранату через бугор, чтобы она угодила в углубление, в котором только и мог закрепиться вражеский пулеметчик.
Этот взрыв гранаты и оборвавшийся голос пулемета подхлестнули растерявшихся и уже пятившихся гитлеровцев.
Вот уже Глухов оказался там, куда только что перебросил гранату. Вот он развернул немецкий пулемет и начал косить убегавших…
А лейтенант Виктор Колесов уже перебегал от одного трофейного пулемета к другому. Он поставил своих пулеметчиков к этим исправным действующим пулеметам.
— Сейчас опомнятся и пойдут в контратаку! — на бегу пояснял он, а сам уже оказался около двух трофейных минометов. — Так, и это в дело! Спасибо, что и сорок ящиков патронов оставили — будет чем обороняться. Ну как пригорок, а? Глухов, как пригорочек? — и, уже лежа у своего «максима», он встречал огнем контратакующих.
Когда первая контратака была отбита, бойцы стали глубже врываться в землю.
А с самого рассвета гитлеровцы снова устремились к высоте. После восьмой дневной контратаки, потеряв до батальона пехоты, враги оставили надежду штурмом вернуть высоту.
— Спасибо! Спасибо, лейтенант! — сказал по телефону комбат. — Вижу, вижу, что высота твоя. Рад, что жив! А какие у тебя потери?
— Семь раненых.
— Продержишься до вечера?
— Продержимся!
— Ну, добро! — И комбат, выйдя из землянки, глянул на высоту, перевел взгляд на безмерные дали, еще находившиеся в руках противника, помрачнел. Сколько будет еще таких безымянных высоток, сколько таких штурмов, сколько крови и смерти, прежде чем они сбросят врагов с родной земли, как сбросили их ночью с этой высоты…
Удобно на броне танка идти в атаку. Она прохладна и, когда кладешь руки на темную, чуть шероховатую сталь, успокаивает. Танк вынырнул из рощи. Роща темна. Облетела почти вся. Редкие звезды, как листья, висят на обнажающихся ветвях.
Вот грозная машина набирает скорость, и ночная звезда зависает на стволе орудия.
Рядом с Виктором Колесовым — Дышко и Лихачев. Опытные автоматчики. Он видит их смутные черты, их автоматы.
Обо всем сказано. Сказано коротко, строго и ясно: немцы переправились через Дон, весь день атаковали наши позиции, а сейчас Виктору Колесову поручили «новую высоту» — разведку на танке, может быть, разведку боем. Дышко и Лихачев на всякий случай придерживают ящик с гранатами, который втащили на броню: разведка разведкой, а без боя не обойтись.
Танк развивает большую скорость. Покачивает лейтенанта на «стальной высоте». Надо разведать расположение и огневые средства противника. Это значит: ночью увидеть их в действии. Ну, а если превратить разведку, даже разведку на одном танке — в бой! Ведь ночью особенно не разберешь — сколько машин атакует.
Колесов сосредоточенно думает: «Успеет ли наша пехота изготовиться, если мы на танке сумеем ворваться в расположение врага?»
Дело отчаянное. Но иного пути нет. Надо, надо ворваться!
— Ты ведь левша, — в ухо кричит Колесов Дышко.
Дышко кивает. И показывает гранату, зажатую в левой руке.
— Лихачев, обеспечишь справа!
Лихачев что-то кричит в ответ.
Энергия мчащегося танка вливается в людей, прильнувших к броне.
Виктору чудится, что и он не в гимнастерке, а в броне, он сейчас неотделим от мощи танка.
Главное — не теряться.
Они двигаются все быстрее, навстречу стали, огню, неизвестности. Как покажет себя механик-водитель Георгий Кылымник?
Правда, командир танка лейтенант Матвей Окороков сказал:
— Ребята, Георгий не подведет. Он сквозь сталь чувствует, кто у него на броне. Только держитесь, когда ворвемся, крутиться придется, как чертям на сковородке.
А радист Степанчук только пожал руки всем: Виктору, Дышко и Лихачеву.
Танк мчится, а слова эти оживают, это рукопожатие еще продолжается. И поди пойми, что решает исход боя: силой наполняют и Колесова, и его автоматчиков недавние взгляды танкистов.
Ночь! Темна, черна! Глянул в небо, а его нет: ни звездочки. И вдруг ракета.
И танк с ходу врывается в расположение противника: Колесов при вспышке ракеты видит, как стремительно разворачивают против них противотанковую пушку, и его граната точно летит в цель.
Главное — не теряться!
Танк утюжит окопы. Георгий ставит его так, что другая противотанковая пушка не может ударить: попадет в своих, а в это время слева поражает ее гранатой Дышко и хватается за автомат. А Лихачев «обеспечивает справа». Хорошо «обеспечивает»: уже отправил на тот свет третью противотанковую. Лихачев так увлекся, что на резком развороте, если бы не поддержал его Виктор, слетел бы и попал в лапы гитлеровцев.
Еще одну, четвертую, пушку просто придавил Георгий танком.
Потом он взял влево, к самому Дону. Фашист вырвал запал из гранаты и замахнулся, но пули Колесова перебили ему руку.
Танк развернулся, и Виктор не увидел, а только услышал, как враг подорвался на своей гранате.
Танк проутюжил окоп, но, едва миновал его, как оттуда высунулась рука с гранатой.
И снова пули Колесова уберегли танк.
Окопы. Траншеи. Откатившаяся каска. Переломанный автомат, смятый лафет. Вздыбленная земля. Все вращается от бешеного движения танка. Пули звякают о броню и рикошетом разлетаются по сторонам. Танк разведчиков и вправду крутится, как черт на сковородке. Он — неуловим.
«А как там наши? — вспыхивает в мозгу. — Как пехота?»
Но уже справа — гаубицы.
Теперь втроем кидают гранаты в гаубицы. Не теряться!
Сквозь рев моторов доносится:
— Ур-рра!
Ураганное «ура!» Русское «ура!» Кажется, его слышат и в танке: танк утюжит окопы у берега, гремят гранаты по третьей гаубице.
И танк разворачивается, а пехота наша в ночной атаке уже сбрасывает врагов в Дон…
— Мы здесь! Но замаскироваться надо так, словно здесь нас нет, ни одного, — приказывал Колесов пулеметчикам, выдвинув их на фланг, чтобы огнем поддержать наступление пехоты.
Наступление должно было начаться через несколько минут.
За эти минуты пулеметные гнезда еще глубже ушли в землю высотки.
— «Высотники», — пошутил рядовой Рудник, — то они с Дышко и Лихачевым на верхотуре — на танке, то вон на той высоте, а теперь мы все вместе здесь окопались.
Лейтенант улыбнулся. Он всегда старался перед боем не только сосредоточить внимание бойцов на грядущем сражении, но и шуткой, прибауткой, улыбкой вернуть им доброе расположение духа, потому что война — работа, тяжкий, адский труд. И тут необходимы какие-то минуты отдыха. Вот почему он и сейчас сперва шутил, а потом предупредил:
— Вы фильм «Чапаев» видели? Так вот, если нашим удастся опрокинуть гитлеровцев и погнать их к высоте, приказываю не стрелять, не стрелять до тех пор, пока они не подкатятся вплотную. Пока я первый не начну…
Сперва противник ожесточенно огрызался огнем, ни на шаг не сходя с позиций.
Первые атакующие уже подбегали к вражеским окопам, прыгали в них. Завязалась рукопашная в окопах.
Пулеметчики напряженно следили за ходом атаки, нервно поглаживая пулеметные ленты и словно бы чего-то ожидая. И действительно, новая лавина атаки хлынула и опрокинула противника. Вражеские солдаты еще прикрывали отход своих, а основные силы гитлеровцев покатились назад по лощине к высоте, где ждали их наши пулеметчики.
Виктор Колесов видел, как в коротких яловых сапогах, с засученными рукавами бегут они, топчут нашу землю. Впервые он физически ощутил боль нашей земли, наших трав, наших листьев, истязаемых сапогами чужеземцев. Следовало сосредоточиться на бое, на точном расчете. И наверно, какой-то частью своего сознания лейтенант Колесов все это делал точно и привычно, но главная его забота была пронизана этой впервые прочувствованной болью, тоской оскорбленной Родины.
Когда он бросал гранаты, когда стрелял из пулемета, когда бежал по земле, он ни разу не задумывался о ней. Но вот так близко, при свете утреннего октябрьского солнца впервые видел он, что топчут, топчут, как живое, родное, дорогое ему существо, топчут землю. И его душа как бы переселялась в каждый лист, в каждую травинку, в каждый метр поруганной земли. И казалось, что сапогами по его сердцу идут, бегут палачи.
Это сострадание к своим просторам всколыхнуло гнев, и он схватился за рукоятки пулемета и чуть было не нажал на гашетки, но краем глаза увидел, что и Глухов и Рудник вот-вот откроют огонь и погубят дело: обнаружат себя.
«Не стрелять!» — хотел крикнуть он вопреки своей жажде стрелять и стрелять.
— Не стрелять! — прошептал он.
Наверно, его и не услышали. А он замер от страха, что кто-нибудь не выдержит и начнет.
Враги накатывались. Это уже не далекая бесформенная масса: уже видны носки сапог, вымазанные в грязи, видны медали, пуговицы, погоны, видны закушенные губы и расширенные напряжением жесткие глаза.
Еще секунда — и будет поздно!
И тут Виктор нажал на гашетку.
Вся высота резанула пулеметным огнем.
Стреляные гильзы отскакивали в сторону, и, подобно этим гильзам, начали валиться на землю тела врагов.
Пулемет Колесова смолк, и тут же онемела вся высота.
Видимо решив, что патроны у пулеметчиков кончились, новые ряды кинулись на высоту. Впереди, почти касаясь друг друга локтями, с пистолетами в руках бежали два офицера. Они почти вплотную добежали до бруствера, когда пулемет Колесова снова заговорил…
После боя, проходя мимо убитых вражеских солдат, Колесов впервые пристально посмотрел на этих двух офицеров, сраженных им почти у самого бруствера.
Солдаты подносили трофейные винтовки, подтягивали станковые пулеметы, отбитые в этой атаке, тащили патронные ящики. А Виктор смотрел на молодые лица офицеров. На них не отражалось сейчас ни злобы, ни отчаяния. Они были, наверно, ровесники Виктора. И ему стало страшно, что за несколько лет фашизм смог, подобно раковой опухоли, разъесть души этих молодых людей, фашизм смог вложить им в руки оружие, сумел бросить их на наших мирных людей и, наконец, заставил их умереть. Во имя чего? За что? Позорная смерть на чужой земле. «Виноваты и они, да, они получили свое, — думал, отходя от убитых и принимаясь за повседневные дела, Виктор. — Но главные виновники еще далеко. Сколько надо будет силы, чтобы дойти и отомстить за все. Сколько раз еще придется убивать во имя жизни!..»
— Лейтенанта Колесова в штаб батальона! — донеслось до него.
Приближался новый бой…
Выстрел! Выстрел! Еще! Еще!
Ракета!
Ночь исчезла: земля светилась, выпячивая живые бегущие мишени.
Автоматные очереди! Трассирующие пули над шлемофоном, над окровавленной головой, над разорванным комбинезоном. Три человека. Ракета высветила их с такой отчетливостью, а вторая ракета так повисла над ними, что гитлеровцы, настигавшие наших танкистов, замедлили бег: не уйти, не добежать этим обреченным. Сейчас их скосят, срежут, срубят.
— Быстрей! — задыхаясь от бега, крикнул Матвей и взмахнул правой рукой, как бы подтягивая за собой Георгия и Алексея. — Быстрей!
Конечно, быстрей! Только быстрей! Ведь они вырвались на нейтральную зону, они должны добежать до своих!
Очередь из автомата прожгла ночной воздух над правой рукой Матвея. Он ощутил на миг огненное дыхание смерти. А Георгий упал лицом вперед.
Матвей и Алексей остановились, а гитлеровцы ускорили бег.
— Живыми, живыми их взять! — долетело до Матвея, знавшего немецкий язык. — Только живыми!
Матвей и Алексей одновременно приподняли друга.
— Простите, ребята, споткнулся! — проговорил Георгий.
Вперед, вперед! А ноги еле передвигаются. Еще несколько секунд, еще секунда, и все трое рухнут. Это было как во сне, точно в эти предсмертные мгновения Матвей увидел себя и своих друзей со стороны, увидел их замедленные усталостью, беспомощные движения, увидел эту летнюю простреленную и ослепленную ненавистью и ракетами ночь, эту истерзанную шрамами траншей и язвами воронок нейтральную полосу, увидел преследователей, тоже усталых, перепрыгивавших через траншеи, огибающих воронки, стреляющих на бегу.
Теперь свои позиции казались недосягаемо далекими, где-то там, по ту сторону жизни, куда надо и добежать самому, и любой ценой дотянуть друзей. По ту сторону… Уже не соображая, в отчаянии Матвей сорвал с себя шлемофон и швырнул его оземь, точно земля виновата в том, что ее кромсали минами и снарядами, в том, что сейчас эти трое тянули по ее лицу три кровавых следа.
— Ложись! Граната! — и самый близкий из настигавших гитлеровцев первым распластался на земле, приняв шлемофон за гранату. За ним упал еще один. Но сзади прохрипели по-немецки:
— Трусы! Идиоты! Это же шлемофон!
Не трусы, не идиоты! Преследователи уже вскочили на ноги и забегали вперед, отрезая танкистам путь к своим. И все же еще несколько секунд у смерти выиграно! Несколько секунд, несколько шагов.
И тут с нашей стороны ударил «максим». Не от немецкой пули, так от своей, и за несколько десятков метров от своих! Обидно.
Но пусть, пусть, лишь бы не от вражьей! Матвей на миг полуобхватил друзей, последний раз ободряя. Но Георгий и Алексей осели от усталости и от потери крови, и рядом с ними упал и Матвей. Плотно прижались они к мокрой раненой шершавой щеке ночной земли.
И все поплыло, закачалось, закружилось. Кажется, смолк и «максим»…
А еще недавно все было исполнено торжествующим гулом наступления. И летние листья тысячами ладоней махали вслед атакующим. И, точно листья, красные флажки на штабной карте передвигались на запад. И танк Матвея Окорокова наматывал на траки гусениц горящие пыльные километры. Механик Георгий Кылымник, прищурившись, вглядывался сквозь смотровую щель в проползавшие дома, кирхи, мосты и магазины. Огромные стекла распадались на тысячи слепящих солнц. Брошенные пушки, патронные ящики, скособоченные взрывами чужие грузовики — все это росло, сгущалось, все говорило о нарастающем темпе наступления. И механик Георгий Кылымник забывал об усталости, точно рычаги управления были невесомы.
Даже забыл октябрь 1942 года и бои на воронежской земле.
И когда на этом заранее подготовленном рубеже немцы встали неколебимо, когда линия их обороны заставила наши части остановиться, экипаж Матвея Окорокова решил, что мы «не остановились, а приостановились, набирая силы для нового прыжка». Примерно так и сказал радист Алексей Степанчук.
— Интуиция у тебя! — пошутил Матвей, когда экипажу поставили задачу выйти на коммуникации врага, перехватить их и тем самым пробить первую брешь в его обороне.
— Интуиция, — поддержал командира механик Георгий, помогая пополнить запас снарядов перед выходом на задание.
— Интуиция? — И радист Алексей, точно впервые в жизни, стал рассматривать недра их стального дома. Глаза скользили по лицам друзей, по стенам. Сколько здесь пережито, сколько раз выручал их из беды этот стальной мчащийся дом, грудью своей защищая их сердца. А сколько раз выдержка и ловкость механика Георгия спасала танк: Георгий за какое-то мгновение до вражеского выстрела так разворачивал машину, что снаряд или вовсе пролетал мимо, или только по касательной задевал броню.
А Матвей — их командир, как он точно отдавал приказы! Что и говорить, сжились с металлом, теперь это уже не просто танк, теперь это воистину стальной дом, освященный воспоминаниями, крещенный огнем и свинцом. Все они трое, если бы оказались вне танка, могли бы из разноголосого рева танковых моторов отличить, выделить басовитый, натруженный говор своего «трудяги». И сейчас сперва радист, а вслед за ним и командир и механик так оглядывали танк, точно вопрошали: «Не подведешь?..»
От летнего солнца потеплела броня. А кажется, что согрели ее они трое. Неожиданные воспоминания осаждают танкистов, будто вовсе они и не танкисты, а просто мирные парни.
Матвею вспомнилась девушка, обещавшая ждать, так, точно именно от ее ожидания, от ее верности зависит его жизнь и смерть…
Георгий вспомнил предвоенное лето, колосья пшеницы, лицо матери, ее удивительно доброе лицо, ее мягкость…
Алексею представилось, что он сидит на берегу под раскидистой липой и удит, у него две удочки самодельные. От жары нет-нет да и сорвется на голое плечо капелька сока с дерева… Поплавки замерли…
А между тем танк уже в пути. Между тем именно интуиция и только интуиция помогает трем танкистам.
В густом предрассветном тумане сквозь передний край прошли они так неторопливо, что не встретили никакого сопротивления. Встречные деревни предусмотрительно обходили стороной: теперь уже танк был один.
По данным нашей разведки, оставалось еще пройти две деревни, чтобы достигнуть основного оборонительного рубежа. Однако перед первой же деревней вся земля была изрыта траншеями, окопами, опутана колючей проволокой в три ряда. Еще влажные от утреннего тумана, кое-где мерцали немецкие каски, всюду, на всем зигзагообразном протяжении вражеских траншей нервно суетились солдаты. Вот по пояс из траншеи высунулся офицер, и первый луч солнца, ударившись о его крест, отпрянул и кольнул глаза Матвею.
Появление нашего танка было столь неожиданным, что высунувшийся по пояс из траншеи офицер так и замер с открытым ртом, забыв произнести какую-то команду.
Между тем Георгий уже на полной скорости ринулся вперед, прорывая завесу колючей проволоки, утюжа окопы и траншеи. Матвей вел огонь, расчищая путь стальной громаде.
— Ворвались в деревню! Здесь начало! — успел передать радист Алексей Степанчук. — Вступили в бой! Самоходки!
И точно: ворвавшись в деревню, танк наткнулся на самоходки. Наших танкистов успели заметить раньше, чем они обнаружили гитлеровцев. И первая же самоходка круто развернулась, чтобы ударить. Тут-то и всадил ей Матвей снаряд в бензобак. Закачалось, метнулось пламя, и, обожженная страхом, вторая самоходка нырнула за дом. Лишь конец длинного ствола увидел Георгий, рванул к дому, лбом машины толкнул его, и крыша сползла на самоходку. Георгий дал заднюю скорость, а Матвей выстрелил. Крышу и самоходку поглотило пламя.
«Дом-то, как наш! А если в нем люди?» — и Матвей оглянулся.
Дом был пуст.
Только вылетела серым клубком кошка и махнула через улицу, как раз навстречу третьей самоходке, выдвигавшейся из-за большого дома.
Георгий остановил танк, и Матвей с первого же выстрела, как топором, отсек ствол. Самоходка развернулась и на полной скорости пустилась вдоль по улице, но два наших снаряда настигли ее, и теперь три огромных косматых костра пылали, поднимаясь все выше.
Как сейчас необходимо было поддержать напор одного танка! Но другие машины вели бой в пути, вели трудный, долгий, изматывающий бой! И Матвею с экипажем оставалось рассчитывать только на себя. Одни! Но важно выиграть время, важно не давать им опомниться, а там и наши подоспеют!
— На окраину! — приказал Матвей.
Включена четвертая передача, прибавлен газ, и танк пошел, поводя стволом, нащупывая цель.
Из двора, отделенного от танка пятью домами, выехали две автомашины. В руках у немцев, заполнявших кузов первого грузовика, темнели связки противотанковых гранат. Еще несколько секунд, еще десяток-другой метров, и полетят гранаты в сторону нашего танка.
Из орудия Матвей поразил первую автомашину, а вторая была раздавлена гусеницами.
Ни Матвей, ни Георгий, ни Алексей не слышали, как ширился крик, как он, подобно пламени, простирался вдоль, деревни: «Русские! Мы окружены! Русские! Русские!..»
Дворами бежали немцы, бросали автомашины, оставляли орудия. Рев танкового мотора подстегивал бегущих, его снаряды свернули шею двум полевым орудиям, его гусеницы вдавили в землю станковый пулемет на окраине. Из-за того что ветер широко разметал пламя горящих подбитых самоходок, грузовиков, из-за высокой скорости летящего танка, появлявшегося то в одной стороне деревни, то в другой, многим немцам и впрямь показалось, что они в стальном кольце наших машин.
Вот сейчас наш танк вырвется на самую окраину деревни и… Но тут он точно столкнулся со скалой. Содрогание всего корпуса оглушило всех. Мотор замолк. Георгий сгоряча стал нажимать на стартер, пытаясь завести мотор. Охваченный порывом атаки, механик все еще чувствовал себя неуязвимым за стальной броней. И не мог понять, что усилия завести мотор напрасны. Георгий подумал, что ему мерещится:
— Танк подбит… Мы горим…
Что? Это голос радиста Алексея Степанчука? Да нет! Это послышалось! Он оглянулся и увидел, что языки пламени проникали уже внутрь танка.
— Где Матвей? Где командир? — крикнул он.
— Вылетел… улетел куда-то, — прошелестело откуда-то издалека.
— Что? — рассвирепел Георгий, ладонями придавливая пламя, въедавшееся в комбинезон. — Серьезно отвечай! Где Матвей?
— Вырвало, — задыхаясь, ответил Степанчук, — вырвало, говорю, и унесло куда-то.
Дымом заполнило танк, дышать стало нечем, огонь впивался в тело.
— Прыгай! Прыгай, — крикнул Георгий, зажмурившись от едкого дыма и вслепую заряжая наган. — Прыгай, Леша!
Никто не отозвался.
Каждую секунду можно было ждать взрыва.
Георгий открыл люк, рывком выскочил из танка.
Сейчас грянет взрыв.
Георгий увидел, как трудно поднимается верхний люк.
Секунда — и взрыв, будет взрыв!
Георгий кинулся к люку, помог Алексею, вытащил его, уже задыхавшегося. Снял с танка и, взвалив на спину, сам дивясь своей силе, стал быстро удаляться.
Едва они скрылись за домом, как танк, точно крепившийся и ждавший, пока они скроются, взорвался.
Гром взрыва вернул Алексея из забытья. Худое лицо его за эти утренние часы боя и пожара обострилось, копоть вычернила узкие скулы, глаза, задымленные болью и чадом, не узнавая, смотрели на друга:
— Ты… Ты?..
— Что ты, Алешка, Алешка, — теребил его Георгий, уже успевший опустить Алексея на землю.
— Да, я — Алешка, я — Алексей… А ты… А где лейтенант? Где командир? Матвей, Матвей Окороков где? — Он выговаривал это мучительно медленно, и они теряли драгоценные секунды, отсчитанные им для спасения. Но Георгий знал, что скорей погибнет, чем поторопит Алексея, потому что и в бою, и перед смертью есть мгновения, ради которых живет и умирает человек. И хотя Георгий ничего не мог ответить Алексею, выслушал его до конца.
Алексей приходил в себя, его глаза прояснились, а Георгий только начинал осознавать, что потерян друг, лучший друг — Матвей. Он даже и сам не знал, он только сейчас постигал по нестерпимой внутренней боли, как дорог был ему Матвей. Точно с ним обрывалась и его, Георгия, жизнь, кончалось или уже кончилось что-то большое, самое большое, может быть, молодость.
И вдруг Алексей резко поднялся с земли, схватил за грудь Георгия:
— Где? Где Матвей? Куда его дел? — Глаза радиста исступленно блестели, голос срывался. — Где? Ты виноват! — И тут сознание вернулось к нему, потрясенному и боем, и удушьем, и взрывом. Он закрыл глаза, прижался черной от сажи щекой к щеке друга. — Прости, Георгий, прости…
Георгий бережно опустил на теплую землю ослабевшего Алексея, а сам старался сообразить, как все произошло. Откуда, с какой стороны их танк был поражен? И куда могло выбросить Матвея? Где он сейчас?
— Георгий, — не открывая глаз, как бы в бреду, проговорил радист, — надо искать Матвея, надо найти его, наши все равно подойдут не скоро, может, он еще жив, найти его надо, может, не поздно…
Не поздно? Не поздно?! О, как иногда желание преобразуется в новые силы! Они одновременно подумали о спасении друга, и в благодарность за эту верность жизнь одарила их новой силой. А может быть, и правда, главные силы приходят к нам тогда, когда мы думаем не о себе, а о других, о дорогих нам людях…
Георгий и Алексей, где пригнувшись, где по-пластунски, начали пробираться от дома к дому, стараясь отыскать Матвея.
— Видишь! — И Алексей указал на фигуру, вернее, на руку, выступавшую из-под обломков.
Подползли ближе. «Погиб. Погиб. Погиб!» — стучало в виски, а сами они начали отбрасывать обломки, стараясь делать это бесшумно. Они лежали на земле, ловя одновременно и звуки шагов, и далекую немецкую речь, и окрики, и ругательства.
Наконец показалась голова и каска около нее.
Нет, не Матвей! Они с облегчением поползли дальше, и вдруг под рукой Георгия оказался шлемофон. Шлемофон их командира! Да, это он, с надорванной правой тесемкой, с зашитой над правым ухом кожей. Сам и зашивал его позавчера Георгий, потому что Матвея вызвали в штаб…
Георгий и Алексей переглянулись, помрачнели, остановились. Алексей поник, только протянул руку к шлемофону, погладил его, а Георгий в отчаянии поднял глаза и отвернулся от Алексея, чтобы тот не видел его страданий. И тут сквозь слезы у стены соседнего дома он разглядел расплывчатый знакомый силуэт. Он не лежал, он был прислонен к стене или сам прислонился?!
Георгий рукавом отер глаза и ясно увидел командира, его смертельно бледное лицо. Увидел Матвея и Алексей.
Забыв об опасности, он в полный рост кинулся к другу.
— Что? Что с тобой? — только и выдохнул Георгий, тронув за руку Матвея и как бы удостоверяясь и все-таки еще не веря, что Матвей перед ними, что он жив!
— Ничего, — скорее угадали, чем услышали они, а командир указал рукой на соседний дом. — Туда! — и сам выступил из-за угла.
Георгий выхватил из кобуры пистолет, вскинул его и выстрелил в гитлеровца, который с противоположной стороны дороги уже выпустил несколько пуль из автомата. Враг зашатался и осел, но и Матвея, раненого, они опустили на землю: пуля пробила ему ногу.
— Наблюдай! — бросил Георгий Алексею, а сам принялся перевязывать командира.
— Да у тебя самого плечо кровью залито, — и Матвей потянулся за бинтом. — Ну-ка, дай половину. — И пока Георгий бинтовал ему ногу, тот перевязал плечо другу, широкое, мощное плечо.
Невысокий радист Алексей стал как бы еще меньше, незаметно изучая улицу и подход к следующему дому, крытому жестью. Алексей напрягся, он старался не только увидеть, но и услышать, по звукам определить близость и количество врагов.
— Ну что, интуиция? — через силу выдавил сквозь зубы Матвей.
Алексей сомкнул и без того узкие губы, они почти исчезли, предостерегающе приложил палец к губам и правой рукой позвал за собой друзей. Они сами не поняли, как им удалось под носом немцев перебраться к следующему дому и юркнуть в сени.
За порогом тяжело процокали подкованные сапоги.
Танкисты затаились: сюда или нет? Пистолеты трех друзей были направлены на дверь.
Георгий краем глаза уже наметил путь их дальнейшего движения.
И, едва шаги стали стихать, ловко вскарабкался на чердак. Протянув руки Матвею, он начал втягивать и его, а Алексей снизу помог командиру. Тот уже был наверху, когда опять за порогом загрохотали сапоги.
Теперь два пистолета были направлены на дверь с чердака, а третий — пистолет Алексея — находился у самой двери. Шаги замолкли перед дверью, и она начала медленно открываться.
Еще мгновение, и Алексей выстрелит.
— Ганс! Ганс! — прозвучало с той стороны улицы, дверь снова затворилась, и послышались быстрые шаги.
Алексей тыльной стороной ладони отер пот. Как забраться ему? Ведь он мал ростом!..
— Метла! В углу, — шепнул Георгий.
И вот метла в руках Алексея. Один конец он протянул друзьям, а за второй схватился. Они втянули его в тот миг, когда дверь распахнулась и два гитлеровца вбежали в сени.
Держа наготове автоматы, они обшарили сени.
— Может, на чердаке? — разобрал Матвей.
— Нет, Ганс! Тебе показалось, не входили они сюда.
— Что я, слепая свинья, по-твоему?! Их трое! Один здоровый, на две головы выше тебя, второй с тебя, а третий вроде мальчишки.
— Правильно! Лейтенант решил поджечь эти дома, где-нибудь они здесь. Пошли за соломой! Мы их выкурим!
— А если дома сожжем, а их нет?
— Лучше что-нибудь, чем совсем ничего! — и оба, засмеявшись, вышли.
Танкисты затаились за трубой. Сквозь пунктир отверстий, вероятно пулеметной очередью проделанных в жестяной крыше, радостно врывались отвесные солнечные нити.
Эти золотые соломины касались троих друзей, обещая ласку, покой. И трудно было поверить, что рядом, вокруг дома, уже громоздятся охапки соломы, что сейчас чиркнет спичка, и…
Матвей внимательно всматривался в глаза друзей. Они молча отвечали ему прямыми взглядами: в них светилась готовность ко всему. Безотчетным движением Матвей полуобнял их. И так они встретили этот огонь, который карабкался по стенам, красными пятками опираясь о каждый выступ, вползая в каждый проем, в каждую щель.
Георгий смотрит на солнечные соломины, и опять перед ним колосья пшеницы, лицо матери, ее удивительно доброе лицо.
Матвею видится девушка, теплые губы, вспоминаются ее слова, ее вера в его возвращение.
Алексей в мыслях у речушки под липой в жаркий день. Удит рыбу. От зноя с листьев липы нет-нет да и капнет на плечо капля сока…
Огонь подбирается к крыше.
Занялись стропила. Пламенем охвачены деревянные перекрытия. Крашеная жесть в огне. Пышет жаром от стен, от крыши, от перекрытий. Воздух прокаляется, из-за дыма не видно солнечных соломин. Трудно различить лица. Уже глаза друзей не рассмотришь. Дышать нечем.
Матвей, крадучись, глянул из-за трубы на дверь.
В дверях стоял офицер с крестом на груди. Вот он вскинул автомат. Случайно? Или заметил кого?..
Крыша полыхает, листы топорщатся, скручиваются, срываются с гвоздей, скатываются с крыши.
С улицы доносятся немецкие фразы.
— Не срывай яблока, пока зелено, созреет и само упадет!
— Мыши на сало ловятся!
— Потеряешь мужество — значит, все потеряешь!
«Правильно», — думает Матвей и, наклоняясь поочередно к каждому, переводит друзьям эти слова. И у врага надо учиться. Странный урок.
— Лихо горит квартал, надо бы всю деревню! — Офицер, стоящий у двери, закашлялся от дыма, выругался и отошел от дома.
Георгий тут же спрыгнул в сени, помог, принял на руки Матвея, подхватил Алексея. Вошли из сеней в дом. Что-то лопалось с треском, искры летели в глаза. И тут сквозь дым, уже сквозь спасительный дым мелькнула фигура офицера. К счастью, дым скрыл от него танкистов.
Георгий ползком добрался до окна и увидел, что вокруг никого: лучший часовой — огонь.
Прыгать?
Прыгать!
Но куда? Частокольная изгородь в огне. Соединенный с домом сарай тоже объят пламенем. Да, вражеский огонь — часовой — держит их под контролем. Все горит вокруг, нет, кажется, места, куда можно ступить, где можно укрыться от огня.
Но ведь только что дым спас их от взгляда и от пуль вражеского офицера. Не спасет ли и огонь, призванный их погубить. Главное, не потерять мужество!
— За мной! — и Матвей первым выбрался из окна. Меж горящим частоколом и сараем, между двумя стенами огня полз он, и вправду надежно укрываемый от немцев огнем. За ним ползли друзья. Жар пламени обдавал их лица, огонь тянулся к их рукам, комбинезонам.
Они почти механически уже выбрались за сарай. Одно желание — упасть и уснуть. Даже раны и те отпустили, все застлала усталость, наступило какое-то равнодушие, безразличие… Где-то в страшном кипении боя сгорел день, а когда? «Все произошло мгновенно или продолжалось столетие? Понятие времени? Нет его! Есть понятие боли, усталости, опасности — ими и определяется время», — думал Матвей, как-то стремительно уходя, ныряя в забытье. И вдруг: губы девушки, ее слова. Ее вера в его возвращение. Все это рядом! Да неужели он обманет и не выйдет живым?
Матвей осмотрелся вокруг. Летучая мерцающая дымка вечера, уже опаленная дымом ночи, окружала их. Вот неподалеку белесый холмик, или он белес в отсветах догорающих домов?
Матвей еще и не сообразил, что надо делать, но руки его и ноги, тело его, распластанное на земле, пришло в движение, точно наше тело тоже умеет думать и порой раньше нашего мозга принимает верное решение. Да, он полз, он, еще не осознавая происходящего, полз к этому холмику. Страшный век, когда человек, чтобы выжить и победить, должен ползать!
Он добрался до холмика. И только тут понял, как правильно поступил, что полз: ведь здесь окоп. Настоящий окоп! Матвей осторожно обернулся и подал сигнал друзьям, задев за бурьян, лежавший около окопа. Ага, и этот бурьян — кстати, очень кстати. Просто счастье, что здесь и окоп и бурьян.
Матвей лег на дно, прикрывшись бурьяном.
На него соскользнул Георгий, снял с Матвея бурьян и накрылся им.
Приполз и Алеша.
Теперь они втроем были в окопе, а поверх окопа бугром чернел бурьян.
Секунды и песчинки. Быстрее секунд сыпались песчинки. Всепроникающий песок набивался в уши, в нос, в раны, он заживо погребал друзей, заранее обрекая их на смерть. Он забивался в рукава, в карманы, в кобуру, в сапоги. Они были у него во власти, и дышать стало нечем, особенно Матвею, лежавшему на самом дне. Он молчал. Друзья не знали, что в нескольких местах в спину впились ему осколки. Раненая голова гудела, она казалась огромной, занимавшей весь окоп.
Плечо Георгия саднило: рана глубока. Много крови потеряно.
Пользуясь темнотой, радист Алексей поменялся местами с Георгием и, упираясь руками и ногами в стенки окопа, старался поддерживать Георгия на себе, чтобы не давить на Матвея.
Кажется, и десять минут не пролежать так, а они, ни разу не застонав, не сказав ни слова, лежали свыше двух часов… Наконец решили выбраться, как вдруг отчетливо услышали, а Матвей и понял, немецкую речь:
— Не всякое средство себя оправдывает!
— А я за жестокость! Чем меньше останется русских, тем больше простора нам!
— Мы еще поплатимся за эту жестокость!
— Смотри! Что это за бугор? Днем не было. Не подходи.
Прогремел выстрел. Стреляли по бурьяну.
— Куст какой-то. А ну-ка пощупай штыком!
И ножевой штык сквозь бурьян, мимо раненого плеча Георгия прошел и остановился у самого лица Алексея. «Нажмет или нет?»
— Ты лучше дай очередь по этой яме!
— Ты меня идиотом считаешь? — и штык исчез.
Все трое забыли о песке: знали, что их ожидает.
Шаги смолкли.
Капли холодного пота с подбородка Алексея скатились на лицо Матвея.
Их лихорадило.
Опять шаги.
Остановились.
Помолчали.
Закурили.
— Чертова зажигалка! Ты слышал, что Ганс говорил о жестокости! А по-моему, это только масла подливать в огонь!
Второй что-то пробурчал.
Ушли.
Совсем стало темно. Пора и выбираться. Но хорошо, что помедлили: тяжело зашаркали сапоги, раздались голоса:
— Тебе не было страшно? Ведь ты его прикончил!..
— А что делать? Раз приказывают, я убиваю!
Стерлись в тишине и эти шаги, и голоса.
Во тьме они вылезли из окопа и ползком потянулись в сторону вспыхивающих ракет…
Нарастающий гул говорил, что они ползут к линии фронта, что за день наши подвинулись вперед, что где-то уже не очень далеко свои!
Однако то и дело приходилось сливаться с землей, замирать, задерживать дыхание, подавлять стон: то и дело на пути вырастали фигуры немецких солдат.
Танкистам удалось добраться до тех самых траншей и окопов, которые они недавно утюжили. Это придало неожиданные силы. В темноте рука Матвея наткнулась на чье-то тело, погоны, грудь, крест. Не тот ли это офицер, уже мертвый? Так, значит, бой был и здесь. Или это другой офицер? Встреча ободрила их. И смерть врага помогла им жить, ускоряя движение.
Навстречу из темноты двигались шесть вражеских солдат.
Лежащим на земле танкистам надвигавшиеся гитлеровцы казались огромными, неотразимыми. Скатиться в траншею — услышат…
Ну, вот и все. Теперь не уйти. К тому же не осталось ни одного патрона.
«Та-та-та-та» — прокатилась пулеметная дробь.
И в этот момент друзья успели скатиться в траншею. Гитлеровцы подались куда-то вбок и исчезли.
Друзья чувствовали, что наши где-то совсем рядом.
Вылезли и, не сговариваясь, пошли во весь рост.
— Кто идет? — окликнули их по-немецки.
И Матвей с каким-то усталым спокойствием отозвался по-немецки:
— Свои идут! Свои, что ты, не видишь, что ли!
Ночь рухнула: взмыла ракета и располосовала тьму.
Друзья припали к земле.
— Русские! Русские! — И загремели выстрелы.
— Живыми! Взять живыми!
Матвей, Георгий и Алексей бросились бежать.
Но раны есть раны, потеря крови — потеря, усталость не проходит от того, что смерть за спиной!..
Друзья бежали, а преследователи настигали их.
Навстречу ударил «максим». Давай, «максимушка»! Давай!
Друзья упали на землю, все закачалось, закружилось, поплыло в их сознании.
Не слышали они, что «максим» продолжает бить. Не разобрали они и ночного, ознобившего немцев «ура». Не почувствовали они и света фонарей на своих лицах. И не чаяли друзья, что очнутся среди своих.
Знакомая снежная тропка вела Федю на командный пункт полка. За спиной то и дело полыхали разрывы снарядов. И хотя Федя не относился к робкому десятку, но, так как непрерывно находился на переднем крае, ему нередко доводилось прятать голову от вражеских пуль. Делал он это стыдливо, полагая, что за ним наблюдают товарищи. Бои были жаркие, и он изрядно устал. Устал утюжить животом землю. Устал стрелять из автомата. И вдруг — о, он не думал об этом! — командир роты вызвал его к себе и сказал: «Товарищ Марков, вы назначены ординарцем комиссара полка». Федя был доволен, но вида не подал, что рад, только подумал: «Теперь хоть пулям не буду кланяться». Он полагал, что комиссар полка, которого еще в глаза не видел, чаще бывает на командном пункте, где, конечно, надежная крыша над головой.
…Тропка привела в лощину. Справа бугрился блиндаж. Горел костер. Пожилой человек в новом ватнике и кирзовых сапогах подбрасывал в огонь сухой хворост.
— Погрейся, — предложил он Маркову.
— Мне к комиссару полка, — ответил Федя и, понизив голос, добавил: — Ординарцем назначили к нему.
Собеседник достал из полевой сумки блокнот, раскрыл его и, сощурив свои спокойные большие глаза, сказал:
— Федор Марков, из первой роты?
— Так точно, Марков.
— Хорошо. — Затем поднялся, крикнул в блиндаж: — Командир, я пошел, как договорились, в первый батальон. — И Феде: — Пошли, Марков.
— Мне надо к комиссару, — повторил Федя.
— А я и есть комиссар, Колыванов Иван Михайлович, старший политрук. Пойдем, дорогой познакомимся.
Шли той же извилистой тропкой. Комиссар говорил, что он только позавчера прибыл в полк и что ему не терпится быстрее посмотреть, как люди готовятся к наступлению. И еще он слышал от командира полка, что некоторые храбрецы, — он произнес это слово с иронией, — недооценивают окопы и маскировку, подставляют шальной пуле головы. А храбрость-то вовсе не в этом.
— Веди меня в свою роту, — сказал Колыванов, пропуская Федю вперед себя…
Долго они ползли по переднему краю, от окопа к окопу. Когда свистели пули, Колыванов замирал, и Федя удивлялся тому, как этот довольно солидный человек ловко использует для маскировки складки местности. Потом они подползли к пулеметной точке, и комиссар, найдя изъяны в маскировке, нашумел на сержанта:
— Голое царство! Немедленно углубить окоп и замаскировать надлежащим образом. — И сам показал, как, не поднимая головы, надо рыть землю…
— Пошли, товарищ Марков, — сказал он, убедившись, что пулеметчики его поняли. Но они не пошли, а опять поползли. На бугорке вражеская пуля пробила Феде шапку. Комиссар это заметил, когда они уже находились в безопасном месте. Колыванов незлобно пожурил ординарца за его оплошность. Смущенный Марков упирался:
— Это не сейчас, это давно, товарищ комиссар.
— Не обманывай, вижу: след пули свежий. И врать вообще нехорошо, товарищ Марков.
Феде стало неудобно перед комиссаром, и он признался:
— Там, на бугорке, не успел пригнуться…
— То-то, брат, не успел… Будь проворнее. Шальной пуле подставлять голову не резон…
Они вернулись на командный пункт ночью. Вместе поужинали. Пришел командир полка. Он раскрыл перед комиссаром карту с нанесенной на ней обстановкой, и они начали о чем-то совещаться. Потом комиссар сказал Феде:
— Товарищ Марков, ложитесь спать.
Федя лег на соломенный матрац, но уснул не сразу: размечтался о том, что наконец ему повезло и что он теперь самый счастливый человек. Едва он сомкнул глаза, его разбудил комиссар.
— Пошли, товарищ Марков. Во второй батальон, — сказал Колыванов, поправляя на груди автомат. — Партийное собрание там.
После собрания они опять ползали от окопа к окопу. На этот раз пуля прошила рукав Фединого ватника. Он прикрыл было дырочку, а комиссар засмеялся. И Марков улыбнулся:
— Не каждая пуля в кость, иная и в мякоть, — сказал Федя, осмелев.
— Точно, — кивнул головой комиссар.
В это время на правом фланге загрохотало. Федя увидел, как на гребне выросла зеленая цепочка гитлеровцев.
— Разведка боем, — определил комиссар. — Решили попробовать на зуб.
Наше боевое охранение чуть отошло назад. К комиссару подбежал комбат. Он лег рядом с Колывановым и одним духом выпалил свое решение.
— Хорошо! — крикнул комиссар. — Накройте их артиллерийским огнем.
Комбат уполз. А комиссар все лежал на прежнем месте и смотрел, как работали пушкари. Вражеская цепочка то поднималась, то вновь прижималась к земле. Наконец гитлеровцы выдохлись, залегли. Колыванов снял автомат, и снова Федя услышал:
— Пошли, товарищ Марков.
И опять комиссар пополз, пополз и Федя. Потом комиссар поднялся, Марков тоже вскочил на ноги. Они оказались впереди наших окопов.
— За мной, в атаку! — устремился вперед Колыванов.
— Ура-а-а! — отозвалось и справа и слева.
Стремительная волна бойцов катилась прямо на зеленые пятна, разбросанные по снегу на взгорье. Федя еле поспевал за комиссаром. Гитлеровцы дрогнули, начали отступать. Потом все смешалось, и Марков потерял из виду комиссара…
Вокруг чудесный лес. Тишина. Слышно, как потрескивают сучья в огне. Возле костра сидит со мной Федя Марков, краснощекий девятнадцатилетний паренек. Мы уже познакомились, и я знаю подробности вчерашнего боя, знаю, как он начался и как кончился — отбита у врага важная высота, взято в плен полтора десятка гитлеровцев, комиссар полка Иван Михайлович Колыванов представлен к правительственной награде — ордену Ленина.
Я спрашиваю у Феди:
— Рядом с комиссаром, наверное, легче?
Федя улыбается, затем отрицательно качает головой:
— Он все время там, на передовой…
— А сейчас где Колыванов?
— Там же…
— А почему ты не с ним?
— Выходной получил, — отвечает Федя. — Приказал, вот и греюсь у костра… Комиссар наш… Он какой? Другим говорит, пуля дура, а сам идет напрямую. Скорее бы стемнело… Ночью он возвратится. — Федя смотрит на часы и вздыхает: — Черепашья скорость у этих часов. На ваших-то сколько? — спрашивает он и долго-долго молча смотрит на огонь.
— Придет, — с грустинкой в голосе тянет Федя. — Придет…
Минометчик Владимир Крутов шел в штаб батальона. Хотя уже на исходе был сентябрь, день стоял солнечный и жаркий. Душно и пыльно было на дорогах. И какая-то гнетущая, зловещая тишина: ни выстрела, ни гула моторов. Владимир шел задумчивый и сосредоточенный. Поднялся на высоту, перерезанную грейдерной дорогой. На ней располагались бронебойщики. Длинные стволы противотанковых ружей направлены в сторону противника. Вдруг Владимир резко остановился — его внимание привлекла темно-синяя шестигранная фуражка. Такую его отец носил. Владимир невольно отступил назад, чтобы заглянуть в лицо бронебойщику. Он и есть — отец! От радости бешено застучало сердце, кровь ударила в лицо, закружилась голова…
— Папа?! — громко позвал он.
Иван Николаевич вздрогнул от неожиданно прозвучавшего голоса. Он быстро поднял глаза и увидел перед собой сына. Словно невидимая сила выбросила его из окопа. Они крепко обнялись…
— Володя! Сын! — радостно произнес отец.
…Случилось это в дни ожесточенных боев у волжской твердыни, в Сталинграде, в котором родились, жили и работали Крутовы. Здесь знакомы им каждая улица, каждый дом, каждая аллейка.
Еще в годы гражданской войны с оружием в руках защищал эти места Иван Николаевич от белогвардейцев и иностранных наемников. Советская власть сделала их родной город цветущим. Обеспеченной и счастливой жизнью зажили все советские люди и семья Крутовых. А тут война. Пламя ее окутало Сталинград.
— Дело серьезное, — прощаясь с семьей, сказал Иван Николаевич. — Но я твердо верю, что враг будет уничтожен. Все люди поднялись на священную борьбу. А это грозная сила.
Иван Николаевич ушел на фронт. Владимир, семнадцатилетний юноша, комсомолец, заменил его на заводе. Как и отец, он дневал и ночевал в цехе, выполнял две нормы — за отца и за себя.
Вскоре завод эвакуировали в тыл.
— Теперь и мое место на фронте, рядом с отцом, — гордо заявил матери Владимир…
И вот отец и сын лежат в одном окопе, за одним противотанковым ружьем. По приказу командования их свели в один расчет.
Вражеские полчища рвались к городу. Круглые сутки грохотала артиллерийская канонада. Били залпами минометные батареи, непрерывно трещали пулеметы и зенитные установки. Все поле было изрыто воронками от бомб и снарядов. Земля горела в огне. Больно было видеть все это Крутовым. Каждый, кто защищал тогда священную волжскую землю, понимал, что здесь решается судьба Родины.
В кровопролитных боях с отборной фашистской армией советские воины показали образцы стойкости, самоотверженности и героизма. Простой окоп — два-три квадратных метра. Но это родная земля… И пока в этом окопе был хоть один советский воин, он оставался для гитлеровцев неприступным. Обычный городской дом сопротивлялся врагу намного дольше, чем иные европейские столицы. Знаменитый «дом Павлова» выдержал, например, двухмесячную непрерывную вражескую осаду, но не сдался. В боях за этот дом враг понес больше потерь, чем при взятии столицы Франции — Парижа. Нередко одна часть здания находилась в наших руках, другая — в руках противника.
В те дни мир измерял боевые дела сталинградцев не только количеством убитых ими гитлеровцев или уничтоженных танков, но и количеством дней, которые фашисты теряли на Волге.
«За Волгой для нас места нет!» — эти слова стали девизом каждого советского солдата, офицера и генерала. Они были законом и для Крутовых.
И вот настал час, которого так долго ждали Крутовы, обороняя крохотный кусочек родной земли, — час нашего великого наступления. Оглушительный грохот артиллерии нарушил предрассветную тишину. Сотни советских орудий и минометов били по врагу. Вокруг все гудело и раскалывалось.
С рассветом поднялись в атаку пехотинцы. То там, то здесь вспыхивали ожесточенные схватки… Вот гитлеровцы подбросили свежие силы и стали поливать свинцом нашу пехоту. Наступление подразделения было приостановлено. Создалось критическое положение. Командир поставил Крутовым задачу: выдвинуться вперед и уничтожить вражеские огневые точки на высоте. Это надо было сделать во что бы то ни стало, любой ценой.
…Иван Николаевич полз впереди, таща за собой бронебойку. Владимир следовал за отцом с автоматом. Плотно прижимаясь к земле, пробирались они к высоте с фланга. Вот уже отчетливо стало видно, как строчили вражеские пулеметы. Крутовы сделали несколько выстрелов, и пулеметы замолкли. По убегающим гитлеровцам Владимир открыл огонь из своего автомата.
— Молодец; сын! Так их, так!.. — одобрительно приговаривал отец.
Снова поднялась в атаку пехота. Иван Николаевич и Владимир шли вместе с наступающими, стреляли по врагу, расчищая путь пехоте. Слава об отважных патриотах прогремела всюду. О Крутовых заговорили не только в полку, но и далеко за его пределами.
Однажды, чуть только забрезжил рассвет, к позициям бронебойщиков подкатила легковая автомашина.
— Кто тут Крутовы? — раздался голос.
Иван Николаевич и Владимир откликнулись, вылезли из окопа.
— Садитесь в машину. Генерал вызывает, — сказал им адъютант.
…Генерал пристально поглядел на Крутовых и крепко пожал им руки.
— Молодцы! Настоящие патриоты родного города, своей отчизны! — И приколол к их гимнастеркам высокую награду Родины — по ордену Красной Звезды, а Владимиру к тому же прикрепил еще и гвардейский значок, сняв его со своего кителя.
— Я… оправдаю это, — взволнованно ответил Владимир. — Буду бить фашистов, бить…
— Бить до тех пор, пока землю свою не освободим от этой нечисти, — добавил Иван Николаевич…
И слово свое Крутовы сдержали. Отец и сын побывали у стен рейхстага и расписались на стенах мрачного здания: «Мы — Крутовы!»
Конец лета, а солнце жжет нестерпимо. Но может быть, это только кажется, потому что я иду по дороге своей молодости, по той самой, которая была дорогой войны. Ведь и тогда, в сорок втором, так же пекло солнце. Неужели здесь, под Воронежем, вокруг были окопы, траншеи, дзоты? Неужели не всегда над безбрежной желтизной созревших хлебов простиралась ослепляющая голубизна неба? А как тихо… Очень тихо!
Шепчут колосья… И чем больше я вслушиваюсь в их приглушенные шорохи, тем беспощаднее возникают в моей памяти дни войны. Тем явственнее вспоминаю себя — молодого политрука, крещенного железом и кровью 22 июня 1941 года, вспоминаю пулеметчика Мурзу Хабибулина, погибшего в боях за мой родной Воронеж…
Лето 1942 года. Синее, рассветное небо закрыла пелена рыжей пыли. От жажды сухо во рту. Мурза колеблется: «Выпью остаток воды, а потом? Нет, надо оставить. Как будет сладко на привале! А скоро ли он? Вон ребята совсем устали. Еще бы, сколько идем!.. Закрою глаза, чудится, будто иду я из самого детства, иду от Волги, от своего дома. И кажется, что пить хочется очень давно, от самого родного порога. Но надо терпеть».
Солдаты идут плотно, устало переставляя ноги. Лица у них запыленные, а глаза устремлены куда-то вдаль. Чуть пошатнулся Шумилов? Нет, видно, показалось.
Мурза отстегнул от пояса фляжку и тронул за плечо Шумилова:
— Попей.
Марш продолжается, солдаты идут и идут. И чем ближе к фронту, тем чаще по обочинам дороги — воронки, окопы, тем больше сожженных деревень. Все чаще встречаются толпы молчаливых беженцев, стада коров и овец, в тучах знойной пыли. Все движется на восток. И туда невольно летят мысли Мурзы — к дому, к далекому детству.
Навстречу — комья земли, выброшенные из окопа, а он видит землю родного села, богатую и до боли милую сердцу.
Навстречу — кланяется подрубленный снарядом клен, а он видит целый хоровод белостволых, в зеленых косах берез.
Навстречу — догорающая деревня, а перед глазами встает новенький сруб, добротные дома в деревне, где отшумело его детство.
И чем острее воспоминания, чем ярче картины далекого и близкого прошлого, тем жестче взгляд Мурзы, тем плотнее сжимаются губы. Воспоминания будто заставляют забыть о жажде, дают силу, уверенность. И шагает, шагает Мурза…
— Задумался? — вдруг спрашивает его Шумилов. Мурза не слышит.
— Хабибулин! — не унимается Шумилов. — Мурза! О чем задумался?
А Мурза видит себя семилетним мальчишкой. Вот он выхватывает из воды первую рыбку. Она блеснула на солнце и сорвалась с крючка…
Он у школьной доски. Учитель укоризненно качает головой: «Думать надо, Мурза! Нет безвыходных положений. Раз кто-то задал задачу, значит, есть у нее решение».
Шестнадцатилетний, он в гостях у брата — рабочего завода. «Скоро и ты будешь работать здесь…» — сказал тогда брат.
Мурза стоит за станком и оттачивает гранату. С гордостью несет ее контролеру. Тот бросает на юношу одобрительный взгляд и ставит клеймо. Сделано неплохо. Только вот заусеница…
«Клеймо-то с хвостиком!» — смеется Мурза.
Клеймо контролера действительно с хвостиком — его личное изобретение. Но заусеницу Мурза снять не успевает: вызвали к начальнику цеха.
Девятнадцатилетний Мурза — учитель начальной школы…
И снова родное село. Он прощается с матерью. Последнее свидание с девушкой: она обещает ждать. А поцеловать не разрешила: «Вернешься, тогда…»
Воспоминания, воспоминания… Вдруг их обрывает рев мотора: над бросившейся врассыпную колонной с воем проносится пикирующий фашистский бомбардировщик. Совсем близко от дороги рвутся бомбы. Крики, стоны раненых…
Снова дорога — щербатая от воронок, опаленная, заваленная обломками машин и повозок. Значит, скоро фронт. Все явственнее доносится гул боя…
Наконец показался Дон. Вот он какой, тихий Дон…
Привал. Зачерпнули воды, напились. Попробовал и Мурза: вкусно!
На горизонте поднималось солнце, и лучи его золотили донскую гладь. Река, разлившаяся широко, течет непривычно тихо и мирно. Мурзе припомнились прочитанные когда-то книги о Доне. Он с волнением смотрел вокруг, глубоко задумавшись. Вспомнил родную Волгу.
— Ничего, еще из Эльбы напьемся! — как бы угадав мысли Мурзы, бросает Шумилов. — Доберемся и до их речек…
Солдаты говорят, что скоро бой. «Выдержу ли?» — думает Мурза.
Приказано окопаться. Зазвенели лопаты, ломы, кирки. Рядом роет окоп Мороз — высокий, сухощавый солдат. Иногда он утирает пот, бросает сердитый взгляд на небо и опять копает: по его росту нужен глубокий окоп.
— Жарко, товарищ Мороз? — улыбается Мурза. — Не страшно?
— Страшновато! — признается сосед и, наклонившись к Мурзе, доверительно добавляет: — Даже очень страшно. У меня ведь профессия мирная: до войны был цветоводом. А сегодня увидел кровь на цветах… Понимаешь, цветы и кровь!.. Это же противоестественно. — Мороз положил перед Мурзой две ромашки с темными пятнами крови на белых лепестках и с ожесточением снова заработал лопатой. Время идет, надо спешить. Это понимает каждый.
К окопам подошел комбат старший лейтенант Иськов — коренастый, широкогрудый крепыш с коричневым от загара скуластым лицом. Он осмотрел вырытые ячейки и, присев на корточки, просто сказал:
— Ничего, надежные. Надо держаться крепко! Нельзя дать им форсировать реку. Если день выстоим, ночью сами будем на том берегу.
— Выстоим, — со спокойной деловитостью ответил Мороз.
Мурза с удивлением взглянул на соседа: на лице его не было и тени страха.
Комбат пошел к другим окопам. Ему надо обойти все позиции батальона, сказать солдатам самое главное…
Тишину разорвал огонь артиллерии. Над первой линией фашистских окопов на том берегу прокатилась мощная волна взрывов…
На лодках, на бревнах, просто вплавь солдаты пересекали Дон. Мурза одним из первых вскарабкался на крутой берег и побежал вперед. Вот уже рядом бегут Мороз и Шумилов, чуть правее — Копылов, Анохин, Галимов, Якубовский. Вдруг все, и Мурза тоже, бросились на землю: из-под каменной избы, видневшейся впереди, по ним ударил пулемет.
Мурза вскинул винтовку. Нет, он не видел врага, он различал только вспышки. Да, огонь надо гасить огнем. Он вскочил и рванулся к избе, чувствуя за собой тяжелый топот товарищей.
Бой за плацдарм только начался, но уже мог затихнуть: слишком мало наших успели форсировать Дон. Фашисты опомнились, открыли огонь по наступающим и перешли в контратаку.
Мурза Хабибулин и его товарищи, которые засели в избе, оказались отрезанными от своих. Метров за семьдесят от дома резко затормозил вражеский бронетранспортер. Из него высыпали гитлеровцы.
— Ахтунг! — донесся выкрик офицера.
— Ахтунг! — неожиданно повторил Мороз и, повернувшись к Мурзе, подмигнул ему.
— Что ты делаешь? — испуганно крикнул Мурза Морозу, который перепрыгнул через подоконник и бросился вперед. На фоне рассветного неба была хорошо видна его бегущая фигура с поднятыми руками.
Шумилов моментально вскинул винтовку, но Мурза успел прижать ее к подоконнику. Все, затаив дыхание, следили за Морозом.
Гитлеровцы, заметив бегущего к ним солдата, выжидали. Вот Мороз уже рядом с ними. В сторону транспортера летит граната. Затем — вторая… Загорелась машина. Упал и Мороз, подкошенный осколком…
Мурза был ошеломлен. С другого конца улицы ударил вражеский пулемет. Хабибулин припал к «максиму», установленному в проеме окна…
Неужели прошло двое суток, как держатся они в этом доме?..
Третьи сутки без сна и еды. Мучит жажда — давно нет воды. Третьи сутки… В голове страшный звон. Глаза воспалились, и перед ними непрерывно мелькают разноцветные мухи…
Решили обмануть бдительность осаждавших. Сделали вид, что покинули дом. Пробежали на виду у врага несколько метров и свернули за угол. Снова влезли в окно, притаились. От нечеловеческой усталости Мурза на секунду задремал у своего пулемета и увидел себя мальчишкой с удочкой. Рыбка сорвалась, зато он напился из Волги. Очнулся от автоматной стрельбы.
Галимов, доставивший патроны, еле переводил дыхание. Шумилов словно окаменел, глядя на приближавшихся гитлеровцев.
«Стреляй, Мурза, стреляй!» — мысленно приказывал он.
Но руки Мурзы недвижно застыли на рукоятках «максима». Может, он в эту минуту вспоминал чапаевскую Анку-пулеметчицу…
Вот один фашист вырвался вперед. Видно даже, как каска съехала ему на глаза. Бежит по-спортивному легко. Мурза нажал на спуск. Гитлеровец упал на спину. Следующая очередь скосила остальных.
— Окружают гады! — крикнул Шумилов.
Взгляд Мурзы остановился на возвышенности, простершейся в нескольких метрах от домика. По ней с автоматами в руках густой цепью шли немцы. Они шли сюда, к домику.
— Исаев, бегите к комбату и доложите обстановку, — отдал приказание Шумилов.
— Есть, — ответил связной и, пригнувшись, быстро побежал по улице.
— Ребята, — как можно спокойнее сказал Шумилов, — принимаем бой… Мурза, Анохин, Копылов, Галимов, займите огневые позиции у окон. Якубовский и я — будем в сенях.
Шумилов быстро присел у двери, вставил автомат в щель, стал внимательно наблюдать за противником. Фашисты приближались. И когда расстояние сократилось до минимума, скомандовал:
— Огонь!
Длинные очереди автомата и меткие выстрелы Мурзы смешали вражеские ряды. Фашисты падали буквально как подкошенные. Бежавший впереди гитлеровский офицер как-то неестественно взмахнул руками и грузно опустился на землю, отбросив автомат в сторону.
Пьяные фрицы с гиканьем бросились к домику. Окружили его со всех сторон. Один из них сорвал с петель дверь и забежал в сени. Шумилов прикладом ударил незваного гостя по башке. Фашист распластался на полу.
Гитлеровцы стали простреливать стены дома из автоматов. Шумилов нажал на спусковой крючок и… вздрогнул. Автомат не стрелял. Кончились патроны. Он бросился в избу.
На полу неподвижно лежал Копылов. Кровь заливала его грудь. Он тихо стонал. Шумилов поднял лежавшую рядом гранату и прильнул к стене. Вдруг почувствовал острый запах бензина, смешанный с дымом. «Подожгли», — словно игла пронзила его сознание догадка.
Широкие огненные языки стали лизать стены дома, пробиваясь внутрь. То и дело раздавались крики:
— Русь, сдавайся!
В разбитое окно втиснулась рыжая морда.
Сильным ударом приклада Анохин раскроил фашисту череп. Едкий дым резал глаза. Огонь подбирался к гимнастеркам и брюкам, жег лицо. Шумилов стиснул зубы и метнул гранату за окно, туда, где столпилась группа торжествующих победу гитлеровцев. Раздался взрыв. Послышались крики и стоны. Шумилов, обессилев, упал на пол, но сознания не потерял. До его слуха донеслась частая пулеметная очередь. Опираясь на руки, встал. «Наши», — подумал он, и перед ним все завертелось, закружилось, понеслось куда-то в пропасть. Он уже не слышал, как яростно стрелял Хабибулин, как из окон дома выпрыгнули его друзья-автоматчики. Завязалась рукопашная схватка. Отстреливаясь, гитлеровцы отступали. Выбежали на улицу. Кинулись к блиндажу, в укрытия. Но всюду настигал их меткий огонь. Уцелевшие бросились наутек.
…Наши перешли в решительную контратаку. Наступал и Мурза со своим пулеметным расчетом, хотя усталость валила с ног. Пулемет казался вдвое тяжелее. Он еще горячий. Он что-то слишком горячий и очень тяжелый, этот «максим»…
Уже бои за Воронежем! И какие бои! Тут забыли о голоде, об усталости. Расчет Хабибулина пристроил пулемет в окопе под сожженным немецким танком. Мурза дал очередь, вторую, и вдруг пулемет осекся, замолк. Гитлеровцы, решив, что он вышел из строя, сперва поползли в сторону Мурзы, потом приподнялись и рванулись бегом.
— В атаку-у! — послышалась протяжная команда и утонула в орудийном залпе…
Трудно пулеметчикам поспевать за пехотой. Силы оставляют Мурзу. Смертельно устали Шумилов, Галимов, а тут еще во фланг ударили вражеские автоматчики. Группами, прячась за танками, прикрытые их броней и огнем, они охватывают наших бойцов с двух сторон.
Но вот случилось страшное: взрывом снаряда разворотило станок «максима». Исчезла последняя надежда на успех. Что делать? Как остановить врага? И вдруг…
— Куда? — закричал Шумилов, видя, как Мурза, сняв с разбитого станка тело пулемета, стремительно бросился к одиноко стоявшему дереву.
Мурза уже не слышал голоса друга. Он падал, вставал, бежал невероятно быстро. Шумилов видел, как Мурза, то и дело оглядываясь на автоматчиков, торопливо доставал из сумки гранату.
В минуты опасности Мурза был сметлив и решителен. Но что это такое? Почему граната царапнула о брезент сумки? Мурза мельком взглянул на нее и не поверил своим глазам. Не может быть! Клеймо с хвостиком?.. Его граната! Он сам когда-то обтачивал этот корпус и не успел снять заусеницу!..
А враги рядом, и граната, высоко взметнувшись, падает к их ногам…
Приближается новая цепь гитлеровцев. Шумилов ведет огонь из винтовки и кричит Мурзе:
— Отходи, я прикрою!
Мурза, привалившись спиной к дереву, ставит ствол пулемета на колени, пытается открыть огонь. Но сил не хватает…
— Мурза! — окрик Шумилова приводит его в себя.
«Ага! Вот они. Еще несколько шагов… Еще!» И тут руки Мурзы нажали на гашетки. Ударила огненная струя…
Пулемет казался ему живым существом. Он дергался, рвался из рук, судорожно, словно в лихорадке, бился о колени. Мурза, закусив губу, продолжал что было сил яростно жать на гашетку.
От боли мутилось в голове, туманилось в глазах. Но Мурза стрелял, стрелял, стрелял. Он стрелял до тех пор, пока вражеская атака не захлебнулась…
Когда после атаки ему перевязывали обожженные руки, он почему-то вспомнил о ромашках, подаренных Морозом. Ему захотелось преподнести эти цветы сестре в благодарность. Но руки уже были забинтованы. И он, кивнув на ромашки, лежавшие на койке, просительно сказал:
— Сестра, возьмите, пожалуйста, эти ромашки. — И смущенно добавил: — На них попала кровь. Но после войны я подарю вам другие цветы, чистые. Победим, и больше никогда не будет крови на цветах.
Третьего сентября 1942 года в газете «За честь Родины» было опубликовано приветствие Военного совета и Политуправления Воронежского фронта. Оно гласило:
«Военный Совет и Политическое управление горячо поздравляют отважного патриота нашей Родины пулеметчика Хабибулина, показавшего образец воинской находчивости, беззаветной смелости и выручки товарищей в бою.
Героический подвиг тов. Хабибулина должен стать примером для всех бойцов фронта в нашей борьбе по истреблению фашистских мерзавцев, стремившихся поработить наш народ.
О замечательном подвиге Мурзы Хабибулина тогда, в том же номере газеты, мне удалось напечатать всего лишь несколько строчек.
Сужу об этом
Не со стороны.
В строю поэтов,
В звании солдата
Проверил лично,
Как они сильны —
Строка стиха
И строчка автомата.
Такое вступление сделала редакция военного литературно-художественного журнала «Советский воин» к моему очерку о Чапичеве, напечатанному в шестом номере за 1964 год. В том же номере были опубликованы и стихи, которые многие годы хранились в моих фронтовых блокнотах и о существовании которых читатель не знал. Позже, уже в 1965 году, я отослал эти и другие неизвестные стихи поэта в издательство «Крым», где они были напечатаны в сборнике с очень точным названием: «Строка, оборванная пулей».
Где, когда и при каких обстоятельствах я познакомился с поэтом Яковом Чапичевым?
Расскажу по порядку, как это произошло.
Как-то месяца через два после взятия нашими войсками Берлина я просматривал центральные газеты. В одной из них мое внимание привлекла строка в указе Президиума Верховного Совета СССР — то была фамилия моего фронтового друга майора Якова Чапичева. Ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Это известие меня очень обрадовало.
Я тогда же начал наводить справки, где служит Чапичев, хотел с ним встретиться, написать о нем в газету. Но результаты поисков оказались неутешительными: из Главного управления кадров Министерства обороны СССР мне сообщили, что майор Чапичев погиб…
Память о фронтовом друге не давала мне покоя. И вот однажды, много лет спустя, произошла встреча, которая с новой силой всколыхнула во мне воспоминания о Чапичеве и заставила написать о нем очерк.
В начале 1962 года большая группа военных писателей-москвичей совершала поездку по Закавказским республикам. Мы побывали в Баку, Ереване, Тбилиси… Всюду проходили пленумы союзов писателей по военно-патриотической литературе, встречи с авторами военных книг и их читателями. Для меня эта поездка представляла особый интерес. Я впервые получил тогда возможность по-настоящему познакомиться с жизнью наших Закавказских республик: все было ново и необычайно интересно. Особенно памятной была встреча в Тбилиси с писателем Эммануилом Фейгиным.
Как-то в перерыве между заседаниями он в разговоре о своих творческих планах сказал, что работает над книгой о друге своего детства — Яше Чапичеве.
При упоминании этого имени я, словно разжатая пружина, вскочил со стула:
— Уж не о том ли Чапичеве, который писал стихи и воевал на Волховском фронте?
— Стихи он, верно, писал, а вот военную биографию его я знаю плохо, — откровенно сознался Фейгин.
Мы долго потом сидели вдвоем и говорили, говорили без конца: Фейгин вспомнил юношеские годы. Оказалось, что он учился в школе и дружил с Чапичевым, знал его еще «мальчиком» в частной парикмахерской Ветросова, потом кочегаром-шлакочистом, остроумным и неутомимым комсомольцем-синеблузником. Знал как молодого, подающего надежды поэта, был с ним в одном литературном кружке, где часто спорили, критиковали друг друга…
— Наше знакомство с Яковом, — рассказывал Фейгин, — длилось недолго, мы вскоре разъехались в разные места и встретились уже повзрослевшими. Позже мы служили в одной дивизии. И все же написать книгу о Чапичеве я долго не решался. Боялся, не одолею, не хватит материала, да и адреса́ его родных я растерял. Не знаю, где сейчас его жена, дочь, сестры, братья…
Тут Фейгин стал расспрашивать меня, уточняя детали, даты, пункты и места службы Чапичева: ему действительно не хватало многих важных фактов, чтобы написать достоверную и правдивую книгу о поэте и солдате. Позже, в 1964 году, когда такая книга под названием «Здравствуй, Чапичев!» увидела свет, автор на первых ее страницах писал:
«…Я слишком мало знал о боевых делах Якова в годы войны: были мы на разных участках фронта, далеко друг от друга, встречались лишь дважды, да и встречи эти были очень кратковременными. Что касается фронтовых товарищей Якова, то почти ни с кем из них я не был знаком.
Все же я начал работать над повестью, и мне посчастливилось. Когда повесть в основном была уже написана, я прочитал некоторые ее главы человеку, которого солдатская судьба свела с Чапичевым в первые, самые тяжелые месяцы войны. Имя его — Семен Михайлович Борзунов. Он полковник, военный журналист, живет и работает в Москве, а в грозном сорок первом году был корреспондентом армейской газеты «В бой за Родину», в той самой армии на Волховском фронте, в составе которой воевал и Яков.
Нет нужды говорить, как я обрадовался встрече с фронтовым товарищем героя повести. Ведь Волховский фронт был одной из самых малоизвестных мне страниц биографии Чапичева. Встреча с полковником в какой-то мере помогла восполнить этот пробел. Его воспоминания о Чапичеве послужили мне материалом для новой главы повести. Я назвал эту главу «Революцией призванный…».
С Яковом Чапичевым я познакомился в конце 1941 года, накануне наступления гитлеровцев в районе Тихвина. Я работал тогда корреспондентом ежедневной красноармейской газеты «В бой за Родину». В те дни почти все сотрудники газеты постоянно находились в частях. Нам доводилось быть не только свидетелями, но и непосредственными участниками многих схваток с гитлеровцами. Обо всем виденном в боях и походах, о том, как росло и крепло воинское мастерство наших солдат и командиров, об их замечательных подвигах, о сердечности и моральной чистоте фронтовиков мы писали в свою газету и с помощью самых невероятных оказий пересылали материалы в редакцию, бывая в ней от случая к случаю.
Однажды, получив очередное задание, я отправился на передний край нашей обороны. Вначале ехал на попутной машине, потом пересел на подводу и, наконец, пешком разыскал штаб одного из полков.
…В двух километрах от леса гремели выстрелы. Мы стояли на опушке дубняка и наблюдали за танком, двигавшимся по снегу. Ствол его пушки был все еще наведен в ту сторону, где шел бой. Танк полз медленно, сильно грохоча левой гусеницей.
— Это Потапов… — негромко сказал один из стоявших.
— Он самый. Подбили, гады! — подтвердил другой.
Танк продолжал пятиться и вдруг остановился. Корпус его резко качнулся сначала вперед, потом назад — и замер. Капельки воды от растаявшего снега оседали на потеплевшей броне, испарялись, и танк весь будто курился.
Мы стали рассматривать израненную стальную машину. Т-34 стоял черный, забросанный комьями земли: сбоку — пробоина, передняя часть — задымлена. Огонь и осколки почти полностью уничтожили краску на корпусе, от интенсивной стрельбы осыпалась краска и на пушке. Башня была испещрена вмятинами и напоминала человеческое лицо, изуродованное оспой.
В задней части танка зияла вторая пробоина. Танкист, осматривая машину, приговаривал:
— Ничего, родная, залечим…
— Здорово долбанули вас, — сказал кто-то.
— Это не тяжелая рана, — спокойно ответил танкист. — Пушка и мотор живы — значит, танк цел…
Я спросил:
— Чей это?
— Командирский! — ответил он и с грустью добавил: — Два дня не выходил из боя. Вчера в нем сгорел башенный стрелок. Мы его здесь похоронили. — Солдат показал в ту сторону, где среди деревьев виднелся небольшой холмик, уже запорошенный снегом.
— А где же остальные члены экипажа?
— Механик-водитель сильно обгорел, в госпиталь отправили… — Танкист, видимо, не был расположен к разговору с незнакомым человеком. Заметив кого-то, показал рукой: — Вон товарищ политрук идет, он в том бою оставался за командира. Спросите, расскажет обо всем…
Я повернулся и в нескольких шагах увидел плотного, на вид сурового танкиста лет тридцати. Он был в черной меховой куртке, ватных брюках и больших кирзовых сапогах. На узком невоенном поясе, почему-то с левой стороны, болталась массивная, необычного вида кобура. Из нее торчала рукоять парабеллума. Низко на лоб сдвинута шапка-кубанка, из-под которой виднелись окровавленные бинты. Большие черные глаза были воспалены, губы сильно потрескались — из них сочилась кровь.
Я назвал себя и сказал, что собираю материал для газеты о людях полка.
— Чапичев! — отрекомендовался политрук и сразу оживился. Взгляд его потеплел. На лице мелькнула улыбка. — Вы приехали кстати. Третий день отбиваем непрерывные атаки. Что ни солдат — то герой! Рассказать о них в газете надо. Обязательно. Сам бы написал, да времени ни черта нет. Фашист не дает ни минуты покоя…
И как бы в подтверждение его слов неожиданно начался обстрел командного пункта. Вражеские мины густо ложились вокруг танка, и осколки со свистом разлетались во все стороны.
— Силаков! — невозмутимо обратился политрук к солдату, стоявшему у танка. — Проводите корреспондента в землянку, захватите побольше гранат и догоняйте меня: буду в третьей…
Так я познакомился с Яковом Чапичевым.
В конце 1941 года Ленинград переживал очень тяжелые дни. Фашистские войска, потерпев поражение в лобовой атаке на город, стали обходить его с восточной стороны. Они прорвались к Ладожскому озеру и вскоре овладели крепостью Шлиссельбург. С севера Ленинград был блокирован белофинскими частями. Город, таким образом, оказался в полном окружении. Связь с Большой землей осуществлялась лишь по воздуху, а в зимнее время — по знаменитой ледовой Ладожской трассе, получившей название «дорога жизни». Но немецко-фашистское командование попыталось лишить ленинградцев и этой возможности. Оно разработало план глубокого обхода Ленинграда с юго-востока, решив нанести мощный удар из района Чудово в направлении Тихвина и Волхова. Гитлеровцы намеревались тем самым соединиться с финскими войсками, оборонявшимися на реке Свирь, и замкнуть восточнее Ладожского озера большое кольцо вокруг Ленинграда.
В середине октября враг перешел в решительное наступление. Пробив брешь в стыке наших 4-й и 52-й армий, он устремился в направлении Тихвина…
Но вернемся к герою повествования. Разумеется, в землянке мне делать было нечего, и я отправился вместе с Чапичевым: корреспонденту важно видеть все своими глазами.
— Правильно, — одобрил мое решение Чапичев. — Так будет веселее… Я ведь тоже, скажу по секрету, никакой не танкист… По нужде стал танкистом. Газетчик я: работаю в нашей дивизионке… — уже на ходу, как бы между прочим, но с подчеркнутой гордостью сообщил Чапичев.
Эти слова поразили меня и обрадовали. Встретить коллегу на передовой линии фронта, да еще в роли командира танка — такое случалось не часто! Теперь мне стала ясна брошенная им фраза: «Сам бы написал, да времени ни черта нет…»
Пока мы пробирались к третьей роте, я кое-что еще выпытал у Чапичева. Узнал, что в дивизии на должности инструктора-литератора он служит с мая 1940 года; что танкисты прибыли сюда с Дальнего Востока и уже несколько дней подряд ведут ожесточенные бои против гитлеровцев.
Скоро мы снова встретились с Яковом Чапичевым. Встретились уже в редакции: по моей рекомендации его назначили литсотрудником нашей армейской газеты «В бой за Родину».
Наш новый корреспондент быстро прижился в коллективе. Он умел оперативно организовать от солдат и офицеров корреспонденции, написать статью и очерк о герое. Но больше всего он любил поэзию. Стихи у него получались боевыми, и солдаты тепло отзывались о них.
Много раз мы с ним бывали вместе. Но особенно запомнилась мне ночь накануне 7 ноября 1941 года. Было это в Тихвине. Мы только что вернулись с переднего края. Враг находился уже недалеко от города. Пришлось срочно погрузить в машины редакционные архивы и организовать круглосуточное боевое дежурство.
Кончился тусклый ноябрьский день. Быстро наступила ночь. Погода стояла морозная. Улицы заметены снегом. Небо покрыто плотной завесой туч. Все, кто в этот день находился на месте, несли дежурство вокруг здания, в котором размещалась редакция.
Поздно ночью заступили на пост Яков и я. Инструктируя нас, редактор строго сказал:
— Если немцы прорвутся — будете прикрывать наш отход. Главное — спасти людей и типографские машины, чтобы обеспечить бесперебойный выход газеты. Очередное местонахождение редакции здесь, — и редактор указал на карте пункт, где предположительно должна была на случай отхода наших войск расположиться редакция газеты.
Подвесив к ремням гранаты, пополнив подсумки автоматными дисками и перекинув через плечо противогазы, мы вышли из здания и стали ходить вперед и назад по установленному редактором маршруту. Вокруг слышались орудийные раскаты, взрывы бомб и рокот самолетов. В юго-западном направлении высоко в небо взметнулось огромное зарево пожарищ: там шел ожесточенный бой с прорвавшимися танками врага…
О многом мы переговорили в эту ночь. Точнее, говорил Чапичев, а я больше слушал: он рассказывал мне о своем детстве, о юношеских годах.
В Крыму начиналась его трудовая жизнь. Пришлось очень рано помогать семье, в которой было шестеро детей, зарабатывать деньги на жизнь, узнать, как говорится, почем фунт лиха. Работал учеником парикмахера, подмастерьем у сапожника.
В 1931 году Яков был призван в Красную Армию и зачислен в полковую школу. Окончил ее в 1932 году. Примерно в том же году написал он первое свое стихотворение.
Бывший кочегар депо станции Джанкой быстро вошел в курс армейской жизни и, как коммунист, вскоре был командирован на курсы младших политруков. Став политработником, продолжал писать стихи, теплые, искренние, о своем народе, о большевистской партии, о героях-пограничниках, об однополчанах. Но больше всего Чапичев писал о Родине, которую он горячо и беззаветно любил.
писал Яков Чапичев еще в 1939 году в стихотворении «Боевая клятва».
И это были не просто красивые слова. Когда Родина оказалась в опасности, поэт с оружием в руках встал на ее защиту и храбро дрался с врагом.
В те дни по всей стране разнеслась слава о мужестве комсомольца-пограничника Баранова. Будучи раненным, он попал в плен к японцам, но, несмотря на жесточайшие пытки, не проронил ни слова.
Чапичев написал о герое стихи. Они были опубликованы в «Комсомольской правде». На этот текст была потом написана музыка. Песня полюбилась пограничникам:
Песня эта звучала на самых далеких заставах. Ее перед боем пели хасановцы.
«Возвращались в часть с песней, — писал позже в своих воспоминаниях один из участников боев у озера Хасан. — Пели любимую песню дальневосточников о герое-пулеметчике Баранове, погибшем при охране государственных границ».
Многогранная жизнь страны вдохновляла молодого поэта на создание новых произведений. Он пишет песни о героях гражданской войны, о трудовых делах советских железнодорожников, о пилотах, краснофлотцах, танкистах, артиллеристах. Воспевает красу родной земли: фруктовые сады Узбекистана и побережье Дальнего Востока, вершины Ала-Тау и кипарисы Крыма…
В 1939 году в Крымиздате вышел первый небольшой сборник стихов Якова Чапичева.
Заметив у молодого политработника серьезные литературные наклонности, командование назначило его инструктором-литератором многотиражной солдатской газеты танковой дивизии, дислоцировавшейся на Дальнем Востоке, где Чапичев служил тогда политруком артиллерийской батареи. Чуть больше года сотрудничал Чапичев в этой газете: писал заметки, информации, статьи и, конечно, стихи. Интересная, живая творческая работа захватила, увлекла его: он отдавал ей все свои силы и способности.
Хабаровское книжное издательство заказало ему новый сборник стихов об армии. Но творческие планы поэта были нарушены. 22 июня 1941 года началась великая, священная война против гитлеровских захватчиков. Вскоре Чапичев вместе со своей дивизией прибыл в действующую армию под Ленинград.
Время было тревожное, опасное. Советские войска вели непрерывные, тяжелые сражения. И Яков Чапичев в первый же день принял боевое крещение.
Приходилось совмещать журналистскую работу с непосредственным участием в боях, помогать танкистам отражать вражеские атаки. А вскоре и вовсе пришлось отложить корреспондентские обязанности: командование дивизии временно назначило Чапичева на должность заместителя командира танкового батальона по политической части вместо погибшего старшего политрука. Это и были как раз те дни, когда фронтовые пути-дороги свели меня с Яковом Чапичевым и надолго сдружили нас.
Словом, о многом интересном и важном в своей жизни поведал мне Чапичев в ту тревожную ночь. Но о чем бы он ни говорил, мысли его то и дело возвращались к тяжелым и кровопролитным боям, которые шли по всему советско-германскому фронту. Думы об этом как-то сразу делали его молчаливым и сумрачным.
В тот вечер Яков рассказал мне и о подвиге экипажа танка, который стоял у командирской землянки, о подвиге механика-водителя.
…Звали его Николай Потапов. Совсем молодой, небольшого роста, широкоплечий юноша-комсомолец. До службы в армии «никакого дела с машинами не имел». Накануне войны, в 1940 году, Николай ушел в ряды Красной Армии. Этого дня он ждал давно. Прощаясь с товарищами, скромно сказал:
— Ну, друзья, постараюсь не подвести вас, буду служить честно…
Школу младших командиров Николай окончил на «отлично». Ему доверили танк. Молодой механик-водитель блестяще освоил машину, водил ее без аварий и поломок, получил несколько благодарностей от командования.
И вот наступил день боя.
…Танк Николая Потапова шел головным. Надо было во что бы то ни стало разгромить врага. Сокрушительным огнем прокладывал себе дорогу экипаж, уничтожая фашистов. Вдруг тяжелый снаряд попал в левый фрикцион машины, второй — в башню. Командир машины политрук Чапичев был тяжело ранен, башенный стрелок убит. Собрав последние силы, Чапичев вывалился через люк и залег в канаве, стреляя по гитлеровцам. Фашисты стали подбираться к подбитому танку. Крепко сжав рычаги, Потапов попытался рвануться вперед, но мотор отказал. Покинув машину, он в нескольких метрах от себя увидел немца, который целился в политрука.
Потапов бросился на врага и уничтожил его выстрелом из револьвера. Группа гитлеровцев с автоматами были совсем близко: они хотели взять танкистов живыми в плен. Раненый Потапов взвалил командира на спину и, отстреливаясь, скрылся в лесу…
Когда наше дежурство окончилось, мы возвратились в помещение редакции. Но уснуть, конечно, уже не смогли. Слишком опасной была обстановка и напряжены нервы.
Утром наши части после тяжелых ночных боев оставили Тихвин.
За короткое время работы в газете Чапичев успел сделать много. Он стремился всюду побывать сам, увидеть все своими глазами и непременно во всем принять непосредственное участие. Так, однажды он со взводом лейтенанта Малахова побывал в боевом охранении и вместе с солдатами отбивал атаки гитлеровцев.
В другой раз пристроился к пулеметчику Белову и около суток пробыл с ним в окопе. Гитлеровцы напролом лезли к переднему краю нашей обороны. Подпустив их на близкое расстояние, пулеметчик в упор косил фашистов. Чапичев, находясь рядом, стрелял из автомата.
А через два дня вместе с солдатом Осипенко Чапичев разыскивал штаб подразделения. Внезапно из-за дома выскочили фашисты и попытались схватить их. Чапичев и Осипенко открыли автоматный огонь и нескольких вражеских солдат уложили на месте.
Как-то вместе с Чапичевым мы ночевали в ротной землянке. Наши войска уже погнали немцев от Тихвина и были на западном берегу Волхова. Совсем близко стучали пулеметы.
— Привыкаешь к их треску, — сказал мой сосед младший лейтенант Николай Батенко.
— Видно, после форсирования Волхова уже ничего не страшно? — улыбаясь, спросил его Яков.
— Да, это был мой первый бой, — стал вспоминать Батенко, раскуривая папиросу. — Рота получила боевой приказ: переправиться через реку Волхов и выбить противника с занимаемого рубежа. Ночь выдалась на редкость светлая. Сначала двигались без помех. Но как только миновали кустарник и вышли на открытое место, немцы открыли сильный огонь. Молодые, необстрелянные бойцы прижались к земле.
Я выслал вперед разведку. Стало ясно, что перед нами противник, сильно укрепившийся в блиндажах и дзотах. У опушки леса — самый мощный дзот. Я решил в первую очередь блокировать его. Зарываясь в снег, ползли мы вперед. Вот и опушка леса. Здесь наскочили на минное поле. Мины были соединены между собой проволокой. Осторожно перерезав ее, бойцы второго взвода залегли и открыли по немцам огонь.
В это время первый и третий взводы обошли дзот с флангов, вплотную подползли к нему и поднялись в атаку. Немцы выскочили из своих нор. Завязалась рукопашная схватка. Наши бойцы кололи фашистов штыками, били прикладами. Много гитлеровцев полегло на поле боя. Мы захватили станковый пулемет, миномет, десятка два винтовок, несколько автоматов и много патронов.
Уже светало. В воздух все чаще взлетали немецкие ракеты. По ним я определил, что немцы поспешно отходили. «Прочесывая» лес, мы стали преследовать их.
Но вот мы снова наткнулись на сильно укрепленный узел врага. Я решил взять и этот узел. Мы снова поползли вперед.
Вдруг я заметил двух немцев за пулеметом. Выстрелил. Один фашист дернулся всем телом и замер. Второй приподнялся. В это время я послал ему пулю прямо в грудь. Путь был открыт. Мы поднялись в атаку. Немцы бежали.
Вечерело. Почти сутки мы были в бою. Никто из нас ничего не ел, не пил, не отдыхал.
Нам предстояло преодолеть еще третий укрепленный узел врага. Здесь фашисты вели огонь из противотанковой пушки, пулеметов и автоматов. Свыше трех часов длилось сражение. Противник несколько раз переходил в контратаки, стремясь вернуть потерянные рубежи. Но мы все ближе подбирались к немецким дзотам. С криком «ура» ворвались в расположение фашистов. Офицеры даже не успели убежать. Мы взяли ценные документы и приказы. Захватили и пушку, из которой фашисты только что стреляли в нас. Рядом лежало больше трехсот снарядов.
— Справились с немецкой техникой? — спросил я.
— Справились. Неплохо. Немецкими снарядами было уничтожено еще два пулеметных гнезда противника и много немецких солдат…
Так мы проговорили почти всю ночь. Правда, время от времени наш разговор прерывали гитлеровцы, ведя беспокоящий, как выражались фронтовики, огонь по траншеям и окопам ротной оборонительной позиции.
Новый фронтовой день, как всегда, начался очень рано. Чуть забрезжил рассвет, и передний край снова ожил — заговорили пулеметы, завыли мины, заухали дальнобойные орудия. А вскоре гитлеровцы снова атаковали наше боевое охранение, пытаясь сбить роту Николая Батенко с занятого вчера рубежа.
И тут мы, корреспонденты, увидели своих героев-пехотинцев в бою. Умело и мужественно отбивали они новые наскоки гитлеровцев. А когда противник был измотан, когда он выдохся, рота перешла в новую контратаку и продвинулась вперед еще на несколько сот метров, вместе с другими нашими подразделениями расширяя западный плацдарм за рекой Волхов. Разумеется, не пришлось сидеть в стороне и нам, армейским корреспондентам. И этому на фронте никто не удивлялся: журналисты были теми же солдатами, они вместе с ними делили фронтовую жизнь.
Наутро в подразделение Николая Батенко поступил очередной номер нашей армейской газеты. В ней было опубликовано стихотворение Чапичева «Письмо другу». Он посвятил его моряку Василию Морозову, сражавшемуся на Черноморском флоте. Стихотворение заканчивалось строфой:
В начале 1942 года положение частей Волховского фронта несколько улучшилось. Наши бойцы и командиры научились бить врага наверняка, нанося ему большие потери. Каждый видел результаты своего ратного труда: танкисты и артиллеристы, авиаторы и саперы, десантники и пехотинцы… Это поднимало их боевой дух.
Помнится, в те дни в нашей армии прославилась батарея офицера Можарова. Смелые подвиги артиллеристов восхищали всех. Чапичев немедленно отправился в эту батарею, провел на переднем крае несколько дней. В редакцию он привез корреспонденцию и стихи, в которых рассказал об истоках мужества наших воинов:
Боевые успехи наших частей, подвиги бойцов и командиров увеличили поток писем в газету. Фронтовики посвящали свои строки тем, кто мужественно и бесстрашно боролся с врагом.
В редакции родилась идея выпуска литературных страниц. Якову Чапичеву, Ивану Вострышеву и мне было поручено составление таких «страниц» из материалов солдатского творчества.
Помню, собрались мы в избе (это было накануне 24-й годовщины Советской Армии), чтобы обсудить и подготовить первую такую «страницу». Перед нами лежала солидная почта. Правда, больше было стихов, чем прозаических произведений. Почти все авторы затрагивали одну тему — борьбу с немецко-фашистскими захватчиками. Но раскрывали эту тему с разных сторон, по-своему, обнаруживая разную степень литературного умения и опытности. В большинстве своем это были начинающие авторы. Но в их стихах чувствовалось биение жизни, и сквозь строки, написанные подчас далеко не совершенно, пробивались подлинные искры таланта. Несколько стихотворений прислал нам офицер Анатолий Рыбин. Он был активным военкором, и с ним мы вели теплую переписку. В своих стихах Рыбин описывал боевые эпизоды, рисовал образы стрелков, идущих в атаки, сатирически изображал гитлеровских вояк. Одно из его стихотворений мы отобрали для нашей «страницы».
Наступательный порыв советских воинов привлекал главное внимание красноармейских поэтов. Об этом писал рядовой Василий Глотов. Сейчас он известный поэт, живет во Львове. Стихотворение Глотова, присланное в редакцию, называлось «Вперед, к победе!».
Некоторые авторы писали в лирическом плане. Здесь и стихи о родной деревне или родном заводе, где они трудились до войны, и стихи о матери, о любимой…
Словом, первой нашей литературной страницей была «Страница красноармейской поэзии», которая была напечатана 23 февраля 1942 года. Душой этой «страницы» были Яков Чапичев, популярный к тому времени армейский поэт, и Иван Вострышев, которого в редакции называли мастером на все руки.
С тех пор в нашей газете стали систематически появляться литературные страницы солдатского творчества.
Часто печатался в газете и сам Яков Чапичев. В начале марта 1942 года было напечатано его лирическое стихотворение о девушках нашей страны. Солдатам оно полюбилось своей душевностью и мягким лиризмом.
Яков Чапичев умел писать не только боевые, проникнутые глубокой любовью к Родине стихи, но и едкие, жгучие, зовущие на бой частушки.
Он писал и остросатирические куплеты, которые солдаты носили в карманах гимнастерки и читали в перерывах между атаками. Писал частушки, прославляющие наших славных снайперов, минометчиков, артиллеристов…
Чапичев был будто начинен юмором: он мог часами рассказывать невероятные приключения, присказки, различные забавные истории. Он умел действительные события и факты, что называется, «сдабривать», «пересыпать» анекдотами и разными веселыми прибаутками. Это был веселый, остроумный, на все моментально реагирующий человек. Именно таким он навсегда остался в моей памяти.
Работая в газете, Чапичев очень редко бывал в редакции. Появится на час-другой, сдаст материал и снова уезжает на передовую. Больше того, Чапичеву все время хотелось быть постоянно с теми, кто стоит у орудий прямой наводки, дежурит у пулеметов, идет в снайперские засады. И он добился перевода на политическую работу в сражающуюся дивизию. В мае 1942 года Чапичев был назначен на должность заместителя командира по политической части 2-го стрелкового батальона 57-й отдельной стрелковой бригады.
С тех пор я уже не видел друга. Вначале мы обменивались редкими письмами, а потом и это кончилось. Правда, один из наших общих знакомых, кажется, Саша Кравец, у которого родители жили в Сочи и отец работал в военном госпитале врачом, прислал мне в начале сентября 1943 года (я тогда был где-то на пути к Днепру) газетную вырезку. Она хранится у меня и по сей день. «Творческий отчет крымского поэта Якова Чапичева» — гласил заголовок. И далее шел текст:
«4 сентября 1943 года в одном из госпиталей состоялся творческий отчет крымского поэта-фронтовика гвардии капитана, орденоносца Якова Чапичева для находящихся на излечении бойцов и офицеров, а также крымчан, находящихся в городе Сочи.
Тов. Чапичев прочел ряд стихотворений, написанных им в период Отечественной войны, которые были тепло приняты слушателями.
Выступивший от имени слушателей сердечно поблагодарил поэта и пожелал дальнейших успехов».
Под заметкой подпись — А. И. Шейх-Заде.
Как Чапичев оказался в Сочи, я не знал: то ли он там служит, то ли ранен — терялся в догадках. Но как бы ни было, я твердо уверен был в том, что наш неутомимый газетчик-волховчанин (газетчиком он оставался всю жизнь), наш поэт и комиссар находится где-то на самых опасных участках огромного советско-германского фронта.
Как-то на фронтовой дороге я повстречал нашего общего знакомого по волховским временам. Теперь он служил в одном соединении с Чапичевым и рассказал мне много интересного о нем как о политработнике, о его искусстве затронуть солдатское сердце.
…Бои шли уже далеко за рубежами нашей Родины. Батальон, в котором воевал Чапичев, после долгого утомительного марша по труднопроходимым от грязи проселочным дорогам вышел к небольшому городку, название которого я не запомнил. Гитлеровцы засели в серых каменных домах, обнесенных железными решетками. Улицы и дороги были заминированы и перегорожены баррикадами. Бойцы батальона очень устали. Грязь, дожди, но удар должен быть стремительным. Роты, развернувшись в боевой порядок, с ходу ворвались в город. Противник, однако, смог оправиться от удара и броситься в контратаку. Нужно было занять оборону, подготовиться к новым боям.
Прислонившись к мокрой стене станционного здания, стояла группа солдат.
— Устали мы, товарищ майор, — виновато сказал один из солдат, обращаясь к подошедшему Чапичеву.
— И я устал, — сочувственно кивнул Чапичев. — Но уже немного осталось воевать. Дело ведь к концу идет. Где мы с вами были в прошлом году в это время? На Украине. А в 1943 году? Под Орлом. Так?
— Так, — отвечал боец.
— А теперь наши войска почти под Берлином. Освободим землю братской Польши, а там и до Берлина недалеко. Еще одно усилие, еще один рывок — и враг полетит в пропасть. Правду я говорю?
— Конечно. Это мы и сами видим, — поддержал другой солдат.
И бойцы взялись за лопаты, начали рыть окопы, укреплять занятые позиции, чтобы враг не мог застать их врасплох.
Ночью, прикрываясь темнотой, гитлеровцы пошли в контратаку. Они имели большое численное превосходство. Наступила такая минута, когда немцы были очень близко. Упустить момент — значило проиграть бой. И вот майор Чапичев с автоматом появился среди бойцов.
— За Родину! Вперед! — крикнул он.
— Ура! — пронеслось по рядам атакующих.
Бойцы бросились на врага. Десятки фашистов были перебиты в рукопашной схватке.
И вот все контратаки гитлеровцев отбиты. Более сотни фашистских солдат лежало перед нашими позициями. Утром Чапичев обходил бойцов. В руках у него была сводка Совинформбюро. Снова слышался его задорный голос, смех и шутки…
И так бой за боем, день за днем.
В редкие минуты затишья Чапичев находил укромное местечко и записывал в свой фронтовой, видавший виды блокнот новые, навеянные боями и походами поэтические строки. В простых и задушевных словах поэт воспевал своих бесстрашных боевых друзей-однополчан, с которыми «и хлеб и соль делил пополам». С горячей любовью писал он о родных краях, о милом и до боли в сердце близком и дорогом Крыме.
В образной поэтической форме он выражал твердую уверенность в том, что гитлеровцы не уйдут от нашего меча, что не будет пощады фашистским палачам.
Волнующие строки посвятил он и верному сыну крымско-татарского народа Герою Советского Союза Аметхану Султану, который в воздушных боях сбил более тридцати вражеских самолетов.
…Израненный враг медленно, с ожесточенными боями уползал в свою берлогу. Советские воины преследовали его по пятам, вели успешные наступательные бои, твердой и уверенной поступью шли к своей полной и окончательной победе. И в передовых шеренгах солдат с автоматом в руках шагал воин-журналист, агитатор и поэт Яков Чапичев.
В боях он был неизменно смел и находчив, всегда подавал пример подчиненным. Не раз увлекал солдат на подвиги, водил их в атаки. Советское правительство наградило его орденами Красной Звезды, Отечественной войны II степени и несколькими медалями.
И шагал без устали, шагал Яков Чапичев по полям и дорогам войны, вдыхая жаркий воздух тяжелых сражений.
Уже в самом конце войны, в феврале или в начале марта 1945 года, в разговоре с фотокорреспондентом нашей газеты младшим лейтенантом Николаем Ксенофонтовым, вернувшимся из Бреслау (ныне польский город Вроцлав. —
— Чапичев? — переспросил я.
— Да, Чапичев, — ответил Ксенофонтов. — Он агитатором в 243-м полку работает… — И, немного помолчав, как бы полусерьезно-полушутя добавил: — Поэт он еще… Стихи пописывает…
Сомнений быть не могло: это он — Яша Чапичев, мой волховский однополчанин.
В это время редакция нашей газеты размещалась южнее Бреслау на восточном берегу Одера. Здесь был большой черепично-кирпичный завод Ганса Цомака. Трубы этого мощного механизированного предприятия, дававшего его хозяину большие доходы, уже не дымили. В просторных цехах свистел порывистый весенний ветер. Без движения стояли механизмы и агрегаты. Советская Армия так быстро ворвалась во владения немецкого бюргера-заводчика, что он не успел не только эвакуировать машины, но даже вывести их из строя. Все было на ходу, в исправном состоянии. Хозяин же успел удрать. А жаль. Ему пришлось бы держать ответ перед грозным судом за все те злодеяния, которые он творил над рабочими, а точнее сказать, над рабами, которых он «приобрел» по дешевке на невольничьей бирже в Бреслау. Наши воины освободили изможденных, похожих на живые трупы людей. Сотни угнанных из оккупированных территорий Советского Союза, Польши, Чехословакии и других славянских государств людей с раннего утра и до поздней ночи гнули спины на немецкой каторге. В опаснейших условиях аварийных карьеров копали они глину и песок и вручную доставляли все это на завод. Такие же рабы в не менее тяжких условиях смешивали глину с песком и формовали ее. Но самым изнурительным и горячим, в буквальном смысле, цехом был цех обжига. Нелегкой была и участь тех, кто занимался вывозкой готового кирпича и черепицы из стен завода, укладкой в бункера, а потом погрузкой на машины для отправки потребителям.
Словом, труд на этом предприятии был самым настоящим каторжным трудом, какого мир не знал со времен средневековья. Но нас, советских людей, особенно поразили страшные условия, в которых жили рабы Ганса Цомака: низкие, темные, сырые и холодные бараки. Всюду цементные полы, на окнах решетки, как в тюрьме. Нары в два, а в некоторых бараках и в три этажа. Грязные матрацы, набитые полуистлевшей соломенной трухой, служили невольникам постелью. Из бараков был лишь один выход — на завод. Туда вел узкий проход, опутанный колючей проволокой. За пределы завода человек выйти не мог. Каторжный труд да грязные нары в полутемном и сыром помещении, похожем на казематы, — вот и все, что полагалось рабу цивилизованного немецкого заводчика.
Но совершенно по-иному жил сам Ганс Цомак и его многочисленные помощники и надсмотрщики над рабами. Все они, в первую очередь приближенная челядь Цомака, жили в больших особняках, выстроенных на горе в стороне от завода. В этих особняках много больших, светлых, роскошно обставленных награбленными вещами комнат. В каждой комнате ковры, стильная мебель, хрусталь, дорогие драпировки, фарфоровые сервизы и украшения. В одном из залов красноармеец Николай Веревкин неожиданно вскрикнул от удивления. На столе лежало полотенце, на котором шелком было вышито: «Николай Веревкин».
Как попало сюда, в Германию, это полотенце?
Жена Веревкина — искусная вышивальщица — расшила это полотенце в подарок мужу. Когда в станицу ворвались немцы, они разграбили все имущество Веревкиных. И вот с далекой Кубани это полотенце в числе другого добра попало сюда, в квартиру немецкого грабителя.
Показал Веревкин свое полотенце товарищам: «Вот как обогащались немцы. Найти бы мне гада, который забрал его…»
Но вернемся к Чапичеву, на след которого я так неожиданно напал.
Когда Коля Ксенофонтов, сдав ответсекретарю газеты свои снимки, снова уезжал в Бреслау, я попросил редактора газеты Семена Иосифовича Жукова разрешить и мне поездку в 6-ю армию, которая блокировала окруженных гитлеровцев в этом городе. Разрешение было получено, и мы на редакционном «виллисе» отправились в город, где шли тогда наиболее жаркие бои.
Наконец-то, мечтал я, увижу своего старого фронтового друга, с которым не виделся три с лишним года: для военного времени это очень большой срок. Находясь еще в редакции, через оперативный отдел штаба фронта я узнал, что 243-й стрелковый полк входит в состав 181-й стрелковой дивизии 6-й армии нашего фронта, узнал, где сражается этот полк и как до него добраться.
По дороге в Бреслау мы встречали многих наших командиров и солдат, только что вышедших из боя и уходивших на отдых, точнее, на переформировку и подготовку к новому генеральному наступлению. Я поговорил с некоторыми из них, записал в блокнот интересные боевые эпизоды, а Ксенофонтов сфотографировал героев. Настроение в войсках было хорошее, прекрасно чувствовали себя и мы. Все видели, что война — четырехлетняя кровопролитная война — подходила к своему логическому концу. Под натиском наших войск, обладавших теперь колоссальным боевым опытом, гитлеровцы все дальше уходили в глубь своей территории, отступали на запад.
К тому времени войска нашего 1-го Украинского фронта удерживали важные плацдармы за рекой Одер севернее и южнее Бреслау. Советские дивизии, таким образом, огромным клином врезались в территорию Германии и стояли в 60 километрах от Берлина. В то же время наше командование было обеспокоено тем, что противник продолжал удерживать сильные предмостные укрепления на правом берегу Одера в районе Бреслау и Глогау. Наибольшую опасность представляли, конечно, гитлеровские войска, окруженные в районе Бреслау (там было их более 40 тысяч, и сопротивлялись они довольно долго, почти три месяца — до самого падения Берлина).
Бреслау был одним из крупнейших промышленных и торговых центров Германии, насчитывавший свыше полумиллиона жителей. Он прикрывал наиболее удобные пути на Берлин, Дрезден и Прагу. Здесь сосредоточены были крупнейшие машиностроительные заводы (среди которых знаменитый «Линке Гофман», занимавший девять корпусов), авиационные, судостроительные и химические. Сюда, в тыл Германии, наименее подвергавшийся бомбардировке авиацией союзников, были эвакуированы многие другие оборонные предприятия.
Вот почему на улицах города Бреслау ни днем, ни ночью не утихала ожесточенная борьба. Советские воины, сомкнув железное кольцо вокруг Бреслау, настойчиво штурмовали окруженного врага. Гитлеровцы отчаянно обороняли каждый квартал, каждый дом, каждую улицу и даже каждый этаж в доме.
Вот на этот-то самый боевой участок на всем 1-м Украинском фронте ехали тогда мы с Николаем Ксенофонтовым.
…Осталась позади линия железной дороги. Мелькнули дома городка — грязно-серые, мрачные, приземистые, типично немецкой постройки.
Вот она, жирная приграничная доодерская полоса Силезии, где жили самые благонадежные для Гитлера бюргеры, самые преданные ему служаки. С них и налогов никогда не брали. Им потворствовали во всем.
…Мычат коровы, кудахчут куры, кричит на разные голоса всякая живность. Но где же хозяева? Дома пусты. Перетрусившие хозяева драпанули за Одер, лихорадочно меняя по пути любое количество скота, одежду, мебель на несколько литров бензина.
Дома брошены внезапно. Бежали второпях, без оглядки, не успев с собой ничего захватить. Советские танки наступали на пятки обезумевшим от страха гитлеровцам.
По обе стороны дороги, особенно перед населенными пунктами, мелькают широченные противотанковые рвы, траншеи, ряды проволочных заграждений.
Еще находясь на Висле, немцы думали об Одере. Тысячи поляков были мобилизованы и угнаны на строительство оборонительных рубежей. Надрывались на работе русские и французские военнопленные. Непрерывно подбрасывались специальные инженерно-саперные и пограничные немецкие части.
Несколько месяцев в лихорадочной спешке возводились укрепления на западном берегу Одера и на дальних подходах к нему.
Огромные противотанковые рвы, порою достигающие восьми и более метров ширины, тянутся на десятки километров. Они пересекают основные шоссейные и проселочные дороги, поля и даже заболоченные или поросшие лесом участки. Западные берега небольших рек эскарпированы и укреплены бревнами. Всюду траншеи с развитой сетью ходов сообщения, мощные бетонированные доты, проволочные заборы. Одни сооружены давно, другие совсем недавно.
Особое внимание немцы уделяли обороне дорог. Буквально через каждые десять — пятнадцать метров встречаются окопы с готовыми пулеметными площадками и дотами.
Врагу не удалось задержать советских воинов на своих пограничных и доодерских рубежах. Немцы с ходу бросали в бой подходившие маршевые роты, рабочие батальоны, специальные подразделения и команды. В пограничном селении Вильгельмсбрюк, которое наши бойцы тут же назвали «Вильгельм без брюк», оказал сопротивление отряд немецкой жандармерии. Воины гвардии майора Мазурина и гвардии капитана Ивушкина быстро вытряхнули душу из немецких жандармов.
Советские танкисты действовали так стремительно, что противник не успевал не только разрушать рельсы, как это он делал в Виннице, Тернополе и Львове, но и взрывать имеющие исключительное значение железнодорожные и шоссейные мосты. На станциях остались погруженные эшелоны товарных вагонов. Многие из них были перехвачены на ходу.
…Мы едем вперед, а навстречу движутся группы оборванных детей. Вот несколько ребятишек впряглись в телегу, нагруженную скарбом. Едет повозка с детьми. Это поляки возвращаются на родину из немецкой кабалы. Еще недавно на груди каждого из них красовался ромб с буквой «П» — клеймо рабства. Они приветствуют Советскую Армию поднятыми шапками, взмахами платков.
В одном селении молодой красноармеец увидел двух девушек, которых он повстречал в дни оккупации Житомира на вокзале. Тогда он успел шепнуть им:
— Советские войска догонят поезд, увозящий вас в Германию! Верьте, мы еще встретимся…
Сбылись слова бойца, он и его товарищи, взволнованные этой встречей, выражают свою радость бурей рукоплесканий. Возник импровизированный митинг, на котором красноармеец рассказал о своих мучениях в дни оккупации немцами Житомира и о том, как он, будучи партизаном, громил врагов и догнал их с армией в проклятом фашистском логове.
…Вдали гремят выстрелы. Машина без задержек мчит нас вперед. Порядок на дорогах превосходный. Висят таблички указателей, распорядительные регулировщики командуют движением, с готовностью отвечают на вопросы.
И вот Бреслау. Батальон, в который мы прибыли, только что выбил гитлеровцев из одного квартала. Дальше начиналась широкая улица. Штурмовые группы пытались перебежать в следующий квартал. Немцы открыли из окон подвала, первого и второго этажей дома сильный ружейно-пулеметный огонь. Только старшему сержанту Кунучакову и его бойцам-саперам удалось через пробитую в стене снарядом дыру ворваться в один из подъездов.
Три смельчака, на ходу стреляя из автоматов, вбежали по лестнице на второй этаж. Они остановились на площадке: дверь, ведущая в квартиру, была наглухо закрыта и забаррикадирована. Кунучаков заложил под дверь тол. Солдат поджег шнур. Взрыв разнес дверь в щепы. Саперы ворвались в первую комнату. Там валялись три убитых взрывом немца.
Теперь Кунучаков решил пробиться в нижний этаж. Другой сапер расковырял ножом паркетный пол, заложил в лунку десять килограммов тола и взорвал его. Немцы, находившиеся внизу, стали бить в образовавшееся отверстие из автоматов. Кунучаков метнул туда две гранаты и, едва они разорвались, спрыгнул в пробоину.
Рядом оказался немец. Гитлеровец вскинул было автомат, но Кунучаков оглушил его прикладом. Вскочив на ноги, он короткой очередью расстрелял еще двух немцев.
Когда саперы спустились вслед за старшим сержантом, он уже ворвался в соседнюю комнату, расчищая себе путь гранатами и автоматными очередями. Он убил там четырех гитлеровцев. Немцы, находившиеся в соседней комнате, в ужасе стали выпрыгивать через окна на улицу. Их расстреляли стрелки, подбежавшие к дому. «Плацдарм» в квартале был завоеван.
Так сражался в Бреслау советский воин коммунист Сергей Кунучаков, ветеран соединения. Сын хакасского народа пришел в Германию как суровый судья. Это он среди бела дня под носом у немцев сделал для пехоты и танков четыре прохода в минном поле и проволочных заграждениях. Это он, возглавляя группу товарищей, завязал бой с немецкой ротой, истребил полсотни гитлеровцев, взял в плен семерых. Это Кунучаков с друзьями под вражьим огнем забивал сваи, укладывал прогоны, строя мост через Одер. Боевой опыт Сергея Кунучакова блестяще проявлялся сейчас в ожесточенных боях на улицах города. Под вражескими пулями ползком он подобрался к немецкой баррикаде, преградившей путь нашим самоходкам, и взорвал ее в двадцати метрах от противника. Он смело нападает на численно превосходящего противника. Находчивостью, уменьем действовать самостоятельно, в одиночку — вот чем отличается Сергей Кунучаков.
И таких умелых и храбрых солдат, сержантов и офицеров мы встречали много в батальонах, полках и дивизиях, добивавших врага в его собственном логове.
В боях, многочисленных встречах, в беседах с интересными людьми прошел этот день — еще один день войны. Незаметно подкрались сумерки, и город окутала тьма. Стихли автоматная стрекотня и тяжелый стук пулеметов. И вдруг до нашего слуха донесся какой-то поначалу непонятный гул. Он нарастал, делался резче и отчетливее.
— Что это? — спросил я.
— Ничего особенного, — спокойно ответил один из старожилов батальона, — фашистские снабженцы заработали…
Как мы потом узнали, каждую ночь над городом гудят вражеские, самолеты. Это транспортники. Они стремятся пробиться к городу, чтобы сбросить на парашютах окруженной группировке снаряды, патроны, продовольствие. Но наши зенитчики научились поражать их. Немцы вынуждены были вместе с транспортными машинами использовать и боевые самолеты. Но и это не спасало: в эту ночь огнем нашей зенитной артиллерии было сбито семь транспортных и три боевых самолета врага. Удачными были действия и нашей авиации: в результате ночной бомбардировки в городе возникли пожары и произошло несколько сильных взрывов.
Рано утром следующего дня наши солдаты вышибли гитлеровцев из второго дома. Войдя в него, они на полу увидели несколько фаустпатронов. (Немцы широко применяли их в Бреслау. Дистанция действия огня фаустпатронов 100—150 метров.)
— Ишь какую головешку придумали, — сказал красноармеец Пустовойтов.
— Все норовят день своей гибели оттянуть, — как бы продолжая мысль своего подчиненного, проговорил мой знакомый Сергей Кунучаков. — Но не помогут гитлеровцам никакие ухищрения. А мы можем этими штучками самих немцев угостить.
Старший сержант взял фаустпатрон и выдвинулся вперед поближе к дому, в котором засели немцы. Они заложили окна кирпичом, оставили лишь узкую амбразуру, через которую стреляли из пулемета вдоль улицы. Сержант был за углом противоположного дома, и его гитлеровцы не могли заметить. Расстояние между ними было 30—35 метров. Кунучаков встал на колени, положил фаустпатрон трубкой на плечо, прицелился. Голову отклонил влево, защищаясь от пламени. Нажал большим пальцем правой руки кнопку.
Раздался выстрел. Кунучаков отшатнулся в сторону, прижмурился: струя пламени и дыма с шумом вылетела из трубки в заднее отверстие. Несмотря на неопытность стрелка, он действовал хладнокровно. Первый выстрел был точным. Фаустпатрон разворотил окно и перебил немецких пулеметчиков. После этого сержант стрелял по гитлеровцам фаустпатронами еще несколько раз. Но уже смелее и точнее. И вот результат — из пролома в стене выскочил офицер с белым флагом:
— Гитлер капут!
Офицер этот оказался 55-летним фольксштурмовцем, лейтенантом запаса. На допросе он рассказал:
— Здесь ужаснее Сталинграда. Никто из нас не думал, что здесь, в Бреслау, спустя два года после Сталинграда мы будем переживать такие ужасы. — И, угодливо улыбаясь, еще раз пробормотал: — Гитлер капут! Всех нас — мужчин, способных носить оружие, срочно мобилизовали и приказали держать город во что бы то ни стало. Без всякой подготовки мы заняли эти дома, по углам и этажам расставили пулеметы. У окон разместили стрелков. Путь к нам преграждали две баррикады. Мы все были уверены, что к нашей крепости не подступиться. Бои шли далеко впереди, за несколько кварталов к югу, и все мы думали, что русских не скоро увидим. Однако уже к вечеру справа и слева горели здания, подожженные снарядами советской артиллерии. Ваши стрелки неумолимо приближались, сея среди нас смерть. Отступать было некуда. Всюду бушевал огонь. Я отдал приказ роте (нас осталось в строю 27 человек из 150) не сопротивляться и поднял белый флаг…
С наступлением нового, кажется четвертого, дня ожесточенные схватки разгорелись с новой силой. Грохот пушек, минометов, разрывы бомб и снарядов — все это сливалось в непрерывный ужасающий грохот боя. Горизонт был затянут непроглядной пеленой кирпичной пыли и черного дыма. То там, то здесь бушевали пожары. Казалось, что в городе свирепствовал страшной силы огненный смерч, не щадивший ни земли, ни домов, ни воды, ни неба, ни тем более людей. В этой обстановке, разумеется, мы не могли и думать о том, чтобы уехать в другой полк и заняться поисками моего друга. Эту заботу пришлось отложить еще на один день, или, по крайней мере, до того момента, пока не стихнет бой. Но, как назло, гитлеровцы вели себя с каждым часом все активнее и воинственнее. Ясно одно: они нащупывали слабые места в нашей обороне и хотели пробиться сквозь плотное кольцо окружения.
Рано утром пятого дня над нашими позициями появилась немецкая «рама» (самолет-корректировщик), и вскоре шквал огня обрушился на оборонительные позиции батальона. Но наши бойцы, находясь в укрытии, потерь почти не имели. Когда же пыль рассеялась, мы отчетливо увидели, как из-за угла улицы выползли танки и стали медленно, словно обнюхивая каждый метр асфальта, приближаться к нашим позициям.
— Приготовить гранаты! — раздалась команда.
Артиллеристы-истребители открыли по вражеским машинам огонь прямой наводкой.
Загорелся один танк, затем другой. Остальные две машины, ведя яростный огонь с ходу, стали быстро разворачиваться, пытаясь скрыться за зданиями. Теперь заговорили автоматы: это наши стрелки открыли дружный огонь по немецкой пехоте, ползшей за танками и теперь оставшейся без прикрытия. Автоматчики отбили одну за другой несколько атак. Мой друг Коля Ксенофонтов, упоенный боем, лежал в одной шеренге со всеми, стрелял, стрелял и стрелял по убегающим гитлеровцам. Затем неожиданно для всех поднялся во весь рост, высунулся из пробоины и хотел бросить гранату, но… не смог.
Вражеский снайпер наповал сразил отважного корреспондента. Мы подняли его на руки, разыскали санитара, но сделать уже ничего было нельзя.
Коллектив газеты был потрясен этой тяжелой утратой. Все очень любили Колю за его чудесный характер, за неповторимые ксенофонтовские улыбки, за веселость и какую-то девичью застенчивость во всем. Он был в буквальном смысле журналистом переднего края: там чаще всего его можно было увидеть. Коля Ксенофонтов был хорошо знаком с фронтовой обстановкой и свободно ориентировался на любом участке. Он очень быстро умел сходиться с людьми, и там, где бывал, приобретал много новых друзей. Все мы знали Колю Ксенофонтова как человека исключительной скромности, обаятельности и простоты. Он был горячо влюблен в профессию газетчика, являлся подлинным мастером своего дела.
Жизнь Коли Ксенофонтова была короткая, но яркая и содержательная. Девятнадцатилетним пареньком-комсомольцем он добровольно ушел служить в армию. И сразу же попросился на фронт. Рядовым красноармейцем принимал он участие в боях в Крыму, на Северном Кавказе и Кубани. Как солдат участвовал в феодосийском морском десанте, в знаменитом десанте на Малую землю под Новороссийском и в форсировании Керченского пролива. В боях был дважды ранен и неоднократно контужен. За проявленные мужество и отвагу был награжден орденом Отечественной войны II степени, медалями «За отвагу» и «За оборону Кавказа».
Отличительной чертой Николая Ксенофонтова как фронтового журналиста являлось то, что он всегда старался запечатлеть героический характер советского человека, мужественные поступки наших воинов, заснять своего героя в момент совершения подвига, как можно ближе подбираясь к переднему краю. Это качество Николая Ксенофонтова проявилось и в последнем его снимке, сделанном в Бреслау и помещенном в том же номере нашей газеты «За честь Родины», в каком напечатан и некролог, — в номере от 24 марта 1945 года. Тот, кому удастся разыскать этот номер газеты, пусть внимательнее и зорче всмотрится в последний фотоснимок Ксенофонтова, на котором запечатлен момент жаркого боя наших пулеметчиков и автоматчиков с врагом на одной из улиц Бреслау. Здесь, на этом месте, Ксенофонтов и погиб. Снимок этот мы напечатали уже после смерти автора. Пусть он будет ему лучшим памятником: ведь под снимком его подпись в траурной рамке — «Фото Н. Ксенофонтова».
Похоронили мы Колю на кладбище в городе Штейнау, в погожий весенний солнечный день, в канун нашей светлой победы над темными силами фашизма.
Читатель знает теперь, что помешало мне встретиться с Яковом Чапичевым под Бреслау. Вскоре я был послан в одну из правофланговых армий нашего фронта, которая ближе всех отстояла от Берлина и была всеми видами оружия на него нацелена. Это 5-я гвардейская общевойсковая армия генерала А. С. Жадова. Но был я там недолго.
Шестнадцатого апреля войска нашего 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов начали грандиозную Берлинскую операцию, которая закончилась полным разгромом фашистской Германии и ее безоговорочной капитуляцией. Тут уж было не до встреч. К тому же и встречаться-то было не с кем. В день похорон Николая Ксенофонтова я и не мог думать, что и Чапичева в это время уже не было в живых: он погиб на несколько дней раньше.
Так и не привелось мне снова при жизни встретиться с Яковом Чапичевым, встретился я лишь с его бессмертным подвигом.
Передо мною потемневший от времени наградной лист на Якова Чапичева. Вспоминая прошлое, медленно читаю штабную прозу. Волнуют и берут за сердце скупые строки о моем друге:
«В боях с немецкими захватчиками показал героизм и служил примером для всего личного состава полка. Тов. Чапичев неоднократно водил бойцов в атаку и побеждал.
Тяжелый бой разгорелся за железнодорожную станцию Гольшмилен. Противник превосходящими силами стал теснить наши подразделения. Когда появился в передовых рядах тов. Чапичев, у бойцов поднялся дух и настроение. Тов. Чапичев увидел, как в сорока метрах встал немецкий офицер и кричал на солдат, увлекая их вперед. На десяток бойцов 4-й стрелковой роты двинулось до ста немцев. Тов. Чапичев с призывом «За Родину, вперед!» поднял своих бойцов в атаку и, на ходу расстреливая немцев, уничтожил до пятидесяти вражеских солдат. Остальные разбежались. В этом бою он был ранен, но не покинул поля сражения».
Читаю дальше:
«…шел упорный бой за Шмидельфельд. Снова тов. Чапичев увлек бойцов в атаку и в этом бою лично уничтожил до тридцати фрицев…»
Конечно, по-другому Чапичев и не мог действовать. Но и это не все. Еще один пример героизма описан в этом документе.
«Девятого марта 1945 года шел бой за завод в городе Бреслау. Тов. Чапичев с одним бойцом, вырвавшись вперед и уничтожив восемь фашистов, загнал немцев на исходные позиции. В этом бою он решил на поле боя показать бойцам, что значит дерзость и храбрость… Он лично захватил двух солдат в плен. На подходе к другому заводу у немцев был один квартал укреплен как крепость. Особенно укреплен был один большой дом. Первый стрелковый батальон пытался занять этот дом, но безуспешно. На поле боя пришел тов. Чапичев. Он увидел, что не хватает у бойцов достаточно смелости, чтобы одним броском занять дом. В беседе с бойцами 1-й стрелковой роты тов. Чапичев сказал, что даже маленькая, но смелая группа может занять этот дом. Бойцы несколько недоверчиво слушали его. Тогда тов. Чапичев с одним разведчиком быстро, под огнем противника, бросился к дому. Они забросали гранатами сидящих у огневой точки гитлеровцев и освободили угол дома.
Рота рванулась на помощь, и начался гранатный бой в доме — в подвалах. Разведчик ворвался в одну комнату, где сидели немцы. Вместе с тов. Чапичевым они в рукопашной схватке убили шестерых гитлеровцев, трое оставшихся стали уходить, отстреливаясь. В это время тов. Чапичев погиб от пули врага…
За храбрость и героизм, проявленные в борьбе с немецкими захватчиками, достоин награждения правительственной наградой — присвоения звания Героя Советского Союза».
И это звание ему было присвоено посмертно.
Мне вспомнились строки из стихотворения Якова Чапичева «Боевая клятва», напечатанного еще в 1939 году. Оно начиналось с волнующих слов, которые стали программными в жизни автора:
С поразительной точностью сбылись эти вещие слова. В письме в Крымское отделение Союза писателей начальник политотдела гвардии майор Лебедев сообщал:
«…Вражеская пуля оборвала жизнь пламенного большевика агитатора Якова Иудовича Чапичева.
Бойцы, сержанты и офицеры, страстно любившие своего агитатора, со слезами на глазах поклялись жестоко отомстить немецко-фашистским захватчикам. И свою клятву они сдержали — много фашистских гадов было убито, ранено и пленено.
И сейчас, когда мы завершаем уничтожение окруженной вражеской группировки, на устах у всех бойцов и командиров светлое имя большевика Якова Чапичева.
Недалек тот день, когда салюты Москвы возвестят о нашей полной победе. Распластанная фашистская Германия будет лежать у ног воинов-победителей; мы никогда не забудем тех, кто отдал жизнь за счастье и независимость нашей Родины…
Пусть правда о большевике Чапичеве, о его героизме дойдет до нашей Родины. Пусть на его подвигах воспитывается молодое поколение».
С тех пор как отгремела война, минуло много лет. Людям моего поколения уже не двадцать, а далеко за сорок.
Но всякий раз при встрече с фронтовыми товарищами — в обычный будничный день или в праздничный вечер, расцвеченный огнями салюта, — мы с гордостью и грустью вспоминаем тех, кто отдал свою жизнь за спасение Родины.
И всякий раз память приносит вдруг новые подробности о друзьях, полузабытое становится почти явью.
А время неутомимо летит. Растут наши дочери, мужают сыновья. И люди, которые были близкими для нас, становятся такими же близкими и для них.
Мне хочется рассказать о том, как бережно и свято чтут память героя родные и близкие Чапичева, каким вдохновляющим примером служит она для людей, никогда не видевших, но хорошо знающих подвиги Якова Чапичева.
Когда я впервые писал очерк о Чапичеве, мне ничего не было известно о его семье и родных. Но как только материал был опубликован, сразу же стали поступать письма. Первое пришло в газету «Красная звезда».
«Уважаемая редакция!
31 августа 1963 года, в номере 206-м Вашей газеты под рубрикой «Герои и подвиги» мы прочли статью полковника Борзунова «Три встречи», посвященную памяти поэта Героя Советского Союза Якова Чапичева.
Мы бы хотели, если это возможно, поближе познакомиться с полковником Борзуновым; очень просим Вас сообщить, если редакции известен, адрес тов. Борзунова, так как к Вам обращаются жена и дочь Якова Чапичева…
С приветом Екатерина и Долорес Чапичевы.
Наш адрес: Одесса, В-47, ул. Артема, дом 11, кв. 30».
Письмо из редакции было переслано мне, и я без промедления связался с семьей моего друга. Я сообщил много неизвестных семье фактов о Чапичеве: о том, как бесстрашно вел он себя на фронте, как часто и тепло говорил о семье, которую считал погибшей, о сестре и других родственниках и друзьях. В добавление ко всему я выслал фотографии тех лет, на которых Чапичев запечатлен в кругу сотрудников нашей армейской газеты «В бой за Родину».
В своем ответе жена и дочь Чапичева писали:
«Мы прочитали Вашу статью «Три встречи» и были глубоко взволнованы воспоминаниями о нашем муже и отце, облик которого Вы так хорошо и верно создали…»
В конверт были вложены ранние фотографии поэта, стихи о Тане (Зое Космодемьянской. —
«Уважаемая Екатерина Абрамовна!
По сообщению военного командования, Ваш муж майор Чапичев Яков Иудович в боях за Советскую Родину погиб смертью храбрых.
За геройский подвиг, совершенный Вашим мужем Яковом Иудовичем Чапичевым в борьбе с немецкими захватчиками, Президиум Верховного Совета СССР Указом от 27 июня 1945 года присвоил ему высшую степень отличия — звание ГЕРОЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА.
Посылаю Вам Грамоту Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Вашему мужу звания Героя Советского Союза для хранения как память о муже-Герое, подвиг которого никогда не забудется нашим народом».
Кроме этих документов в конверт было вложено также неизвестное мне стихотворение Чапичева, написанное собственноручно и посвященное дочери. Оно так и названо: «Моей дочурке Долоресочке». Трогательно, с отцовской любовью и нежностью Чапичев пишет в нем:
Заканчивается стихотворение строками, полными надежды — увы, для него не сбывшейся:
Вскоре Чапичевы приехали в Москву и побывали у меня на квартире. Наша беседа продолжалась до поздней ночи: жена Якова рассказывала о его ранних годах, об их крепкой дружбе, о творческой работе поэта, о службе в армии и о многом другом.
После этого переписка завязалась у меня весьма обширная и интересная. Но особенно тронуло и обрадовало меня письмо пионеров из школы польского города Вроцлава, где учатся дети советских военнослужащих: именно здесь, в боях за этот город, в марте 1945 года (тогда Вроцлав назывался Бреслау) Яков Чапичев совершил свой последний подвиг. Вот это письмо:
«Пишут Вам пионеры отряда имени Героя Советского Союза Я. Чапичева. Мы живем и учимся в том городе, где находится могила товарища Чапичева. Наш отряд взял шефство над его могилой и переписывается с его женой и дочерью. С 8 марта по 18 марта Екатерина Абрамовна и Долорес Яковлевна были в нашем городе. У нас есть Ваша статья «Три встречи» из газеты «Красная звезда». Была и статья «Поэт, солдат, коммунист», но ее взяли в Общество польско-советской дружбы…
Мы уже много знаем о Чапичеве, но хотим знать еще больше о нашем герое. Напишите нам, пожалуйста, что Вы знаете о Якове Иудовиче, какая память о нем сохранилась, какие документы сохранились о Чапичеве, какие статьи, стихи Якова Чапичева у Вас сохранились? Мы можем выслать Вам фотокарточки могилы Чапичева и русского офицерского кладбища.
Пионеры отряда имени Героя Советского Союза Я. И. Чапичева. Апрель, 1965 год. Вроцлав, ПНР».
В адрес пионеров я отправил все, что у меня было о Чапичеве. Ответ не заставил себя ждать. Благодарные ребята рапортовали:
«Письмо мы Ваше получили. Седьмого мая на кладбище проходило возложение венков. Все возлагали венки на братскую могилу. А мы сделали венок для своего героя и возложили его на могилу Героя Советского Союза майора Я. И. Чапичева: фотографию мы Вам высылаем. Напишите нам, если успеете до 1-го июня, как Вы провели праздник Победы.
Кончается учебный год. Все переходят в пятый класс. Два отличника, десять ударников. Есть у нас один ученик, у которого «хромает» дисциплина. Вот, кажется, и все. До скорой встречи». В конце небольшая приписка: «Большое спасибо за документы о Якове Чапичеве».
И завязалась большая переписка: ребята рассказывают о своих школьных делах, спортивных занятиях, о том, как бережно хранят и глубоко чтут они память героев минувшей войны. И это очень характерно для наших школьников, для всей молодежи, для нашего времени. Чапичева, как и многих других поэтов-воинов, нет сегодня среди нас, но их призывный голос дойдет до нового поколения строителей коммунизма, их песни будут учить молодежь любить Родину, беречь ее, как берегли воины-фронтовики.
Пионерские отряды имени Чапичева имеются и в некоторых школах Одессы, где многие годы живет семья Героя. С одним из отрядов я также поддерживаю связь. Как-то в конце 1965 года мне прислала письмо классная руководительница 8 «В» класса школы № 1 Альховская Маргарита Михайловна. Она сообщала, что ее ученики ведут переписку с пионерами отряда имени Чапичева города Вроцлава. От них они узнали мой адрес и теперь просят выслать им материалы, документы и фотографии Чапичева для оформления стенда о его подвигах.
«Дело вот в чем, — сообщала Маргарита Михайловна. — В декабре месяце у нас в школе будет проводиться «день рождения пионерского отряда», будут принимать в пионеры учащихся 3-х классов. Поэтому нам хочется собрать как можно больше материалов о Чапичеве. На этот праздник мы обязательно пригласим и Долорес с матерью. Мы будем очень рады Вас видеть и поговорить с человеком, который считал своим другом тов. Чапичева, видел и знал его.
Имена героев, погибших за Родину, не должны быть забыты, пусть знают наши пионеры и о товарище Чапичеве. Мы сделали стенд о нем из тех открыток, которые нам выслали ребята из Вроцлава. В стенде оставлено место по размеру листа, который вложен в письмо. Очень просим, напишите нам, где и когда Вы встретились, где работали с тов. Чапичевым. Какие черты характера отличали его как человека, коммуниста и командира.
Может быть, у Вас есть фотокарточка, где Вы сняты вместе с тов. Чапичевым».
(Под письмом стояли подписи 32 учеников класса.)
Просьбу пионеров я выполнил. Но ребятам этого оказалось мало. В следующем письме они сообщали о посещении семьи Чапичевых.
«Екатерина Абрамовна и Долорес, — писали они, — показывали нам книжечку «Три встречи», которую Вы написали о Чапичеве, и еще журнал «Советский воин» № 6 за 1964 г., где так хорошо сказано о тов. Чапичеве.
Эту книжечку и этот журнал мы здесь нигде не можем найти. Будьте настолько любезны, вышлите нам эту книжечку, а возможно, и журнал, для нашего уголка боевой славы. Это пополнит собранный материал о тов. Чапичеве.
Извините нас за настойчивость, но нам очень и очень хочется собрать как можно больше материала о Чапичеве. Вы бы видели, с каким интересом наши ребята читают и стараются больше знать о безвестных до сих пор героях».
Пришлось и эту просьбу пионеров выполнить.
Интересное письмо пришло накануне празднования 50-летия Октября. В нем пионеры рапортовали о своей большой военно-патриотической работе, которую они проделали в школе.
«Вы помните, что мы впервые начали собирать материал о Вашем боевом друге Чапичеве Я. И. Создали уголок имени Чапичева, назвали один из отрядов наших пионеров именем Чапичева. Это было только начало. Сейчас наши красные следопыты разыскивают участников защиты и освобождения города Одессы, живущих в других городах и в самой Одессе. Поиски дали хорошие результаты. Мы установили переписку более чем с 30 живыми участниками обороны Одессы. Они нам присылают письма, свои фотографии и воспоминания.
Теперь у нас в школе организован уголок боевой славы. В нем уже имеются хорошие стенды: первый — о тов. Чапичеве и Вл. Апошанском, второй — о комсомольце Дмитрии Бутуеве, третий — о защитниках Одессы «Никто не забыт, ничто не забыто», четвертый — «Они защищали Севастополь», пятый — «Герои Аджим-Ушкая» (была у нас в гостях дочь полковника Ягунова Н. М. — начальника подземного гарнизона), шестой — «Это не должно повториться» (стенд этот мы сделали из материалов, подаренных нам тов. Пироговым А. Н., бывшим узником Маутхаузена). Сейчас мы готовим альбом о городах-героях. Собираем материал, просим пионеров этих городов выслать нам священную землю городов-героев. Сделаем витрину, где эта земля будет поставлена под красным знаменем.
Ребята готовят витрину из книг, подаренных защитниками Одессы, с которыми переписываются.
Получаем много писем, в которых просят нас найти своих друзей или родственников, разбросанных войной».
Идут новые письма с новыми просьбами. Правда, каждый раз ребята извиняются за «навязчивость», хотя извиняться-то не за что. Такая настойчивость, желание узнать о своем любимом герое как можно больше не может не радовать нас, участников войны. Значит, хорошая смена подрастает: любознательная, горячая и отзывчивая. Она стремится впитать в себя все самое лучшее, самое героическое и светлое.
Помню, Яков Чапичев, рассказывая о том, что у него растет дочь, мечтал видеть ее сильной и бесстрашной, преданной и горячо любящей свою Родину.
«Идет страшная война, — вслух размышлял тогда Чапичев, — мы, конечно, можем погибнуть… Кто-то должен пожертвовать собой во имя будущего. Умереть за идею не страшно. Мы кое-что успели сделать. Мы видели новую жизнь, пожинали плоды великой революции. Все дело в том, кто понесет наше знамя вперед!»
Да, на войне мы думали, конечно, не о себе, мы говорили и мечтали о тех, кто придет после нас. Какими они будут, какое получат воспитание, куда пойдут и как сражаться станут. Ведь подлинное счастье состоит в сознании того, что ты жил недаром, что твои благородные дела и поступки не забудутся, что они перейдут к потомкам и будут служить им путеводной звездой. И чем больше человек успел сделать для будущих поколений, тем полнее его счастье.
У настоящих солдат — суровые судьбы. Яков Чапичев — настоящий солдат. За свою короткую жизнь он успел сделать многое: был настоящим патриотом и храбрым бойцом. В этом его счастье. Такие люди не подвластны смерти.
Все дальше и дальше уходят от нас дни фронтовые — легендарные дни нашей боевой, опаленной жарким дыханием войны молодости. И не только дни, годы уходят. Прошло десять, пятнадцать, двадцать… В 1970 году народы Советского Союза и все прогрессивные люди земли торжественно отметили 25-летие со дня победоносного окончания Великой Отечественной войны.
Годы уходят… Но память о них остается. Она живет. И чем дальше, тем, кажется, сильнее, явственнее, ощутимее. Она живет в наших сердцах. Живет в наших не-зарубцевавшихся и время от времени дающих о себе знать ранах. О ней напоминают миллионы погибших отцов и матерей, братьев и сестер, любимых и друзей. Живет эта память в обезображенном лике земли: в сохранившихся противотанковых рвах и эскарпах, в заросших травой воронках, траншеях и окопах, во многих других сооружениях войны — надолбах, ежах, завалах, рогатках, колючей проволоке и т. д. и т. п. Еще встречаются случаи, когда дети или хлебопашцы подрываются на снарядах, минах и гранатах, оставшихся с войны. Многочисленные подразделения пиротехников только тем и занимаются, что вот уже много лет подряд извлекают из земли, а нередко и из стен жилых зданий неразорвавшиеся бомбы, снаряды и другие смертоносные вещества. А наши леса? Они пострадали не меньше, чем люди: порубленные, израненные осколками и опаленные огнем, они до сего времени не могут залечить свои раны и восполнить колоссальные потери…
Да только ли в этом живет память о минувшей войне? Она живет во всем, что нас окружает: в нехватке жилищ, школ, больниц, санаториев, детских садов, яслей. Во всем этом и многом-многом другом… Но главное — это человеческие души, людские сердца, наше сознание, все то, что зовется памятью поколений…
Да, годы уходят… Но наша чудо-память живет.
«У человеческой памяти долгая и цепкая жизнь, — писал как-то Михаил Алексеев. — Временами она, память, как бы дремлет, и тогда можно подумать, что прошлое забыто, стерлось навсегда. Но достаточно какого-нибудь даже самого незначительного толчка, как все вдруг оживает и в твоем сердце, и перед твоими глазами: картины минувшего встанут во всей их вещной непосредственности, в их изначальной неповторимости…»
Такое случалось и со мной. Возьмешь в руки пожелтевшие от времени фронтовые блокноты, и перед тобой зримо предстают и картины жарких боев, и люди, простые, скромные, вынесшие на себе всю тяжесть войны.
Немало страниц в моих фронтовых блокнотах посвящено человеку, на которого я только что сослался и которого теперь хорошо знают и уважают не только в нашей Советской Армии, но и во всем народе. Я имею в виду писателя Михаила Николаевича Алексеева.
…Судьба свела меня с Михаилом Алексеевым в начале июля 1943 года, в самый канун Курской битвы. Я работал тогда в газете Воронежского фронта «За честь Родины». Встретились мы в Шебекинском лесу, у Меловой горы, близ Белгорода. Здесь занимала тогда оборону одна из сталинградских дивизий, в которой Алексеев служил и воевал. До сих пор отчетливо, во всех подробностях помню эту встречу, положившую начало нашей многолетней дружбе.
Было это в одном из полков, в который так же, как и я, Михаил Алексеев приехал за материалом для своей газеты. Познакомились, разговорились…
Передо мной стоял небольшого роста, в выгоревшей, но аккуратно заправленной гимнастерке, с планшеткой в руке (он не расставался с ней всю войну) молодой симпатичный старший лейтенант. В том, как он держался, как рассказывал, была видна необычайная скромность и, как мне показалось, какая-то застенчивость.
Говорил Алексеев тихо, неторопливо, обдумывая каждую фразу. Говорил — это я заметил уже тогда — образно, с какой-то еле уловимой лукавинкой, которая, казалось, затаилась в глубине его добрых глаз. Левая часть верхней губы чуть-чуть вздрагивала, как бы желая вывернуться, приоткрыть ровный ряд белых зубов, резко выделявшихся на загорелом лице. Но это, разумеется, были чисто внешние, хотя и о многом говорящие, черты Михаила Алексеева.
Таким было мое первое впечатление. Более близко мы познакомились, как говорится, в деле, в процессе работы. Как ветеран своей дивизии, он рассказал мне много интересного о людях, ничуть не смущаясь, что сообщенные им факты я могу опубликовать раньше, чем он (тогда, кажется, ему еще неведомо было, что такое газетный «фитиль»). Больше того, молодой сотрудник «дивизионки» решил познакомить меня с лучшими людьми полка — солдатами, сержантами и офицерами, отличившимися в недавних боях под Сталинградом.
Целый день мы провели на переднем крае обороны полка, переходили из одной роты в другую. Благо, что всюду были отрыты траншеи и ходы сообщения полного профиля, и нам мало доводилось «кланяться» вражеским пулям. Почти не пришлось ползать и на брюхе. Оставшись в одной из рот на ночь, мы перед рассветом отправились вместе с группой метких стрелков на снайперскую охоту.
Снайперизм был тогда распространен очень широко. Меткие стрелки своими героическими делами завоевали громкую славу среди воинов-фронтовиков. Снайперы истребляли вражеских офицеров, наблюдателей, прислугу орудийных и пулеметных расчетов, экипажей остановившихся танков, сбивали низко летящие самолеты и все важные, появляющиеся на короткое время и быстро исчезающие цели противника.
— В Сталинграде, — рассказывал Алексеев во время солдатского ужина в землянке, — снайперский огонь был особенно силен. Фашисты боялись нос высунуть из своих укрытий.
— На фронте я давно, — вступил в разговор командир роты, — но такого ожесточенного огня снайперов, как это было в Сталинграде, не видел нигде. — И с гордостью добавил: — Родина по заслугам оценила подвиги мастеров меткого выстрела — многим из них присвоено звание Героя Советского Союза…
Офицер подробно рассказал нам, как у них в подразделении готовят снайперов, как учат их искусству быстро и метко поражать врага. В роте создана специальная команда. Недалеко от передней линии, в лесу, по всем правилам устроено учебное поле, на котором будущие снайперы учатся сверхметкой стрельбе, прежде чем выйти на самостоятельную снайперскую охоту. На поле вырыты глубокие щели. Из них на две-три секунды появляются мишени. Если на тренировках солдат метко поражает цель, его прикрепляют к опытному стрелку и посылают на охоту. Там он проходит боевое испытание. Кто не выдерживает этой проверки, снова возвращается на учебное поле.
…Летние ночи коротки. Спать пришлось мало. В два часа снайперская группа была поднята на ноги и вскоре отправилась на охоту.
Передний край молчал. Лишь изредка то там, то здесь раздавались пулеметные выстрелы, и снова все смолкало. В те дни противник лихорадочно укреплял свои позиции. Подтягивал силы. Готовился к решающим боям. В свою очередь, и наше командование создавало прочную, глубокоэшелонированную оборону. Возводились мощные противотанковые рубежи и опорные пункты. Танки, артиллерия, минометы и стрелковые подразделения зарывались в землю. Словом, делалось все от нас зависящее для ослабления возможного удара немецкой военной машины. Главная задача состояла в том, чтобы, готовясь к решающим схваткам, каждодневно наносить ощутимые удары по врагу. Изматывать его всеми путями и средствами, прежде чем он соберется с силами. И в выполнении этой задачи почетное место отводилось снайперам.
На этот раз группа старшего сержанта Зайцева решила поохотиться на участке соседнего подразделения, где снайперы долгое время бездействовали. Зайцев и его друзья преследовали две цели. Во-первых, найти такой участок, где бы гитлеровцы вели себя относительно спокойно. И, во-вторых, показать соседям, что при желании можно в любых условиях ежедневно уничтожать фашистских оккупантов.
До рассвета снайперы были уже в назначенном месте. Доложили командиру и спросили, где лучше им расположиться. Офицер недоверчиво посмотрел сначала на снайперов, потом на нас (мы, разумеется, представились по всей форме) и нехотя сказал:
— У нас здесь, пожалуй, и места-то не подыщешь. Зацепиться не за что…
Мы в бинокли стали внимательно рассматривать впередилежащую местность. Действительно, кругом было голое поле. Лишь обгоревшие трубы сожженных домов почти вплотную подходили к позициям противника. Их-то снайперы и решили использовать. Заранее распределили между собой уцелевшие печи и, используя темноту, залезли в них: пробили в сводах бойницы и стали дожидаться рассвета. В одну из печей, указанных нам снайперами, втиснулись и мы. Измазались как черти, но зато позиция оказалась очень надежной. А это — прежде всего. Щели мы пробили не только в сторону противника, но и сбоку, чтобы была видна работа наших снайперов. Нам стрелять не разрешалось, чтобы не демаскировать позицию. Мы это понимали и не обижались: тут надо было действовать наверняка. Снайпер, как и сапер, ошибается в жизни лишь один раз-Рассвет приходил медленно. Во всяком случае, нам так казалось: ожидание всегда мучительно. Тем более, когда находишься в таких весьма стесненных условиях. Туловище скрючено — ни встать, ни сесть, ни разогнуться. Приняв относительно удобную позу, лежим не шелохнувшись. До боли в глазах смотрим вперед и ждем, когда фашист покажется. Но никто не появлялся, и вообще никаких признаков жизни на немецкой стороне не было видно. Впрочем…
Всматриваемся пристальнее. Среди двух кустарников как-то неестественно стоит дерево, срубленное чуть повыше человеческого роста. Ствол обвит пожелтевшей травой. Дерево довольно толстое. Как оно могло расти среди мелколесья? Ведь кругом небольшие редкие кустики да бурьян.
Пристраиваем бинокли к твердому основанию, чтобы не было ни малейших колебаний, и продолжаем наблюдать. Вскоре наши подозрения оправдались. Как только «дерево» чуть качнулось — раздался выстрел нашего снайпера. В ту же секунду фашистский наблюдатель рухнул на землю, и вся вражеская маскировка рассыпалась. В кустарнике оказалось еще несколько гитлеровцев. Все они были уничтожены нашими снайперами.
Так одна за другой рушились вражеские уловки: посты наблюдения, засады, боевое охранение и другие объекты. Охота была на редкость удачной.
Обратно в роту вернулись поздно ночью и утром были уже в редакции дивизионной газеты…
После первого доброго знакомства там, в Шебекинском лесу под Белгородом, мы потом часто встречались с Алексеевым как военные журналисты во время битвы под Курском и на Днепре, а также при осуществлении других боевых операций, проводимых войсками нашего Воронежского фронта. Часто беседовали, а иногда совершали совместные выходы на передний край. Так постепенно, от встречи к встрече, от боя к бою я познавал этого незаурядного человека — солдата, политработника и литератора.
Почти с самого начала Великой Отечественной войны (с июля 1941 года) Михаил Алексеев участвует в боях против немецко-фашистских захватчиков. С первого и до последнего дня он находился среди мужественных защитников города-героя Сталинграда. Был политруком и командиром минометной роты. Здесь в разгар ожесточенных боев его приняли в ряды Коммунистической партии, верным и активным борцом которой он остается всю свою жизнь. Там же, в Сталинграде, Михаил Алексеев получил настоящее боевое крещение и первую боевую награду. Разные поручения потом давало командование молодому способному офицеру, и он всегда с честью выполнял их.
Когда отгремели бои у волжской твердыни и 330-тысячная армия фельдмаршала Паулюса перестала существовать, соединение, в котором служил Михаил Алексеев, было переброшено на новый, не менее ответственный участок — Курскую дугу.
Там, на новом месте дислокации, старший лейтенант Алексеев был впервые назначен сотрудником дивизионной газеты «Советский богатырь», и с того момента началась его профессиональная журналистская, а затем писательская деятельность. Это событие 30 июня 1943 года Михаил Алексеев так отразил в своем дневнике:
«Полковник Денисов, видать, с ума сошел: с чего это ему вздумалось послать меня в газету? Как и следовало ожидать, в «Советском богатыре» встретили меня не лучшим образом…»
В этой маленькой дневниковой записи опять-таки видна скромность Алексеева. Куда-де мне в газету?! Но, как видно, начальник политотдела дивизии не ошибся. Он увидел в нем божью искру, которая потом разгорелась в яркий костер.
После войны Михаил Алексеев был переведен в нашу фронтовую газету «За честь Родины». Он стал, пожалуй, самым подвижным и вездесущим журналистом. Его статьи, очерки, рассказы и фельетоны печатались почти в каждом номере. Они отличались четкостью мысли, остротой, яркостью языка и своеобразием стиля. Их нельзя было спутать с материалами других авторов, ими зачитывались солдаты и офицеры. Этот интерес читателей особенно возрос, когда в начале 1946 года в газете стали печататься отрывки из приключенческой повести М. Алексеева «По следам меченого волка». Уже в те годы можно было предположить, что Михаил Алексеев готов к тому, чтобы написать крупную вещь о людях в солдатских шинелях. В минуту откровений он иногда говорил о таких своих стремлениях. И, конечно, все мы, его друзья, старались поддержать в нем этот скрытый творческий запал.
Творческие планы надо было претворять в жизнь. Благо, трудолюбия Алексееву не занимать. Сотрудничая в газете, он вечерами, в выходные и праздничные дни много писал.
Однако Михаил Алексеев был не только боевым и талантливым журналистом, но и прекрасным редактором. Работая затем несколько лет в Военном издательстве, он помог окрепнуть и твердо встать на ноги многим начинающим армейским и флотским авторам. Сочетая служебную работу с личным, творчеством (а как это трудно, может понять, очевидно, только человек, который сам испытал такую нагрузку), Алексеев, как известно; в 1951 году «выдал на-гора» первую книгу романа «Солдаты», назвав ее «Грозное лето». А в 1953 году вышла вторая часть романа — «Пути-дороги».
Уволившись в 1955 году в запас, Михаил Алексеев не только всем сердцем, но и всеми помыслами, поступками остался в строю славных Советских Вооруженных Сил. Его по-прежнему горячо волнует армейская тема. Одну за другой он выпускает книги, прославляющие подвиги солдат на войне, а также современную жизнь, учебу и службу советских воинов, зорко охраняющих рубежи нашей великой Родины.
В 1957 году он закончил повесть «Наследники», посвященную Советской Армии послевоенных лет, когда на вооружение поступило уже ракетно-ядерное оружие. Это повесть о наследниках боевой славы отцов, о том, как в современных условиях формируются характер и высокие морально-боевые качества солдат.
Вслед за «Наследниками» автор печатает повесть в новеллах «Дивизионка». Написанная от первого лица и объединенная общими героями, повесть взволнованно рассказывает о боевых буднях сотрудников многотиражной солдатской газеты, в которой Михаил Алексеев работал в самые тяжелые месяцы войны. Эта книга написана в необычной для автора манере. В ней ярко проявился своеобразный талант Алексеева как рассказчика, его мягкий и тонкий юмор, умение писать просто, темпераментно, легко, улыбчиво. Так пишут лишь об очень близких и дорогих сердцу людях.
Необычно назвал Михаил Алексеев свою новую военную книгу — «Биография моего блокнота». В нее вошли одноименная повесть в новеллах, документальная повесть «По вражьим тропам», киносценарий «Солдаты идут…», отдельные рассказы и очерки.
Объясняя историю появления повести «Биография моего блокнота», автор писал:
«…Принимаясь за эту книжечку, я несколько дней затратил на то, чтобы разыскать блокнот, сослуживший мне добрую службу в работе над романом «Солдаты». Одно время мне даже казалось, что блокнот погиб. Я совсем уж было уверился в печальном обстоятельстве и начал будоражить память, чтобы она перенесла меня на двадцать лет назад, и в этот-то момент блокнот, будто сжалившись над хозяином, как бы сам собой, вынырнул откуда-то из груды старых пожелтевших бумаг и лег предо мною во всем своем великолепии. О, это воистину необыкновенная книжка! О ней я мог бы рассказать целую историю и убежден, что история эта не показалась бы скучной. Впрочем, так оно, пожалуй, и будет, потому что предлагаемые вниманию читателей документальные новеллы есть не что иное, как частично расшифрованная биография моего блокнота… С этого-то блокнота, собственно, и началась моя профессиональная журналистская деятельность…»
Немного можно назвать книг с такой завидной судьбой и, я бы сказал, богатой биографией, как роман Михаила Алексеева «Солдаты». Эта книга как-то сразу обратила на себя внимание и читателей и критики. При этом (в наше время такое бывает редко) мнение о романе совпало: книга всем понравилась и надолго полюбилась. Об этом свидетельствует тот простой факт, что роман, с тех пор как он впервые был выпущен в свет, переиздавался почти каждый год. На него появилось много положительных рецензий и отзывов.
Роман «Солдаты» в его нынешнем виде был создан не сразу. Первыми познакомились с ним военные читатели, которые несли службу далеко за пределами нашей Родины — в Австрии. Это было вскоре после окончания войны. Соединения 1-го Украинского фронта, проведшие такие важные заключительные военные операции, как штурм Берлина, марш-бросок через Альпы, освобождение столицы Чехословакии Праги, перебазировались в Вену и составили основу Центральной оккупационной группы советских войск в Австрии. В Вене, на Фляйшмаркт-штрассе, в здании издательства «Глобус» разместилась тогда и наша газета «За честь Родины». Теперь она стала органом Военного совета Центральной группы советских войск. В этой газете, как известно, сразу же после войны стал работать специальным корреспондентом будущий романист Михаил Алексеев, тогда еще капитан по званию. Читатели были уже знакомы с ним по приключенческой повести «По следам меченого волка», многочисленным рассказам, очеркам и корреспонденциям. Газета «За честь Родины» первой печатала главы романа «Солдаты».
В редакционном примечании было лаконично сказано:
«Мы начинаем печатать главы из романа Михаила Алексеева «Солдаты». Автор — офицер Советской Армии, начавший свою службу рядовым бойцом…»
Первая часть романа — «Грозное лето» (сначала она называлась «Солдаты», позже это название получил весь роман) отдельной книгой появилась в 1951 году одновременно в двух столичных издательствах: в Воениздате и «Молодой гвардии». Это был серьезный и весьма успешный дебют молодого тогда, мало кому еще известного автора — офицера журналиста Михаила Алексеева. Вторая книга дилогии была напечатана в 1953 году под названием «Пути-дороги». Обе книги объединены одной общей темой: в них рассказывается о воинах Советской Армии в годы Великой Отечественной войны, об их храбрости, мужестве, выносливости. Роман включает в себя такие важные события войны, как сражение под Курском, битва за Днепр и Правобережную Украину, освобождение Румынии. Последние страницы повествуют о боях Советской Армии на венгерской границе. Таков боевой путь героев романа — солдат, сержантов и офицеров.
В основу произведения положена боевая деятельность роты дивизионных разведчиков: показан рост советских воинов, которых, по выражению автора, война научила думать глубже и смотреть дальше. Читая книгу, видишь живых людей, их благородные поступки и высокие подвиги, чувствуешь, как изо дня в день, от боя к бою растут, мужают и закаляются советские воины, как расширяется их политический кругозор. Бывшие рабочие, учителя, трактористы, агрономы, колхозники становятся опытными разведчиками, саперами, артиллеристами — смелыми солдатами.
Но не только о дивизионных разведчиках, о солдатах военной поры повествует роман. Его рамки гораздо шире этой темы. Жизнь солдат автор органически связывает с жизнью всей страны, а также с теми проблемами и заботами, которые вставали тогда в международном масштабе. И это естественно: Великая Отечественная война была войной всего советского народа и от ее исхода зависела судьба не только нашей страны, но и многих других стран, всего прогрессивного человечества.
Для лучшего восприятия и понимания творческой лаборатории автора расскажем о каждой книге романа в отдельности, ибо создавались и печатались они в разное время и посвящены, по существу, разным темам, разным этапам войны.
Один из главных героев первой части романа — парторг роты сержант Шахаев. Это человек большой моральной чистоты и душевного благородства. Он глубоко верит в коллектив, в войсковое товарищество. Разведчики видят в нем отзывчивого друга и наставника, во всем советуются с ним, открывают перед ним свою душу. Мягким, даже робким и застенчивым показался он вновь прибывшему в роту разведчику Якову Уварову. Но очень скоро тот убеждается, что Шахаев — твердый, опытный, волевой командир и настоящий товарищ, пользующийся общим уважением бойцов своего отделения. Он требователен к себе и своим товарищам. С большим тактом опытного воспитателя относится он к семнадцатилетнему разведчику Алеше Мальцеву, который струсил при выполнении первого боевого задания. Шахаев не только не доложил о случившемся командиру роты, но даже не показал виду, что знает об этом. С того дня Шахаев стал усиленно следить за действиями молодого солдата, советами и ободряющим словом коммуниста помогал ему стать опытным и отважным воином. И Мальцев вскоре становится таким. В одном из боев он смело идет на опасное задание и до конца выполняет свой долг перед Родиной.
Весьма выразительно очерчен облик разведчика Акима Ерофеенко, в прошлом сельского учителя. Когда он пришел в армию, друзья подшучивали над ним, считая его неподходящим для профессии разведчика: Аким склонен был к лирическим рассуждениям и сентиментальным чувствам. Но тихий, задумчивый и немножко смешной, Ерофеенко становится сначала искусным связистом, а потом бесстрашным разведчиком, прошедшим школу Сталинграда. Война закалила его. Из рассеянного и застенчивого солдата он превратился в умелого и отважного мастера ночного поиска. Аким безжалостен к фашистам в бою. Видя, что ему угрожает верная смерть, он усилием воли подавляет мысли о себе и думает только о выполнении боевой задачи.
…Жаркое военное лето 1942 года. В бескрайних донских степях днем и ночью гремят бои. Имея превосходство в живой силе и технике, враг, хотя и с большими потерями, упорно продвигается вперед. Он спешит к Дону, к Волге, к Кавказу… А тут какая-то речушка с непонятным названием Аксай. Четвертые сутки гитлеровцы не могут подступиться к ее берегам. Кто же преградил им путь? Что же произошло?
А произошло вот что.
Незадолго до наступления немцев на этом участке группе разведчиков под командой лейтенанта Марченко было приказано переплыть через реку Аксай, закрепиться на ее западном берегу и удерживать плацдарм до прибытия подкрепления. Приказ был выполнен точно и в срок. Разведчики быстро оборудовали оборонительные позиции, искусно замаскировались и смело встретили врага. Четыре дня и четыре ночи без отдыха и сна отбивали отважные гвардейцы ожесточенные атаки озверевших фашистов, но не отступили ни на шаг. Множество вражеских трупов лежало уже перед окопами советских воинов. Однако и силы храбрецов таяли с каждым новым боем. Один за другим выбывали из строя разведчики: осталось в живых всего несколько человек. Но основные силы (а в дивизии оставалось не более двухсот активных штыков) так и не смогли переправиться. Немцы пристреляли здесь каждый камень, каждый кустик и косили пулеметным огнем всякого, кто появлялся на левом берегу. В этой обстановке было бы самым разумным оставить плацдарм и вернуться на левый берег. Кто-то из разведчиков робко предложил командиру именно этот вариант:
«— Может, ночью переплывем назад, товарищ лейтенант… Погибнем все — какой же прок…»
Но лейтенант рассердился:
«— Марченко еще ни перед кем не отступал!.. Запомните это! Еще раз услышу…»
Вот в этот критический момент и получил свое очередное боевое задание рядовой роты связи Аким Ерофеенко. Ему было приказано перебраться на противоположный берег Аксая и установить связь с разведчиками.
Отыскав утлую рыбацкую лодчонку, Ерофеенко, умело действуя веслами, решительно поплыл вперед.
Горячая пыль висела в неподвижном воздухе. Повсюду валялись трупы немецких солдат. Разведчики только что отбили очередную атаку противника, схоронили еще одного своего товарища и, грязные, усталые и злые, сидели в исковерканном окопе, борясь с непреодолимым желанием бросить все к черту и лечь спать. Но тут блуждавший по реке ленивым взглядом Ванин вдруг взволнованно зашептал:
«— Товарищ лейтенант!.. К нам кто-то едет с того берега. Вон там, смотрите!»
Все повернулись к реке…
Ночь была лунная, и солдаты видели, как маленькая лодка ныряла в волнах.
«Вскоре где-то прогремел орудийный выстрел, а затем по чьей-то неслышной команде ожил весь берег. Вода закипела от разрывов снарядов и мин, пузырилась от пуль, немцы стреляли так яростно, будто не один солдат, а целый полк переправлялся на этот берег».
На середине реки рядом с лодкой разорвался снаряд. Лодку перевернуло и понесло вниз по течению. Разведчики решили, что плывущий к ним связной погиб. Немного спустя, услышав бульканье воды у берега, разведчики подумали, что гитлеровцы заходят вдоль берега в тыл, и побежали с гранатами к реке. Но увидели высокого худого бойца, который в правой руке держал телефонный аппарат, а за спиной тащил катушку.
Разведчики, несказанно обрадованные, подхватили солдата под руки и повели к себе в окоп.
«— Кто ты такой? Откуда, друг ты наш?.. Откуда ты?.. — спросил Ванин.
— Ерофеенко Аким. Из роты связи.
— Из роты связи?
— Ну да.
— Как же! Слыхали! — уверенно соврал Семен, полагая, что так будет приятнее для связиста. — Ерофеенко, значит?.. Так-так… Как же ты, братец мой, всплыл, не утонул? Ведь больно уж того… неуклюжий… Как же это, а?..
— Жить хотелось, вот и не утонул, — равнодушным тоном ответил Аким, уже принимаясь за дело.
Не веря своим ушам, Семен переспросил:
— Жить? Так почему ж ты к тому берегу не плыл, а к нам, когда тебе назад было ближе?.. Жить?.. Тут ты с нами много не проживешь…
— Мне приказано на этот, а не на тот берег плыть, — все тем же безразличным тоном ответил связист. Он нажал на кнопку. Раздался тонкий, комариный звук. Дунул в трубку: — Алло! Алло! Это «магнит»? Говорит Ерофеенко…
В ухо телефониста ударил захлебывающийся крик, должно быть, его дружка:
— Ерофеенко?! Аким! Жив!..
— Перестань кричать. Попроси «первого»!
Марченко быстро подошел к аппарату, поднял к уху телефонную трубку. Рука лейтенанта крепко вцепилась в заплечные ремни снаряжения. Лейтенант и его солдаты знали, что «первый» — это командир дивизии.
— Да… так точно, товарищ «первый»! Ничего… Спасибо… Есть!..
Марченко еще с минуту держал трубку у уха, а потом осторожно положил ее на аппарат.
— Завтра. Ночью…
Сенька, услышав эти слова командира, быстро понял их смысл и так прижал к себе Акима, что у того очки слетели с носа.
— Милый ты наш, родной… Чудом посланный! Да мы с тобой не то что до завтрашней ночи, а век на этой плешине можем продержаться!»
В образе связиста Акима Ерофеенко нет того широкого обобщения, которое присуще, скажем, Василию Теркину. Алексеев и не ставил перед собой такой задачи: Ерофеенко далеко не главный персонаж его романа. Но приведенный выше небольшой отрывок очень напоминает главу «Переправа» из поэмы Александра Твардовского.
Художественно сильно и правдиво показывает автор глубокую веру офицеров в своих солдат, единство их помыслов и стремлений. Накануне решительных боевых действий командир артиллерийской батареи старший лейтенант Петр Гунько решил провести беседу с солдатами, рассказать им о противнике, его боевой технике и способах ее уничтожения.
«— Это еще зачем? Еще подумают солдаты, что немцы превосходят нас по численности, — посматривая на новую звездочку на погоне Гунько, говорил Марченко. — Запугаешь своих артиллеристов, а у тебя ведь много молодых бойцов.
— Ты это серьезно? — не вытерпел Гунько.
— Конечно, серьезно…
— Ну, тогда мне грустно…
— Не смейся…
— А я и не смеюсь. Повторяю — мне грустно. Грустно потому, что такие слова я слышу от лейтенанта Марченко — опытного, прославленного разведчика… Да мне с моими солдатами, дорогой товарищ, не сегодня-завтра придется лицом к лицу встретиться с врагом, вступить с ним в кровопролитный бой!.. Так пусть же знают они этого врага, пусть знают и то, что бой с ним будет тяжелый, и готовят себя к этому».
Тогда лейтенант Марченко как бы делает заход с другой стороны. Он замечает, что у солдата может составиться неправильное, преувеличенное представление о силах противника. Петр Гунько справедливо возражает:
«Сейчас солдаты не поверят в превосходство немцев. Они знают наши силы не хуже нас с тобой!.. Я, например, верю в свою батарею, в своих солдат и буду говорить им всю правду, чтобы они, зная свои силы, не питали, однако, иллюзий насчет легкой победы…»
Беседу офицеров услышал начальник политотдела полковник Демин. Он поддержал Гунько и сказал, что надо верить в наших солдат, в их духовные силы.
«Да не так-то легко, — проговорил он, — сейчас испугать нашего солдата. Он неизмеримо вырос. Наш солдат будет нам только благодарен, что мы говорим ему суровую правду».
Этой суровой правдой веет и от всей книги Михаила Алексеева, ибо он идет от жизни, а не от литературной схемы.
Однажды, кажется, во время посещения одной из выставок художников, посвященной 20-летию со Дня Победы, мы с Алексеевым остановились около картины художника В. Пузырькова «Выстояли», долго и внимательно рассматривали ее.
На картине своим художественным воображением автор запечатлел артиллерийский расчет, только что вышедший победителем из тяжелого боя. Кругом полыхало зарево пожаров. Слева и справа видны догорающие вражеские танки. Вокруг орудия — множество снарядных гильз. На пустых ящиках сидит смертельно уставший, но довольный результатами боя пожилой усатый солдат. Рядом на лафете — другой солдат, помоложе. А около орудия — офицер в пилотке, но без гимнастерки, устремил свой взор вперед: туда, куда отхлынула волна танкового наступления врага.
— Это волнующая картина, — после долгого молчания уверенно сказал Алексеев. — Каждому она напоминает свое: виденное и пережитое на войне. Мне же почему-то припоминается прежде всего Курская дуга, первый день великой битвы, то есть где-то к полудню 5 июля 1943 года. Именно в тот день я оказался на боевых позициях артиллерийской батареи моего друга Петра Савченко, прославившегося еще под Сталинградом. Бой уже утих. Все вокруг дымилось. Черный и от солнца, и от пироксилиновой копоти, капитан Савченко в растерзанной гимнастерке ходил неподалеку от единственного орудия, оставшегося от всей батареи, и подолгу задерживался то у одного, то у другого убитого артиллериста. Раненых только что увезли санитарные повозки, убитых еще не похоронили и, казалось, не торопились с этим. Еще несколько часов назад они были живы, эти его боевые побратимы. Многие из них выстояли вместе со своим командиром там, у Волги, выстояли и остались живыми, а вот теперь их уже нет.
На картине В. Пузырькова не были изображены павшие солдаты, но по фигурам, по выражению лиц победителей мы видели, какою страшною ценой досталась им эта победа!
Тепло и лирично нарисован автором образ старшины Пинчука, человека с богатой и интересной биографией. До войны Пинчук был председателем колхоза, депутатом райсовета. На войне он показал себя смелым разведчиком и заботливым хозяйственником. Будучи старшиной роты, Пинчук проявляет исключительно бережное отношение к государственному имуществу и учит этому солдат. Как-то ездовой Кузьмич потерял тренчик от нового ремня. Казалось, не велика потеря. Но Пинчук подошел к этому факту с государственной точки зрения.
«— Що такэ есть тренчик? — спрашивал он сконфуженного ездового. — Тренчик — це кусок кожи. В Червоний Армии, мабудь, служат зараз миллионы людей. И если каждый из бойцов потеряет по одному тренчику — це обойдется держави в тысячи волив. Скильки стоят тысячи волив? Миллионы рублив же. А скильки треба на выделку кожи? Тэж миллионы… От тоби и тренчик!.. Беречь надо народное имущество! Так и в присяге сказано, яку ты принимав, Кузьмич!»
Больше всего на свете Пинчук любил землю, на которой он вырос и за которой ласково и нежно ухаживал много лет до войны. Словно преображался Пинчук, когда мысли уносили его в родные края. В такие моменты он брался за карандаш и писал письмо односельчанам, давая им многочисленные советы и наказы. То он приказывал своему заместителю Юхиму организовать по всем правилам снегозадержание, то советовал попросить агронома в районе послать на курсы своих девчат и хлопцев, то требовал хорошенько готовиться к посевной… Его «письма-директивы», как их прозвали колхозники, нередко обсуждались на общем собрании, и по ним выносились соответствующие решения. Земляки с ответом не задерживались. Они, в свою очередь, делились со своим бывшим председателем всеми колхозными новостями, рассказывали ему о том, как из руин и пепла поднимается их артельное хозяйство. На этих простых, всем понятных примерах автор показывает неразрывную живую связь армии и народа.
Герои романа «Солдаты» относятся к войне, как к тяжелому труду, требующему железной выдержки, смелости, отваги и мужества. Автор сумел убедительно показать, что эти качества присущи только советским людям, воспитанным великой партией Ленина, только солдатам, горячо любящим свою Родину, для которых предельно ясна цель. Солдаты воюют за торжество коммунизма — это определяет каждый их поступок, каждый их шаг. Весьма характерен в этом отношении разговор о будущем, который ведут между собой Пинчук и комсомолец Сенька Ванин — мастер ночного поиска. Десятки раз ходил он за «языком». До войны же, как и многие его сверстники, работал токарем, мечтал быть инженером.
«— Как думаешь, Петро Тарасович, доживем мы до коммунизма?
— Доживемо, Семен, обязательно доживемо!.. В Радяньскому Союзе, мабудь, уже був бы коммунизм, як бы не хвашисты. Воны тильки нам помешалы».
Ванин не сомневался в том, что и ему доведется жить при коммунизме: он спросил об этом Пинчука лишь для того, чтобы расшевелить его и втянуть в беседу. Спрашивая о коммунизме, Ванин бил наверняка. Он знал, что поднятый им вопрос найдет в пинчуковском сердце отклик. Тот стал излагать свои планы на будущее.
Ясно, что как только кончится война, он, Пинчук, уже немолодой человек, да к тому же еще и голова «колгоспу», немедленно вернется домой. Ванину, как полагал Пинчук, придется еще, пожалуй, несколько годков пожить за границей и после войны; надо ведь и там навести порядок, чтобы люди были людьми, а не черт знает кем, чтобы и там, наконец, уважалось доброе и великое слово — «народ». В общем, Ванин останется в армии. Что же касается его, Пинчука, то он придет домой — его большие дела ждут в колхозе. Еще до войны начал Петро строить у себя в артели электростанцию — помешали фашисты. Теперь он обязательно ее построит, и притом большей мощности, чем предполагалось раньше. Восстановит мельницу, маслобойку, крупорушку. И обязательно кирпичный и черепичный заводы выстроит. Нет, Пинчук не хочет, чтобы колхозники в его селе жили под соломенными крышами. Хватит! Он понастроит им просторные и светлые хаты из кирпича, покроет их крепкой и нарядной черепицей собственного производства, все дома зальет электричеством, у всех установит радиоприемники, выстроит клуб — да что там клуб, — кинотеатр выстроит! А школу, какую школу он соорудит для малышей! Жаль, что погиб Аким. Быть бы ему директором этой школы (хранилась в пинчуковском сердце думка: переманить к себе Акима). А к тому времени подрастет посаженный еще до войны сад на 300 гектарах — какая же хорошая жизнь будет!..
«— Тильки б нам не мешали бильше. Коммунизм мы построимо! — закончил изложение своих больших планов Пинчук.
— Если и будут мешать, все одно построим! — уверенно добавил Ванин».
Следует отметить, что весь роман «Солдаты» пронизан чувством оптимизма, горячей любви к нашей советской Родине и беспредельной веры в счастливое будущее.
Со знанием дела нарисован автором портрет молодого офицера Федора Забарова. Это умный и бесстрашный разведчик, инициативный и растущий командир. Забаров отличается исполнительностью и бесстрашием, но никогда не стремится блеснуть своей удалью. В основе его действий лежит не показная храбрость, а точные, глубоко продуманные действия. Забаров совершает свои подвиги умно и расчетливо, как расчетливо работал он до войны у токарного станка. Качества Забарова как волевого офицера, не теряющего присутствия духа в самой тяжелой обстановке, характеризует следующий эпизод.
Однажды в бою, когда погиб командир стрелковой роты и один из солдат с криком: «Убило ротного!..» — бросился было бежать, командир взвода, тогда еще старшина, Забаров преградил ему путь:
«— Тише, ты! Я ваш ротный. Понял?
Солдат поднял голову и встретился с напряженным блеском забаровских глаз.
— Слушаюсь, товарищ старшина!»
Атака была возобновлена, враг не выдержал натиска советских воинов и отступил.
Тепло, задушевно нарисовал Михаил Алексеев образы и других офицеров, сержантов и рядовых: строгого, но справедливого и жизнедеятельного командира дивизии генерала Сизова; опытного политработника, начальника политотдела дивизии полковника Демина — друга и отца солдат; командира прославленной батареи лейтенанта Гунько; изобретательного и отважного старшину (а позже младшего лейтенанта) Фетисова; остроумного и никогда не унывающего комсорга Василия Камушкина; лихого разведчика, балагура и шутника Семена Ванина; ездового Кузьмича; рядовых Якова Уварова, Василия Пчелинцева и других разведчиков. Все они — люди разных возрастов, профессий, наклонностей и судеб. Заслуга писателя состоит в том, что он сумел индивидуализировать образы своих героев, дать их полнокровно, со своими неповторимыми особенностями.
О советских солдатах, которые в годы Великой Отечественной войны сдержали натиск превосходящих сил врага, которые выстояли и победили, не раз потом говорил и писал Михаил Алексеев. Комментируя напечатанную в «Огоньке» картину Б. Щербакова «Непобедимый рядовой», он отмечал, что этому произведению суждена большая жизнь.
«Посмотрите на лицо немолодого солдата, нареченного автором картины Непобедимым рядовым. Оно изборождено глубокими морщинами, подобно земле, по которой прокатился страшный ураган войны. А руки, эти тяжелые крестьянские руки, которым пахать бы да сеять, а они только и делали, что целых четыре года держали оружие и убивали непрошеных пришельцев, чтобы отстоять ту же землю, по которой солдат ходил когда-то как сеятель! В годину же тяжких испытаний ему пришлось вдруг вспомнить, что он не только сеятель на своей родной земле, но и ее хранитель. Вещевой мешок лежит рядом. В левой руке зажата давно, видать, погасшая папироса, — о чем он думает в эту минуту, покоривший три державы победитель? Как он не похож на своих сусальных собратьев, выставивших напоказ все свои боевые регалии и как бы заносчиво кричащих с полотен: «Гляньте, вот мы какие добры молодцы!» Вид же рядового, созданного Б. Щербаковым, вовсе не победоносный, он, скорее, скорбный — скорбный в эту горькую минуту возвращения в разоренное родное гнездо, но веришь, несокрушимо веришь, что вот он-то и есть тот, кто мог пройти до самых последних рубежей великой войны, что это и есть победитель».
«Непобедимый рядовой» Б. Щербакова по своему духу родствен алексеевским солдатам, которым он посвятил немало своих книг. И в первую очередь рассматриваемый нами роман «Солдаты».
В книге сильно и ярко показана настоящая боевая сплоченность и взаимная выручка советских воинов, спаянных единством целей и задач борьбы. Эта солдатская дружба помогала воинам легче переносить тяготы войны и успешнее бить лютого врага. Все за одного, один за всех — вот закон советских солдат в бою. Когда, например, на разведчика Ванина внезапно набросился гитлеровец, Аким Ерофеенко без малейших раздумий бросился на выручку другу и спас его от верной смерти.
Автору удалось раскрыть ценную черту фронтовиков — умение быстро роднить со своей боевой семьей новичков. Фронтовики, не договариваясь, тут же окружали новичка заботой, старались показать свое подразделение и себя в самом лучшем виде.
Писатель тонко и умело показал, с какой любовью и гордостью относились солдаты к своей части, к ее славе и традициям. Тяжело раненные, как правило, не уезжали дальше своего медсанбата. И если и удавалось увезти их в армейский или фронтовой госпиталь, то после выздоровления они непременно возвращались в свои подразделения, чего бы это им ни стоило.
Многие страницы книги посвящены находчивости, остроумию, сообразительности советских воинов, быстро и своевременно разгадывающих уловки гитлеровцев.
Мечтая о победе над врагом, солдаты в то же время озабочены тем, что необходимо постоянно крепить боевое могущество Родины и ее Вооруженных Сил. Советские бойцы понимают, что, пока существует капитализм, будет существовать и опасность новой войны. Они знают, что международные империалисты ждут лишь удобного момента, чтобы снова напасть на нашу миролюбивую страну. Этого больше допускать нельзя — такова твердая точка зрения советских воинов. И недаром Фетисов в окопе ломает голову над изобретением нового оружия.
«— Ты что ж, считаешь, что после Гитлера у нас врагов больше не будет?.. — говорит он солдату Ванину. — Мы, конечно, будем делать и плуги и тракторы — больше, чем до войны. Но и хорошее оружие нам тоже не помешает… До войны у меня была самая мирная профессия. Агрономом я работал… А сейчас, как видишь, думаю об оружии.
— Вы правы, товарищ сержант, — отвечает ему другой солдат. — Вы очень правильные слова сейчас сказали. У садовника — самая что ни есть мирная профессия. И после войны мы сделаем нашу страну большим садом. А хороший сад лучше стеречь с ружьем, чем без него».
Какие это замечательные, справедливые слава рядового советского воина!
Книга «Пути-дороги», выпущенная также сразу в двух издательствах: «Молодой гвардии» и в Военном издательстве, является продолжением «Грозного лета». В ней действуют почти те же герои, но появились некоторые новые персонажи.
В основу второй книги так же, как и первой, положены исторические события, имевшие место в годы Великой Отечественной войны за рубежом родной земли — на территории Румынии.
Известно, что в результате наступления советских войск, предпринятого в августе 1944 года в районе Кишинев — Яссы, немецкая группа армий «Южная Украина» была наголову разбита.
О том, как это произошло, и рассказывается в книге «Пути-дороги». Она повествует о великой освободительной миссии воинов нашей армии и флота. Это очень важная и к тому же мало освещенная даже сейчас тема в литературе.
Действие второй части романа развертывается в двух направлениях, объединенных одной общей идеей. Первое и основное направление — это описание славных боевых дел воинов Советской Армии, их возросшего воинского мастерства и умения, их мужества, отваги и массового героизма. В этом смысле эта часть является прямым и непосредственным продолжением первой книги. Второе, новое направление — показ ожесточенной классовой борьбы румынских трудящихся против фашизма и режима Антонеску, за человеческие права и народные свободы; показ освободительной миссии Советских Вооруженных Сил.
С первых страниц книги автор вводит читателей в эту страну, знакомит с той обстановкой, в которой развертываются все последующие события. Неприглядную картину увидели наши люди в королевско-помещичьей Румынии. Словно из далекого прошлого встали перед ними бедные, изрезанные на мелкие лоскутки и клинья поля, перепоясанные вдоль и поперек межами, оборванные и голодные крестьяне, уныло бредущие за сохой, покосившиеся избы, у большинства которых не было труб.
Из рассказов румынских крестьян советские воины узнают, что в старой Румынии все трубы были обложены специальным налогом. Глубоко сочувствуя многострадальному, задавленному нуждой румынскому народу, разведчики в свободное от боевых заданий время принялись сооружать печи и прорубать окна в крестьянских избах. Яркий свет, льющийся с востока, озарил людей.
Но, оказывая помощь изнуренным румынским крестьянам, советские воины никоим образом не вмешивались во внутренние дела страны, не упраздняли «старых» и не вводили никаких «новых» порядков. Об этом хорошо сказал парторг роты Шахаев.
«…Мы пришли сюда не за тем, чтобы устанавливать свой общественный строй. Мы пришли, чтобы освободить Румынию от фашизма. Надо думать, что освобожденный нами румынский народ сделает правильные выводы и в отношении государственного устройства в своей стране».
Михаил Алексеев немало страниц посвящает показу борьбы рабочего класса, руководимого коммунистической партией Румынии, за свое освобождение от фашистского ига, за свое светлое будущее. Эту борьбу олицетворяет коммунист подпольщик Николае Мукершану. Автор рисует его яркими красками. Биография Николае Мукершану — это биография борьбы рабочего класса Румынии против помещиков и капиталистов, против фашизма.
С большой любовью выписаны автором образы и других представителей румынского народа. Это, прежде всего, Георг Бокулей, сын крестьянина из деревни Гарманешти. В самом начале войны он добровольно перешел на нашу сторону и работал в соединении генерала Сизова переводчиком. Проведя в СССР довольно продолжительное время, он убедился в возможности иной, более радостной жизни людей на свете, чем та, которой жили его отец, мать, сестры. Вернувшись домой, Георг Бокулей стал горячим пропагандистом всего передового и подлинно демократического, стал большим другом Советской Армии, одним из самых горячих энтузиастов — строителей новой жизни в Румынии.
Сочувственно рассказывает писатель об Александру и Димитру Бокулей, о коммунисте Лодяну, о Василике и многих других смелых борцах за новую Румынию.
Наряду с показом героев, олицетворяющих демократические силы Румынии, писатель ярко нарисовал образы врагов. Такими являются сын богатого румынского боярина немецкого происхождения, убийца и негодяй лейтенант Альберт Штенберг; командир первого румынского корпуса генерал Рупеску, прикрывающий свою подлую деятельность маской друга СССР и его армии; представитель верховного командования при этом корпусе, предатель и злобный враг румынского народа полковник Раковичану; деревенский кулак Патрану и другие. Показывая лицо хитрого и злобного врага, мечтавшего нанести удар в спину Советской Армии и вынашивавшего планы ликвидации завоеваний румынского народа, книга учит читателя революционной бдительности.
Автор правдиво показал ту огромную любовь к Советской Армии, которую испытывали и постоянно испытывают освобожденные народы Европы. Один из героев книги, Георг Бокулей, так отзывается о Красной Армии.
«Кто вам сказал такое про русских?.. — говорил он своему брату. — Ты посмотри на меня — жив и, как видишь, здоров. А я ведь провел среди них несколько лет. Русские не фашисты. Они совсем другие люди, Димитру. Я не могу тебе объяснить всего, но ты сам поймешь, когда побудешь среди них. Убивать они нас не станут. Это какая-то сволочь наговорила про них такое… Про русских говорить такое может только враг румын».
Писатель показывает, как по мере продвижения Советской Армии в глубь страны, интерес румынских трудящихся к ее бойцам возрастает, теплее становятся их чувства, постепенно перерастающие в подлинную дружбу. Где бы воины Советской Армии ни остановились, их всюду окружали толпы румын. Они обнимали советских солдат, от души благодарили их за освобождение от фашизма. И советские воины твердо верили в то, что румынский народ станет нашим надежным другом, ибо семена этой дружбы сеяли они, советские солдаты, потому что несли освобождение всем простым людям. Этого ни один народ не забудет. Во всяком случае — не должен забывать!
В «Путях-дорогах» мы снова встречаемся с уже знакомыми и полюбившимися нам героями — отважными, веселыми, дружными воинами из разведроты лейтенанта Федора Забарова.
Одно из центральных мест в книге по-прежнему занимает парторг сержант Шахаев. «Наш Шахаев», — с любовью говорят разведчики, для которых он является не только командиром, но и старшим товарищем, советчиком, наставником. К нему они обращаются с наиболее сложными вопросами, перед ним открывают свои самые сокровенные тайны, с него берут пример, ему подражают. В поведении парторга нет искусственности и надуманности. Умелым подбором красок писатель нарисовал этот образ цельным и глубоко реалистичным. Шахаев предстает перед нами подлинным представителем новой, советской эпохи. Он глубоко предан народу, Родине, партии и потому твердо верит в торжество коммунистических идеалов.
Замечательные качества Шахаева, как коммуниста, наиболее полно и ярко проявляются в бою, в минуты наиболее тяжелых испытаний.
В книге есть потрясающий эпизод. Группа разведчиков, проникнув в расположение гитлеровских войск, отбивает у врага центральный дот — наиболее серьезное препятствие на пути наших наступающих подразделений. Укрывшись в этой железобетонной коробке, советские воины, многие из которых были тяжело ранены, около трех суток вели неравный бой с врагом, мужественно отбивая многочисленные его атаки. Это было не только физическое, но и моральное сражение солдат двух армий, двух миров, двух идеологий. Возглавляемые парторгом Шахаевым, советские воины удерживают дот до прихода подкрепления. Они выигрывают эту невиданную по своей напряженности битву.
Страницы, описывающие пребывание разведчиков в осажденном доте, являются, пожалуй, наиболее сильными и волнующими.
Смелым воином, опытным и бережливым хозяйственником помнит читатель первой части романа старшину роты Петра Тарасовича Пинчука.
Любовь к земле, к общественному хозяйству своей артели — вот главная, отличительная особенность Пинчука. Недаром, едва перешагнув румынскую границу, Петр Тарасович стремится поскорее узнать о жизни крестьян в этой незнакомой стране, «потолковать с простым народом: выяснить, что и как, и присоветовать в чем».
Шагая по чужим полям и дорогам, Пинчук не может спокойно смотреть на жалкие полоски, клинья и лоскутки земли румынских крестьян. Особенно возмущают его многочисленные межи, разрезавшие вдоль и поперек и без того убогие крестьянские наделы. В эти минуты Пинчук делался суровым и неразговорчивым. Наморщив лоб, он мысленно прикидывал, сколько же теряется пахотной земли с каждого гектара из-за этих проклятых межей.
«— Сколько хлеба зря пропадает! — сокрушался он. — Не знают, как жить нужно!»
Как и в книге «Грозное лето», Михаил Алексеев яркими, сочными красками рисует образ командира роты разведчиков лейтенанта Федора Забарова. Смелость, самообладание, трезвый расчет, спокойная рассудительность, твердое знание тактики современного боя — все это плюс отеческая забота о подчиненных, создает Забарову непререкаемый авторитет среди воинов-разведчиков. Они горячо и искренне любят своего командира, во всем подражают ему, а в бою «жмутся к лейтенанту, как железные гвозди к большому и сильному магнитному якорю».
Рисуя взаимоотношения Забарова и солдат, автор утверждает единство офицерского и рядового состава нашей армии. Это очень верная и глубокая мысль.
На целом ряде примеров писатель показывает, что советским воинам свойственно глубокое, государственное понимание происходящих событий. Слушая, например, сводки о действиях наших тогдашних так называемых союзников, они чувствуют их неискренность, их нежелание помочь Советской Армии, сражающейся с немецко-фашистскими полчищами один на один. Прочитав сводку Совинформбюро, Сенька Ванин говорит: «неплохо», а по поводу информации о действиях союзников замечает:
«— Ничего себе воюют. Штаб загорает где-то в Сахаре, а войска в Италии ждут, когда дождичек перестанет…
…Сенька не стал спорить со своим случайным собеседником.
— То, что они — неважные вояки, давно всем известно, — охотно подтвердил он. — Но тут, дружок, если пораскинуть умом, другое вытекает: они, союзники-то наши, черт бы их забрал совсем, не торопятся еще и потому, чтобы мы побольше повоевали с немцами да силы свои поистратили… Дураки они, эти англосаксонцы!.. Разве сталь не становится прочней от огня!»
Дальнейшее развитие получили и другие образы книги — разведчик Аким Ерофеенко, комсорг Василий Камушкин, лейтенант Фетисов, лейтенант Марченко, Наташа и другие. Все они даны в действии, в непрерывном и поступательном росте.
В книге умело показана настоящая боевая сплоченность и взаимная выручка советских воинов, спаянных единством целей и задач борьбы. Эта солдатская дружба помогала разведчикам легче переносить тяготы войны, успешнее бить лютого врага.
Герои романа глубоко оптимистичны. Они твердо верят в то, что враг будет разгромлен и на земле наступит долгожданный мир. Вернутся тогда они, воины навеки прославленной русской армии, в свои родные края, на фабрики, заводы, в МТС, колхозы. С небывалым энтузиазмом будут восстанавливать разрушенное войной народное хозяйство, строить новую, счастливую жизнь. Тысячи раз прав лейтенант Забаров, который, наблюдая за работой разведчиков, помогающих румынским крестьянам пахать землю, произносит:
«Как легко эти люди из воинов становятся тружениками. С какой же яростью будут строить они после войны!..»
В своих героях писатель видит людей, которым суждено не только разгромить врага, но и возродить порушенное хозяйство, украсить родную землю садами, построить то великое, ради чего так много пролито крови, так много отдано драгоценных жизней. Произведение пленяет своей свежестью, яркими художественными образами, в которых раскрывается вся глубина духовного мира советского воина, горячая любовь и беззаветная преданность своей социалистической Родине, великой партии коммунистов.
Одну из привлекательных черт книги составляет живой, сочный юмор. Язык героев строго индивидуализирован, выразителен и прост. Читатель без труда отличает, например, спокойную, размеренную речь Акима Ерофеенко или предельно отточенные, западающие в душу фразы Шахаева от остроумных, полных юмора изречений Сеньки Ванина, от украинского говора Пинчука.
С героями романа «Солдаты» мы расстаемся в тот момент, когда они перешагнули венгерскую границу, чтобы вывести из войны последнего союзника фашистской Германии в Европе и принести свободу трудовому народу Венгрии. Поистине великая и благородная миссия! Не секрет, что государства на Западе и на Востоке стали социалистическими благодаря тому, что туда пришел как освободитель советский солдат. В этом и заключалась его великая освободительная миссия.
У героев же романа впереди были большие и трудные пути-дороги, дороги великих побед и бессмертной солдатской славы.
Созданные писателем литературные образы солдат, сержантов и офицеров, их умение и отвага, их беспредельная любовь к Родине и верность военной присяге — пример для воинов, призванных зорко охранять мирным созидательный труд советских людей и государственные интересы социалистической державы. У героев романа «Солдаты» наши воины могут поучиться тому, как надо решать сложные задачи боевой и политической подготовки, поставленные перед Советскими Вооруженными Силами в послевоенный период и особенно сейчас.
Словом, роман «Солдаты», выдержавший испытание временем, является значительным литературным явлением. Он проникнут огромной любовью и глубоким уважением к ратному подвигу рядового солдата. Роман читается с большим интересом не только людьми военными, но и гражданскими, особенно молодежью. Во многих библиотеках мне приходилось встречать экземпляры романа, запиханные до дыр и неоднократно переплетавшиеся.
Михаил Николаевич не любит рассказывать о себе. Это знают все его друзья. Особенно когда начинаешь назойливо расспрашивать: как да что, расскажи, мол, о том-то и о том-то… В таких случаях он всегда мило улыбается и тонко переводит разговор на другие, отвлеченные темы. Правда, в этих «отвлеченных» суждениях иногда просматриваются биографические детали, поданные, конечно, в несколько преломленном виде. Но это лишь иногда и при очень внимательном отношении к тому, что говорится. Я же пришел в тот вечер с твердым намерением — узнать наконец-то об Алексееве все…
Встреча та была особенной, единственной в своем роде. Именно тогда и рассказал Михаил Николаевич о своих родителях, родных и о себе. Конечно, сделал он это не сразу и рассказал далеко не обо всем, что меня интересовало. Но кое-что все же рассказал.
Попробую восстановить все как было.
Семья Михаила Николаевича Алексеева (жена Галина Андреевна и дочери Наташа и Лариса) жила тогда в небольшой двухкомнатной квартире на Смоленской набережной, в доме под номером 5/13. На третьем этаже. На медной пластине, прикрепленной к двери, была высечена цифра — 126.
…Был один из летних дней 1963 года. Михаил Николаевич только что вернулся из редакции «Огонька», где он работал заместителем главного редактора. В руках он держал июньский (24-й) номер журнала.
— Что нового? — спросил я, принимая свежий, пахнущий красками экземпляр.
— Все главные новости вынесены на обложку, — ответил Михаил Николаевич, — чтобы читателю легче было ориентироваться. На, смотри…
«Воскресенье и по обе стороны от него…», «Судьбы в двух письмах», «Как же возникла жизнь?», «Рассказ Итало Кальвино — кража в кондитерской», «Чемпионы европейского ринга», — прочитал я.
Пока Галина Андреевна хлопотала по хозяйству, Михаил Николаевич рассказывал всякие смешные истории. О том, например, как два закадычных друга «мучительно» изыскивали повод для того, чтобы лишний раз встретиться. Вот как это выглядело в пересказе Михаила Алексеева.
…В субботу, в пятом или шестом часу пополудни, в квартире Ивана Сидоровича либо Петра Ивановича непременно раздастся телефонный звонок. Если он зазвонит у Ивана Сидоровича, то так уж и знай — на проводе Петр Иванович. И наоборот — в зависимости от того, кто перехватывает инициативу.
— Старик, это ты?
— Да, я — Петр Иванович. Здравствуй. Ну, как у тебя там?
— Все хорошо. Ты что думаешь делать завтра?
— Что же делают в выходной — отдыхать. Жена вот в театр тянет.
— Чего выдумали! Театр никуда не денется. Заходите-ка лучше к нам.
— А что там у вас?
— Как что? Посидим. Попьем чайку, хм, хм… Потолкуем о том о сем. Ну так как же, придете? Добро. Ждем. До завтра!
Иван Сидорович поворачивается к жене:
— Слыхала?
— Слыхала. Можешь идти один. Мне это надоело: одно и то же, одно и то же! Эх вы! А еще называют себя культурными людьми. Интеллигенция!..
— Ладно, ладно. Ишь тебя понесло! Обязательно испортит настроение. Нам с Петром Ивановичем о деле надо поговорить, а ты… — Иван Сидорович делает обиженное лицо и демонстративно уходит в другую комнату.
На следующий день, собравшись, он говорит супруге, так, для виду:
— Ну, пойдем к Петру Ивановичу. Они ждут и могут обидеться, ежели ты не придешь.
— Я сказала, что не пойду.
— Как хочешь…
Друзья, конечно, встретились и полностью выполнили «намеченную программу». Они говорили «о том о сем», а в общем-то, ни о чем, потому что точно таким же образом встречались в прошлое воскресенье и еще много-много раз раньше того. Говорить им было уже не о чем, потому как они давно «успели, по выражению самого рассказчика, высечь друг из друга все искры, а зарядить свой умственный аккумулятор не успели…»
Внимательно слушая эту юмореску, я подумал: «Как это верно подмечено, как похоже на всех нас, да и на самого автора. Вот она — одна из множества биографических деталей, глубоко спрятанная в занимательную литературную форму. Поди улови ее, эту деталь!..»
В следующий раз повторяется та же картина. Но только в квартире Ивана Сидоровича. Петр Иванович, правда, ни с того ни с сего почему-то обрушился на содержимое пузатого графина, который неизменно «царствовал» при подобных встречах.
«— Это страшное зло, — гудел Петр Иванович. — Пережиток проклятого прошлого… С этим надо бороться…»
Приводил Петр Иванович и еще какие-то веские доводы. И почти убедил всех в том, что необходимо предпринять самые кардинальные меры вплоть до прекращения производства ликероводочных изделий вообще. Но тут, как бы обидевшись за «сердешную», изрек разрушившую все фразу молчавший до этого момента Иван Сидорович: «За водку я спокоен. На своем долгом веку она не раз подвергалась гонениям. И от этого только крепчала».
«…К тому же сюжет какой-то новой вещи опробывает на нас», — подумал я, и, словно угадав мою мысль, Михаил Николаевич протянул только что вышедшую в издательстве «Советская Россия» книжку с очень простым, но емким названием «Бьют родники».
— Здесь можешь полностью прочитать об этом и кое о чем другом, — добавил он. — Событий в жизни и в литературе так много, что пройти мимо них никак невозможно. В том числе и эта проблема: она не такая уж пустяковая…
Да, это книга широких писательских раздумий, чувств и переживаний о времени и о себе. Невеликая по своему объему, она состоит из многих заметок, статей и очерков, написанных в разное время и по разным поводам. Автор рассказывает в ней о роли и значении советского писателя и советского журналиста в нашей стране, о волшебной силе художественного слова, о книгах и литературе вообще. А в специальном разделе «О бойцах» дает яркие и точные портреты-миниатюры многих писателей — Ф. Панферова, А. Довженко, В. Закруткина, С. Воронина, С. В. Смирнова и других.
Кстати сказать, Михаил Алексеев талантлив во всех жанрах: он и беллетрист, и публицист, и киносценарист, и поэт. Да, поэт. Его перу принадлежат не только прекрасные романы, повести, новеллы, рассказы, но и стихи (их у него немало, однако автор почему-то не хочет печатать их отдельными сборниками и только изредка вкрапливает в прозу). Ему принадлежат превосходные статьи, очерки, корреспонденции и просто заметки, часто появляющиеся в различных центральных газетах и журналах. В своем предисловии к тому же сборнику «Бьют родники» сам автор так объясняет свое участие в журналистике:
«Одновременно с работой над повестями «Наследники», «Дивизионка» и романом «Вишневый омут» мне часто приходилось выступать в качестве публициста. Да и вообще, деление писательской и журналистской работы на категории разновеликие полагаю искусственным, потому что трудно провести грань между первой и второй. По этой причине я и решил: коль скоро ты посмел явиться перед читателем с романами, повестями и рассказами, почему бы тебе не познакомить его и со своей публицистикой?»
«Бьют родники»! Название на первый взгляд простое, но глубокое по мысли. Когда я прочитал эту книгу, то будто прикоснулся к живительному роднику…
В тот день я получил письмо от своего односельчанина Владимира Торохова, и в нем небольшое стихотворение «Родник». Оно очень ассоциировалось с книгой, и мне хочется привести здесь эти поэтические строки:
Мне кажется, что молодой поэт просто и образно сказал о роднике, будто выразил мои чувства, которые возникли в связи с прочтением книги Михаила Алексеева.
Действительно, пленительна и велика сила родника. Его чистая, свежая вода тугой струей вырывается из недр земли, пробивая себе дорогу через горные породы и дремучие заросли. И тот, кто устанет и сделает хоть один глоток его влаги, сразу почувствует, как по всему телу пройдет живительный ток. Родниковая вода придает человеку бодрость, будит в нем энергию, побуждает к действию. Путник набирает новых сил и продолжает нелегкий путь. Вот такие родники бьют из этой и других книг Михаила Алексеева.
Но вернемся к разговору, который происходил в тот прекрасный вечер на Смоленской набережной. Когда зашла речь о современной молодежи и сложных проблемах ее воспитания, Михаил Николаевич буквально преобразился. Он стал горячо, логично и убежденно излагать свою точку зрения на этот действительно сложный и довольно запутанный вопрос.
— Вот послушайте, — говорит он, — что пишет в нашем сегодняшнем номере «Огонька» некий Леонид Е. поэтессе Ольге Фокиной. — И Михаил Николаевич стал читать пространные выдержки из этого небезынтересного письма-исповеди.
«Не подумайте, что я какой-нибудь герой — покоритель целины. Я принадлежу к тем, кого именуют отбросами общества, о которых много и красиво пишут, показывают в кино, которых перевоспитывают, хотя они давно уже знают жизнь, правда, по-своему. Короче говоря, я преступник, попросту сказать — неудачный вор… Кажется, совсем немного времени прошло с той поры, как отзвучало футбольным мячом мое детство, отзвенела гитарой юность, но жизнь уже заставила меня задуматься над вопросом:
«Как же жить дальше? Оставлю ли я после себя ступеньку, по которой мир поднимется на сантиметр выше? Или же снова тюрьмы и колонии, колонии и тюрьмы?..»
Вы знаете, Ольга, какой-то мудрец сказал, что ничто не изменяет так взгляд на жизнь, как тюремная решетка. Но все равно есть у меня две страсти, которым я отдаю все свободное время. Первая — это стихи, вторая — изучение иностранного языка. Это у меня с самого детства, когда передо мной открывалась большая жизненная дорога. Но я пошел не по ней, а по извилистой, жалкой дурной тропе…
Где-то за забором шумит жизнь, большая, недоступная, люди мечтают и любят, учатся, нянчат детей, читают стихи или романы, умирают мудро и просто, зная, зачем жили на земле. А я не знаю, зачем живу…»
В конце письма Леонид Е. сообщает несколько слов о себе. Родился он в Москве. Там же получил образование, поступал в «ИН.ЯЗ». Учиться не стал. Жизнь давалась легко — спасали две большие звездочки отца. Полюбил легкие деньги, остальное понятно. Тыкался повсюду, словно слепой щенок, не замечая, что жизнь была в двух шагах, рядом… Три раза сидел на скамье подсудимых. И вот снова в тюрьме.
Прочел Михаил Николаевич и несколько строк из стихотворного ответа поэтессы Ольги Фокиной:
С каждой новой строчкой Алексеев читал все взволнованней, проникновенней, убедительней. А я чувствовал, что и сегодня ничего не узнаю о самом рассказчике и уйду ни с чем. Отчаявшись, я решительным жестом руки прерываю чтеца:
— Остановись! Хватит!..
— Почему? Разве это не интересно? Тут же целая человеческая судьба…
— Интересно! Очень интересно! Но меня сегодня занимает другая судьба. Да, да… Твоя конкретная биография… Мне это необходимо знать… Для дела… Для литературы… Неужели ты этого не понимаешь?
И тут Алексеев совершенно неожиданно умолкает. С минуту сидит, не проронив ни слова. Потом поднимается. Подходит к окну и тихо, каким-то несвойственным ему голосом говорит:
— Посмотри, какой хороший обзор… Какая выгодная позиция…
Это уже была терминология профессионального военного. Чувствую, что в моем друге просыпается разведчик. К чему бы, думаю, это? Опять уведет куда-то в сторону. Сержусь на себя за то, что снова не сдержался: так прямо и обнаженно поставил вопрос о биографии. Размышляя, смотрю в окно. Прямо перед домом — Москва-река, одетая в гранит. Слева, по выпуклому мосту, проносятся голубые вагоны метрополитена и буквально через минуту исчезают в тоннеле. Чуть дальше — Киевский вокзал. Правее — красивые, многоэтажные дома. Затем — высотное здание гостиницы «Украина». И снова мост через Москву-реку, соединяющий Кутузовский и Калининский проспекты. Этот кусочек Москвы за какие-то восемь — десять лет преобразился до неузнаваемости. И похорошел. А обзор действительно великолепный…
Пока я рассматривал противоположную сторону реки и любовался новыми красивыми зданиями, Алексеев снова вернулся на свое место и миролюбиво сказал:
— Хорошо. Раз нужно — значит, нужно. Я солдат… С чего начинать?
— С самого начала. Со дня рождения…
— С рожденья так с рожденья… Только заранее предупреждаю: ничего необычного в моей биографии нет. Она такая же, как у тысяч и тысяч моих сверстников.
— Все равно начинай с самого начала. Именно детские и юношеские годы меня особенно интересуют. Более поздние годы мне в какой-то степени известны…
— Ну, хорошо, — с напускной решительностью начал Михаил Николаевич. — Родился в 1918 году. Это уже точно. — И, немного помолчав, добавил: — Что же касается дня и месяца моего появления на свет божий, то тут налицо немалые разноречия. То, что это должен быть ноябрь, ни у кого и никогда не вызывало ни малейшего сомнения: в прежние времена новорожденные автоматически наследовали имена святых. Стало быть, я родился где-то в районе Михайлова дня, каковой бывает только в ноябре. Старшая моя сестра, Анастасия, например, убеждена, что это произошло 21-го числа, я же, по чьему-то, похоже, более авторитетному внушению, ухватился за 29-й день этого месяца и уже в более поздние времена отмечал его как день своего рождения и настолько привык к этому, что ни о какой другой дате и думать не хочу.
— Ну и прекрасно, — говорю ему. — Отмечай себе на здоровье эту дату, как день своего рождения. Друзья твои тоже привыкли к этому дню, и с их стороны я никогда не слышал возражений.
— Все это верно, — уже не так решительно, но по-прежнему бодро говорит Михаил Николаевич. — Дело в том, что в паспорте моем проставлено: родился 6 мая 1918 года. И месяц и число эти возникли из небытия, когда я поступал в 1936 году учиться в Аткарское педагогическое училище. Как отличника, меня принимали без вступительных экзаменов, но в самый последний момент обнаружилось, что в документах не хватало метрической выписки о моем рождении. Пришлось срочно запросить таковую в сельском Совете села Монастырского, где на ту пору секретарствовал мой родственник Василий Дмитриевич Маслов, кстати, и ныне пребывающий в добром здравии, хотя ему и перевалило за седьмой десяток. Поскольку метрик в сельском Совете не оказалось (в тридцатом году они были уничтожены каким-то местным активистом-атеистом, потому как были религиозного происхождения), Василий Дмитриевич обратился за помощью к потолку, который и подсказал ему помянутые выше и число и месяц. Так что теперь официально я обязан был бы праздновать свой день рождения намного раньше фактического своего рождения.
— Ну что же, это даже интереснее, — подтверждаю я. — Во всяком случае, это оригинально и ново: отмечать день рождения до того, как ты родился…
— И все-таки, — настойчиво продолжает Михаил Алексеев, — мне привычнее начать автобиографию так: родился 29 ноября 1918 года в селе Монастырском Баландинского (ныне Калининского) района Саратовской области (разумеется, надо при этом делать мысленные поправки, район называть волостью, а область — губернией), в крестьянской семье среднего достатка…
Среднего — пока жили под одной крышей одной большой семьей. Со стороны тогда казалось: живут Алексеевы (Хохловы — по-уличному), видать, неплохо, коль во дворе у них две лошади, один жеребенок, корова, две телки, десятка полтора овец и не так уж мало прочей живности. Забывалось при этом, что все это «богатство» приходилось без малого на два десятка ртов, потому что три молодые женщины (мать Михаила Николаевича, тетка Дарья и тетка Феня) хорошо знали свое дело и всякий почти год пополняли дом Алексеевых новым едоком. В конце или же — скорее всего так — в середине 20-х годов огромная семья Алексеевых разделилась на три семьи.
— И вот во дворе каждой из этих трех семей, — с юмором говорит Михаил Николаевич, — оказалось весьма жидковато в смысле конского ржания и коровьего мыка…
Теперь к слову «середняк» против имени отца будущего писателя — Алексеева Николая Михайловича, во всех сельсоветских списках непременно добавлялся эпитет «маломощный».
— Этот эпитет, — снова с юморком, как о чем-то давнем и невозвратимом, говорит Михаил Николаевич, — оказался впоследствии спасительным для нас: не будь этого добавления, могли бы, под горячую руку тридцатого года, оказаться и на Соловках, либо еще в каких-нибудь отдаленных местах.
И когда Алексеевы жили общей семьей, и когда разделились, самым дорогим для Михаила человеком (после матери, конечно) был дед Михаил Николаевич Алексеев. Он был старшим в доме. Миша же — самым младшим. Они были тезки и очень любили друг друга. Когда много-много лет спустя Михаил Алексеев писал свой роман «Вишневый омут», то своего главного героя Михаила Аверьяновича Харламова почти в точности списывал с деда своего. Боясь, как бы всепонимающие критики не обвинили автора в «лакировке», в «приукрашивании», в «идеализации» и во всех других подобных грехах, Михаил Николаевич мучительно напрягал свою память, чтобы отыскать дедову «изнанку», обнаружить на ней темные пятна, и, не найдя, плюнул на все предостережения: стал писать его таким, каким помнил.
— Может быть, — с иронией, словно перелистывая прочитанные страницы, вспоминает Михаил Николаевич, — будь я постарше в ту далекую пору, то и отыскал бы в своем прародителе нечто, уравновешивающее его слишком очевидные добрые начала, но я был мальчишка и, ежели я видел, что передо мной человек во всех отношениях хороший, зачем же я должен был думать, что он, этот человек, может быть еще и плохим?
Деду Михаилу, а точнее сказать, его матери, прабабушке Михаила Николаевича — Анастасии, обязаны Алексеевы прозвищем «Хохловы», на долгие времена заменившем для односельчан подлинную фамилию Алексеевых. Прабабушку все звали не иначе как Настасья Хохлушка, а всех других — хохлята. Когда прабабушка не была еще прабабушкой, а просто Настенькой, семнадцатилетней девчушкой, прадед Михаила Николаевича, участник Крымской кампании, отслуживший в царской армии без малого двадцать пять лет, буквально выкрал ее (с согласия, разумеется) у какой-то помещицы не то Харьковской, не то Полтавской губернии, где Настенька была дворовой девчонкой, и привез к себе на Саратовщину.
— Так-то вот и пошел наш род, — с удовлетворением заключает Михаил Николаевич. — Фамилия вроде определенно русская, а в жилах где-то струится частица крови и украинской. Через эту Хохлушку пришли в наш дом украинские песни и украинская еда. Добавлю еще — и поголовная любовь к природе, в первую очередь — к садам. С прабабушки и с деда началось в селе Монастырском повальное увлечение садами, или, как сказали бы теперь, садоводством. Дедушкин сад — это был для нас, детей, мир почти волшебный. Мы росли в этом мире. И гибель сада в 30-х годах — незаживающая, саднящая рана в моем сердце. Как это произошло, в подробностях рассказано в помянутом уже мною романе «Вишневый омут».
В двадцать седьмом, почти на девятом году от роду, Миша Алексеев пошел в школу. При записи в школьный журнал Марья Ивановна, учительница, некогда учившая еще Мишиного отца, спросила:
— Где родился?
Поскольку Миша был наслышан об этом и от матери, и от старших братьев и сестры, то сейчас же и ответил:
— На бабушкиной печке.
Стоявшие рядом великовозрастные ученики хохотнули. Марья Ивановна промолчала, лишь губы ее слегка покривились. Почтя смех ребят за выражение недоверия к сказанному, Миша было пустился в подробности, но старая учительница осторожно остановила его:
— Ладно. Завтра приходи в школу.
Ходил Миша вместе со средним братом Алексеем, который с наукой никак не мог найти общего языка. По причине этой ему почти в каждом классе приходилось задерживаться на один лишний год. Так что на третью или на четвертую зиму младший брат настиг Алексея и оказался в одном с ним классе. С той поры дела Михаила на уроках существенно осложнились. Теперь он обязан был не только отвечать на вопросы, декламировать стихи, но еще и подсказывать брату, у которого особенно худо было с заучиванием стихов.
— Твердит, твердит дома, — с грустью вспоминает Михаил Николаевич, — а как только подымет его Марья Ивановна, тотчас же все и забудет. Стоит, бедняга, уши и щеки горят жарким пламенем, делает мне отчаянные знаки, чтобы подсказывал (я сидел на парте позади брата). Рискуя быть изгнанным из класса, я подсказывал, но толку было мало: Алексей, не расслышав как следует, перевирал все безбожно. Марья Ивановна какое-то время грустно глядела на него, сокрушенно вздыхала и все-таки ставила «неуд». С грехом пополам дотащился мой братец до четвертого класса — на том и поставил точку. Впрочем, и самый старший брат, Александр, дальше четвертого не продвинулся, так же, как и сестра Анастасия.
Но тут были уже другие причины: у родителей не хватило сил учить всех разом — нужно было работать на поле. Ко всему прибавились нелады в доме. Давняя, застарелая обида отца Михаила Николаевича на свою жену почему-то обострилась, ссоры участились, хозяйство, которому отец почти не уделял никакого внимания, на глазах у односельчан приходило в упадок. Трудолюбивая до крайности, мать Михаила Николаевича Ефросинья Ильинична старалась изо всех сил, чтобы как-то поправить дело, но проку от ее забот-хлопот было немного. Старая лошадь по кличке Карюха (та самая Карюха, о которой Михаил Николаевич создал одноименную повесть) постарела еще больше. Жеребенка, который мог бы сменить ее, зарезали волки. С горя и отец и мать Михаила чуть было не наложили на себя руки. Сестра, чтобы облегчить малость положение семьи, уехала в город.
— Колхоз, как ни боялась его наша богомольная и совершенно безграмотная мать, — утверждает Михаил Николаевич, — был выходом из тупика, в который зашла наша семья. Отец записал нас всех в артель одним из первых на селе.
Карюху глава семьи отводил на общественный двор ночью, чтобы не слышала жена. А она все-таки услышала и всполошила весь дом истошным воплем. «Не дам! Не дам!!!» — кричала она, выскочив в одной исподней во двор. В ответ слышалась матерщина… Вернулась в избу, грохнулась на кровать и проплакала до утра…
То было в тридцатом переломном году. В деревнях рушились старые порядки, уступая место новым, социалистическим. Процесс этот был медленным и мучительным. То там, то здесь возникали настоящие баталии. Подняли головы церковники, кулаки и другие антисоветские элементы. Людей пугали колхозами, в которых, мол, все будет обобществлено — скот, свиньи, птица и всякая прочая живность. Что люди будто бы будут спать под одним одеялом, питаться из одного котла, пользоваться одной и той же одеждой, обувью, полотенцами и т. д. и т. п. И вот в этих-то весьма сложных условиях секретарь комсомольской ячейки заставлял Мишу Алексеева, как и других учащихся начальной школы, ходить по дворам агитировать за колхоз. Агитаторы, конечно, из них были плохие: почти из всех изб этих юнцов изгоняли самым бесцеремонным образом, едва те успевали раскрыть рот. Вдогонку неизменно слышалось: «Ах ты, сопляк паршивый!.. Я те покажу такой колхоз!.. Марш отсюда!» Со слезами на глазах часто возвращался домой и Миша Алексеев, в придачу получая еще от братьев злые насмешки. А в тридцать третьем в Поволжье начался голод. Со словом «голод» рядом обычно ставилось слово «неурожай».
— И теперь, — признавался Михаил Алексеев, — я еще пытаюсь уразуметь происхождение голода, который пришел к нам в 33-м. Урожай в 32-м году был если не самым богатым, то, во всяком случае, не плохим. Что же случилось? Тут не место пускаться в глубокие исторические исследования его причин. Удивляет одно: ни в одном учебнике нашей новейшей истории вы не найдете простого упоминания о 33-м годе, отмеченном страшнейшей трагедией. Люди умирали семьями. В нашем селе Монастырском, насчитывавшем до этого года 600 дворов, осталось 150, а ведь в те места не докатывалась ни одна из войн! Помню, что поначалу стали подыхать лошади на колхозных конюшнях. Дольше всех, пожалуй, держалась неприхотливая к кормам наша Карюха. В 31-м году она успела еще ожеребить Звездочку, и, чудом уцелевшая, эта Звездочка дожила до войны, пережила всю войну, деля поровну все заботы с женщинами, подростками и стариками, — сдохла весною сорок пятого…
Тридцать третий год остался в памяти Михаила Николаевича, как и всех нас, его сверстников, самой ужасной отметиной. Многие наши родные и товарищи по школе, по беспечным ребячьим забавам умерли, многих закапывали в землю там, где их настигала голодная смерть.
«Не могу забыть, — писал позже М. Алексеев, — человека-скелетика, который разбил в нашей избе окошко, протянул костлявую ручонку к вытащенному для остуды чугуну с кашей и прямо пригоршнями черпал ее и отправлял в рот. Я, вероятно, должен был бы написать о тридцать третьем целую книгу, но никак не соберусь с духом: ведь для этого мне пришлось бы пережить все сызнова…»
Отец и мать Михаила Николаевича умерли в тридцать четвертом. Нельзя сказать, что от голоду. Но тридцать третий год, бесспорно, поторопил эту смерть. Братья разлетелись кто куда: Александра взяли в армию, а Алексей стал работать на тракторе в другом районе.
В большой пятистенной избе остался один-единственный житель — пятнадцатилетний Миша Алексеев. Пришлось срочно овладевать навыками, не свойственными мальчишке. Теперь он доил корову, пек хлеб и в конце концов так наловчился, что ему завидовали даже соседские женщины. Сначала, конечно, не ладилось, особенно трудно давалась дойка. Молоко почему-то текло не в подойник, а в рукава рубашки. Иногда корова, отгоняя комаров, переступала ногами, попадала одною из них в ведро, и молоко приходилось выливать на землю. Особенно тяжко было зимою. Надо было ходить в школу, подыматься ни свет ни заря, чтобы успеть что-нибудь сварить и испечь. Правда, на зиму у Миши объявлялся помощник — его ровесник Василий Ступкин, у которого в тридцать третьем году умерли отец, мать, многочисленные братья и сестры. Сам он уцелел, обязанный этим исключительно своей мальчишеской предприимчивости: редкий погреб или амбар, редкий чердак, либо погребица на селе не были свидетелями Васькиной предприимчивости. Василия могли в любой момент поймать и пристукнуть — в этом он отдавал себе вполне ясный отчет. Но лучше уж умереть так, чем с голодухи. Ко времени, о котором идет сейчас речь, уже не было крайней необходимости в Васькином ремесле, но Василий не торопился с ним расстаться. В одну, пожалуй самую лютую, зиму оно вновь выручило хлопцев. У Михаила и Василия на двоих были одни старые подшитые валенки и один латаный-перелатанный пиджачишко. Купить новые было не на что. Васька предложил пилить на кладбище дубовые кресты, распиливать их на дрова и продавать на базаре в районном центре. Лошади у них, понятно, не было. Не могли они, разумеется, для этой цели взять ее и в колхозе. Пришлось обучить корову Лысенку, которая хоть и не сразу, но все-таки взяла на себя обязанности Карюхи и отвозила на базар кощунственный их товар. Школу Михаил вынужден был оставить.
«И, может быть, — вспоминает он, — главным образом из-за девчачьих насмешек: приметят под ногтями у меня тесто (его вообще нелегко отмыть, а впопыхах — того паче) и завизжат от восторга. Раз пустишь в ход кулаки, другой, а потом и отчаешься: что ты им, глупым, докажешь, ведь они неугомонны в своей непреднамеренной жестокости!»
Словом, школу пришлось оставить. Впрочем, лишь до будущей осени. Осенью же случилось такое, что совершенно неожиданно вернуло Михаила к учению. Где-то в начале сентября бродил он, ища корову, по лесу. Наткнулся на большой огород, где школьники рыли картофель. Кто-то приметил мальчонку и заорал что есть силы: «Михаил Федотыч! (Так звали директора школы.) Гляньте-ка! Вот он, Мишка-то Алексеев, шляется по лесу, а в школу не ходит!» — «Ну и пускай не ходит! — ответствовал Михаил Федотович, не глядя на хлопца, но так, чтобы он непременно услышал. — Зато он ничего и не знает!»
«То есть как же это так? — всколыхнулся Миша мысленно. — Почему же я ничего не знаю?! Я еще вам покажу!!!»
И нырнул в лес. А на другой день был уже в учительской, явившись перед строгие очи Михаила Федотовича Панчехина, человека преогромного роста. Пришлось долго уговаривать его, прежде чем он дал согласие зачислить просящего прямо в шестой класс…
Так Михаил Алексеев и окончил в родном своем селе Монастырском семилетку. В 1936 году он был принят без вступительных экзаменов в Аткарское педагогическое училище. А еще прежде случилось событие, которое надолго выбило его из душевного равновесия. Отправив документы (в том числе «липовое» свидетельство о рождении) в Аткарск, абитуриент в самом добром расположении духа возвращался домой. По дороге, на полпути, увидал кем-то оброненную газету «Правда» и в ней снимок Максима Горького — в гробу. О его смерти он еще не знал. Снимок в «Правде» буквально подкосил его. Очнувшись, схватил газету и побежал домой. В своей избе, одинокий и несчастный, он проплакал до самой ночи: умер человек, которого он, пожалуй, после матери и своего деда, любил больше всех на свете.
«В самый трудный час своего сиротства я вспоминал о нем или брал в руки его книгу, и мне неизменно становилось легче, — признавался друзьям Михаил Николаевич. — Из горьковских вещей я прочитывал — не прочитывал, а жадно проглатывал все, что удавалось добыть из скудных запасов сельской и школьной библиотек, мог наизусть читать и читал и «Песню о Соколе», и «Песню о Буревестнике», и «Девушку и Смерть», и целые главы из «Матери», и его автобиографической трилогии. Нередко мне поручали читать доклады о любимом писателе. Горький мне нужен был до зарезу! Теперь, спустя много-много лет, я ношу лауреатский знак № 1 с изображением этого человека — и да простится мне такое признание — очень горжусь им!..»
Тут я должен снова сделать отступление, совершить, так сказать, небольшой экскурс в историю.
Михаил Алексеев мальчишкой мог часами слушать рассказы взрослых о том, как они совершали социалистическую революцию, как били затем беляков и иноземных пришельцев, отстаивая завоевания Октября. Сколько народной мудрости было в таких рассказах, сколько умных мыслей, слов-изумрудов! Они накрепко западали в самое сердце впечатлительного и всем интересующегося мальчишки.
Позже роль сельских рассказчиков заменили книги. Научившись читать, Алексеев незаметно для себя, так сказать, стихийно, стал увлекаться книгами, и прежде всего книгами Горького, скрупулезно изучать его творчество, подражать ему. Подобно своему духовному наставнику и учителю, он забирался в самые сокрытые места деревенского быта и читал, читал, читал… Потом это переросло в привычку, в потребность, в главную цель, без чего немыслимо было представить саму жизнь. Как-то я увидел в довоенных дневниках Алексеева завещательные слова В. Белинского: «Если вы хотите знать жизнь, то читайте романы».
Думаю, что запись эта сделана не случайно. Еще в школе учителя заметили необычайную любовь Алексеева к книгам.
Началось же все, повторяю, с книг Максима Горького…
«Маленький Алеша Пешков, изумленный, рассматривал на свет страницы только что прочитанной им книги, пытаясь проникнуть в тайну этого чуда: на листах книги не было видно людей, но ведь он только что разговаривал с ними, явственно слышал их живые голоса, с замиранием сердца следил за их поступками, страдал их страданиями, радовался их радостями…» — писал летом 1967 года в связи с 40-летием «Роман-газеты» Михаил Алексеев.
И не удивительно, что все, так или иначе связанное в нашей стране с книгой, в свою очередь, обязано этому изумительному человеку. В этом числе и «Роман-газета». Именно Горькому обязана она фактом своего рождения.
Алексеева всегда поражала и вместе с тем заражала неистребимая любовь Горького к книгам. Еще в далекие школьные годы, изучая Горького, он всегда восторгался тем, как Алеша Пешков жадно читал книги, выпрашивая их, как милостыню. Читал в самых невероятных условиях: при свете утаенного от хозяина огрызка свечи, при березовой или сосновой лучине, а иногда и просто в полутьме. Читал каждодневно, читал везде, читал все, что попадало под руки, и перед ним «жизнь чудесно разрасталась, земля становилась заманчивее, богаче людьми, обильнее городами и всячески разнообразнее». Уже позже, будучи известным писателем, Горький в полную меру оценил значение книг в его жизни и творчестве, сказав крылато: «Всем хорошим во мне я обязан книгам».
Точь-в-точь часто Алексеев говорил нам о себе, о роли книг в его жизни, о том, что они открыли перед ним целый мир — интересный и бесконечно многообразный.
В Аткарское педагогическое училище Михаил Алексеев пошел не потому, что испытывал тягу к учительской работе. Просто это было самое близкое от села Монастырского среднее учебное заведение. К тому же туда подали заявления его товарищи и сверстники. Аткарск — маленький, захолустный городишко — показался тогда огромным городом, после села-то: ведь юноша впервые очутился в таком месте — прежде дальше Баланды, районного центра, никуда не выезжал. И все-таки, когда подошли ноябрьские дни, Михаила, так же как и его приятелей, неудержимо потянуло домой. Казалось, куда торопиться-то? Дома ведь никого не осталось. В последнее время жила с ним тетка Орина, старшая сестра матери, но на ту пору и она была не в Монастырском, а в Ленинграде: укатила к сыну и дочерям своим погостить. Это она, взявшая на себя материны заботы о Мише, прислала ему костюм: пиджак и брюки темно-синие, в елочку.
«Нелегко досталась ей эта покупка, — вспоминает Михаил Николаевич. — Тетка Орина в поисках костюма исходила и изъездила на трамваях чуть ли не весь город, прощупала строгими, недоверчивыми своими глазами все прилавки и все-таки нашла, что хотела. Однако не вдруг, не сразу полезла за пазуху, чтобы достать заветный узелок с деньгами, а уж только после того, как продавец чуть ли не под присягой уверил ее, что дешевле этой пиджачной пары не отыщется не то что в Ленинграде, но и во всем белом свете. Облачившись в теткин подарок, к немалому своему удивлению, я обнаружил, что выгляжу чуть ли не наряднее всех. Правда, опоздала малость тетка Орина. Незадолго до ее посылки нежданно-негаданно обрушилась на меня любовь. Ходил какую уж неделю в сладком чаду. Превозмогая врожденную стеснительность, искал всякую минуту, чтобы встретиться с ее взглядом и прочесть в нем ответное чувство. Но, помимо откровенных и жестоких в своей откровенности насмешинок, ничего не прочел, потому как любить хлопца с двумя выразительнейшими заплатами на штанах конечно же немыслимо. Были бы те заплатки поменьше размером и в каких-нибудь других местах, скажем на коленках, а не в самом неподходящем месте, может, и обошлось бы все по-хорошему. Угораздил же их черт протереться так некстати! Я делал героические усилия, чтобы мои старые деревенские штаны походили на городские брюки: ночью, перед тем как лечь спать, укладывал их, тщательно расправив, под жесткий, словно спрессованный жмых, студенческий матрац, в надежде, что к утру образуются желанные складки. Рубаху носил навыпуск и без пояса, чтобы прикрыть ненавистные заплатки, но при малейшем наклоне — или ветер лизнет сзади снизу вверх — они все одно нахально выглядывали».
— Из всех врагов, какие так или иначе встречались на пути моем, — полушутя, полусерьезно говорит Михаил Николаевич, — самыми лютыми были эти заплатки, ибо они украли у меня самое дорогое, что когда-либо бывает у человека, — первую любовь…
Учеба между тем шла своим порядком. Михаил не был отличником, но в ударники время от времени все-таки выбивался. Из всех предметов больше всего любил русский язык и литературу. Из всех учителей — Екатерину Васильевну Шолохову и директора Чурсина. Первую за то, что заставила по-настоящему полюбить родное слово и русскую литературу, второго за то, что часто выручал голытьбу — подбрасывал по пятерочке сверх стипендии.
— По утрам мы, то есть такие все, как я, бедолаги, — возвращаясь к тем далеким дням, вспоминает Михаил Николаевич, — выстраивались в длинную очередь перед его кабинетом со своими жалобными прошениями, и все выходили от него осчастливленными, чего нельзя было сказать о бухгалтере, встречавшем нас откровенно ненавидящим взглядом. Думается, что директор задерживал свой взгляд на мне дольше, чем на ком бы то ни было. Привлекали его мои ботинки размера, вероятно, сорок пятого в то время, когда хватило бы и сорокового. «Где ты, Алексеев, раздобыл эти броненосцы?» — спрашивал Чурсин, хмурясь. Он сильно картавил, и у него получалось: «буиносцы». Я сообщал, что нашел эту обувку у себя на чердаке, видать, принадлежала она моему деду. Директор качал головой, вздыхал и, наклонившись, наискось писал на моем заявлении: «Бух. Выдать семь руб.» Два рубля приходились на счет страшенных моих «буиносцев».
Екатерину Васильевну Шолохову, — продолжал как бы про себя Михаил Николаевич, — я прямо-таки обожал. Она, вероятно, догадывалась об этом, но виду не подавала: не в ее правилах выделять кого-либо из учеников. Ее малость смущало мое сильное оканье. Помнится, она подходила ко мне и тихо говорила: «Алексеев, зачем же так — «корова», это ужасно!» Я отвечал: «Екатерина Васильевна, но если я напишу: «ка-ро-ва», это же будет еще ужасней!» Она укоризненно улыбалась и отходила от меня, не то огорчившись, не то примирившись с положением вещей. Позже, после войны уже, я получил от нее письмо. Это был отклик на первый мой роман «Солдаты». Она была строга ко мне по-прежнему. Похвалы было негусто. Зато слово «сырой» употреблено старой учительницей дважды: в начале и в самом конце письма-отзыва. За два года до ее смерти (умерла в 1966 году) я побывал у нее дома. Жила совсем одна. Ни упрека, ни жалобы я не услышал от нее, все в ней говорило: «Я свое дело сделала. Теперь, слава богу, могу спокойно умереть». Как хорошо, если бы все мы вот так же приходили в жизнь и уходили из нее — чтобы все было спокойно, мудро и ясно…
Педагогическое училище Михаил Алексеев не окончил. За год до окончания был призван в армию. Это случилось в 1938 году. Сначала служил в Иркутске. В декабре, после курсов младших политруков, был уволен в запас. Уехал в город Сумы к брату Алексею, где вскоре был вновь призван и назначен политруком парковой батареи Харьковского артиллерийского училища (к тому времени его перевели в Сумы). Там и встретил войну. В первые же ее дни брата Алексея, у которого Михаил квартировал, отправили на фронт, и он погиб в 1943 году где-то под Ельней, на Смоленщине.
После 3 июля 1941 года, то есть после выступления И. В. Сталина по радио, из трех военных училищ города Сумы был сформирован отряд, который наречен был впоследствии «Отрядом Чеснова» (по имени генерала, начальника училища). Несколько месяцев это соединение сражалось на Юго-Западном фронте, а потом по приказу Ставки было выведено с передней линии и отправлено в глубокий тыл для подготовки офицерских кадров. Так офицер Алексеев очутился в Казахстане. Но вскоре подал заявление и был направлен во вновь формировавшуюся 29-ю стрелковую дивизию, которую потом, после Сталинградской битвы, переименовали в 72-ю гвардейскую. Там Алексеев получил назначение политруком минометной роты 106-го стрелкового (позже — 222-го) полка. В этой должности, в звании младшего политрука, вновь попал на фронт: сначала под Тулу, а затем, в июле 1942 года, к Сталинграду. С ходу вступили в бой. Полк этот вышел к Дону в районе хутора Нижне-Яблоновского. В течение многих дней однополчане вместе со всей дивизией сдерживали натиск гитлеровских войск у хутора Чикова, станицы Генераловской, под станцией Абганерово. Более суток дрались в полном окружении. Здесь же Михаил Николаевич был принят в члены партии. По выходе из окружения в дивизионной газете «Советский богатырь» появился очерк под рубрикой: «Герои Сталинградского фронта». В заголовок автор очерка Ан. Степной (ныне писатель Дубицкий Андрей Федорович, живет в Целинограде) вынес имя Михаила Алексеева. Вскоре получил он первую свою награду — медаль «За боевые заслуги», это была самая высокая для него награда (в то время награды выдавались весьма скупо).
В связи с боями под Сталинградом на память приходит еще один эпизод, связанный с именем Максима Горького.
В одном из боев у станции Абганерово Михаил Алексеев был тяжело контужен и попал в медсанбат. Придя в себя, он увидел, что вокруг его койки стоят люди. Кто они? Зачем пришли?
— Это мы, минометчики, — видя недоуменный взгляд своего командира, осторожно доложил Соколов. — Пришли вас навестить… Немца одолели… Высоту снова отбили… Так что докладываем…
На губах Алексеева появилась еле заметная улыбка. В глазах потеплело. И тут минометчики стали наперебой рассказывать о последнем бое, о разных фронтовых новостях. А старшина батареи тихонько, чтобы не мешать остальным, запел свою любимую «Рябинушку». Он всегда, когда на сердце было тяжело или нападала грусть по дому, пел так, что все умолкали и внимательно слушали его задушевное пение. В наступившей тиши голос старшины звенел мелодично и заунывно. Казалось, что ему тесно в маленькой госпитальной палате. Он рвался на волю, унося своего хозяина в родные края, навевая воспоминания о детях и жене, загубленных врагом. Гневом наполнялось сердце бывалого воина. Руки сжимались в кулаки. В висках стучало все чаще и чаще. Такое же состояние было и у Алексеева. Захотелось встать с постели, позабыть о недуге, взять оружие и снова пойти в бой…
Алексеев сделал резкое движение, поднялся на руки, но сестра тут же уложила его в постель:
— Вам нельзя вставать… Запрещено врачом…
Кто-то из солдат протянул Алексееву потрепанную книгу — спутницу минометчиков — и ласково сказал:
— Ваш любимый автор… Расскажите нам о нем или прочтите что-либо. А то мы, право, грусть на вас нагнали.
Это был один из томиков Максима Горького: минометчики знали предмет увлечения своего командира.
— Хорошо, — повертев книгу в руках, ответил Алексеев. — Я прочту вам прекрасную горьковскую сказку «Девушка и Смерть».
Быстро найдя нужные страницы, он начал читать:
Читал уверенно, так, будто знал заранее текст песни. В палате все притихли.
И сказка будто ожила. Перед глазами у всех возник образ смелой девушки, которая во имя любви не побоялась ответить грозному царю:
Взбешенный царь отдал девушку в руки смерти.
И в сознании каждого явственно встала картина последнего боя за высоту, которая неоднократно переходила из рук в руки. «Вот точно так же, — проносилось в голове Алексеева, — и мои бойцы вчера гордо стояли перед смертью и победили. В этом, как и в других боях, ими также руководила всесильная и всемогущая любовь. Великая любовь к матери-Родине…»
Алексеев сделал паузу, повернулся, лег поудобнее, нахмурился. Присутствующие смотрели на него тревожно, внимательно. Но молодой лейтенант-минометчик будто не замечал ничего: был погружен в свои сокровенные думы. Он думал о солдатах батареи, людях, чьи судьбы находились в его руках. Думал о последнем ожесточенном бое с врагом, когда минометчикам пришлось вести огонь, вопреки всем инструкциям и техническим правилам…
На Сталинградском фронте Михаил Алексеев был в разных должностях — политрук минометной роты, ответственный секретарь комсомольского бюро полка, заместитель командира артиллерийской батареи по политической части. А уже на Курской дуге, под Белгородом, в июле 1943 года его совершенно неожиданно назначили заместителем ответственного редактора дивизионной газеты «Советский богатырь». Как это произошло, Михаил Николаевич подробно рассказал в документальной повести «Дивизионка» и в другой, тоже документальной, повести «Автобиография моего блокнота».
— Вообще о фронтовом житье-бытье я, пожалуй, больше ничего не скажу, — вдруг неожиданно для меня сообщает Михаил Николаевич. — Все достаточно подробно поведано в названных произведениях и в романе «Солдаты» — в нем хоть и встречаются имена вымышленные, а рассказано-то, в сущности, о боевом пути нашей дивизии.
Заметим лишь, что в своих «Знаменосцах» Олесь Гончар имеет в виду ту же дивизию, ибо был однополчанином Алексеева: на фронте, уже в Румынии, Венгрии и Чехословакии, они много раз встречались.
— Что можно сообщить еще? — спрашивает Михаил Николаевич и сам заключает: — Более пяти лет (а именно с марта 1944 года и по сентябрь 1950 года) находился за границей, в составе советских оккупационных войск. С декабря 1945 года по 1950 год работал корреспондентом газеты Центральной группы войск «За честь Родины». Это ты хорошо знаешь сам. Поминаю об этом лишь потому, что там впервые начал печатать роман «Солдаты» — первую книгу, с которой я вышел на литературную стезю…
На этом наша беседа была окончена. Не скрою, домой я возвращался с чувством победителя. Я узнал о своем друге то, чего до сего времени не знал. Думается, не знали этого и многие читатели…
Создав много по-настоящему волнующих книг об армии, Михаил Алексеев вдруг будто изменил своей традиционной теме. В конце 1961 года выходит «Вишневый омут» — роман, принесший громкую и вполне заслуженную славу Михаилу Алексееву. В нем автор поднялся на новую, более высокую ступень писательского мастерства. Советская пресса единодушно оценила роман как выдающееся явление советской прозы, как лучшее произведение автора. Именно в романе «Вишневый омут» — в этой эпопее о судьбах русского крестьянства — писатель, охватив события нескольких десятилетий, с великолепным знанием темы показал преобразовательный смысл революционных изменений в деревне. И в этой связи можно говорить о «Вишневом омуте» как о произведении социально-историческом, решенном и в идейном и в изобразительном отношении с точки зрения высокой народности. Здесь нужно особо сказать о языке романа: точном и прозрачном, словно звенящий горный родник. Он питается народными истоками и позволяет писателю свободно и естественно поведать о сложных явлениях жизни, высказаться до той желанной предельности, когда весь организм произведения оживает и приходит в движение. За это произведение автор заслуженно получил Государственную премию РСФСР имени А. М. Горького.
К роману «Вишневый омут» тесно примыкает повесть «Хлеб — имя существительное». В ней автор продолжает поднятую в «Вишневом омуте» тему о хлебе насущном и доводит ее до сегодняшнего дня. Он вновь проявляет блестящее знание и глубину философского осмысления происходящих в деревне больших социальных изменений.
Своеобразная по жанру — повесть в новеллах — без привычного главного героя, без традиционного развития сюжета, она раскрывает большие возможности для писателя. Автор как бы ведет читателя от одного крестьянского двора к другому, знакомит его с прошлым и настоящим односельчан. В результате вырисовывается целая галерея колоритных фигур, в едином целом составивших лицо приволжского села Выселки.
С большой и ярко выраженной индивидуальностью раскрывается перед читателем каждый характер. Вот однорукий Зулин, вынужденный стать почтальоном, так как война отняла у него его призвание — быть столяром. Но война не отняла у него мужества: одной рукой он и косит, и столярничает по дому, и поначалу даже пробует работать плотником.
Всей душой предан народу Акимушка Акимов — истинный коммунист, «вечный депутат» от народа. В тяжелые годы он не уехал в город, сохранил веру в партию, умел подбодрить крестьян и разделить с ними их беды. За это и уважают его односельчане. Такой же и секретарь сельской парторганизации колхоза Аполлон Стышной.
Прекрасно создан образ бывшего георгиевского кавалера, а теперь сельского летописца — Иннокентия Данилыча. Этот уже глубокий старик остается «быть гражданином» — пишет летопись своих односельчан, стремится осмыслить причины неустроенности колхозных дел, горюет, что из колхозов уходит в город молодежь («из села после войны ушло 300 парней!»). Как живой встает перед нами добровольный хранитель леса Маркедон Люшня — человек, влюбленный в русскую природу.
В изображении народных характеров М. Алексеев продолжает замечательные традиции русской и советской литературы. Одним из лучших образов повести можно назвать образ деда Капли. Посмотрите, какими точными словами-красками рисует Алексеев портрет своего героя, его внешний облик.
«Капля — это вовсе не капля, а прозвище восьмидесятилетнего старика. Настоящее имя его — Кузьма Никифорович Удальцов.
Почему же Капля?
А потом выясним. Теперь же попытаемся обрисовать его внешность: мал ростом от природы, выглядит сейчас Капля сущим ребенком, потому как долгая и, скажем прямо, не шибко сладкая жизнь пригнула его чуть ли не до самой земли. И теперь, чтобы признать встретившегося ему человека и обмолвиться с ним словцом-другим, Капле приходится на какой-то манер выворачивать шею и глядеть снизу вверх черными, маленькими вприщур, близорукими глазами».
Несколько метких штрихов, и портрет Капли готов во всех деталях. Он видится нам не только с внешней, но и, в определенной степени, с внутренней стороны.
А вот Капля, что называется, в действии. Он ведет разговор с прибывшим в отпуск племянником — щеголеватым и заносчивым офицером, которому одна вдовица дала от ворот поворот — подбила глаз. Капля — мудр и хитер.
«— Кто это тебе, товарищ командир, кхе… кхе… поднес?»
Старый, стреляный солдат, Капля изо всех сил старался соблюсти субординацию и про себя очень огорчился, что у него вырвалось это обидное для «высокого гостя» словцо «поднес». Как истинный вояка, поспешил на выручку попавшему в беду товарищу, заодно ликвидируя и свою промашку:
«— Не в яму ли какую угодил, в старый погреб?.. Их с тридцатых годов вон сколько осталось… как после бомбежки. Сколько одного скота покалечено!..
— Об косяк, в темноте, — чуть внятно пробормотал Самонько.
— Оно и так бывает. Я прошлым летом тоже вот, как и ты, звезданулся… Чуть было совсем глаза не лишился… А ты, товарищ командир, осторожней будь… Они, косяки эти, почитай, у всех дверей имеются… Ну а ты насовсем к нам или как?
— Нет, дедушка, на побывку. Погостить. В отпуске я.
— В отпуске. А это что же такое — отпуск?
— А как же — положено.
— Ах, вон оно как. Положено, стало быть. А мы, знать, при другом режиме живем. Нам не положено.
Самонько смущенно молчал.
Дед Капля и тут пошел на выручку.
— Ну-ну, сейчас, знать, нельзя. Работа у нас с вами разная. Вот будет поболе машин, тогда… Не желаешь, значит, в родном селе оставаться? Плохо. А то оставайся, передам тебе свою орудию, — хозяин показал на стену, где висело его старенькое ружье, — а сам на покой. Опыт у тебя есть. Важный объект в Москве охраняешь. А мой объект наиважнейший. Хлеб! Что могет быть важнее хлеба?! Хлеб — имя существительное!.. Потому как все мы существуем, поскольку едим хлеб насущный… Хлеб — имя существительное, а весь остальной продукт — прилагательное, — повторил Капля с хрипотцой в голосе, а ликующие глазки его сияли победоносно».
На первый взгляд Капля — всего-навсего чудаковатый старик. На самом деле — это умный, мудрый и хитрый крестьянин. В нем умело сочетаются простота и строгость, твердость жизненных убеждений и добрая отзывчивость, конкретность суждений и широта мышления. И все это, повторяем, внешне прикрыто кажущейся наивностью и детской усмешкой.
Неутомимый труженик, острослов и весельчак, Капля везде успевает, всему дает свою оценку. Его меткие характеристики полны народного юмора или иронии: почтальона Зулина он называет «почтмейстером», незадачливого бывшего председателя Василия Куприяновича — «премьер-министром», упрямого частника Ваньку Соловья — единственного не вступившего в колхоз — «музейным экспонатом»… Умудренный жизненным опытом, Капля считает себя вправе давать наказ и народному депутату Акимушке, и новому председателю. Именно Капля с присущей ему страстью к афоризмам высказывает главную идею повести — «Хлеб — имя существительное». Образ большой эмоциональной силы, дед Капля может по праву занять место рядом с шолоховским Щукарем. Во всяком случае, здесь не обошлось без влияния шолоховского героя.
С лирической поэтичностью написаны в повести женские образы. О Журавушке — гордой красивой славянке — хочется читать некрасовские строки «Есть женщины в русских селеньях». А введенная в повесть новелла об Орише Штопалихе — явная перекличка с некрасовской поэмой «Орина — мать солдатская». Ориша Штопалиха — мать-героиня, потеряла на фронте девять сыновей, но не сломилась, не замкнулась в своем материнском горе.
Для всех них хлеб — основа бытия. Через всю повесть — через судьбы ее героев — проходит главная ее тема: человек — земля — хлеб! С большим гражданским пафосом М. Алексеев в повести «Хлеб — имя существительное» сказал главное о колхозе: коллективному хозяйству нужен коллективный хозяин, а не такие горе-руководители, как все бывшие председатели колхоза в Выселках, которые выстроили на колхозные деньги в стороне от села свою отдельную улицу — «председателевку». Так окрестил ее народ.
Во всяком случае, перед нами во всем многообразии встает реальная жизнь советской деревни со всеми ее сложностями, трудностями и пережитками. Мы видим ее как на ладони, будто поднявшись на господствующую над селом вершину, с которой удобно обозревать всю округу. Читая повесть, мы видим, чувствуем, ощущаем живые, незабываемые и неповторимые алексеевские образы. Разве можно, например, с кем-либо другим спутать Каплю, Самонько, Журавушку или еще кого. В их суждениях много наблюдательности, житейской мудрости, верных и точных советов, рекомендаций. Прислушайся (кому это следует), выполни эти советы, и наше сельское хозяйство наверняка станет намного лучше, земля — плодороднее, закрома — богаче.
Особенности повести, ее смысл и идейную направленность, а также населяющий ее мир героев очень метко охарактеризовал сам автор в своем кратком вступлении к книге:
«В каждом — малом, большом ли — селении есть некий «набор» лиц, без которых трудно, а может, даже и вовсе невозможно представить себе само существование селения. Без них оно утратило бы свою физиономию, свой характер, больше того — свою душу. Уход из жизни села или деревни одного такого лица непременным образом должен быть восполнен другой столь же колоритной фигурой. Лишь в этом случае сохранится прежняя гармония. Иначе селение поскучнеет, увянет, слиняют его краски. Словом, все почувствуют тотчас же, что, хоть все как будто остается на месте, чего-то очень важного, очень существенного не хватает.
Мне захотелось рассказать о таких людях одного села и уже в самом начале предупредить читателя, что никакой повести в обычном ее смысле у меня не будет, ибо настоящая повесть предполагает непременный сюжет и сквозное действие, по крайней мере, основных ее героев. Ни того, ни другого в этой книге не будет. Не будет и главного персонажа, как полагалось бы в традиционной повести. Все мои герои в порядке живой, что ли, очереди побывают в роли главного и второстепенного».
В повестях «Хлеб — имя существительное», «Карюха» и особенно в романе «Вишневый омут» автор проявляет блестящие знания происходящих в деревне больших социальных изменений. Писатель снова с необыкновенной силой открывает большие возможности своего мастерства, тонкость художнических приемов и подкупающую преданность правде. В них люди из самой гущи народа, яркие, талантливые натуры созидателей. Книги эти нашли многомиллионный отклик в сердцах тех, ради кого пришел в нашу литературу большой художник, человек чистой души и настоящей, неподдельной доброты — русский писатель Михаил Алексеев.
Об этих произведениях, горячо полюбившихся читателям, можно было бы писать очень много: эти книги ждут больших и глубоких исследований. Мы же коснулись их в той связи, что автор за последнее время, как многим показалось, явно изменил военной теме, теме ратного подвига советского человека. К тому же в печати появилась первая часть его новой гражданской книги — «Повесть о моих друзьях-непоседах». Это книга о писателях и поэтах, с которыми автор часто встречался, много разъезжал по стране и путешествовал за ее рубежами.
Повторяем, военные читатели не на шутку забеспокоились: уж не навсегда ли покинул Михаил Алексеев военную тему, в которой он так много преуспел и с которой действительно связано все его творчество. Не изменил ли он своему любимому делу, не забыл ли своего военного героя?
— Нет, не забыл, не изменил, люблю по-прежнему, — без раздумий отвечает Михаил Николаевич. — После каждого боя бывает передышка. Потребовалась она и мне. Так появились роман «Вишневый омут», повесть «Хлеб — имя существительное»… Потом я приступлю к давно задуманному роману о битве под Сталинградом, то есть «вернусь на круги своя», займу свое место в боевом строю военных авторов. К тому же, если приглядеться к моим книгам повнимательней, — как бы рассуждая сам с собою, поясняет Михаил Николаевич, — то тут никакой неожиданности нет. Дело в том, что и в военных-то моих книгах главными героями, как правило, являются все те же землепашцы, по случаю войны облаченные в защитного цвета форму. Короче говоря, думается, рано еще исключать меня из списка писателей военных. Я уже сказал о том, что много лет думал и собирал материал о Сталинградской битве. Сейчас приспела пора вплотную заняться этим давним замыслом. Может быть, это и будет моя главная книга? Ведь каждый из нас видит ее где-то впереди. Кто знает?.. Как говорится, поживем — увидим.
Книги Михаила Алексеева отличаются глубиной авторского проникновения в жизнь, общественной значимостью событий, четкостью и определенностью авторской позиции. Он умеет в повседневной, обыденной жизни, в рядовом событии, в простом и, казалось бы, мало примечательном факте увидеть значительное и характерное, художественно типизировать и поэтизировать.
За последние годы Михаил Николаевич Алексеев создал еще несколько интересных, самобытных, как всегда, оригинальных по мысли и литературной форме книг. Это прежде всего неповторимая «Карюха» — произведение небольшое по объему, но богатое по содержанию, покоряющее своей лиричностью, стилем и языком. Повесть полна новизны, свежих красок, неподражаемых юношеских ощущений и восприятий окружающего мира.
В начале 1970 года Михаил Алексеев опубликовал новую повесть «Ивушка неплакучая». Она, как и «Вишневый омут», «Хлеб — имя существительное» и «Карюха», посвящена жизни советской деревни, ее людям, заботам и проблемам. В ней также рассказывается о характерах ярких и самобытных, каких немало встречал автор на родной саратовской земле, с которой не порывает связь и по сей день. На этот раз он отдал предпочтение женщинам, которые в грозный час боевого испытания взвалили на свои плечи всю тяжесть суровых военных лет и вместе с мужским населением, поголовно ушедшим на фронт, мужественно ковали победу над врагом.
С интересом встречен читателями и сборник М. Алексеева «О войне, о товарищах, о себе», который в основе своей состоит из новых документальных и публицистических вещей, написанных сразу после Великой Отечественной войны, но по разным причинам ранее не публиковавшихся в сборниках.
Книги Михаила Алексеева, умные, добрые и по-человечески сердечные, помогают людям жить, строить и бороться. Они проникнуты пафосом созидания, глубоко оптимистичны. Прочитаешь такую книгу и чувствуешь, как внутренне обогатился, узнал много нового, ярче осознал величие и красоту жизни, приобрел себе еще одного верного друга. В них, его книгах, не только достоверные картины прошлого, боевые и трудовые подвиги современников, но и незримо присутствует нынешний и завтрашний день, ощущается стремление оценить современность с высот будущего. Читателя постоянно восхищает глубина авторских познаний, точность наблюдений, поэтичность интонации, богатство пейзажных красок. И главное — сердечность в описании человеческих отношений. Какое бы произведение мы ни взяли: в каждом правдиво отражена частица нашей повседневности, наполненной героическими свершениями. С людьми, послужившими прообразами многих литературных персонажей, Алексеев нередко вместе трудился, сражался на фронтах Великой Отечественной войны. И не удивительно, что автор показывает своих героев в тесной связи с их профессией, творческими исканиями и раздумьями над жизнью. Как правило, это энтузиасты своего дела, непоседы, романтики. Они скромны, чураются громких слов и риторики, но полны забот о благе Родины.
Писатель обладает даром тонкой и точной индивидуализации, умением проникнуть в тайники человеческой души. В этом секрет неповторимости его литературных образов.
Талантливое творчество Михаила Алексеева отличается к тому же смелостью постановки важных социальных проблем, отмечено подлинной партийностью. В книгах, статьях, докладах, литературных дискуссиях Алексеев не изменяет ясности и твердости своей мировоззренческой позиции. Он ярый противник всякого нигилистического брюзжания, очернительства и конъюнктуры, попыток протащить в литературу чуждые нашему народу взгляды.
Являясь главным редактором столичного литературно-художественного журнала «Москва», Михаил Алексеев ведет большую общественно-политическую работу. Он член Президиума Верховного Совета РСФСР, секретарь Правления Союза писателей Российской Федерации, член Московского городского комитета партии, член Комитета по государственным Горьковским премиям, участвует в работе ряда других общественных комиссий Союзов писателей и редакционных советов издательств.
Талант Михаила Николаевича Алексеева в полном расцвете. Нас ожидают новые интересные встречи с алексеевскими героями. Впереди у писателя большие и интересные творческие планы. Впереди борьба, труд, новые вершины мастерства, новые книги о народе и для народа.
Город, в котором человек родился и вырос, всегда близок и дорог сердцу. Но есть города, судьба которых связана со всеми нами, судьба которых во время войны решалась мужеством и храбростью каждого бойца, стойкостью всего народа. Среди таких городов — Ленинград. В память о его героической обороне мы, участники тех боев, наряду с другими наградами гордо носим медаль «За оборону Ленинграда». Она напоминает нам о жестоких налетах с воздуха и артиллерийских обстрелах, об огневых позициях, вырытых во льду и мерзлой земле, о великой победе, одержанной над врагом.
Эти фронтовые стихи вспомнились в то время, когда «Красная стрела» мчала меня из Москвы в Ленинград. Экспресс шел с большой скоростью, но в комфортабельном вагоне было тихо, удобно, светло. Вагон сверкал чистотой и пахнул свежей краской. Я стоял у окна, и передо мной мелькали деревья защитной полосы, станционные постройки, заводские трубы… А я мысленным взором видел строгие улицы и площади города, четверть тысячелетия красующегося на невских берегах…
Неприступная цитадель России, куда ни разу не ступала вражеская нога, хотя зарились и пытались овладеть ею многие… Город бессмертной русской славы, колыбель революции, город-герой, краса и гордость нашего народа… Смотрю в окно, и в памяти встают незабываемые годы Великой Отечественной войны… Девятьсот дней блокады Ленинграда… Ожесточенные бои, не смолкающие ни днем ни ночью. И невольно, в такт вагонным колесам, вливаются слова песни:
А вот и сам он, этот необыкновенный город, новыми красивыми домами и прямыми улицами замелькал перед окнами вагонов. Учащенно, словно от чрезмерно быстрого бега, забилось сердце. И в репродукторе уже другая, мирная песня:
…На этот раз я ехал в Ленинград на встречу творческих работников с воинами ленинградского гарнизона. Встреча проводилась областным и городским комитетами партии и Политическим управлением Ленинградского военного округа.
Было это в апреле 1963 года.
По своей привычке планировать день, чтобы успеть все сделать, я и сейчас мысленно намечал, с кем из знакомых людей — всегда спокойных и обходительных ленинградцев — я должен повидаться и где, кроме предстоящего интересного собрания в окружном Доме офицеров, должен побывать. Непременно посетить Смольный… Непременно поклониться Ильичу, посидеть в солнечном сквере около великолепного монумента на площади перед Финляндским вокзалом… Ну и, конечно, побродить по нескончаемым залам Эрмитажа, пройтись по набережной Невы возле Медного всадника… Да разве все успеешь, что непременно, обязательно нужно повидать в этом городе-музее! И в моей памяти всплывают где-то прочитанные или где-то услышанные строки:
Чьи это стихи? Вспомнил! Бориса Четверикова. Его имя в моем сознании неразрывно связано с Ленинградом, так же как имена Николая Тихонова, Александра Прокофьева, Соколова-Микитова. И я твердо решаю: да, да, непременно повидаться с Борисом Дмитриевичем Четвериковым. Это у меня было запланировано еще до отъезда.
Борис Четвериков — романист, поэт, драматург. К большому моему сожалению, я мало тогда знал его творчество. Не знал главным образом потому, что из сорока книг, созданных им за много лет писательской деятельности, по существу, только две-три книги, изданные недавно, можно было с трудом приобрести и прочитать. Все же прежние его произведения давно распроданы и исчезли с книжных полок. Поэтому мне особенно хотелось повидать этого человека, поговорить, поближе познакомиться с ним и с его книгами.
И вот я на Литейном проспекте, в Доме офицеров. Сердечной, душевной речью открывает собрание генерал армии Михаил Ильич Казаков — в ту пору командующий войсками Ленинградского военного округа.
Я наклоняюсь к соседу — ленинградскому писателю — и тихо спрашиваю:
— Бориса Дмитриевича Четверикова что-то не видно…
— Ого! — отвечает тот. — Бориса не так-то легко выбить из его железного графика! Он работает без выходных, а сейчас у него особенно горячая пора — заканчивает какую-то большую и ответственную вещь, кажется, роман, которым он форменно бредит.
Я сдерживаю довольную улыбку: «Все понятно! Это Борис Дмитриевич заканчивает роман «Эстафета жизни» — вторую часть дилогии «Котовский», и заканчивает ее для нас, для Воениздата! Я сам должен был догадаться, ведь близится срок сдачи рукописи, а у Бориса Дмитриевича золотое правило: сдавать работу точно в срок, обозначенный в договоре. День в день! И никаких отсрочек!»
На другое же утро я звоню ему.
Борис Дмитриевич дома, как всегда, в отличном настроении, приветлив и радушен:
— Приезжайте сейчас же, не откладывая! Как это я занят? Что значит занят? Занят я по ночам, сколько себя помню, всегда пишу ночью. Вы где сейчас находитесь? Садитесь на первый номер троллейбуса и шпарьте на Петроградскую. До улицы Ленина, а там рукой подать. Как увидите тополя и семиэтажный дом в углублении, как услышите, что в окнах пишущие машинки верещат, так шагайте в левый подъезд и на лифте махайте на пятый этаж. Вы мне до зарезу нужны, заканчиваю второй том «Котовского»… Кое о чем хочется поговорить. Да и не только об этом. Словом, жду. Ближайшая остановка троллейбуса на Невском, там еще две вкусные вывески: «Блинная» и «Пирожки» — сразу найдете!
Вот и дом на улице Ленина, 34. Почти весь заселен писателями. В небольшой двухкомнатной квартире Четвериковых много книг и картин, и все как-то удобно, к месту расставлено. Чувствуется биение интересной, интенсивной, трудовой жизни, сердечность и простота. Через пять минут вы уже как дома: рассматриваете картины, написанные Борисом Дмитриевичем, и фотоснимки, сделанные в недавней творческой поездке по следам героев нового романа, и множество других интересных вещей.
А я не скрываю своего нетерпения: книги! Мне давно не терпится увидеть, прикоснуться, подержать в руках книги Бориса Дмитриевича — издания прежних лет, те книги, которых — увы! — нигде теперь не увидишь, разве что в фондах библиотеки имени Ленина и в Ленинградской Публичной библиотеке.
— Ах, книги? — сразу понял он, о чем я спрашиваю. — Книги — вот они! — И один за другим стал выкладывать на стол томики разных форматов, разного объема, с разноцветными обложками. Одни были почти новенькие, другие в довольно потрепанном виде, прошедшие через сотни читательских рук.
Я с интересом беру то одну, то другую. Мелькают названия издательств: «Прибой»… «Мысль»… «ЗИФ»… 1925-й, 1927-й, 1929-й годы издания… Меня интересует все: и полиграфическое исполнение, и художественное оформление, и бумага, и принцип верстки, и даже шрифты. Но прежде всего интересуюсь, конечно, содержанием произведений, манерой авторского письма, стилем, интонацией. Листаю книжки, читаю наугад открытые места…
— Своего рода библиографическая редкость, — с какой-то еле уловимой горечью в голосе говорит Борис Дмитриевич. — Да и то не все еще удалось достать. Шести книг — моих собственных — у меня у самого нет! Кое-что сохранили родственники, кое-что купил за большие деньги. Кое-что подарили читатели. Вот надпись на одной такой книге, присланной из Харькова.
Я раскрыл бережно сохраненную, обернутую плотной бумагой книгу «Синяя говядина» и прочитал: «Дорогому Борису Дмитриевичу Четверикову. Примите в знак глубокого уважения к Вам эту книгу — одну из особенно любимых, сохранившуюся в моей библиотеке. Пусть этот редкостный экземпляр пополнит Вашу книжную полку… С душевным приветом и наилучшими пожеланиями» — и далее следовала подпись.
— Какие у нас люди! Какие замечательные люди! — светло улыбался Борис Дмитриевич. — Кстати, вам, наверное, непонятно название книги «Синяя говядина»? Так дразнили гимназистов за их синие фуражки с белым кантом и сизые шинели.
А я уже вцепился в книгу и, перелистывая это повествование о дореволюционной школе, натолкнулся вдруг на такое место, живописующее период войны с Германией 1914 года:
«С фронта стали привозить мертвецов из студенческого батальона. Тронутые, посиневшие трупы привозили без гробов, сваливали в покойницкую, оттуда их разбирали родственники для похорон за свой счет.
Саша Федоров и Витя посетили покойницкую. Там было очень много народу и стоял несмолкаемый плач.
Когда Витя почувствовал, что тоже сейчас расплачется, он вдруг передернулся судорогой смеха. В голову ему заскочила и щекотала мозг глупая, неуместная острота.
Так случалось с ним и раньше, что в неподходящую минуту — в церкви, на похоронах, на уроке — нападал на него беспричинный смех. Он давился им, а стыд за себя так мучил, что одновременно хотелось кричать.
Витя стал умышленно думать о посторонних вещах. Он сосчитал убитых. Он стал про себя перебирать фамилии всех гимназистов. Но острота лезла, выпирала. Вите делалось страшно, что все эти несчастные люди, оплакивающие детей, заметят в его глазах бешеный смех.
«Это у меня нервное», — думал Витя.
Глотал часто слюну и холодел от страха, что вот-вот расползется по лицу оскорбительная идиотская улыбка.
Наконец, надеясь, что острота выпадет и отпустит, если сказать ее другому, Витя наклонился к Федорову, показал глазами на трупы и шепнул:
— Синяя говядина.
Федоров нисколько не удивился. Лицо его еще больше опечалилось. Он чуть-чуть кивнул головой.
Выбрались из покойницкой и всю дорогу молчали, боясь, что слова не обмерят того громадного и страшного, что оба видели».
— Позвольте! — восклицаю я, дочитав до конца эту небольшую, но потрясающую своей психологической глубиной сцену. — Так вы уже в двадцать седьмом году не чуждались военных тем!
— Да ведь я и родился-то на территории войсковой сельскохозяйственной школы, — весело поддержал меня Борис Дмитриевич. — Войсковой! А что было потом? Мне было восемь лет, когда началась война России с Японией. С той поры так и идет: сражаются мои герои на баррикадах, сражаются в окопах под Перемышлем, идет гражданская война, затем после небольшой передышки — памятный всем Халхин-Гол… Затем Маннергейм с его дотами и «кукушками»… Затем Отечественная война, а сейчас — война на идеологическом фронте, тоже ожесточенная и затяжная…
Внимательно слушая, я продолжаю перебирать груду книг, лежащих передо мною. Самым ранним изданием, сохранившимся в личной библиотеке писателя, оказалась книга его рассказов «Сытая земля». На титуле ее значилось: Ленинград, издательство «Прибой», 1924 год. Я надолго задерживаю эту книгу в руках, осторожно листаю пожелтевшие страницы, читаю названия рассказов, помещенных в ней: «Шинкарчуки», «Аэроплан», «Дневник Максима Петровича»…
Интересно, о чем говорится в самом первом рассказе Четверикова, который он поместил в самой, первой книге? Двенадцать страничек в рассказе… И я читаю про дида Семена, обладателя пегой полосатой трубки: «Два сына у него в деникинцах. Третий дома, по хозяйству — Шашко». Вот этот-то Шашко, оказывается, пошел против отца и братьев. Шашко на стороне революции. Когда гайдамаки стали отступать из села, хлопец Шашко с такими же, как он, юнцами устроил засаду и обрушил на отступавших белогвардейцев пулеметные очереди…
— Понятно! — с удовлетворением отмечаю я. — Гражданская война на Украине. О чем речь во втором рассказе — «Аэроплан»?
Просматриваю и его. Веселый, колоритный рассказ. О проделках солдат, отправляемых на германский фронт. Третий рассказ о том, как ефрейтор третьей роты 466-го пехотного Малмалыжского полка пробовал вести дневник о военной жизни и что из этого получилось…
Итак, писатель Четвериков не только в наши годы обратился к военной тематике. Солдатское житье-бытье, военные коллизии, партизанская психология, герои гражданской войны — все это органически вошло в его произведения еще в 20-е годы. Мне, как человеку военному, это сразу бросается в глаза.
Сделав для себя это открытие, я уже не отступаю от своих исследовательских поисков. Борис Дмитриевич молчит, давая мне полную возможность читать, думать, размышлять. В этой же книге «Сытая земля» я обнаруживаю рассказ «Дурная кровь»: налет партизан на Ояш, небольшую железнодорожную станцию в Сибири, чтобы перерезать путь отступающим колчаковцам… Еще рассказ «Октябрь», где рабочие чествуют проезжающий мимо эшелон красноармейцев… В рассказе «Двадцать три версты» пленных красноармейцев гонят под конвоем по зимней дороге… А в рассказе «Опус семь» отряд Андрея Жукова сражается с белогвардейцами и берет в плен прежнего случайного знакомого Андрея, когда-то совавшего ему эсеровские брошюры…
Да, первая книга Четверикова «Сытая земля» меня взволновала. Даже беглого просмотра достаточно, чтобы понять ее суть, ее главную тему. Я закрываю эту книжечку — с одним потерявшимся из середины рассказом, но заново заботливо переплетенную — и спрашиваю:
— Самая первая, значит?
— Нет, не первая… Это было бы не совсем точно. В 1920 году в Государственном издательстве города Омска была издана моя пьеса «Антанта» под псевдонимом В. Изюмов, так как она писалась на конкурс. Это веселая и злая сатира на «некоторые иностранные государства», на беспомощный, жалкий царизм. Пьеса шла в течение всего театрального сезона. А я получил премию и впервые познакомился с причудами денежной системы: деньги дешевели каждые сутки. Когда премия дошла до моих рук, ее как раз хватило на одного гуся и десять коробков спичек, хотя это и были «миллионы».
— Значит, вы начали с драматургии?
— Нет, с очерка. «Антанта» — тоже не первое мое произведение, — улыбается Борис Дмитриевич. — В 1915 году, будучи еще гимназистом, я печатал очерки и фельетоны в уфимской газете. А если уточнять, я все-таки начал со стихотворения. В девятьсот пятом году в доме отца собирались нелегальные собрания. На одном из таких собраний было прочитано мое стихотворение, призывавшее ни больше ни меньше как к свержению самодержавия. Стихотворение было очень беспомощное. Автору тогда было девять лет.
— А позднее вы стихи тоже писали?
— Стихи я писал и пишу всегда, с тех пор как себя помню.
Борис Дмитриевич подумал минуту и добавил:
— Прозу тоже всегда.
Впрочем, мне и расспрашивать не приходилось. Книги, лежащие передо мной, говорили сами за себя. Да и Борис Дмитриевич увлекся и рассказывал уже без моих вопросов, то и дело доставая старые журналы, где часто мелькала его фамилия.
— А почему тут везде Дмитрий Четвериков? — спросил я недоуменно.
— Когда я пришел в литературу, — засмеялся Борис Дмитриевич, — там была целая дюжина Борисов: Борис Зайцев, Борис Корнилов, Борис Лавренев, Борис Пильняк, Борис Житков и так далее и тому подобное — прямо «Борисиада» какая-то! Вот я и решил: давай-ка я буду в честь отца подписываться Дмитрий Четвериков. А потом эта чисто юношеская затея мне надоела, и я вернулся к своему имени. Этим я внес такую путаницу, что часто доходило до курьеза. Например, два приятеля однажды в моем присутствии спорили, кто я: Дима или Боря!
Я считал, что удачно «расшевелил» Бориса Дмитриевича и заставил его разговориться: я узнал множество интересных подробностей, характерных штрихов.
Оказывается, Борис Дмитриевич сочинительствовал даже на школьной парте, во время уроков. Однажды он писал поэму «Кассиада» — о министре просвещения царского времени Кассо, высмеивал нравы гимназии и косность царского правительства. Поэма писалась на больших листах. Исписанные листы, минуя редактуру, цензуру и типографию, поступали прямиком к читателям в порядке очереди. К концу занятий весь класс сидел с листами поэмы, погруженный в чтение…
В 1922 году Борис Дмитриевич переехал в Ленинград (тогда еще Петроград) и с этого времени помещал свои повести, рассказы, очерки и стихи в журналах «Красная новь», «Недра», «Звезда», «Новый мир», «Прожектор», «Красная панорама», «30 дней» и еще во многих и многих журналах, газетах, юношеских и детских изданиях. В «Крокодиле» он был одно время постоянным сотрудником. А журнал «Зори» сам редактировал, — «Зори» издавались при «Красной газете» в Ленинграде, в 1923—1924 годах.
В моих руках оказалась другая книга Бориса Дмитриевича — «Атава». Она издана в 1925 году в Ленинграде Государственным издательством. Кроме повести «Атава» в нее входит еще несколько рассказов. Я не хочу сказать, что это сборник военных рассказов, вовсе нет. Но для меня бесспорно, что военная тема, военные характеры, вопросы войны и мирных будней — все это неизменно волнует писателя Четверикова, все это находит отражение в его творчестве, вообще-то широком, охватывающем многие стороны жизни, я бы сказал, даже смело, убедительно раскрывающем перед нами всю многосторонность нашей эпохи.
Вот и в «Атаве» наряду с темой рождения нового человека, наряду с показом того нового, что рождала Россия, революция, Четвериков не обходит вопросов военных, только дает их в несколько ином разрезе. В «Атаве» изображается расцвет нэпа, мирная передышка в стране (кстати, редко затрагиваемая в нашей литературе тема), и чутье подсказывает писателю: а где, с кем, в каком положении и настроении тот прославленный участник боев, что вернулся с фронта и ищет нового назначения в жизни? И Четвериков показывает нам интереснейший образ красного командира Елтышева — лихого рубаку, лезшего напропалую в огонь и вдруг попавшего в мирную обстановку, очутившегося в должности завклубом. Ничего у него не получилось с новой работой, а сам он был чем-то обижен, в чем-то разочарован и чувствовал себя не в своей тарелке. В переработанном варианте повести Борис Дмитриевич еще шире и глубже разрабатывает этот образ, показывая, как, в конце концов, Елтышев нашел себя:
«…Елтышев вошел, печатая шаг, с огромным букетом, с большим великолепным тортом, расфранченный в военном, идеально побритый и раздушенный.
— Вы что, именинник сегодня? — не очень приветливо спросила Варя. — Что за парад?
— Именинник! Факт! — вскричал Елтышев. — В самую точку попали!
С этими словами он бережно достал из френча какую-то бумажку и положил ее перед Варей.
— Вот!.. Читайте, поздравляйте, приветствуйте! Я же рам говорил, что Елтышев еще пригодится, что Елтышев еще слово скажет. Видали? От самого Фрунзе! Вот! И подпись его! От Михаила Васильевича! Прочли? «М. Фрунзе»… Назначение на Высшие академические курсы! Обратите внимание — высшие!»
Так Елтышев нашел свое призвание, свое место в жизни.
Или другой рассказ в книге «Атава» — «Федька-Кувылда». Речь здесь идет о заводской жизни, казалось бы ничем не связанной с войной. Между тем рассказ этот именно на военную тему, рассказ о гражданской войне, хотя сражения этой войны происходят где-то за рамками повествования и до уральского литейного завода наследников Батуевых долетают только отголоски войны.
Выясняется, что заводчик Батуев намеревается вывезти заводское оборудование в глубь Сибири вместе с отступающей колчаковской армией. Рабочий завода Федька, по прозвищу Кувылда, в критический момент взрывает скалу над железнодорожной магистралью и тем самым не дает Батуеву и отступающим колчаковцам совершить свое черное дело.
«Быстро разнеслась весть о случившемся: взорвана скала на правом подъеме у подножия Таганая, где дорога делает «мертвую петлю». Каменными глыбами завалило рельсы, сторожевые посты и вообще все ущелье на большом пространстве.
Зияли выбитые окна у вернувшегося экспресса. В одном из окон виднелось бледное перекошенное лицо заводчика Сергея Александровича Батуева. Всклокоченный машинист, размахивая руками, рассказывал, как это было. Кто-то в темноте плакал. Кто-то на кого-то начальнически кричал. Окровавленным глазом мигал во мгле семафор».
Читатель знает из рассказа, что Федька был не очень складен, совсем не красноречив. Желая, например, как-то поддержать расстроенного приятеля — рабочего большевика Климакова, Федька хлопочет, суетится, исподтишка поглядывая на Климакова: «Погодь, я те на балалайке играть буду. Музыка, сам знаешь, музыка помогает». И вдруг этот неказистый Федька вырастает в подлинного героя, когда, заступаясь за свой завод, за свою родную Советскую власть, обрушивает скалу на головы белогвардейцев.
Заканчивая рассказ, автор сообщает:
«Хватились — где Федька? Не было Федьки. Видно, не всегда удается уберечься взрывнику. Нигде никогда не встречали с тех пор Федьку-Кувылду».
Этот рассказ в свое время издавали, переиздавали, о нем было много разговоров. А потом как-то затеряли этот рассказ в сутолоке дней. А ведь рассказ-то актуален ив наши дни. Он еще раз подтверждает мое открытие, которое я сделал в апрельский день 1963 года, читая книги писателя Четверикова и порой в своем увлечении даже забывая о присутствии автора.
Да-да, чем больше я вчитывался в рассказы, повести этого писателя, чем больше впоследствии размышлял о его творчестве, тем становилось для меня несомненнее, что Четвериков от книги к книге разрабатывает военную тематику, всесторонне и впечатляюще рассказывая об Октябрьской социалистической революции, о борьбе с иностранной интервенцией, о мужестве красноармейцев и красных партизан. Основным объектом его творчества стала революционная современность, а простой человек в шинели и простой человек в рабочей спецовке, стали его основными героями.
С датой 1925 года хранятся книги, носящие замысловатые, впечатляющие названия: «Тавро», «Госпожа идеология», «Волшебное кольцо»… Названия, которые вызывают желание раскрыть книгу, узнать, о чем там речь. Это желание рождается и во мне. Время идет, день на исходе, а я и не думаю оторваться от книг: перебираю их, раскладываю по годам издания, а Борис Дмитриевич как бы комментирует:
— Тут ведь, я вам говорил, не все. Вот, к примеру, за двадцать пятый год нет чудесно изданной сказки «Кустарный ларек», с богатейшими иллюстрациями художника Митрохина. Сколько ни бьюсь, не могу ее достать, закажу фотокопию в Публичной библиотеке. И за двадцать шестой год у меня сохранилось только три книги: «Бурьян», «Жестяной ангел» и «Самовар», а «Робинзонов» и «Кривулины» тоже нет, не попадаются.
Меня заинтересовала тоненькая книжечка «Жестяной ангел», выпущенная в серии «Библиотека для всех» издательством «Прибой», а теперь переплетенная поверх издательской обложки в синий шелк. Два рассказа в ней: «Жестяной ангел» и «Трофеи товарища Кузьмина». Прочел первый одним залпом — рассказ-то махонький, всего десять страниц. Очень понравился. Так и видишь все: женский монастырь с жестяным ангелом над куполом, монашенку Ольгу, ставшую художницей, краскома Назарова и других кавалеристов, нарушивших благочестивую жизнь послушниц…
По словам Бориса Дмитриевича, рассказ этот навеян воспоминаниями о 1920—1921 годах, когда он сам был клубным работником на кавалерийских курсах, разместившихся в здании бывшего уфимского женского монастыря. Колоритный рассказ, выразительный. А концовка такая:
«Свадьбу они (Назаров и Ольга) сыграли веселую, музыка гремела — по всему монастырю было слышно, без попа свадьбу. А утром вышла мать-игуменья из опочивальни, занесла руку осенить себя крестным знамением по привычке на шиш колокольный — остановилась, зашаталась и замертво упала мягкими телесами на ковер. Пока суетились вокруг нее — чей-то крик раздался неистовый:
— Матушки! Ангела нет!
Бросились к окну. Храм на месте. Внизу во дворе курсанты маршируют, обучаются, А ангела жестяного нет, словно и не было. Говорили, что нашли его после у стены, ржавого, изогнутого. Но кто же этому поверит? Покинул ангел место оскверненное, выпустил крест и улетел через реки, леса и горы в синюю пустоту».
В стопочке двадцать седьмого года издания — четыре книги. Роман «Синяя говядина». Сборники рассказов «Малиновые дни» и «Будни». И крошечная книжечка «Фатима» — такого же формата и объема, как «Жестяной ангел», но в серии Госиздата «Дешевая библиотека». Смотрю на них с грустью: ведь в один день все не прочтешь… Уносить же их из дома Борис Дмитриевич никому не разрешает: святыня. С трудом отодвигаю их от себя и принимаюсь за следующую стопку, чтобы успеть хотя бы посмотреть все остальные книги.
1928—1929 годы были, кажется, наиболее плодотворными из всех предвоенных лет. В это время Борис Дмитриевич Четвериков выпускает принесшие ему известность романы «Любань», «Бунт инженера Каринского», «Заиграй овражки», повесть для юношества «Семь каменных братьев», сборники рассказов «Матлет», «Перекат», «Заграничный Степан», а также свои «Солнечные рассказы», которые действительно так и брызжут солнцем, светом и радостью.
В романе «Заиграй овражки» Борис Четвериков как бы делает черновые наброски для своего будущего монументального труда — эпопеи о гражданской войне, колчаковщине, Восточном фронте, то есть для ныне вышедшего в Воениздате романа «Навстречу солнцу».
В последующие годы Борис Дмитриевич работает над большими эпическими полотнами — романами «Голубая река» и «Деловые люди», первый из которых был напечатан в 1933, а второй — в 1939 году.
О романе «Деловые люди» — политическом памфлете, открывающем перед нами изнанку капиталистического строя с его продажностью, эксплуатацией, порабощением творческого труда, — следовало говорить подробнее. Роман и сейчас свеж, злободневен, выведенные в романе фигуры миллионера Паркера или изобретателя-ученого Эдисона выпуклы и значительны.
Не могу удержаться, чтобы не привести здесь несколько строк, которыми начинается первая глава романа:
«Согласно папской булле, изданной в 1537 году, коренные жители Америки, краснокожие индейцы, могут быть причислены к роду человеческому.
Позднейшие наблюдения показали, что индейцы хотя и могут быть с натяжкой признаны людьми, но они ленивы, нерадивы и не способны оценить все прелести культуры, несмотря на старания миссионеров и скупщиков мехов.
И все-таки Паркеры любили индейцев. Они привозили индейцам ножи, топоры, стеклянные бусы. Еще более охотно брали индейцы ружья, порох, табак и водку. Они расплачивались ценными мехами. Это было только справедливо. Ну зачем, спрашивается, меха индейцам?»
В таком стиле выдержан весь роман — тонкий юмор, острая сатира, гротеск.
Когда я думаю о творчестве Бориса Четверикова, я чувствую главное: в книгах его не найдешь чисто развлекательного, бездумного, просто фотографичного. Он всегда пишет, исходя из своего мировоззрения, из своих четких принципов и убеждений. О чем бы ни шла речь — о бурных ли днях революции, о героике ли гражданской войны, о рабочем ли Федьке, старающемся «определить себе действо», найти свое дело, или о солдате Степане Логинове, попавшем в германский плен в войну 1914 года, о деревенском ли кузнеце Левонтии, созидающем новую жизнь, или о девчушке татарочке Фатиме из детского дома, — везде и во всем он утверждает высокий смысл жизни, идеалы человека коммунистической эпохи. Горячая и искренняя любовь к своей стране, к народу, к партии повелевают автору обращаться к тем областям жизни, где отчетливее всего проявляется новое, где чаще и сильнее бьется пульс времени.
Сотрудник Пушкинского дома, фольклорист и исследователь литературы Л. И. Емельянов, говоря о творчестве Бориса Дмитриевича, отмечает:
«Круг событий и тем, захвативших творческое внимание Четверикова, чрезвычайно широк. Однако широта эта отнюдь не заслоняет от него сложности явлений, не делает его поверхностным бытописателем. Все многообразие фактов, все богатство конкретных форм писатель рассматривает сквозь призму центральной темы своего творчества: он прежде всего стремится увидеть рождение нового человека».
Когда в моих руках оказался сборник с многозначительным и емким названием «Бессмертие», куда вошли произведения, созданные Четвериковым в годы блокады Ленинграда, речь, естественно, сразу же зашла о Великой Отечественной войне. В ту грозную пору писатель находился в осажденном городе и вместе со всеми его жителями переносил невзгоды тех лет. В нетопленой комнате, укутанный в разные одежды, он не прекращал писательскую работу.
Взгляд Бориса Дмитриевича становится каким-то тяжелым, исчезает четвериковская улыбка, и он, не дожидаясь моих вопросов, начинает тихо рассказывать, как все было…
— Когда началась война, меня в числе других писателей пригласили в Дом писателя. Там сидел военный. Разговор у нас произошел короткий и поначалу несколько странный: «Вы советский человек?» — «Да, конечно». — «Значит, не возражаете, если мы вас зачислим в народное ополчение?» — «Конечно». — «Ну, спасибо. Я так и ожидал. Завтра утром явитесь в помещение Павловских казарм на Марсовом поле…»
Так Четвериков был зачислен в 80-й истребительный батальон. Кроме него там оказались другие писатели, киноработники, журналисты. Началась боевая подготовка. Ездили в Стрельну, учились стрелять, маршировали по Марсову полю и пели «Катюшу»… Когда уже дело шло к отправке батальона в тылы противника, то писателей, киноработников и журналистов отчислили: пришло распоряжение использовать их по специальности.
Но Четвериков все-таки пошел в 42-ю армию и стал работать в штабе второго эшелона. Там Бориса Дмитриевича назначили заместителем начальника армвоенторга по хозяйственной части.
Четвериков ведал размещением военных столовых, добывал помещения для различных тыловых служб, словом, делал все, что надлежит делать начальнику АХЧ. Несколько раз ездил с различными поручениями за Ладожское озеро. Туда отвозили эвакуируемые семьи, оттуда привозили разные продукты. Ездил всегда с одним и тем же шофером — Ваней Шваковым. По отзывам Бориса Дмитриевича, он был чрезвычайно хладнокровный человек и отлично знал свою машину. Сколько раз они пересекали Ладожское озеро по знаменитой «дороге жизни» и всегда удачно уходили от бомбежек вражеской авиации…
Вскоре Четверикова отозвали из 42-й армии, и он стал выпускать фронтовую радиогазету. Сам написал для нее много стихотворений, рассказов.
— Я очень люблю среди этих вещей рассказ «Бессмертие» и новеллу «Сахар», — говорит Борис Дмитриевич. — Но как-то по-особенному меня волнует и радует моя солдатская побасенка «Ничего подобного». Она была в годы войны выпущена массовым тиражом, как солдатская листовка, и читали ее в окопах.
Для радиогазеты Четвериков написал серию фельетонов и инсценировок о Васе Теркине — как бы в развитие этого образа. Одна инсценировка была такого содержания.
Теркину поручили срочно достать «языка». Теркин благополучно сцапал немца и всю дорогу читал ему нотации. Вернувшись в свою часть, сдал немца и пошел отсыпаться. Вдруг вызывают снова. «Кого же ты привел? Ведь это глухонемой!» — «Как глухонемой? Да я же с ним всю дорогу разговаривал, политику ему объяснял…»
В военные годы Четвериков написал очень много. Это прежде всего стихотворения. Его «Махорочка» так и просится на музыку, на лихую, наполненную молодостью песню:
Таким же мажорным, песенным ладом звучит стихотворение «Полный ход»:
Совсем другое настроение в коротеньком стихотворении «Свастика»:
Эти стихотворения, так же как и другие стихи военных лет, включены в сборник «Страна задумчивых берез» (издательство «Советская Россия», 1967 год), прочитав который, читатель может убедиться, что известный прозаик Четвериков является и интересным поэтом.
В годы блокады Борис Дмитриевич написал и несколько поэм: «Иван да Марья», «Ночной смотр», «Наше поколение», «Ленинград» и др. «Наше поколение» вошло в эстрадный сборник, выпущенный издательством «Искусство» в 1945 году. Эту поэму артисты читали по радио и с эстрады, читал ее и сам автор. В поэме есть строки, полные ненависти к врагу:
Поэму «Ленинград» следует отметить особо. Ее читали во время войны два актера (Полицеймако и Эдуард Белецкий), читали повсюду: в Смольном на концерте 6 ноября 1942 года, в филармонии, в клубах, в воинских частях, на кораблях Балтики. Текст ее еще в военное время разошелся в сотнях экземпляров в рукописном виде. Поэма «Ленинград» передавалась и по радио.
На фронте был такой случай. Один наш танк был подбит и застрял в ничейной полосе. Танкист приготовился дать последний бой и с честью погибнуть. А пока что включил в танке радиоприемник и вдруг услышал:
Это была поэма «Ленинград».
— Вы фронтовик и можете представить себе, — вспоминает Борис Дмитриевич, — с каким чувством слушал этот танкист? Он мне рассказывал об этом позже, когда его машину удалось все-таки вытащить и спасти. Танкист говорил, что поэма его взволновала, воодушевила, влила в него силы — ведь это был голос оттуда, из родного города…
В сборнике «Дружба боевая», выпущенном Воениздатом в 1965 году, напечатана поэма Четверикова «Ночной смотр» — о блокаде Ленинграда, об Отечественной войне, о русском патриотизме. Поэма заканчивается словами:
Борис Дмитриевич Четвериков и сам неоднократно читал свои произведения в воинских частях. На одном из таких выступлений он узнал, что в его дом угодила бомба. Об этом ему сообщил офицер, только что приехавший из города. Он сделал это довольно неуклюже. Разыскал писателя и бросился пожимать ему руку: «Поздравляю вас, Борис Дмитриевич…» — «С чем?» — «В ваш дом попала бомба… То есть, — совсем запутался он, — я хочу сказать, что вам чертовски повезло…» — «Повезло?!» — «Ну да, бомба попала, а вы-то живы!» Он стал пояснять: «Я сам своими глазами видел, что половины вашего дома нет, дым, пламя…»
Это случилось еще в 1942 году, когда Четвериков жил на Моховой улице, дом 42, и работал в 42-й армии (кругом 42!). Дом был разрушен, и Борис Дмитриевич переселился на канал Грибоедова, дом 9, в одну из пустовавших, брошенных писательских квартир…
— А вот на эту книжечку обратите особое внимание, — говорит Борис Дмитриевич, протягивая мне брошюрку «Три года Всевобуча в Ленинграде». — С гордостью вспоминаю я, как издавалась эта моя книга. История ее такова. Меня вызвали в горвоенкомат и сообщили, что мне поручается совместно с кадровым полковником в самые кратчайшие сроки написать очерк о Всевобуче. Когда книжка была написана, мы поехали в Смольный и там прочли очерк специальной комиссии. И вот в осажденном Ленинграде одновременно с выпуском новых подводных лодок, нового оружия была выпущена в свет и эта книжечка в сорок семь страниц. Ее тираж — пять тысяч экземпляров. Ее внешний вид скромен и неприметен. Но она очень мне дорога, и задание написать ее я считаю почетным. Разве не многозначительно, что книга шла на вооружение наравне с подводными лодками, танками, орудиями и самолетами?
Поездки Четверикова в прифронтовую полосу продолжались все дни блокады. Обычно за ним присылали какой-нибудь «пикапчик» или его прихватывала попутно идущая в свою часть полуторка.
— Помню, один раз я чуть не замерз, — вспоминает Борис Дмитриевич, — когда ездил в воинскую часть в город Терриоки (нынешний Зеленогорск, на Карельском перешейке). Терриоки был в то время близко к линии фронта. Но ведь и Ленинград был близко к линии фронта. В дом на канале Грибоедова, где я жил, попало что-то около сорока снарядов. Один из них угодил прямо в дверь моей квартиры, но не разорвался — взрыватель у него не сработал или еще что-то с ним стряслось. Вот почему я и имею возможность рассказывать вам сейчас об этом…
Не могу сказать точно, сколько времени мы тогда просидели, разглядывая, перелистывая довоенные книги Бориса Дмитриевича. Но вот книги убраны на полку, и пошли разговоры, шутки, перемежаемые вопросами. Мне хотелось еще и еще выспрашивать, узнавать, а Борис Дмитриевич, стараясь меня отвлечь от чисто литературных разговоров, стал расспрашивать о Москве, о военных литераторах и о многом другом.
Творчество Бориса Дмитриевича Четверикова совершенно не исследовано и ждет настоящего первооткрывателя. Но к сердцу читателя он давно уже проложил широкий и надежный путь.
Чем же объяснить такой интерес читателей к книгам Четверикова? Думается, не только умением автора строить острый сюжет, умением захватить, взволновать. И не только тем, что его произведения написаны образным, богатым по словарному материалу сочным русским языком, который отлично чувствует и умеет оценить наш требовательный советский читатель. Главное все-таки заключается в том, что писатель хорошо знает жизнь и поднимает глубинные жизненные пласты, сложные и злободневные темы. Леонид Соболев, говоря о Четверикове, с полным правом отмечал в предисловии к его «Повестям и рассказам», что современность, идейность и патриотизм — характерная черта его творчества, что он весь в сегодняшнем дне.
Я бы еще добавил, что произведения Четверикова глубоко партийны и принципиальны, что у него четкое мировоззрение, что он не равнодушный бытописатель, а страстный пропагандист, боец.
«Мы мирные люди, — пишет Борис Четвериков во вступительной части романа «Мы мирные люди». — Мы хотим строить красивые здания, писать симфонии, выращивать богатые урожаи… Обо всем этом и шло бы повествование в нашей книге: о творчестве, о труде, о строителях, о талантах, о героизме. Но в том-то и дело, что, рассказывая о нашем мирном труде, нельзя не говорить о том, как наши враги, используя свои разведывательные органы, пытаются вставить нам палки в колеса… Какая дикая затея! Какое постыдное занятие — мешать людям устраивать как можно лучше свою жизнь. Какое покушение с негодными средствами: ну можно ли остановить поступь истории? Нравится это кому-нибудь или не нравится, но на смену старым, изжившим себя формам приходят новые, более совершенные, более передовые формы общественной жизни. Мы, строители новой жизни, настойчивы! Мы идем вперед! И какие невиданные озаренные дали открываются перед нами!»
Из всех довоенных книг (а их более тридцати) Борису Дмитриевичу Четверикову удалось переиздать только незначительную долю, выпустив в 1964 году «Повести и рассказы» (издательство «Художественная литература»).
В послевоенные годы Четвериков работает в основном в области военно-исторического романа. Широкую известность принес ему роман «Котовский». Первый вариант его — «Повесть о Котовском» — был издан в 1957 году, а впоследствии он переработан в дилогию: первый том вышел из печати в 1961 году, второй, с подзаголовком «Эстафета жизни», в 1964-м. В 1968 году дилогия была переиздана в серии «Советский военный роман».
Книге «Котовский» Четвериков отдал в общей сложности около десяти лет работы. Обратился он к этой теме еще до войны.
Двухтомный роман «Котовский» — это широкая панорама жизни и борьбы молодой Советской республики. В романе чувствуется дыхание эпохи, воздух тех грозных, незабываемых лет.
Скажу прямо: я люблю эту книгу. И мне понятны взволнованные письма читателей. В раздумье перебираю эти письма, горячие, искренние. Я не пишу рецензию, не делаю критический разбор произведения. Просто я хочу рассказать, что думал и чувствовал, читая «Котовского».
Несомненно, перед нами интересная и нужная книга. Писатель изучил колоссальное количество архивных материалов и рассказывает о том, что досконально знает как исследователь истории и вместе с тем как непосредственный участник событий.
Отдавая должное достоверности повествования, я все же хочу отметить в первую очередь другое: художественное мастерство писателя, силу и зрелость его таланта. Ведь одно дело — знать, что ты хочешь рассказать людям, а другое дело — уметь передать, одно дело — что, другое дело — как. И вот этим «как» Четвериков владеет прекрасно.
В романе много публицистических отступлений, и все они — образец великолепной прозы, где каждое слово точно, уместно, выразительно.
«Тяжелые испытания обрушились на Украину. Красивые города, живописные села и станицы переходили из рук в руки. Вся Украина пылала. Вся она, цветущая, напевная, солнечная, была превращена в огромное поле сражения».
Украина — лишь часть молодого Советского государства, родившегося в огне Октябрьской социалистической революции, которую Григорий Иванович Котовский принял всем сердцем. А ведь в таком же положении находилась вся Советская страна, окруженная и терзаемая врагами — внутренними и внешними. Они не могли примириться с потерей власти помещиков и капиталистов. Не могли лишиться тех богатств, которые нажили трудом народа. Они яростно сопротивлялись, желая вернуть прошлое. Четырнадцать держав решили объединенными усилиями покончить с этой неслыханной затеей рабочих и крестьян — построить государство на совершенно новой основе. Ни много ни мало — четырнадцать держав!
Великий Октябрь, народовластие порождали ярость в сердцах правителей, свергнутых с тронов, представителей имущих и эксплуататорских классов.
Вот почему оказались в одном лагере эсеры, куркули, заводчики и фабриканты, Петлюра и Деникин, глава английской миссии в Москве Локкарт, бандит Зеленый, адмирал Колчак и бразильский консул. Всех их объединяла ненависть к Советской власти.
«Враги собирались с силами. Новый удар готовили они и в этой кровавой затее не останавливались перед любыми расходами.
Расторопный Черчилль грузил на корабли винтовки, орудия и переправлял их в Новороссийск. Столько хлопот с этой Россией! Из Америки шли караваны судов, груженные аэропланами, бомбами, паровозами. Щедрая у Америки рука!
…Около Днестра загорались особенно жаркие бои. По Днестру плыли трупы убитых. Ни днем ни ночью не смолкала пулеметная стрельба, и за этой стрельбой не стало слышно ни пения птиц, ни шелеста деревьев. Столбы дыма заслоняли безмятежное, ясное небо, в яблоневых садах разрывались снаряды…»
Со стороны казалось, что ничто живое не может уцелеть в этом кромешном аду. Что борьба с врагом, до зубов вооруженным современным оружием, бессмысленна. Что долго нам не выдержать такого напряжения, не устоять перед бешеным натиском объединенной Европы. Что наши экономические да и людские ресурсы на исходе. Но они были, эти люди! Они участвовали в битве, развернувшейся от берегов Черного моря до Ледовитого океана, от Балтики до тихоокеанских вод. Они шли с винтовками по льду Иртыша, вылавливали басмачей в горячих песках Таджикистана, гибли в застенках белогвардейщины, строили под ураганным огнем переправы, мчались на конях и рубили сплеча…
Они умирали, потому что хотели счастливо жить!
Решалась судьба революции.
И они победили. Иначе и не могло быть.
Не сразу поняли стратеги, генштабисты, матерые генералы, все эти дутовы, улагаи, колчаки, что перед ними новые люди, совсем другая, чем они, порода людей…
Правду говорят, что народ не ошибается. Он всегда выберет единственно правильный путь. Можно до какого-то момента силой оружия удерживать его в повиновении, но рано или поздно неизбежно будут сметены поработители, а народ сохранит главное: свое сердце, свою правду, свою независимость. История зафиксировала факты, как в годину смертельной опасности, когда жадные руки тянулись уже к украинской пшенице, к бакинской нефти, к самоцветам Урала, к золоту Колымы, народ отбросил всех, кто мешал ему, и, не колеблясь, пошел по ленинскому пути.
«…Из недр народа, как из волн морского прибоя, вышли могучие витязи, сказочные герои, отважные богатыри. И не было им числа. Они шли под пулеметным огнем, переправлялись через непроходимые реки. Они знали, за что сражаются, что дороже самой жизни: они защищали Отечество, были провозвестниками нового, социалистического общества — высшей ступени мировой истории».
Одним из таких сказочных, былинных героев и стал Г. И. Котовский. Можно приводить подобные сцены из романа бесконечно, можно цитировать его целыми страницами. Как отлично обрисована эпоха, какой богатый, колоритный фон они создают для развития многопланового и интересного сюжета.
Четвериков поставил перед собой сложную задачу: нарисовать широкое полотно становления эпохи, дать почувствовать самый тонус того времени. Роман построен очень своеобразно. Судить об этом можно хотя бы по такому примеру.
Чего проще, казалось бы, начать роман, название которого «Котовский», с описания детских лет героя. Но читатель, открывая книгу, знакомится прежде всего не с Котовским, а с другими людьми: княгиней Долгоруковой, помещиком Скоповским, офицером Бахаревым. И это не случайно. Действующие лица романа всего только едут в экипаже и разговаривают, а между тем дается великолепный фон, обрисовывается политическая ситуация и расстановка сил в стране. И это сделано автором в меру необходимого, с большим знанием той среды, о которой он пишет.
Бессарабский помещик Скоповский оказывает гостеприимство княгине Долгоруковой и доставляет ее в свое имение «Валя-Карбунэ». По приезде он узнает о налете на имение вооруженной группы всадников. Угоняя помещичьих коней, они просили передать барину привет от Котовского.
Так на 16 странице второй раз появляется в романе имя Котовского. И снова, как бы между прочим: «Опять Котовский! — восклицает огорченный помещик. — А говорили, что повешен…»
В последующих подглавках читатель узнает о других действующих лицах романа, в частности о мальчике Мише Маркове, который вместе с отцом уходит ночью из дома, спасаясь от ворвавшихся в Кишинев румын. И здесь опять упоминание о Котовском — надежде и опоре жителей Молдавии, всем сердцем принявших Советскую власть.
Читатель заинтригован. Ему уже не терпится узнать, кто же такой Котовский. Автор удовлетворяет это естественное любопытство во второй главе. Однако знакомит с детскими годами героя через воспоминания самого Котовского. «Цокают копыта. Дорога извивается среди полей» — рефреном повторяются эти фразы, а Котовский едет на коне по Молдавии и вспоминает год за годом свою жизнь.
Он ехал в раздумье. Невесело было на душе. В боях под Кишиневом перевес оказался на стороне противника. Надо изменить соотношение сил. Надо звать народ на защиту свободы. Вот с чего надо начинать!
Таковы были думы Григория Ивановича, когда он подъезжал к своему родному селению Ганчешты.
Как быстрокрылая птица, облетел молдавские села и деревеньки слух: Котовский бьет захватчиков, Котовский собирает отряд! И отовсюду двигались по дорогам всадники — те, кто не хотел склонить голову перед врагом.
Постепенно автор вводит в круг событий своего героя. Читатель все лучше узнает его, все больше проникается к нему уважением, не может не восхищаться его смелостью, находчивостью. Он не может не полюбить яркого, самобытного человека-легенду Григория Ивановича Котовского.
Писатель с большим тактом, не навязывая своих оценок, показывает, как далеко не сразу, под влиянием многих встреч, испытаний, столкновений, раздумий формируется мировоззрение Григория Котовского.
Еще в детские годы у мальчика возникает вопрос: «Почему так устроен мир?» Он узнает, что есть бедные и богатые, что существуют добро и зло, справедливость и несправедливость, сильные и слабые, хорошие и плохие люди.
С интересом следим мы за поступками юного Котовского, когда он жил еще в своей милой деревне Ганчешты, притулившейся к белоснежному дворику князя Манук-Бея. Внизу — прозрачная речушка Когильник, по берегу которой Гриша любил бегать босиком. Ему казалось, что нигде нет столько зелени. Зеленые сады, виноградники и табачные плантации. Люди здесь привыкли покоряться хозяину, и никто не смел идти против его воли. Так жил отец Гриши — тихий и молчаливый механик на винокуренном заводе. Так жили его дед и прадед. Но именно от своего отца впервые услышал Гриша вольные, непокорные слова. Они накрепко запали в душу. Отец доставал сыну разные книги и приобщал его к чтению. Книги те были не простые, а волшебные. Сколько интересных историй узнал из них Гриша. Читая эти книги, он будто сам совершал кругосветные путешествия на корабле, сооруженном из корыта и половой щетки. Он отдавал команду матросам. Бури швыряли корабль по волнам и грозились его затопить, разнести в щепки. Но капитан не робел. Он стоял на своем мостике и зорко глядел вперед…
Юноше Котовскому начинает казаться, что он может вступить в единоборство с насилием и злом и победить столь же успешно, как в единоборстве с быком. Ловкость и отвагу продемонстрировал он тогда своим однокашникам. «В школе готовят из нашего брата барских садовников или управляющих. Стоит ради этого учиться? Стоит ради этого жить?» — говорит он и пытается бороться, как может, как умеет. И дальше писатель прослеживает формирование незаурядного человека. Преследуемый, гонимый, Григорий Котовский не складывает оружия. Неосознанная ненависть к царскому строю перерастает в глубокое убеждение.
Котовский в тюрьме… На каторжных работах… Побег… Еще и еще побег… И снова его выследили. Упрятали в тюрьму. Судили и приговорили к смертной казни. Между тем настал февраль 1917 года. Смертный приговор заменен отправкой на фронт.
Как ни старались враги уничтожить его, находчивость, удивительная жизнеспособность и неизменное расположение к нему народа выручили Котовского. Из всех бед он выходил невредимым.
Котовского никогда не покидало чувство ответственности за судьбу человека. Встречая голодного, раздетого, несчастного, обиженного, он делал все, чтобы облегчить участь такого человека. Во второй книге дилогии Б. Четвериков рассказал о многих случаях, которые имели место в жизни Котовского.
…Котовский приобретает навыки разведчика, подпольщика, приобщается к военному делу. Все это пригодится ему и в одесском подполье в период американской и французской интервенции, и в дальнейшем — в годы гражданской войны. Из «стихийного коммуниста» он превратился в сознательного большевика-ленинца.
«Я прожил длинную и, сказать по правде, горькую жизнь, — говорит Котовский. — Только сейчас и начинаю жить. Только сейчас и родился. Мой год рождения — тысяча девятьсот семнадцатый!»
Весной 1920 года полки Пилсудского занимали города и села Украины, и надо было готовиться к бою против этого нового врага Советской республики. Котовский много думал о судьбе Родины, о своем народе, о себе самом. Именно тогда написал он заявление о приеме в ряды Коммунистической партии. Он решил больше не откладывать. Давно об этом думал, но все бои, бои, бои… Жизнь не останавливалась. Она быстро катилась вперед. Некогда было оглядываться, раздумывать. Пройден один этап — начался второй. Завязывались новые бои…
Помнится, еще в минуты прощания с бирзульскими коммунистами, которые уезжали в Малин для усиления Первой стрелковой бригады, Котовский говорил:
— Товарищи! В тяжелую минуту вы стойко шли вперед. Опасность угрожала нам со всех сторон, изо всех углов и нор лезли вражьи силы, но вы ни разу не проявили малодушия. Во всем вы были настоящими коммунистами.
Произнося эти слова, Котовский тогда подумал: «А разве я — не коммунист? Давно бы надо оформить мое вступление в партию».
Наконец-то осуществилась его заветная мечта: драгоценная книжечка — партбилет — хранится у него на груди. Мысленно он считал себя в партии большевиков с семнадцатого года. И даже раньше. Разве он не был большевиком в подполье Одессы, работая по указаниям секретаря губкома? Разве не Коммунистическая партия воодушевляла его на подвиги, когда бил он части Шкуро и Дроздовского, когда вел бригаду против Бредова, против конницы Мамонтова, когда разбил Мартынова… И кого еще? Всех не перечесть, генералов и атаманов всех рангов и всех мастей. И всегда, каждодневно, каждочасно, разве он не был в душе коммунистом? Конечно, был.
Котовский был предан марксистскому учению, идеям Ленина, делу партии. К сожалению, ему не пришлось встречаться с Лениным, слушать его выступления. Когда кавбригаду направили на Петроградский фронт, Владимир Ильич уже переехал в Москву. А позднее — непрерывные бои, переходы, атаки. Да и после окончания гражданской войны оказалось немало важных дел, которые помешали этой встрече. Вскоре Ленин заболел. А потом его не стало.
И вот Григорий Иванович у гроба любимого вождя, чьи боевые приказы он не раз четко и мужественно выполнял на многочисленных фронтах гражданской войны. Автор романа показал, как тяжело переживал Котовский смерть человека, чье имя вдохновляло и вело людей в бой против врагов молодой Советской республики, за мир и счастье трудящихся. Такие люди, как Ленин, бессмертны.
«Ощущения Котовского походили на состояние, какое бывает перед атакой. Наивысшее нервное напряжение, собранность. Обостренная зоркость. Все видно. Все отчетливо впечатывается в мозг. Горячее убеждение, что победа будет. Готовность к неизбежным потерям. Боевой дух. Ведь в атаку идут люди, обыкновенные люди, здоровые, жизнерадостные, полные сил. Их грудь защищена только гимнастеркой. А они идут. Идут навстречу огненному шквалу, навстречу пулям.
Так к щемящей боли, к острому, глубокому горю присоединились гордость и торжество. Гордость потому, что он, Котовский, современник великого Ленина, что он в отряде ленинцев ведет разведку боем в неизведанное будущее. И торжество: Ленин бессмертен, Ленинизм победит!»
Много места в книге Четверикова отведено встречам и беседам Котовского с одним из ближайших соратников Ленина по военному строительству Михаилом Васильевичем Фрунзе. Он говорил о многих проблемах, которые вставали в связи с перестройкой Красной Армии, ее вооружением. Говорил о роли военспецов в этом деле, о правильном их использовании, о необходимости превратить армию в школу воинского и политического мастерства. Каждый красноармеец, указывал Фрунзе, должен быть вполне грамотным бойцом. А скоро мы будем требовать, чтобы он был образованным, всесторонне развитым, а по части военного дела — человеком с максимальной военной квалификацией. Фрунзе высказывал свои соображения о единой военной доктрине, о реорганизации армии, о единоначалии, о новой советской дисциплине, новых уставах и наставлениях. Говорили и спорили о Суворове, Кутузове, Румянцеве.
Горячо и убежденно говорил Фрунзе о руководящей роли Коммунистической партии в строительстве новой жизни.
В романе вырисовывается незаурядная личность — крупный военачальник, теоретик и руководитель нового типа, впоследствии ставший Председателем Реввоенсовета Республики и возглавивший Вооруженные Силы страны. Таков М. В. Фрунзе.
Читатель с интересом следит за поистине фантастическими приключениями Г. И. Котовского. Повествование волнует, очаровывает, и в этом — талант писателя.
Борис Дмитриевич Четвериков блестяще сочетает писательский талант с четким мировоззрением. Его книги несут большую идейную и воспитательную нагрузку. Он всегда знает, для чего изображает на страницах своих произведений того или иного героя, заставляет его действовать именно в этих, а не других обстоятельствах. И герои его знают, во имя чего они действуют, поступают так, а не иначе, какие при этом преследуют цели, каким идеалам подчиняют свои дела и поступки, волю и энергию. Автор в совершенстве владеет техникой сюжета, пишет увлекательно. Вместе с тем он весь в сегодняшнем дне. Свои произведения Четвериков посвящает изображению советской действительности, рассказывая в них о формировании нового человека, о борьбе за новое, передовое. Это не созерцатель, а страстный борец и горячий патриот, беззаветно любящий свою родину и свой народ. Эти прекрасные качества Четверикова-писателя проявляются во всех его книгах. Так и в «Котовском». Автор любит своего героя, гордится им.
В образе Котовского раскрыты лучшие черты народа, красота его мыслей, чувств и поступков. Этому человеку были свойственны жизнелюбие, сердечность, доброта. Все свои силы, ум и сердце он отдает борьбе за счастье народа.
В романе создан ряд ярких образов. Причем автор находит для каждого персонажа, пусть самого незначительного, свои краски. Будет ли это убежденный враг советского строя капитан Бахарев, или садовник Фердинанд в имении Скоповского, или миллионер Рябинин, или типичный русский интеллигент профессор Кирпичев, — все они полнокровные, живые. Недаром же читатели частенько допытываются: как в дальнейшем сложилась судьба того или иного героя романа, не допуская и мысли, что это может быть собирательный образ, плод творческого воображения писателя.
Борис Дмитриевич мастерски лепит характеры своих героев, наделяя их строго индивидуальными, только им присущими чертами. Прочтите, например, еще раз первые двенадцать строк романа — и перед вами встанет образ княгини Долгоруковой.
А вот писатель двумя-тремя мазками создает портрет Люси:
«…Мария Михайловна ехала в роскошном экипаже, сверкающем, лакированном, на резиновом ходу. Рядом с ней помещались бесчисленные картонки и Люся — ее дочь, блондинка с голубенькими глазками, пухлыми губками и вся в бантиках, бантиках — не девушка, а сюрпризная коробка…»
Помещик Скоповский, его супруга, «женщина грандиозного телосложения и микроскопического ума», посвятившая свою жизнь «неравной и самоотверженной борьбе с обуревающим ее аппетитом», их сын — Всеволод, который был «в равной степени красив и глуп» — все образы романа выписаны мастерски, их видишь, представляешь.
Запоминаются конники из бригады Котовского. Порывистый, жизнерадостный Михаил Няга, который на коне чистокровной английской породы мчался навстречу опасности, а черные глаза его сияли счастьем… Строгий, деловитый Николай Слива, столяр по профессии… Владимир Подлубный, отличный разведчик… Артиллерист папаша Просвирин… Степенный хозяйственник Савелий Кожевников, все надеявшийся, «не забредет ли ненароком, вот как-то, воюючи, в свою родную Пензу, в свою деревню Уклеевку»… Милый, беловолосый мальчик Петька-трубач, баловень бригады, погибший от руки бандита Заболотного… Все они стоят перед глазами, самобытные, сильные, непреклонные. С достоинством они несут почетное имя котовцев. Просто, буднично выполняют они свой воинский долг.
Не расставаясь с основными действующими лицами романа, писатель ставит их в такие сюжетные положения, чтобы показать глазные течения эпохи. Читатель получает возможность заглянуть в политические кулуары, увидеть пружины борьбы, ощутить время.
В феврале 1920 года Иркутский ревком вынес смертный приговор Колчаку. Разбиты войска Деникина и Врангеля. Котовцы ликвидировали остатки белогвардейской группы генерала Бредова. Затем польский фронт. Борьба с остатками махновской банды, хлынувшей из-под Перекопа. Затем новое боевое задание — ликвидировать свирепствовавшую в 1921 году в Тамбовской губернии эсеровскую банду Антонова. Это был коварный враг. Антоновцы оказывали сильное влияние на отсталое крестьянство, которое, поверив в демагогические обещания, помогало им. С бандой Антонова было трудно бороться еще и потому, что кулаки, терроризируя тамбовских бедняков, всячески скрывали антоновцев от преследовавших их красноармейцев, обеспечивали банду продовольствием.
В расчеты Антонова, как установила наша разведка, входило объединение с повстанческими силами юга. Следовательно, антоновцы не должны удивляться, узнав, что к ним пробилась с боями группа белых казаков. И фамилия Фролова им была известна: он возглавлял казачьи соединения. Не знали они только, что в одном из недавних боев котовец Криворучко собственной рукой раскроил ему саблей череп. В том же бою было захвачено знамя фроловцев. Оно теперь, как и черный флажок с вышитой на нем серебряной буквой «Ф», очень даже пригодится.
Делегация котовцев под видом белогвардейцев-казаков проникла в логово банды, и было договорено, что встреча некоего Фролова с Антоновым произойдет в избе одного кулака. «Отряд Фролова» должен был занять одну сторону села, антоновцы — другую. И только потом, окончательно договорившись между собой, отряды должны были соединиться. Однако Антонова на месте не оказалось — он был тяжело ранен. Переговоры вел его заместитель Матюхин. Это — бывший фельдфебель царской армий. Хитрый, матерый и коварный бандит. Он был родом из здешних краев и хорошо знал местность.
Взяв с собой четырнадцать храбрых командиров, соответственно обмундировав их, Котовский отправился на переговоры. С Матюхиным было человек двадцать. Пока шли переговоры, отряд Котовского окружил банду и стал уничтожать антоновцев одного за другим. В это время Котовский открыл стрельбу по «делегатам». Вся группа Матюхина была перебита. Тяжелое ранение в плечо получил и Котовский. Завязавшаяся перестрелка послужила сигналом к более активным действиям остальных котовцев.
Так было покончено с одной из крупнейших банд, терроризировавшей тамбовских бедняков. Приказом Реввоенсовета республики за смелую операцию у деревень Дмитровское — Кобылянка Г. И. Котовский был награжден почетным революционным оружием. Многие котовцы были награждены орденом Красного Знамени.
Но боевые дела Котовского не закончились. Его отряд был снова переброшен на Украину, где он принял активное участие в ликвидации банды Тютюнника. Только после этого наступила передышка и Котовский включился в работу по воспитанию личного состава 2-го конного корпуса. Вместе с тем он принимал активное участие в восстановлении разрушенного войной народного хозяйства.
Котовский — кандидат в члены ЦИК СССР, делегат многих съездов и конференций. Он выступает в печати, борется за чистоту ленинского учения, живет полной, многогранной жизнью.
Однако годы тяжелой борьбы в подполе и на фронте гражданской войны сильно надломили его. В августе 1925 года по приказу Реввоенсовета он уехал в отпуск в селение Чебанка, что в 20 верстах от Одессы. Там и настигла его пуля подлого убийцы Зайдера.
Почти вся вторая книга дилогии посвящена дружбе Котовского с М. В. Фрунзе. Фрунзе тяжело переживал трагическую гибель Котовского. В частности, в романе потрясающе написана сцена, когда Фрунзе узнает об убийстве своего любимого друга и соратника. В адрес бойцов и командиров 2-го кавкорпуса он телеграфировал:
«Сегодня мной получено донесение о смерти тов. Котовского. Знаю, что ряды бойцов славного корпуса охвачены чувством скорби и боли. Не увидят они больше перед собой своего командира-героя, не раз водившего их к славным победам. Умолк навеки тот, чей голос был грозой для врагов советской земли и чья шашка была лучшей его оградой.
Рука преступника не остановилась перед тем, что она поднимается против лучшего из защитников Республики рабочих и крестьян. Она решилась на позорнейшее, гнуснейшее и подлейшее дело, результат которого будет на радость нашим врагам…»
Большая заслуга автора романа состоит в том, что он расследовал обстоятельства убийства Котовского. До Четверикова в десятках воспоминаний, записок замалчивалось имя убийцы — Зайдера. Разоблачен и довольно распространенный прием, применяемый политическими убийцами, — широко пускать в ход версию убийства «по личным мотивам». Минуло пятьдесят лет со дня убийства Г. И. Котовского, но и по сей день находятся люди, которые толкуют о происшедшей якобы дуэли между Котовским и его «адъютантом». Четвериков собрал самые достоверные материалы, раздобыл подлинник судебного разбирательства дела убийцы, не говоря уже о том, что встречался с котовцами — соратниками Григория Ивановича, выслушивал подробные рассказы о том, что произошло 5 августа 1925 года в совхозе «Чебанка» под Одессой. Он получил важные сведения от Ольги Петровны Котовской, которая в день убийства находилась вместе с мужем в Чебанке.
Эти страницы романа невозможно читать без боли и горечи. На память приходят строки, написанные Эдуардом Багрицким:
Через образы Крутоярова, Котовского, Маркова и других действующих лиц своего романа Четвериков дает много обобщений, размышлений, выводов. И все они важны, современны.
В романе есть очень сильная сцена: убитый горем, потрясенный смертью Котовского Миша Марков бродит по Одессе, невидящим взором смотрит перед собой и думает о командире, своем воспитателе, учителе, втором отце. Это именно та сцена, когда Марков, тщедушный, застенчивый, всегда отличавшийся тихим, смирным характером, дал крепкую затрещину клеветнику и злопыхателю, пытавшемуся очернить имя Котовского.
И Марков, крепко сжав кулаки, грозно, как проклятие, торжественно, как зарок, произнес:
«— Во все времена, сегодня или завтра или в любое время, даже по прошествии многих лет — помните, люди: если услышите шепотки и наговоры, кривые улыбки и пошлые намеки, порочащие светлую память Григория Ивановича Котовского, знайте, что перед вами убийцы или сообщники убийц!»
«Нет Котовского. Оказывается, можно так вот, запросто, подойти и убить человека. Не в запальчивости, а выполняя свой план. Это было бы непонятно по своей чудовищности, если бы не знать, что такое наша эпоха, не знать ее железных законов. А что она такое, если сказать в двух словах? Перелом. Крушение старого мира — казалось бы, несокрушимого. Приход новой эры, очертания которой давно уже грезились человечеству и которая вступает, наконец, в свои права. Борьба. Непрекращающаяся, жестокая. Яростное сопротивление старого мира этому новому — настоящая война. И смерть Котовского, с которой никак не хочет примириться разум, — один из моментов этой войны».
Когда речь идет о языке писателя, то трудно, разумеется, удержаться, чтобы не процитировать несколько отрывков из романа, не напомнить читателю некоторые страницы этой вдохновенной, содержательной и вместе с тем увлекательной книги. Можно было бы написать отдельное исследование, например, о пейзаже в произведении Четверикова. Невольно вспоминается, что автор книги — и поэт, и музыкант, и художник. Это, вероятно, помогает ему создавать картины природы и передавать удивительную выразительность, музыкальность и яркость прекрасного русского языка.
В романе «Котовский», как, впрочем, и во всех произведениях Четверикова, завораживает музыкальность слога, богатство языковой палитры. Писатель вводит в текст разговорные слова. Кроме того, он восстанавливает в правах незаслуженно забытые русские слова, русские поговорки. Четвериков считает, что за последние десятилетия совершился процесс нивелирования русского языка. Одни слова без всяких на то оснований исчезли, другие лишились синонимов. Зачастую слова употребляются не в том значении. Борис Дмитриевич горячо выступает за восстановление во всем блеске, во всей красоте богатого оттенками, звучного, мелодичного русского языка.
Во втором томе дилогии «Котовский» война окончилась, но борьба продолжается, только методы стали иными. Все напряжено до крайности. Мы держим порох сухим. За рубежом идет затаенная возня, лихорадочная подготовка к новому нападению: грядет 1941 год. Тревожная обстановка предвоенных лет передана Четвериковым с необычайной выпуклостью. Вот когда понимаешь, зачем понадобился в романе показ «той стороны». Зачем нужна такая как будто бы аполитичная княгиня Долгорукова и яростный белогвардеец Бахарев, а особенно миллионер Рябинин, в котором угадывается опасный враг Рябушинский. Зачем нужны «миссионер» рождающегося фашизма фон дер Рооп и Сальников, прототипом которого, по-видимому, является известный авантюрист Савинков. В писателе Бобровникове мы узнаем черты одумавшихся белоэмигрантов, вернувшихся на родину. Большой удачей следует признать и образ писателя Крутоярова. Показ литературного мира 20-х годов и сам по себе представляет большой интерес. Кроме того, автор как бы предугадывает будущую тактику врага — перенесение боев на рубежи идеологического фронта. Вовсе неспроста задумана автором посылка Котовским приемного сына — Миши Маркова на литературную ниву. Котовский как бы предугадывает, что придет время — и понадобится скрестить мечи на фронте культуры, искусства, литературы, когда книги советского литератора станут мощным оружием сторонников прогресса, а книги перевертышей и врагов окажутся в арсенале сторонников реакции.
Роман Четверикова «Котовский» заставляет о многом задуматься, многое перечувствовать, переосмыслить. Читаешь и ощущаешь бег времени, Чувствуешь, осязаешь рождение новой эры, даже в самой манере писателя, когда он дает некоторые зарисовки характеров одним смелым штрихом, какой-то типичной черточкой. Этим передается как бы убыстрение времени. Глубже вчитываясь в роман, понимаешь, что если в прежние времена можно было рассматривать мир с неторопливой, медлительной колымаги, то теперь рождаются новые, невиданные скорости нового, невиданного строя.
Столь же ярко и своеобразно рассказывается о гражданской войне и в новом романе писателя — «Навстречу солнцу», изданном в 1967 году. Это книга о Восточном фронте, о борьбе с колчаковщиной. На этот раз Четвериков ведет читателя по сибирским равнинам, по уральским ущельям, по Заволжью, рассказывает о людях, беззаветно преданных Родине, революции.
Встречаемся мы в романе с прославленными полководцами Фрунзе, Тухачевским, Каменевым, Вострецовым. Писатель зримо показывает и облик врага: самонадеянных интервентов, ставленника иностранного капитала адмирала Колчака. Сюжетные линии переплетаются, напряжение борьбы нарастает… И понимаешь, что так рассказать обо всем этом мог только тот, кто сам все это пережил, сам видел и испытал, был свидетелем, участником, современником всех этих событий, да еще человеком, обладающим зорким глазом и горячим сердцем, завидной ясностью души.
Многим можно поставить в пример трудолюбие Четверикова. Он работает с упоением, отдает писательскому труду все свои силы и весь талант. И невольно останавливается внимание на том, что и сейчас, в достаточно солидном возрасте, из-под его пера выходят большие, яркие полотна.
В одном автобиографическом стихотворении он пишет:
Тем, кто сдает позиции, жалуется на лета, на усталость, Борис Дмитриевич рекомендует:
«Больше работайте, больше двигайтесь, глубже дышите и, не сбиваясь, шагайте в ногу с жизнью! Помните, что Томас Эдисон получил патент на свое очередное открытие, когда ему было за восемьдесят. Иоганн Гете закончил «Фауста», когда ему был восемьдесят один год. А великий русский ученый Иван Павлов? А наш знаменитый современник академик Сперанский?..»
Борис Дмитриевич буквально излучает энергию, остроумие, молодой задор. Несмотря на все пережитое (а пережил он очень многое), это веселый, неунывающий человек, жизнелюб, не потерявший вкуса к жизни, интереса к людям.
Он по-настоящему знает цену подлинной дружбе, взаимной выручке и поддержке. В стихотворении «Самое главное» Борис Дмитриевич так поэтически просто и кратко формулирует эту мысль:
А как высоко ценит и тонко чувствует Борис Дмитриевич природу родного края, красу земную — леса, поля и реки. Детские и юношеские годы, проведенные на Урале, в Сибири и на Волге, не могли не наложить свой отпечаток на поэтическую палитру писателя. Они сделали его язык образным и точным, а стих лирическим, напевным:
Творческий диапазон Бориса Четверикова обширен: проза, поэзия, драматургия. Его пьеса «Вороний камень», написанная в годы блокады Ленинграда в соавторстве с И. Груздевым, была поставлена в нескольких театрах страны.
Природа щедро наделила Бориса Дмитриевича талантами. Конечно; прежде всего он писатель. За полвека своей творческой деятельности Борис Дмитриевич издал десятки книг. Немногие писатели могут похвастаться таким литературным багажом. Но он еще и художник, и музыкант. Он создает прекрасные картины маслом, особенно любит писать пейзажи, натюрморты (сирень на его картинах как живая, хочется потрогать, понюхать ее!) и свой досуг зачастую проводит за мольбертом. К пианино же Борис Дмитриевич садится по нескольку раз в день — для разрядки между работой. Он с увлечением импровизирует, и я, неоднократно слушая его, всегда жалел, что его музыка не положена на ноты — в ней столько души, темперамента, чувства!
Борис Дмитриевич Четвериков настолько многогранен и колоритен, что писать литературный портрет этого человека — трудная задача. В то же время я делаю это с чувством большого удовлетворения, с большим воодушевлением и охотой. Конечно, это далеко не полный портрет. Ведь следовало бы поговорить подробнее и о языковом строе произведений Четверикова, о стиле, о сюжетном построении, о разбросанных по страницам его книг блесткам образности… А биографические вехи писателя? Когда Борис Дмитриевич начинает рассказывать о своих скитаниях, обо всем, что он повидал и испытал, понимаешь, сколько наблюдений, впечатлений набралось у этого человека. Понимаешь, что и сама его жизнь — бесконечно увлекательный и, надо думать, остросюжетный роман.
Он родился 2 июля 1896 года в городе Уральске, в семье учителя словесности. Ранние годы прошли в Уфе, где он окончил гимназию. За его отцом, который слыл «неблагонадежным», был установлен негласный надзор полиции, и поэтому семье Четвериковых приходилось часто менять место жительства.
Прожив более сорока лет в Ленинграде, Борис Дмитриевич имеет все основания считать себя коренным ленинградцем.
Борис Дмитриевич любит вспоминать свои бесчисленные переезды, встречи, самые неожиданные повороты судьбы. На своем веку он работал завклубом и библиотекарем, корректором, газетчиком, актером, фельдшером, певчим церковного хора и ночным сторожем, художником и музыкантом. Его неуемная и всегда ищущая натура причиняла, ему много хлопот. Но никогда не угасала в нем любовь к жизни, к поиску, к борьбе. Блоковские строки: «И вечный бой, покой нам только снится» — стали девизом его жизни.
И сегодня Борис Дмитриевич полон новых замыслов и планов. Он выпустил новый роман — «Утро», целое историческое полотно, в котором охвачен период с конца XIX столетия до событий Великого Октября, — период, наполненный многими важными событиями, решившими судьбу России. Тут и русско-японская война 1904 года, и история большой семьи на фоне событий 1900—1917 годов, и война 1914 года, и возня меньшевиков, эсеров, анархистов… Но главное — это титаническая работа Владимира Ильича Ленина и созданной им партии большевиков. В романе рассказано о гениальном плане создания газеты «Искра», о ее транспортировке в Россию. Через баррикады 1905 года, через окопы 1914—1916 годов к революции 1917 года, к логическому завершению гигантской работы ленинцев — Великому Октябрю. Этот период истории — подлинное утро России, утро новой эры человечества.
Четвериков весь в работе. В 1971 году он выпустил большой роман об Отечественной войне, о беспримерном в истории случае, когда Доброта, Непреклонность, Патриотизм одержали великую победу над силами тьмы, над каннибальской доктриной Гитлера. Это роман о победе находившегося 900 дней в осаде непокоренного Ленинграда. Сейчас автор работает над книгой о современной жизни Советских Вооруженных Сил.
Борис Дмитриевич считает, что человек, не имеющий твердых убеждений, никогда не создаст полноценного произведения. А проповедники враждебной нам, советским людям, идеологии маскируются под сторонников выдуманной ими «окопной правды», «солдатской правды», «полной правды» или под «сатириков», якобы усердно искореняющих пороки и подают эти дурно пахнущие блюда под разными соусами.
На прошедшем в мае 1970 года в Москве Всесоюзном совещании, посвященном военно-патриотической литературе, многие ораторы отмечали отрадный подъем в создании героико-патриотических книг. Вместе с тем участники совещания говорили о том, что нет-нет да и проскакивает у нас в печать книга, искажающая историю, клевещущая на доблестную Советскую Армию. Такие «сочинительства» изготовляются не от доброго сердца. А если вдуматься, пишут их не без содействия зарубежных жонглеров, то подсовывающих идейки пацифизма, то изобретающих теорийку дегероизации — такую же вздорную, как, скажем, в буржуазном мире «искусство абсурда». Как правило, авторы подобных писаний — люди, не наделенные талантом, зачастую даже плохо владеющие русским языком. Да и зачем им хороший язык? И большего таланта им не надо, чтобы обливать грязью самое для нас святое: немеркнущую воинскую славу, доблесть русского солдата, великий подвиг всего советского народа, поднявшегося в 1941 году на священную войну и изгнавшего с позором кровожадного врага.
В наши дни, когда между социализмом и капитализмом идет острая идеологическая борьба, намного возросло значение воспитательной работы в массах вообще и среди подрастающего поколения в частности. Молодежь должна знать героическую историю своей Родины, ее подлинных героев — отважных бойцов за честь, свободу и независимость Отчизны. Большую роль в патриотическом воспитании играет советская литература, оказывающая огромное влияние на молодых граждан советской страны. А именно в них наша сила, наше будущее. «Пройдет не так уж много лет, и те, кто сегодня сидит за партой или на студенческой скамье, придут на производство, в науку, культуру, — говорил Л. И. Брежнев в своем докладе на совместном торжественном заседании ЦК КПСС, Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР 21 апреля 1970 г., посвященном 100-летию со дня рождения В. И. Ленина. — От того, чему и как мы их научим сейчас, во многом будет зависеть прогресс нашего общества в будущем. Еще древние говорили, что ученик — это не сосуд, который надо наполнить, а факел, который надо зажечь». («Правда», 22.IV.70 г.). И здесь многое могут сделать писатели в своих высокоидейных произведениях. Они призваны воспитывать в каждом советском человеке горячего патриота, отдающего все свои силы на благо Родины. Одним из таких инженеров человеческих душ является Борис Дмитриевич Четвериков, писатель большого таланта, высокой идейности и преданности своему народу.
Есть литераторы, творчество которых самым тесным образом переплетается с их биографией, жизненным и творческим путем. О таких писать и легко и трудно. Легко потому, что даже простое перечисление дел и поступков такого человека создает портрет, его творческое лицо. Трудно потому, что, как правило, биографии таких людей бывают слишком нанизаны фактами и событиями, без знания которых нельзя понять секрета их творческой привязанности к той или иной теме.
Николай Иванович Камбулов прожил интересную и богатую событиями жизнь. И стал военным литератором совсем не вдруг.
Родился он в степном казачьем хуторе Ростовской области. В детстве страшно увлекался верховой ездой. И тогда же познал «радость поборенного страха»…
«…Конь был чужой, и картуз был чужой… Ветер бил в лицо, пузырил на спине сорочку. Страшно боялся за картуз, сорвет с головы упругий степняк — не избежать отцовской выволочки.
Сердце замирало, а конь все нес меня так резво, будто я летел на гнедом по воздуху… Страшно и радостно».
Потом, когда пошел учиться в школу, написал свой первый рассказ на сюжет известной казачьей песни: «Скакал казак через долину…»
«Я очень полюбил этого человека, — писал Николай, — полюбил за то, что он «из сотни одинокий» скачет через долину, через кавказские края. На пути реки, горы, а он скачет… Смелый человек!»
Судьба так сложилась, что Николай Камбулов попал служить в эти самые «кавказские края» — на пограничную заставу. Удивительное дело — здесь, в горах, среди стремнин и долин он во многом повторил своего любимого героя из песни. Только на этот раз скакал по долине не один, а вдвоем: он — девятнадцатилетний комсомолец, солдат-первогодок и лейтенант Корчма — опытный пограничник, награжденный орденом.
Шел пятый день поиска: государственную границу перешли особо опасные диверсанты. Высокие горы и жара. Кони покрылись пеной. В горле пересохло. Дышать нечем. Но преследование бандитов прекратить нельзя. Чтобы не оказаться в глазах лейтенанта трусом, молодой пограничник рвется вперед. Корчма злится: «Башку потеряешь, осторожнее. Возьми первый повод!»
Но уже поздно: разгоряченный конь взвился свечой: под ним зияла пропасть. Конь рванул в сторону, и Николай вылетел из седла. Корчма еле успел схватить его за ноги и оттащить от смертельного обрыва.
— Они там!
Увидел нарушителей и Корчма:
— Прикрой, да не торопись…
Корчма подполз к валуну, за которым прятался один из нарушителей. Этот бандюга из любого положения стрелял без промаха. У лейтенанта же последний патрон: много пришлось пострелять.
— Сдавайся! — крикнул Корчма.
— Ха-ха! — засмеялся бандит и взял маузер на изготовку.
Но Камбулов успел опередить его. Нарушитель пошатнулся и упал на спину…
— С твоими нервами только посуду бить! — ахнул Корчма.
Когда подошли к врагу вплотную, осмотрели его оружие, то увидели, что в маузере было еще много патронов.
— Он вас мог бы убить…
— Еще этого не хватало! — обиделся Корчма и вдруг заулыбался: — А вообще-то мог, конечно… Ну, ты — молодец. Рука у тебя крепкая. Не дрогнула. Спасибо.
Этот и многие подобные пограничные дела и случаи были положены в основу пьесы Николая Камбулова, которую он написал, будучи рядовым солдатом. Пьеса так и называлась — «Случай на заставе».
Граница полна неожиданностей, здесь в любое время дня и ночи, в пургу и дождь может прозвучать сигнал боевой тревоги. Здесь нет общего отбоя на сон: люди спят в разное время. Нет и общего выходного дня. — пограничники отдыхают в разные дни. Здесь каждый охраняет всю страну — от того пятачка, на котором он несет службу, или от той извилистой тропки, по которой неслышно, как тень, шагает в дозоре, до всех точек — южных, северных, восточных и западных… Здесь он живет в условиях огромной личной ответственности, живет не день, не два — годы! Сами обстоятельства, я даже не говорю о воспитательной системе, выковывают у молодого человека завидную собранность, смелость, мужество и волю к победе. Три года Николай Камбулов служил на границе и конечно же отсюда взял начало своей фанатичной привязанности к людям мужественным, смелым, чистым душой и помыслами.
Но это были лишь первые впечатления, которые еще не позволили ему воплотить их в литературные образы, воссоздать картину большой, подлинной правды увиденного и пережитого, картину, в центре которой стоял бы человек в погонах как гражданин Советской страны, как борец за светлое будущее.
Впечатления созрели, оформились через личные переживания, личное прикосновение к трудному, чрезвычайно опасному и ответственному. Произошло это гораздо позже и не сразу — когда Николай Камбулов в 1941 году попал на фронт, в пекло кровавых схваток, в обстановку смертельной опасности.
Всю войну он служил в дивизионной газете. Однако не всегда приходилось ему воевать пером. Были периоды, когда он, в силу сложившихся обстоятельств, надолго исчезал из редакции. Но об этом чуть ниже.
Передо мной фронтовые корреспонденции Николая Камбулова из дивизионных и армейских газет. Они интересны и с точки зрения журналистского мастерства, и с точки зрения широты охвата событий.
Вот газета «К победе». За август 1942 года в ней опубликовано несколько его корреспонденции и статей. В подвальной статье, озаглавленной «Сегодня и Завтра», Николай Камбулов писал:
«Сегодня они топчут нашу землю. Сегодня они табунятся и ржут, как жеребцы, увидев беззащитных русских женщин. Сегодня эти голубоглазые и долговязые уроды горланят: «На восток!» Сегодня они протаранили еще один рубеж. Они пьяные. Они боятся протрезвиться. Они боятся задержаться на месте, боятся остановиться.
Сегодня им вешают железные кресты.
Но это только сегодня. Мы знаем: это только сегодня. Но пройдет ночь и настанет завтра. Завтра они попятятся. Завтра фашист уже не будет ржать. Завтра он превратится в побитую клячу… Задержать и ударить. Задержать и ударить возле каждого окопа. Задержать и ударить возле каждой траншеи. Задержать и ударить на всем Кавказе!
Удержать, а потом погнать. Неверно, что фашисты не умеют драпать. Они великолепные бегуны. У них так хорошо сверкают пятки, надо только бить в лоб: голова фашиста на шарнире, ее можно повернуть лицом на Запад.
Можно!
Сегодня им вешают железные кресты…
Завтра принесет им гору осиновых кольев!..
Уже светает, уже слышится грозный топот. Это идет наш храбрый солдат товарищ Завтра. Становись рядом с ним. Враг остановится, враг побежит!»
В начале 1942 года поэт Михаил Плотников в окружной газете «Пограничник Азербайджана» опубликовал очерк о Николае Камбулове. В нем он использовал ряд его писем, присланных им с Керченского полуострова. В ту пору Николай Камбулов не работал в газете (при форсировании Керченского пролива типография многотиражной газеты пошла ко дну, а другую еще не успели получить), он сражался на фронте как рядовой солдат, нередко ходил в разведку. Я приведу небольшую выдержку лишь из одного письма Камбулова, которая как бы перекликается с тем, что он писал в статье «Сегодня и Завтра» и вместе с тем подчеркивает уже созревшие и оформившиеся стремления написать книгу о людях подвига, о людях, которых он полюбил на всю жизнь.
«Нас здесь крепко молотят. До того крепко, что иногда думаешь: снесут бомбами полуостров и Черное море соединится с Азовским. Да, сражение идет не на жизнь, а на смерть. Ты, наверное, не поверишь, но удивительное дело — чем труднее, чем больше огня, чем ближе костлявая, тем чаще слышишь разговоры о жизни! Об опасности ни слова…
Когда-то я читал книжку, уже не помню ее название. Там автор рисует бой: солдаты мечутся в траншеях как угорелые, молитвы шепчут, прощаются с подлунным миром. У нас же ничего подобного! Вот только что одному оторвало стопу — парень конопатый и беззубый, — он не стонет, а ругается: «Челт, как перевязываешь!.. Подлюге по самой колешок оттяпаю все конечности. Я его на одной ноге догоню…»
И меня шибануло по башке. Припудрили рану каким-то порошком: зарастет, говорят. Зарастет так зарастет — рана чепуховая, касательная…
Если удастся выбраться на Большую землю, буду писать книгу. Сам бог никогда не видел таких храбрых людей! Их создала наша советская действительность. Боженьке не под силу такая работа. Куда ему, старику, вдохнуть в человека такой боевой дух, который сейчас проявляют наши бойцы!
А Фриц выдохнется, надорвет пуп и лопнет. Когда это случится? Конечно, не сегодня, завтра — вполне возможно! Пусть побыстрее настанет Завтра!»
Керченский полуостров. Справа море, слева море, за спиной четырехкилометровый пролив. Густо падают вражеские бомбы, так густо, что на глазах земля покрывается сплошными воронками. Сдерживая рвущиеся к Керченскому проливу гитлеровские войска, стойко сражаются арьергардные части Крымского фронта. В тесном полковом блиндажике собрались политработники. Старший батальонный комиссар Иван Федорович Гречкасеев, возглавивший одну из групп арьергардных частей, дает задание своим подчиненным. Какое задание он даст младшему политруку Камбулову? Многотиражка давно не выходит, ее редактор теперь чаще всего находится во взводе разведки. И все же? «Идите в батальон капитана Васильченко, — говорит Гречкасеев. — Он сражается на самом горячем месте. Покажите во фронтовой газете, как дерутся арьергардники…»
Камбулов ушел. Вернулся не скоро. Но задание комиссара он все же выполнил. Пройдя через огненный Аджим-Ушкай, темное и глухое его подземелье, Николай Камбулов написал три книги о необыкновенном коллективном подвиге бойцов Крымского фронта. «Жаль, что не смог только доложить старшему батальонному комиссару, — вспоминает он теперь. — Иван Федорович пал смертью храбрых там, в подземелье Аджим-Ушкая».
Камбулов любит работу журналиста, любит видеть собственными глазами то, о чем пишет, любит чувствовать локтем события. И ему просто везло в этом. Едва вышел из аджимушкайского подземелья, он тут же попросил, чтобы его направили литературным сотрудником в дивизионную газету. Это было глубокой осенью в горах Северного Кавказа. Шли ожесточенные бои. Части гвардейской Таманской дивизии отражали бешеные атаки гитлеровцев, рвавшихся в Закавказье. Одно подразделение гвардейцев попало в окружение. Нужно было рассказать через газету всем гвардейцам, как сражается это подразделение, выполняя святой призыв народа: «Ни шагу назад!» Выбор снова пал на Николая Камбулова и на молодого журналиста замполитрука Федора Шуптиева.
…Деревья, сухие листья и свист пуль. Стреляют со всех сторон. Но Шуптиев верит, что идут они правильно. Верит потому, что накануне Камбулов бесстрашно выбрался из самого Аджим-Ушкая. А однажды он, Камбулов, вынес его на своих плечах из вражеского кольца. Тогда гитлеровцы ворвались в город внезапно. Их танки вошли во двор, где располагалась редакция, и огнем из пушек в упор разрушили дом типографии. Многие погибли. Камбулов и Шуптиев, уцелевшие от вражеского огня, успели забраться на крышу дома. Танки вышли на улицу. Пришлось прыгать с крыши в огород. Шуптиев прыгнул неудачно: вывихнул ногу и идти дальше не мог. Камбулов нес его долго — справа, слева и впереди били фашистские танки и самоходки, — и все же им удалось выбраться из этого пекла.
…Теперь тоже стреляют со всех сторон.
— Вот же наши, — говорит Шуптиев, увидев солдат в окопах.
Но это были враги. Они почти в упор облили их автоматным огнем. Кое-как отползли. И снова попали под огонь. Потом, уже утром, когда оказались в роте, выяснилось, что и наши тоже стреляли по ним — двум журналистам, бродившим в лесу.
Написали очерк: «Там, где советская гвардия обороняется, — враг не пройдет».
Потом Камбулов шутил: «А газетчики прошли…»
Был в жизни Камбулова и такой случай. Однажды в редакцию прибыл Коля Радченко, учитель из украинского села. Прибыл в разгар сильных артиллерийских дуэлей. Требовался очерк об артиллерийских разведчиках, сидевших днями и ночами в боевом охранении нашей обороны. Камбулову не хотелось, чтобы Радченко начинал свою журналистскую работу с такого трудного задания. Они пошли вместе.
Шли долго. Ползком миновали опасное место. Потом снова ползли и снова вставали и шли в рост. Радченко был рад тому открытию, что два снаряда не могут упасть в одно и то же место. Корреспонденты часто сидели в воронках от фугасных снарядов, вслушиваясь, как наши артиллеристы-разведчики передают координаты целей. У Камбулова родился заголовок очерка — «На огненной точке». Радченко одобрил его, но писать очерк пришлось Камбулову одному: уже возвращаясь в редакцию, они были накрыты огнем вражеской артиллерии. Радченко оторвало ногу, а Камбулова — контузило.
Как-то, спустя много лет, от Коли Радченко Камбулов получил письмо. Он прочитал роман «Тринадцать осколков» и принял автора за однофамильца Камбулова, ибо все время считал его погибшим тогда под артобстрелом.
Николая Камбулова называют журналистом переднего края. Это действительно так. На фронте его корреспондентский пункт находился в стрелковой роте или батальоне. Он дважды высаживался с подразделениями первого эшелона на Керченский полуостров. Катер, на котором он находился, был взорван вражеским снарядом: пришлось вплавь добираться до берега. Вместе со штурмовым отрядом взбирался на Сапун-гору и в числе первых вошел в Севастополь. В корреспонденции «Сквозь огонь, бетон и железо», опубликованной в газете Приморской Армии «Вперед, за Родину», Николай Камбулов в то время писал:
«Три раза мы поднимались и три раза залегали под ураганным огнем противника. Перед гвардейцами возвышалась сплошная стена бетона и железа. Казалось, что нет сил, которые могли бы сокрушить, протаранить укрепления врага. Но вот впереди вдруг появился рядовой Аскеров. В руках у него было Красное знамя… И тогда мы поднялись в четвертый раз. «Знамя впереди!» — раздался зычный голос гвардии старшего лейтенанта Сапожникова. Грозная волна гвардейцев захлестнула вражеские траншеи и доты. А знамя, переходя из рук в руки, развеваясь, плыло все дальше и дальше, туда, на вершину Сапун-горы. Теперь уже никто не мог остановиться, даже раненые продолжали бег, а убитые падали лицом к Севастополю».
И после, когда окончилась война, когда Николай Камбулов работал уже в центральных военных газетах — в «Красной звезде» и «Советской авиации» — он по-прежнему не менял местонахождения своего корреспондентского пункта: летал ночью и днем на самолетах, бывал в самых отдаленных воинских гарнизонах, на учениях, трясся в танках и бронетранспортерах…
Осмысление героического, привязанность к людям, сильным духом, к человеку в погонах продолжались и не слабели.
Писать книги Николай Камбулов начал с некоторой робостью: отягощенный увиденным и пережитым, он как бы стеснялся своего богатства. В 1954 году вышли его две маленькие книжки, как бы на пробу. Проба удалась. Обе они получили много хороших откликов читателей и прессы. Но это была все-таки публицистика, хотя и художественная.
И это было все же не то. Не то, что волновало душу, не то, что видел на войне. О первом периоде Великой Отечественной войны создано немало книг. Написал повесть и Николай Камбулов. В основу этого произведения он положил события самого трудного периода и места грозных 1941 и 1942 годов — Крымский фронт, точнее, не весь фронт, а его частичку — бои в районе, ныне ставшего легендарным, поселка Аджим-Ушкай. Повесть «Подземный гарнизон», пожалуй, была первым художественным произведением в нашей литературе о начальном периоде войны, не считая, конечно, книг, созданных непосредственно в годы самой войны.
Об условиях и обстановке, в которых оказались герои повести, автор рассказал в своей статье, опубликованной в газете «Красная звезда»:
«Полгода под землей, сто пятьдесят дней непрерывных смертельных схваток с врагом. Полгода в темноте, без организованного снабжения продовольствием, без воды и под каждодневными взрывами и газовыми атаками… Металл не выдерживал, оружие ржавело и отказывало…»
Кажется, что в таких условиях неизбежны и паника, и неразбериха, и дезертирство. Но в подземном гарнизоне ничего подобного не происходило. Советские люди — бойцы и командиры — вели себя с достоинством, организованно — делали все, чтобы обескровить врага. Перед читателем проходят картины подлинного героизма людей, оказавшихся в чрезвычайно тяжелых условиях. Автор показывает своих героев без нажима, без лишней патетики и выспренности, скупо и в то же время объемно… Вот один из главных героев книги, от имени которого ведется повествование, Николай Самбуров, дежурит у входа в катакомбы.
«…Козырек довольно большой, немцы не могут меня заметить, но им ничего не стоит бросить гранату. Прижимаюсь к стенке: здесь у нас прорыта канавка, узенькая щель — в ней можно укрыться от осколков…
Слышатся шаги… На ровик падает тень гитлеровца. Значит, сейчас вновь полетят гранаты… Потом попытаются ворваться в катакомбы. Хочется, чтобы быстрее начался бой. Граната падает в нескольких шагах от ровика. Невольно прячу голову, потом выпрямляюсь… Тени уже нет, на ее месте, клубясь, колышется черное облачко дыма.
Тишина.
Сегодня что-то они смирные.
Подползает Чупрахин. На помощь политрук прислал — догадываюсь. Он замечает на моей стеганке свежий след осколка, молча снимает с плеча кусочек обожженной ваты, разглядывает его на своей давно немытой ладони.
— Слышал, Микола, кладовщик коней порезал, теперь у нас много мяса будет…
— Ру-у-ус, вода хочешь? — протяжно доносится сверху. — Ха-ха-ха, го-го!
И так бывает: фрицы знают, что в подземелье нет воды, вот и орут.
С шумом падают на землю тяжелые капли воды. Замечаю, как дрогнули у Чупрахина пересохшие губы и широко открылись глаза. А фашисты снова:
— Ру-у-ус, вода хороша.
Скрипя протезом, подходит политрук.
— Опять орет сыч, — говорит он. — Орет он не от того, что ему там, наверху, весело, спокойно… Чует, проклятый: рано или поздно гнездо его будет уничтожено».
Подземный гарнизон насчитывает тысячи людей. Здесь наведен строжайший порядок. Проводятся политические беседы, работает госпиталь — все так, как предусмотрено уставом. Действует гауптвахта, создан военный трибунал. С затаенной болью и гневом рисует автор картину его заседания…
«Приказ дрожит в моих руках, в нем тридцать строк, а Панову тридцать один год: строка — на один год. Небогатую же жизнь ты прожил, Григорий, коль она уместилась на одной страничке тетрадного листка.
Бойко горят плошки. На потолке, в самом высоком его месте, большое черное пятно искрится капельками воды. Через каждую минуту с потолка падает в подставленную жестяную кружку прозрачная слезинка. За сутки потолок «выплакивает» четыре фляги воды…
Капли отсчитывают минуты. В тишине, как бы отвечая на мои мысли, капли, падая в кружку, выговаривают: «Сколько… сколь-ко…» Сколько за трусость Панову определит трибунал?..»
А в это время в другом отсеке бойцы, только что возвратившиеся с очередной схватки с врагом, окружили своего любимчика и весельчака матроса Ивана Чупрахина.
«— Да-а, крепко они меня разозлили! — говорит Иван. — До войны, например, у меня никакой злости не было на фрицев. У нас в паровозном депо работал Эрлих…
Человек как человек, дружбу с ним водил, на свадьбе у него гулял. Потом он уехал в Германию. Вот бы встретиться в Берлине.
— Загадываешь далеко, — робко возражает Беленький.
— Далеко? Ты что думаешь, в этих катакомбах они меня похоронят! Никогда! Дед мой три войны прошел и живой остался. А я, что, слабее? Нет, посильнее. Просто гитлеровцы еще не успели как следует рассмотреть меня, какой я есть. Повоюют — поймут, что Ванька Чупрахин не по зубам им. Такого нельзя ни согнуть, ни в огне сжечь, ни в катакомбах уморить. Так куда же я денусь? Нет, я буду жить, и ты, Кириллка, будешь жить. Мы с тобой еще пощекочем берлинских красавиц. Пусть попробуют русской щекотки!»
Таковы люди «Подземного гарнизона». Это те солдаты и командиры, с которыми локоть к локтю шел по опаленной войною земле сам автор. Он не мог сказать о них иначе, ибо такими видел их в бою…
Жизненную правду, настоящую правду минувшей войны, а не случайные факты, вырванные на ходу из огромного события, читаем мы и в другом произведении Николая Камбулова — в повести «Тринадцать осколков». В основу ее автор положил штурм Сапун-горы и освобождение города-героя Севастополя от гитлеровских оккупантов.
Когда знакомишься с повестью «Тринадцать осколков», то прежде всего замечаешь умение автора писать просто, объемно лепить образы. Вообще все произведения Николая Камбулова читаются легко, без насилия над самим собой. Повествование плавное, естественное, как будто прикасаешься к самой жизни, к незабываемым дням минувшей войны. И сюжет обычно не сложен: без всяких замысловатостей, крутых изломов, неожиданных поворотов и прочих литературных «красот». И вместе с тем сразу захватывает. Вот отрывок из его повести «Тринадцать осколков»:
«…После многодневного наступления полк, которым командовал подполковник Андрей Кравцов, был наконец отведен во второй эшелон, получил передышку. Его подразделения расположились на окраине небольшого, типичного для Крыма поселка, прилепившегося к рыжему крутогорью, вдоль разрушенной бомбами железнодорожной линии, в редколесье. Кравцов облюбовал себе чудом уцелевший каменный домишко с огороженным двориком и фруктовым садом. Едва разместились — связисты установили телефон, саперы открыли во дворе щель на случай налета вражеской авиации, — Кравцов сразу решил отоспаться за все бессонные ночи стремительного наступления: шутка ли — в сутки с боями проходили по пятьдесят — шестьдесят километров, и, конечно, было не до сна, не до отдыха. Кравцов лег в темном прохладном чуланчике, лег, как всегда, на спину, заложив руки за голову… Но, увы, — сон не приходил! Кравцов лежал с открытыми глазами и смотрел на маленькую щель в стене, сквозь которую струился лучик апрельского солнца. Слышались тяжелые вздохи боя, дрожа, покачивался глинобитный пол. К этому покачиванию земли Кравцов уже привык, привык, как привыкают моряки к морской качке, и даже не обращал внимания на частые толчки… Старая ржавая кровать слегка поскрипывала, и этот скрип раздражал подполковника. Кравцов перевернулся на бок, подложив под левое ухо шершавую ладонь в надежде, что противный скрип железа теперь не услышит. И действительно, дребезжание оборвалось, умолкло. Минуты две-три командир полка слышал только говор боя, то нарастающий, то слабеющий. Но — странное дело! — сквозь эту огромную и разноголосую толщу звуков Кравцов вскоре опять уловил тонкое металлическое дребезжание кровати, тревожное и тоскливое, как отдаленный плач ребенка… По телу пробежал леденящий душу холодок. Кравцов поднялся. Некоторое время он сидел в одной сорочке, сетуя на старую ржавую кровать. Потом сгреб постель и лег на пол. Лучик солнца освещал сетку, и Кравцов заметил, как дрожит проволока. Теперь он скорее угадывал тоскливое позвякивание кровати, чем слышал его, и спать не мог. Хотел позвать ординарца, чтобы тот выбросил этот хлам из чуланчика, но тут же спохватился: ординарец, двадцатилетний паренек из каких-то неизвестных Кравцову Кром, был убит вчера при взятии старого Турецкого вала… И вообще в этом бою полк понес большие потери. Погиб командир взвода полковых разведчиков лейтенант Сурин… Кравцов успел запомнить лишь одну фамилию: бывает так — придет человек в полк перед самым наступлением, и, едва лишь получив назначение, обрывается его жизненный путь, — где уж тут запомнить, как звали и величали по отчеству… Так случилось и с Суриным. Теперь вот надо подбирать нового командира для разведчиков. А как, кого сразу поставишь на эту должность? Вчера стало поступать новое пополнение. Кравцов попытался вспомнить, которое оно с момента, когда он принял полк там, под Керчью, после своего возвращения из госпиталя… Он точно вспомнил, сколько раз пополнялся полк, и невольно прикоснулся к кровати. Она вздрагивала, покачиваясь. Он опустил голову на холодный, пахнущий сыростью пол и тотчас же уловил гулкие толчки — это вздрагивала земля от тяжелых ударов артиллерии.
— Начальник штаба! — крикнул Кравцов.
За перегородкой отозвались:
— Андрей, ты чего не спишь?
— Ты мне ординарца подбери, сегодня же…
Открылась дверь. В чуланчике сразу стало светло.
— Товарищ подполковник, — официально доложил начальник штаба полка Александр Федорович Бугров. — Ординарец через час поступит в ваше распоряжение.
— Подобрал? — Кравцов поднялся, положил постель на кровать, закурил. — Кто такой?
— Ефрейтор Дробязко Василий Иванович. Дня три назад прибыл в полк из госпиталя. Попросился в разведку. Да я думаю, пусть немного окрепнет возле начальства, — полушутя-полусерьезно заключил Бугров и провел ладонью по рыжеватым усам, которые он недавно отрастил для солидности.
— Вот как! — улыбнулся Кравцов. — И эта птичка вчерашняя тоже заявила: «Окончила школу войсковых разведчиков, прошу учесть мою специальность…» И какой дурень командирские звания девчонкам дает, да еще на передовую посылает!..
Бугров прищурился:
— Это вы про лейтенанта Сукуренко?
— Да, про новенькую… А может, рискнем, начальник штаба, доверим ей взвод?
— Опасно, командир… Дивчина остается дивчиной…
— Значит, не подойдет?
— Да вы что? Вы серьезно? — удивился Бугров.
— Ну ладно, ладно, посмотрим… Глаза у нее большие… — Кравцов рассмеялся как-то искусственно. — А этого Дробязко пришлите ко мне немедленно…
— Послал за ним… — задумчиво ответил Бугров, — сейчас придет. А вам, Андрей Петрович, все же надо поспать, через два дня полк снова пошлют в бой.
Кравцов порылся в карманах, достал папиросы.
— Кровать мешает, не могу уснуть… Вы попробуйте, Александр Федорович, прилягте, ну, на минутку только.
Бугров, смущенно поглядывая на командира и не понимая, шутит ли он или всерьез говорит, прилег на кровать.
— Слышите? — таинственно спросил Кравцов.
Бугров насторожился.
— Ну и что? Стреляют. Привычное дело. Мне хоть под ухом пали из пушки, я усну.
— А стон слышите?
— Какой стон?
— Значит, не слышите, — разочарованно произнес Кравцов и добавил: — Раньше я тоже не слышал, а сейчас улавливаю: стонет, плачет.
Бугров чуть не рассмеялся — ему показалось, что Кравцов затеял с ним какую-то шутку, но лицо командира полка было совершенно серьезно.
— В госпитале я слышал, — продолжал Кравцов, — как бредят тяжелораненые. Это невыносимо… В Заволжье лежал со мной капитан. Ему выше колен ампутировали ноги, гангрена была… Слышу, стонет, потом заговорил… «Мама, — зовет мать, — ты, — говорит, — посиди тут, а я сбегаю в аптеку… Ты не волнуйся, — говорит, — я мигом — одна нога тут, другая там». Всю ночь он бегал то в аптеку за лекарством, то наперегонки с каким-то Рыжиком, то прыгал в высоту, смеялся, плакал. А утром пришел в сознание, хватился — ног нет и захохотал как безумный… Потом три дня молчал, а на четвертый, утром, посмотрел как-то странно на меня и говорит: «Ты слышишь, как стонет кровать? Это земля от бомбежки качается. Чего же лежишь, у тебя есть ноги, беги скорее на передовую, иначе они всю землю обезножат». И начал кричать на меня…
Кравцов ткнул окурок в стоявшую на столе снарядную гильзу-обрезок, помолчал снова немного и перевел разговор на другое:
— Так говоришь, не соглашается этот Дробязко в ординарцы?
— Ну, мало ли что, — махнул рукой Бугров. — Если каждый будет… — он прошелся по комнате, соображая, что будет делать каждый, если ему дать волю. Но сказать об этом не успел. На пороге появился ефрейтор Дробязко.
— Вот он, — сказал начальник штаба. — Заходите, подполковник ждет вас — Бугров подмигнул Кравцову и вышел из комнаты.
На Дробязко были большие кирзовые сапоги, широченные штаны. Из-под шапки, которая тоже была великовата, торчали завитушки волос, и весь он показался Кравцову каким-то лохматым, будто пень, обросший мхом. Стоял спокойно и смотрел на подполковника черными глазами.
— Что за обмундирование! — сказал Кравцов, окидывая строгим взглядом с ног до головы солдата.
— Другого не нашлось, товарищ подполковник, — ответил спокойно Дробязко. — Размер мой, сами видите… мал… Советовали умники надеть трофейные сапоги… Послал я этих умников подальше… В своей одежде, товарищ подполковник, чувствуешь себя прочнее.
— Это верно, — проговорил Кравцов, пряча улыбку. — Только пока ты больше похож на пугало, чем на солдата. Ну, ладно, это мы устроим. Расскажи-ка о себе. В боях участвовал?
— Бывал…
— Где, когда?
— Морем шел на Керченский полуостров третьего октября прошлого года.
— Десантник?
— Разведчик. Был ранен, лежал в госпитале, в свою часть не мог попасть…
— В ординарцы ко мне пойдешь?
— Нет.
— Это почему? — Кравцов пристально посмотрел на солдата. — А если прикажу?
— Ваше дело, товарищ подполковник. Прикажете — выполню. Только лучше не приказывайте…
— Интересно. — Кравцов помолчал. — Но почему все-таки ты не хочешь? Что за причина?
— Нельзя мне служить в ординарцах, — в глазах Дробязко мелькнуло что-то неладное. — Не бойцовское это дело в блиндаже отсиживаться…
«Ах вот оно что… В блиндаже отсиживаться…» — подумал Кравцов, принимая слова солдата в свой адрес и чувствуя, как закипает в душе злость. Захотелось тут же отчитать этого лохматого парня, отругать последними словами. «В блиндаже отсиживаться…» Мигом в воображении пронеслись приволжские степи. Пламя, треск автоматов, сугробы… Он ведет батальон в атаку, пошел впереди, потому что не мог поступить иначе: до вражеской взлетной площадки несколько десятков метров, надо приободрить бойцов, и он выскочил вперед… Снег рыхлый, чуть не по пояс, бежать трудно, а остановиться уже не мог, не мог потому, что он командир, тот самый человек, на которого смотрят бойцы, от которого ждут чего-то необычного… И это «необычное» он совершил: они поднялись молча, и уже потом, когда он упал, поле огласилось простуженными голосами: «Впер-ее-од… А-а-а… Комбат та-ам. А-а-а!» Потом все стихло, будто вместе с ним провалилось в какую-то страшную пропасть. Острая боль в плече, он увидел копошащегося рядом человека, черные петлицы, перекрещенные кости под черепом на мышином поле шинели… Снова резкая боль в плече и опять стало темно и глухо… Открыл глаза: немец уходил, уходил во весь рост, будто заговоренный от смерти. Нечеловеческим усилием отстегнул гранату, бросил ее вслед врагу и увидел, как пламя разрыва швырнуло фашиста в темноту…
Кравцов тряхнул головой, освобождаясь от тяжелых воспоминаний…»
Даже по этому одному отрывку зримо видишь большие и интересные судьбы людей, меткие и точные штрихи их характеров, богатый внутренний мир героев.
Вот подполковник Андрей Кравцов. Он вместе со своим полком только что вышел из тяжелого многодневного боя. Автор ничего не говорит о них, не рассказывает и о поведении командира полка на поле брани. Он дает лишь небольшую картинку: почему Кравцов, проведший несколько бессонных ночей в бою, не может заснуть. Что его мучает, что слышится ему, о чем и о ком он думает. И это как бы заменяет собой непосредственное описание самого боя и то, как командир организует его, какое личное участие принимает в нем, как ведет себя. Чтобы ответить на все эти вопросы, нам достаточно знать, что вчера, при взятии старого Турецкого вала, погиб неотступно следовавший за Кравцовым ординарец, погиб молодой командир взвода разведчиков лейтенант Сурин, что полк понес большие потери… А такие детали, как многократное пополнение полка, нахождение Кравцова в госпитале и другие — разве они не дают четкого представления о напряженности боев, о личных боевых качествах командира полка?
По незначительным, казалось бы, чертам характера, которые сообщает нам автор, мы легко представляем себе и такие фигуры повести, как ефрейтор Дробязко и девушка-лейтенант Сукуренко. Нужны ли здесь дополнительные данные? Кажется, нет.
Такая, я бы сказал, высокая экономичность и вместе с тем предельная емкость повествования, характерна для всего творчества Николая Камбулова — человека большой, сложной и интересной биографии.
В 1964 году в Военном издательстве, а несколько позже — в «Советском писателе» вышла новая книга Николая Камбулова — роман «Разводящий еще не пришел».
Это острое, волнующее произведение о сегодняшней жизни армии и страны, о невиданном техническом прогрессе и революционном скачке, совершенном в Вооруженных Силах СССР. Книга о ратном и трудовом подвиге советского человека, строящего коммунизм. Автор сумел нарисовать масштабные и впечатляющие картины сложной, насыщенной большими событиями жизни и боевой деятельности воинских соединений, подметить наиболее характерные черты современного советского воина. Автор по-прежнему хорошо знает и любит своих героев, так как сам прошел путь от солдата до полковника. Всестороннее знание жизни солдат и офицеров, вдумчивое отношение к вопросам, волнующим нашу армию, глубокое проникновение в человеческие судьбы и умение распорядиться богатым жизненным и человеческим материалом позволили Николаю Камбулову созидать интересное и содержательное произведение.
Герои романа — от солдата до генерала — влюблены в свою армию, стремятся сделать ее непобедимой, еще более совершенной, ибо «разводящий», то есть всеобщий мир, «еще не пришел», и армия должна остаться на своем боевом посту.
Уже на первых страницах романа писатель вводит нас в круг сегодняшних дум, забот и дел советских воинов. Свершился поистине революционный скачок в техническом оснащении Вооруженных Сил Советской страны, идет великое перевооружение армии — на смену старой, отслужившей, либо дослуживающей свой век боевой технике приходит новая, самая современная и совершенная. И, как это всегда бывает на крутых поворотах истории, рушатся сложившиеся нормы, навыки, взгляды, возникают острые конфликты, выверяются человеческие характеры — словом, происходит не только внешнее, но и внутреннее «перевооружение» людей.
К тому же делается это, что называется, на ходу, на марше — из вчерашнего дня в сегодняшний и даже завтрашний. Времени на «остановку» не дано. Это завод или фабрику на период их реконструкции можно временно остановить. «С армией этого не сделаешь. Как говорится, солдаты всегда в пути…» — замечает один из персонажей романа — командующий войсками округа генерал Добров.
Да, это так. С армией и впрямь «этого не сделаешь»: весь ее личный состав — от маршала до солдата — каждый день и каждый час обязан быть начеку, в состоянии ежеминутной боевой готовности.
Но никто, конечно, не поверил бы писателю, если бы сложные процессы, происходящие в армии, он показал как мгновенную техническую и психологическую перестройку. В том-то и достоинство произведения Николая Камбулова, что оно раскрывает перед читателем глубинные явления современной жизни и рисует их во всей сложности и противоречивости.
Нелегко, например, не только старшине Рыбалко и молодому офицеру лейтенанту Узлову, но и умудренному большим опытом командиру артиллерийского полка полковнику Водолазову сразу разобраться в обстановке. У каждого из этих персонажей свои раздумья, сложности и трудности.
Старшина Рыбалко, участник Великой Отечественной войны, прослышав о том, что родной его полк будто бы собираются расформировать, пришел в негодование. Он так и клокочет:
«Товарищ майор, — говорит он секретарю партийного бюро Бородину, — что же это делается?.. Такую боевую часть расформировать!.. А если завтра этот сучий фашист, — Рыбалко потряс кулаком, — снова загрохочет танками?»
Лейтенант Узлов, недавно прибывший в полк из артиллерийского училища, высказывает свое недовольство и обиду тем, что не получает должности, состоит дублером командира огневого взвода; он помышляет подать рапорт об увольнении в запас.
А старый кадровый офицер Водолазов, прошедший со своим полком по дорогам войны весь его боевой путь, уже подал по болезни такой рапорт, но терзается мыслью, что этот шаг могут истолковать неправильно, особенно молодые офицеры, хотя бы тот же демобилизационно настроенный лейтенант Узлов.
«— Нет, секретарь, — «исповедуется» он перед майором Бородиным, — я не бегу из армии. Я просто соизмерил свои силы и понял: нелегко мне было прийти к такому выводу — понял, что я не имею права больше задерживаться на своем посту. Ведь служба в армии — это не должность, это — деяние, труд, борьба… Ну что ты скажешь, Степан Павлович? Правильно я поступил или… нет?»
Но это еще не вся «исповедь», не вся правда. Водолазова мучает целая череда «проклятых вопросов», на которые он не может прямо ответить даже самому себе. «Не воспринял ли ты усилие многочисленных людей отстоять мир на земле как приход разводящего?» — спрашивает он себя.
Не так-то просто и Бородину помочь этим людям справиться с одолевающими их сомнениями. Он секретарствует лишь несколько месяцев, ему не хватает опыта.
Так с первых же страниц книги завязывается узел проблем и вопросов, над которыми предстоит задуматься главным ее героям, а вместе с ними и читателю. И роман как бы опровергает имеющую хождение среди некоторых литераторов «теорию», будто современная армия и флот вряд ли могут стать интересным объектом для писателя: тесные рамки уставов и воинской дисциплины не позволяют, мол, проследить конфликты между членами армейского коллектива, связанного единой целью служения Родине. Не надуманные, искусственно построенные, а подлинные, зорко и тонко подмеченные писателем в жизни армии проблемы лежат в основе напряженного сюжета романа «Разводящий еще не пришел» — книги интересной, боевой, удостоенной в 1968 году премии и диплома Министерства обороны СССР за лучшее художественное произведение о современной жизни Советской Армии.
Николай Камбулов написал немало книг. В 1969 году вышел новый его роман — «Ракетный гром», а в 1971 году — «Таврида в огне». Сами названия книг говорят о том, что писатель и сегодня остается верен своей теме. Его книги ярко повествуют о сложных проблемах современности, о революционном скачке в техническом оснащении Вооруженных Сил СССР, о воинском и трудовом подвиге советских людей во имя мира и счастья на земле.
Николай Камбулов — писатель с природным дарованием, метким собственным взглядом на окружающую нас действительность, умеющий находить и раскрыть подлинные приметы современной жизни воинских коллективов, умеющий изобразить советских людей интересно, с присущими им беспокойством и глубокими раздумьями. Он создает своих героев с любовью и бережливостью, показывает их ярко, выпукло, объемно. Писатель пристально вглядывается в жизненные явления, вскрывает недостатки, которые мешают продвижению вперед, оптимистически рисует наше будущее и сам принимает активное участие в его построении.
Таким писатель предстает в своих книгах. Он постоянно в боевом строю, в походе, начеку, как настоящий солдат.
В конце 1969 года, в самый канун октябрьских праздников, жители «звездного городка» пригласили к себе в гости писателей, только что совершивших большую, интересную поездку по гарнизонам и частям Военно-Воздушных Сил страны. Среди них был и Геннадий Александрович Семенихин, известный литератор, посвятивший все свое творчество людям героической профессии — покорителям «пятого океана». Гостей принимала «великолепная семерка» космонавтов, лишь незадолго перед этой встречей вернувшаяся из безбрежных просторов вселенной. Тут были дважды Герои Советского Союза Владимир Шаталов и Алексей Елисеев, дважды побывавшие на звездной орбите, а также те, кто совершил космическое путешествие впервые — Герои Советского Союза Владислав Волков, Виктор Горбатко, Валерий Кубасов, Анатолий Филипченко и Георгий Шонин. У всех радужное, приподнятое настроение. Три советских корабля — «Союз-6», «Союз-7» и «Союз-8» в групповом полете успешно выполнили необычайно широкую программу космических исследований.
И вот все они снова на Земле, на которой живут, трудятся и принимают своих добрых друзей — писателей. С гордостью за своего товарища по профессии наблюдал я встречу автора дилогии «Космонавты живут на земле» с теми, кто послужил прообразами героев этого романа. Здесь, в «звездном городке», Геннадия Александровича знают многие, здесь Семенихин не просто гость, он, что называется, свой человек. Длительное время он изучал жизнь людей, готовивших первые космические старты, присутствовал в районе приземления кораблей «Восток-3» и «Восток-4», сопровождал космонавтов в их поездках по стране и за рубежом, был хорошо знаком с Юрием Гагариным, Владимиром Комаровым и Павлом Беляевым. Давнее знакомство связывает его с Германом Титовым, Алексеем Леоновым, Георгием Шониным и Евгением Хруновым. Эта многолетняя личная дружба, искренняя любовь к людям высокого полета, глубокое изучение их психологии, жизни и быта позволили Геннадию Семенихину создать художественное произведение о людях самой молодой и самой героической профессии. Глубоко прав один из старейших советских писателей Дмитрий Ильич Петров (Бирюк), который писал:
«Есть своя закономерность в том, что Г. Семенихин, писатель героической темы, перешел к изображению новой сферы человеческих дерзаний и поиска — стал писать о космонавтах и о тех, кто готовит космические полеты. Глубокое, тщательное изучение материала помогло автору создать романы «Космонавты живут на земле» и «Лунный вариант».
Известный писатель и журналист Герой Советского Союза Сергей Борзенко рассказывает, что, когда после космического полета у Валентины Терешковой спросили, какие книги помогли ей выбрать дорогу в авиацию, в числе других произведений она назвала один из первых романов Г. Семенихина — «Летчики». Космонавт Алексей Леонов с большой теплотой отзывается о повести «Пани Ирена». А вот что писал в январе 1969 года летчик-космонавт СССР Герой Советского Союза полковник Герман Титов:
«В художественной литературе особенный интерес вызывают произведения, где есть попытка раскрыть новое, заглянуть в будущее. Этим, в частности, привлек внимание к себе недавно вышедший в свет роман Геннадия Семенихина «Лунный вариант».
Думается, что его заметят наши читатели, интересующиеся литературой о людях, делах и перспективах новой науки — космонавтики».
Геннадий Александрович Семенихин родился на Дону, в городе Новочеркасске, в семье землемера. В 1937 году закончил местный гидромелиоративный техникум. Самостоятельную трудовую и творческую деятельность начал на просторах Калмыкии, где был начальником изыскательской партии, проектировал и строил в районах этой республики плотины. Здесь он написал свои первые корреспонденции и очерки, которые обратили на себя внимание, полюбились читателю. Молодой гидростроитель становится литературным сотрудником республиканской газеты «Ленинский путь». Именно газета явилась для начинающего автора своего рода стартовой площадкой к выходу на большую литературную орбиту, по которой он весьма успешно продолжает свои «космические полеты».
Начиная с 1939 года в течение почти двадцати пяти лет Г. А. Семенихин служил в Советской Армии.
С первого и до последнего дня Великой Отечественной войны он находился на фронте. В качестве воздушного стрелка принимал участие в боевых операциях советской авиации. 5 ноября 1943 года с ныне Героем Советского Союза Борисом Пестровым на борту самолета ИЛ-2 Геннадий Семенихин участвовал в штурмовке вражеских колонн в районе дачи Пуща Водица под Киевом. С дважды Героем Советского Союза Михаилом Степанищевым летал во время наступления на Никополь. Тесное общение (и на земле и в воздухе) с такими прославленными летчиками, как трижды Герой Советского Союза Иван Кожедуб, Герой Советского Союза Александр Наконечников, Василий Волгин, Сергей Борщев, Василий Хохлачев, Александр Хальзев, и другими позволило военному журналисту накопить богатые впечатления о трудной и ответственной работе военного летчика, бесстрашно и умело выполнявшего боевые задания. В роли воздушного стрелка приходилось Семенихину не однажды попадать в зону зенитного огня, видеть за хвостом самолета острый, хищный нос атакующего «мессершмитта», участвовать в сложном оборонительном воздушном бою.
Среди наиболее дорогих документов у автора хранятся пожелтевшие от времени справки о боевых вылетах. Они лаконичны и по-военному строги:
«Дана настоящая в том, что тов. Семенихин Г. А. 5.11.43 года сделал один боевой самолетовылет на самолете. ИЛ-2 с летчиком мл. лейтенантом Пестровым на уничтожение живой силы пр-ка по дорогам юго-западнее города Киев. Налет 0 ч. 32 мин. Нач. штаба ВЧ 10292 майор Красуля».
Сейчас Пестров Герой Советского Союза, генерал-майор авиации.
«Дана ст. лейтен. Г. А. Семенихину в том, что он в период пребывания в Краснознаменном бомбардировочном полку с 8 по 16 марта 44 г. произвел два боевых вылета ночью в составе экипажа на самолете А-20-В с налетом 4 часа 20 минут».
А вот еще один документ военной поры:
«Выдана капитану Семенихину, что 25 июля 44 г. в 78 Гвардейском штурмовом авиационном Волжском Краснознаменном полку он совершил один боевой вылет на с-те ИЛ-2 на штурмовку живой силы и техники противника, на северном берегу реки Западный Буг, в районе Голендры, Аннусин. Налет — 1 час 1 минута».
И подпись командира полка Героя Советского Союза гвардии подполковника Наконечникова.
Надо сказать, что знакомство с летчиком Александром Наконечниковым во многом послужило автору материалом для создания в романе «Летчики» колоритного образа Кузьмы Ефимкова, впоследствии переселившегося в роман «Космонавты живут на земле», но уже в звании полковника и в должности командира авиационной дивизии.
И еще одно небольшое отступление: в повести «Пани Ирена» есть глава о том, как погибает советский дальний бомбардировщик, выполнявший задание. Едва ли с такими точными деталями смог бы автор ее написать, если бы однажды незадолго до освобождения Крыма ему не пришлось возвращаться на наш аэродром на тяжело поврежденном самолете, когда члены экипажа потеряли веру в благополучие исхода полета.
При заходе на посадку из одного мотора вырвались яркие клубы пламени, густо повалил дым, но летчик успел спасти и машину и экипаж…
В начале 1970 года, накануне ленинского 100-летнего юбилея командование военно-строительного отряда присвоило Геннадию Александровичу Семенихину почетное звание ударника коммунистического труда.
А несколько раньше Указом Президиума Верховного Совета Калмыцкой АССР за заслуги в развитии советской культуры и коммунистическом воспитании трудящихся ему было присвоено звание заслуженного работника культуры Калмыцкой Автономной Советской Социалистической Республики. На его груди красуется юбилейная медаль «За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина».
Многолетняя служба в Советских Вооруженных Силах, преимущественно в военно-воздушных частях, и участие в Великой Отечественной войне навсегда связали Геннадия Семенихина с авиацией и небом. Опыт пережитого, лично увиденного определил как основную тему в его творчестве жизнь и подвиги советских летчиков.
В годы войны, за исключением журналистской работы в военных газетах, Геннадий Семенихин ничего не писал. После рассказа «Госпиталь» взялся за литераторское перо лишь в 1952 году. Тогда им была написана первая повесть «Испытание» о летчиках-истребителях, охраняющих наши воздушные границы.
В 1956 году вышел роман «Летчики», выдержавший несколько изданий. Об образах его главных героев Мочалова и Ефимкова немало в ту пору писалось в критических обзорах и статьях. А книга между тем продолжала жить и живет по сей день, привлекая все большее и большее число читателей и друзей.
Главная тема романа — повседневное, упорное и самоотверженное овладение летным мастерством. Борьба против самоуспокоенности и беспечности в военном деле, стремление творчески решать все вопросы боевой и политической подготовки, все проблемы воинского воспитания. Книга построена на контрастах, на острых конфликтах ее основных героев — капитана Ефимкова и майора Мочалова. Оба они — старые фронтовые друзья, не раз выручали друг друга из беды и выходили победителями из самых трудных положений. Но война кончилась, и одной смелости стало недостаточно. Сейчас главным является умелое воспитание и обучение своих подчиненных. А в этом Ефимков и Мочалов резко расходились. Оказалось, что они просто разные люди.
Фронтовая дружба двух боевых и неразлучных летчиков теперь подвергается новому испытанию. Ефимкова мирная жизнь настроила на спокойный, тихий лад. Не чувствуя угрозы для жизни, он успокоился на достигнутом, перестал учиться, совершенствовать свои знания и в результате быстро и серьезно отстал. Дело дошло до снятия его с должности командира эскадрильи.
Майор Мочалов, напротив, сразу же после последнего боевого вылета с жадностью принялся за учебу. Он окончил академию и приехал в истребительную часть, расположенную в пограничном городке. Здесь он должен принять у Ефимкова командование эскадрильей. Ефимков усмотрел в этом акте злой умысел и еще больше замкнулся в себе. Пренебрегает теорией и полагает, что ему вполне достаточно практического опыта войны. К этому времени в полк поступает сложный навигационный прибор, который необходимо срочно освоить и сдать по нему экзамены. Однажды Ефимков не сдерживается и с возмущением заявляет:
«Меня формулы физические и законы спрашивают… Можно думать, я профессором физики или аэродинамики собираюсь стать… Все, что касается практического применения прибора, я знаю. И мне, летчику, чтобы вести машину в воздухе, этого вполне достаточно».
Разумеется, эту точку зрения никто в полку не мог разделить, и в первую очередь майор Мочалов.
Поверхностное отношение Ефимкова к теории летного дела вскоре приводит его к пагубным последствиям. Выполняя учебное задание по перехвату бомбардировщика «противника», Ефимков усомнился в правильности показаний приборов и сорвал выполнение приказа.
Производя разбор учений, майор Мочалов подвергает своего фронтового друга резкой критике, обвиняет его в теоретической отсталости. Капитан Ефимков и в этом усмотрел преднамеренные действия Мочалова, заявив, что их дружбе пришел конец. Правда, под воздействием коллектива Ефимков наконец-то понял ошибочность своего поведения и по-настоящему взялся за свою теоретическую подготовку. Он успешно овладевает новой сложной техникой, которой вооружена часть, поступает учиться на заочное отделение академии. Постепенно отношения между Мочаловым и Ефимковым стали налаживаться и пришли в норму. В конце книги капитан Ефимков спасает экипаж майора Мочалова, который потерпел аварию и вынужден был совершить посадку в горах.
Таков сюжет книги и такова история дружбы фронтовых побратимов. Роман «Летчики» полон интересных, поучительных примеров из повседневной летной практики. Он имел большое воспитательное значение для молодых авиаторов.
Потом, спустя почти шесть лет, появился в печати роман «Над Москвою небо чистое», правдиво рисующий первый, наиболее тяжелый период Великой Отечественной войны, особенно осень 1941 года. Эта книга повествует о необыкновенном мужестве, героизме и стойкости советских летчиков, оборонявших воздушные подступы к столице нашей Родины. Об этом периоде войны много потом писалось и говорилось различными историками, беллетристами и другими исследователями. Наряду с правильными оценками было сказано много и неправильного, несправедливого. У Геннадия Семенихина своя твердая точка зрения по этому поводу. В одном из авторских публицистических отступлений он пишет:
«Сорок первый! Ты войдешь в нашу память, и войдешь навечно. Может, появится когда-нибудь писатель или историк, который скажет, что был ты годом сплошных страданий и мук, черным от дыма и несчастий годом. Но если, вспоминая тебя, увидит он только обожженные стремительным ветром войны города и села, матерей, выплакавших свои глаза над детьми, погибшими от фашистских авиабомб, скорбную пыль фронтовых дорог отступления от Бреста до пригородов Москвы, людей, с муками и боями выбивающихся из окружения, беспощадную поступь танковых, колонн Гудериана и холодную, жестокую расчетливость воздушных пиратов Рихтгофена, неудачи отдельных наших штабов и генералов — жестоко ошибется такой писатель. Лишь половину правды, горькую половину, скажет он поколению.
Нет, не только таким был сорок первый!
Он был годом, разбудившим могучие народные силы, вызвавшим к жизни великое мужество и героизм».
Конечно, говорит автор, бывало все: и горькая пыль дорог, отступления, и выход из окружения, и слезы матерей. Никто этого не собирается скрывать. Но кто вместе с этим не видел в том же сорок первом году, как бились на земле и в воздухе с численно превосходящим врагом еще не накопившие боевого опыта, не успевшие перевооружиться воины Красной Армии. И не выходцы из окружения, не страдальцы военнопленные были героями сорок первого. Настоящими героями были пограничники Бреста; пехотинцы и артиллеристы, бравшие Ельню; летчики с «чаек» да И-16, мужественно дравшиеся с «мессершмиттами» и «хейнкелями»; панфиловцы, намертво стоявшие под Дубосековом. Они гибли десятками и сотнями, эти порой безымянные герои, но место их в боевом строю немедленно заполнялось другими, такими же смелыми и отважными воинами. Становились на их место те, кому суждено было потом бить врага под Москвой и Сталинградом, на Днепре и на Висле, штурмовать в Берлине рейхстаг.
Являясь непосредственным участником описываемых событий, автор со знанием дела мастерски нарисовал запоминающиеся, колоритные картины воздушных боев, происходивших в небе Москвы. Создал живые, наделенные индивидуальными чертами образы советских авиаторов разных поколений и судеб. Книга «Над Москвою небо чистое» учит бдительности, стойкости, готовности в любую минуту выполнить священный воинский долг перед матерью-Родиной. Она пронизана духом патриотизма и интернационализма и сразу же была хорошо принята читателями и прессой.
Активное участие в войне, многолетний фронтовой опыт, богатые наблюдения помогли Геннадию Семенихину, автору уже известных книг, создать в 1963 году небольшую лирическую повесть «Пани Ирена», в которой рассказывается о трудных судьбах двух людей: советского летчика капитана Большакова и польской учительницы Ирены Дембовской.
Наиболее значительным художественным произведением Геннадия Семенихина является роман «Космонавты живут на земле», удостоенный в 1968 году премии и диплома Министерства обороны СССР.
Космонавты живут на земле… Всего три простых слова, но какой огромный смысл, какое богатейшее содержание заложено в них. В те годы, когда Геннадий Семенихин задумал писать роман-дилогию о космонавтах, слово «космонавт» только-только входило в обиход. Из сферы фантастической оно переходило в реальное общенародное толкование.
Профессия летчика-космонавта овеяна у нас ореолом славы. И это естественно. На долю советских космонавтов выпала великая миссия — первыми проникнуть за пределы атмосферы, преодолеть силу земного притяжения и выйти один на один в таинственный, никем не изведанный безвоздушный, холодный мир. Первыми проложить в нем звездные орбиты, а позже — выполнить серию сложнейших научных экспериментов.
И не случайно, что после того, как гражданин СССР Юрий Алексеевич Гагарин первым проник в космос, появилось много газетных статей, очерков, публицистических сборников, документальных кинофильмов и полотен художников. Геннадий Семенихин пошел дальше: он решил, что называется, по горячим следам событий написать художественное произведение о представителях новой, самой молодой из всех героических профессий, создать образы летчиков-космонавтов, художественными средствами рассказать об их благородной, но весьма трудной и опасной профессии. Бесспорно, о пионерах космоса будут написаны еще многие и многие книги, но то, что удалось сделать Геннадию Семенихину, зачтется ему как высокий гражданский и писательский подвиг: он дал советской литературе живой художественный рассказ о делах великих и людях необыкновенных, которые переживут века. Им, нашим первым летчикам-космонавтам и тем, кто сделал возможным их полеты, чьи имена еще не названы человечеству, и посвящает автор свой роман.
Во всяком случае, совершенно бесспорным является тот факт, что Геннадий Семенихин впервые в нашей художественной литературе так широко запечатлел события, связанные с грандиознейшим, неслыханным ранее явлением — штурмом космоса советскими людьми.
Но это, по словам самого автора, не история «звездного городка» и не рассказ о судьбах героев космоса, чьи имена обошли весь мир. Роман «Космонавты живут на земле» повествует больше о завтрашнем дне, чем о сегодняшнем и потому не удивительно, что правда переплелась в нем с художественным вымыслом и догадками. «Полагаю, что люди, которые во много раз лучше автора знают детали и подробности жизни и подготовки космонавтов, не осудят его за это жестоко». Таким публицистическим вступлением начинает Геннадий Семенихин свою книгу.
А теперь последуем за автором и вкратце расскажем о главном герое книги — об Алексее Горелове, его жизни, переживаниях и судьбе, а заодно и о его товарищах.
…Есть на правом берегу Волги небольшой городок Верхневолжск. В один из майских дней 1961 года его жители были взбудоражены чрезвычайной новостью. Через городок, по пути следования в Москву, должен был проехать Юрий Гагарин. И все наше внимание приковано к этому русскому местечку, о котором мало до этого случая кто знал.
«У каждого городка своя судьба и своя биография. Есть она и у Верхневолжска, уютно прилепившегося к правому берегу Волги на небольшой ее излучине, после которой она выпрямлялась и несла пароходы, буксиры и самоходки-баржи вниз к Костроме, Ярославлю и дальше до самой Астрахани. Ближайшая от того места, где когда-то возник городок, железнодорожная станция — за тридцать километров. Леса местами выбегают здесь на оба волжских берега, и в тихоструйных водах постоянно купаются отражения берез, сосенок и черных, гордых в своей непоколебимости дубов. Как не похожи друг на друга были эти деревья! Березки, например, всегда стояли словно озорные подбоченившиеся девчата, насмешливые ко всему происходящему на их глазах. Сосны высились над ними спесиво и, шурша мохнатыми ветвями, рассказывали порой такие небылицы, что тем хоть со стыда сгорай. Каждая из них — ни дать ни взять как свекровь, случайно попавшая на сходку молодых девчат, в число которых затесалась и ее собственная сноха. Дубы стоят величаво и молчаливо, убежденные в своей вечной мудрости, считая недостойным для себя судить тех или других».
Такое красочное описание дает автор Верхневолжску, и вместе с тем лирический настрой всей книге.
На самой окраине этого исконно русского городка, в деревянном домике с голубыми стенами и резными наличниками, до поздней ночи не гас свет. За маленьким столиком, низко склонившись над листом бумаги, сидел тихий паренек и что-то писал…
«Нет, он писал не стихи, потому что никогда не стремился стать поэтом, — он писал прозу, и она ему очень трудно давалась».
Перед ним лежала небольшая почтовая открытка с изображением смеющегося человека, известного теперь всему миру. Завтра этот человек появится в Верхневолжске. Алеша Горелов, герой романа, писал Гагарину потому, что сам очень хотел стать космонавтом.
Судьба Алеши Горелова, двадцатилетнего юноши, выросшего в небольшом русском городке ткачей и обувщиков, похожа на судьбы многих его сверстников, родившихся в годы войны. В 1943 году, когда Алеше исполнилось два года, в их дом пришла горькая весть — погиб на фронте отец, танкист Павел Горелов. Не очень легко жилось Алеше вдвоем с матерью. Но вырос он добрым, отзывчивым товарищем, заботливым сыном. С детства Алеша мечтал о небе, о смелой профессии летчика. И хотя мать плакала: «Отец в танке сгорел, а ты на самолете разбиться хочешь», — Алеша настоял на своем. К тому времени, когда Гагарин проезжал через Верхневолжск, наш герой закончил авиационное училище и, получив назначение в один из южных гарнизонов, приехал к матери в отпуск.
Конечно, попытка Алеши обратить на себя внимание космонавта была наивной, ведь просьб о зачислении в космонавты Гагарин получал, наверное, сотни. Но кто из нас не бывает наивным в двадцать лет.
Алешина мечта основывалась на прочном фундаменте: он работал для ее осуществления даже тогда, когда то, что он делал, казалось таким далеким от космоса.
Алексей — художник. Многие предсказывали ему большое будущее именно в этом направлении, но Алеша, любя искусство, больше всего на свете любил воздушный простор, голубизну неба и… самолет. Вот почему нельзя одной лишь наивностью Алеши объяснить этот поступок. Товарищи по службе, которым он рассказывал о своей попытке, как-то в разговоре спросили его, пошел бы он опять к Гагарину, если бы тот посетил их часть.
«Алеша спокойно сказал:
— Пошел бы.
— Не верю, — усмехнулся Семушкин. — Это ты в бутылку сейчас из чистого упрямства лезешь.
— Нет, ребята, — тихо возразил Алеша. — Упрямство здесь ни при чем. Просто попасть в космонавты — это цель моей жизни. И я все сделаю, чтобы этого добиться».
Этим разговором многое объясняется в характере Алеши — его целеустремленность, настойчивость.
Шаг за шагом показывает автор, как складывалась судьба Алеши Горелова, как постепенно, но определенно и настойчиво складывался его характер, закалялась воля, крепли мускулы и душевные струны этого вроде бы ничем не примечательного на первый взгляд паренька.
И вот мечта Алеши Горелова сбылась: он зачислен в космонавты, стал жителем «звездного городка». В его воображении одни батуды, центрифуги, термокамеры, бассейны невесомости, сурдокамеры и прочие атрибуты космонавтики. Только ими он сейчас живет, только о них думает, стремясь скорее получить право на полет в таинственный и безбрежный океан.
С доброй иронической интонацией и теплой человеческой улыбкой рассказывает автор о становлении Горелова как космонавта. От страницы к странице с интересом наблюдаем мы за жизнью и поступками деревенского паренька. Но потом Алеша все больше проникается сознанием необходимости упорного многочасового, ежедневного труда. В этом его будущее, в этом залог всех успехов. На примере других он видит, что жизнь космонавта сложна и ответственна. Она требует всего себя без остатка. И он смело идет именно этим путем.
В романе «Космонавты живут на земле» много запоминающихся страниц. В первой части книги, названной «От родного порога», автор рассказывает о путях-дорогах, которые позже приведут Алешу Горелова в отряд космонавтов. Это и красочно описанный русский городок на Волге, и потомственно рабочая семья Гореловых. Отец Алексея — солдат-фронтовик, погибший на поле брани. Это и подробный рассказ подчас в деталях о буднях летчиков, а позже космонавтов. Показ той большой роли друзей и однополчан Горелова в его судьбе, становлении характера, в том, что ему удалось осуществить свою мечту. Во всем мы видим сложную мужественную работу по подготовке людей к космическим полетам. Образами всех основных героев автор как бы утверждает важную, наиболее характерную для людей данной профессии мысль, что космонавтами не рождаются, ими становятся в процессе многолетней и ответственной работы над совершенствованием своих волевых, интеллектуальных и психологических качеств; в процессе жизни, полной лишений, невзгод и трудностей.
В отряде космонавтов Горелов попадает в дружный воинский коллектив. Один из персонажей романа — Андрей Субботин на товарищеском вечере говорит, обращаясь к Алексею Горелову, только что пришедшему в отряд:
«Понимаешь, Алеша, тебе сразу полезно будет уяснить, что космонавт — это не сверхчеловек, а просто человек. Вот Чайковский, вероятно, с детства в мире музыки жил. Репин тоже рано к краскам и кисти потянулся, а Пушкин, скажем, к перу. Все это естественно, потому что великие ученые, музыканты, художники, они рождаются одаренными. А космонавтами не рождаются. Космонавтами становятся».
Только упорный труд, успешное овладение глубокими научно-техническими знаниями, повседневные физические и специальные тренировки, профессиональные занятия и упражнения могут привести к желаемому результату. Автор хорошо показал дух коллективизма, личной ответственности и высокой дисциплины, которыми проникнуты его герои. Один за всех и все за одного — вот закон их жизни. Здесь каждый готов немедленно прийти на помощь другому и сам получает ее в случае необходимости. Характерен в этом отношении следующий эпизод.
Журналисту Рогову поручено подготовить материал о космонавтах в связи с предполагаемым очередным полетом в космос. С этой целью он приезжает в «звездный городок» и по совету командования встречается с одной из кандидаток на очередной полет — Женей Светловой. На просьбу корреспондента рассказать о себе, она отвечает вопросом:
— Нас в группе двое. Вы о Марине хотите писать?
— Пока нет, — признается Рогов.
— В таком случае я не вижу повода для беседы, — говорит Женя. — Это было бы просто неэтично, если я стала бы что-то рассказывать для печати о себе. А Марина осталась бы в стороне. Мы вместе с нею сюда пришли, вместе проходили подготовку, и еще неизвестно, кого и когда пошлют в полет. С моей стороны было бы просто не по-товарищески… Так что извините.
В описании жизни и повседневного быта космонавтов автору удалось подметить наиболее характерное, типическое в их деятельности, донести атмосферу романтической влюбленности в свою нелегкую профессию, показать, что летчики-космонавты несут трудную, но почетную службу.
О том, что космонавты думают не о личном благополучии и счастье, говорит и случай с Сергеем Ножиковым. Зная о том, что он является кандидатом на ближайший космический полет, спешит навестить своего друга Кострова, который находился на медицинском обследовании. Проезжая по улице населенного пункта на большой скорости, он увидел, как на ее середину выкатился красный мяч, а вслед за ним навстречу выбежала маленькая девочка. Ни секунды не раздумывая о том, что может погибнуть, Ножиков круто повернул руль, бросив «Москвич» в сторону, наскочил на столб и был тяжело ранен. Как видим, и такое случается в жизни космонавтов, ведь они живут на земле.
Одно из бесспорных достоинств книги состоит в том, что она заставляет думать о будущем, размышлять о природе советского патриотизма и его животворных чертах. Думать об истоках героизма советских людей, их горячей любви к Родине.
Человек будущего… Каков он? Какими чертами должен обладать? По мнению автора романа, человек будущего — это не собрание в одном характере всех идеальных людских качеств. Это обыкновенный советский человек, смотрящий смело вперед и упорно работающий во имя будущего. Он, рассуждает автор сам с собой, этот человек, такой же, как мы, и одновременно не такой. Он где-то впереди нас. В нем глубже и полнее выражены черты подлинного советского характера, он лучше понимает дух эпохи, он более требователен к себе и к жизни. А главное — он все время в поиске, в движении, в борьбе, в наступлении и не довольствуется тем, что достигнуто, что сделано. Именно это великолепное чувство неудовлетворенности уже содеянным и помогает идти вперед, смело преодолевать встречающиеся на пути трудности, готовить себя к космическим полетам. И это хорошо передано автором в романе.
В сцене, когда генерал Мочалов зачитывает приказ об отборе на Государственную комиссию летчиков-космонавтов для свершения очередного космического полета, автор пишет: «У Горелова остановилось дыхание. Никогда еще в жизни не призывал он на помощь с такой силой всю выдержку и волю, чтобы подавить волнение. «Сейчас… сейчас», — замирало сердце. А другой — холодный, рассудительный голос жестоко останавливал: «Какой же ты космонавт, если не можешь себя сдержать и выдаешь волнение? А как же там, на орбите?» Но напрасны были волнения Горелова, он не оказался в числе кандидатов на космический орбитальный полет.
«Да, звезды еще не близко, — размышляет после этого Горелов, оставшись наедине с собой. — И нельзя к ним идти, не освободившись от груза самоуверенности, не подготовившись как следует на Земле… А значит, снова за тренировки, за учебу!»
Он шел по дорожкам засыпающего городка, жадно вдыхая лесной воздух ночи. Он знал, что путь в космос начинается с этих дорожек».
Первая книга — «Космонавты живут на земле» кончается оптимистическим взглядом в будущее. Генерал Мочалов, сдерживая торжественную улыбку, с гордостью говорит о своих питомцах-космонавтах: «С такими ребятами кое-что можно сделать и на земле и в космосе».
Да, с такими людьми, настоящими советскими патриотами, которые живут в романе Геннадия Семенихина, можно сдвинуть горы.
Вслед за первой книгой, вышла вторая — «Лунный вариант», завершающая дилогию.
В этой книге читатель снова встречается с полюбившимися ему героями — генералом Мочаловым, полковником Ефремковым, Владимиром Костровым, Андреем Субботиным, Женей Светловой, Мариной Бережковой, журналистом Роговым и другими. Появляются здесь и новые персонажи — конструктор скафандра полковник Нелидов, старший инструктор парашютного спорта капитан Каменов, Юра Тоголбеков и его жена Нина, Сергей Ножиков, Олег Локтев и другие, но главным действующим лицом, как и в первой книге, является лейтенант Алексей Горелов.
Мечта его еще не осуществилась: ни в качестве командира корабля, ни в качестве дублера он не был включен на очередной космический полет. Но Алексей не теряет надежды на скорое путешествие в космос. Он полон сил, энергии и веры в будущее.
С необычной настойчивостью и самоотверженностью он вместе с конструктором испытывает новый скафандр, вносит в него усовершенствования, допускавшие длительное пребывание космонавта в условиях лунной среды. Он так этим увлечен, что для своей первой научной работы хочет избрать тему — развитие скафандров в отечественной космонавтике. Потом овладевает парашютным спортом — изучает парашют П-76, на котором установлен специальный прибор. В случае, если при длительном затяжном прыжке космонавт на секунды потеряет сознание, на необходимой высоте парашют автоматически раскроется сам.
По-прежнему Алексей Горелов проводит много времени в учебном городке, занимаясь на специальных тренировочных приспособлениях и приборах. Он стремится отработать все до мелочей, достичь на земле тайны космических полетов. А это не так-то просто. Особенно его беспокоит невесомость — явление необычное, неизведанное и не каждому человеку покоряющееся. Так, во всяком случае, казалось ему. Все, что он услыхал о ней от космонавтов, что прочел в газетных статьях и научных книгах, не могло научить его переносить невесомость. Не могли также научить этому и короткие тренировки, во время которых в большом воздушном лайнере, совершающем параболическую горку, он то всплывал с мягкого мата к потолку, то вновь шлепался, едва успев сделать два-три кульбита, потому что не больше 30—40 секунд длилось на тренировке состояние невесомости. Зато летчик корабля выходил весь в поту и долго ворчал на земле, сетуя на то, как трудно вести тяжелую двухтурбинную машину по восходящей параболической кривой. «Может, прыжки с парашютом дадут нам гораздо больше», — думал Горелов, вслушиваясь в увлекательные рассказы о парашютном спорте капитана Каменова. И тогда энергия Алексея переключилась на тренировки с парашютом. Для этой цели он с группой своих товарищей отправился в тихий, отдаленный городок Степновск. Там он стал постепенно замечать, что ему порой уделяется внимания больше, чем другим. Он, конечно, не спрашивал, почему. С тех пор как его первым допустили к испытанию скафандра в лунной среде, а потом часто и методично стали подвергать дополнительным медицинским обследованиям, он смутно догадывался, что его готовят к какому-то сложному полету. В то же время удивлялся, что на всех официальных служебных совещаниях в отряде, когда назывались имена первых кандидатов на космический старт, о нем не говорили.
Размышляя о своем будущем полете в космос, Алексей Горелов часто вспоминал запомнившийся ему ночной разговор с генералом Мочаловым. Тогда Сергей Степанович вдруг как-то неожиданно снял с большого глобуса чехол и, улыбнувшись, сказал:
«— Это не Земля, Алексей Павлович. Это Луна, ваша цель».
Луна!.. Думам Горелова о ней писатель отводит в книге много места. И это вполне естественно. Еще когда неопытным, зеленым юнцом Алеша прибыл из летной части в отряд космонавтов, он, шагая в вечерние часы по зимним дорожкам их маленького городка, не раз вглядывался в ярко-желтый диск сквозь голые стылые, ветви продрогших на январском ветру берез и тополей. И от одной мысли, что люди уже всерьез говорят о возможных в ближайшее время полетах в район Луны, ему становилось зябко, немножко жутковато и почему-то смешно. Смешно, наверное, оттого, что в глубине души считал Алексей все совершенные доселе космические полеты игрушечными в сравнении с маршрутом на Луну.
«Ну что такое наши орбиты? — думал он. — Триста — пятьсот километров, не больше. А до Луны почти четыреста тысяч километров. Сколько радиационных поясов! А Метеорные бури и солнечные вспышки! А предполагаемые магнитные поля, окружающие ее поверхность! Это ли не суровые препятствия на пути у конструкторов, ученых и космонавтов!»
После этих раздумий Горелову казался бесконечно далеким полет лунного варианта. А потом, со временем, почти незаметно, он свыкся с возможностью такого полета. В открытый космос вышел Леонов и самым благополучным образом возвратился через шлюз в корабль. Была произведена стыковка. В районе Океана Бурь благополучно приземлилась «Луна-9», зачеркнув версию о притягательной способности окололунных магнитных полей и о наличии толстого слоя пыли на поверхности нашего загадочного спутника. И наконец Ветерок и Уголек — два симпатичных ушастых живых существа благополучно вернулись на Землю, побывав в районе радиационного пояса.
И чем больше Алексей Горелов обо всем этом думал, тем больше появлялось в нем желания полететь именно к Луне. С тем большей энергией он готовил себя к этому ответственнейшему акту в своей жизни. И, как знает читатель, книга заканчивается описанием окололунного полета, совершаемого Алексеем Гореловым.
И вот он снова среди своих космонавтов.
«Отчего так прекрасно на Земле?! — думал Алексей. — Это, наверное, оттого, что на ней властвуют силы земного притяжения. И вовсе не одна, открытая стариком Ньютоном. Силы земного притяжения — их много, ребята! Это и любовь к седенькой старенькой матери, и улыбки друзей…»
И, как бы продолжая мысли своего героя, писатель спрашивает: что такое человеческое счастье? Кому и какой мерой оно отпускается? Спрашивает и сам отвечает:
«Вероятно, каждому, кто любит родную землю, отцов и дедов своих, и жизнь, подаренную ему на этой Земле!»
Роман «Лунный вариант» автор предваряет небольшим, но не безынтересным обращением к своим читателям. Он пишет:
«Я не космонавт и никогда им уже не стану. Но когда я думаю о людях, водивших первые корабли по нескончаемой и неизведанной звездной дороге, я хорошо понимаю, почему все они были питомцами авиации. Едва ли еще в какой другой области человек так быстро и верно развивает в себе прочные волевые качества, высокую реакцию, способность в ограниченное время принимать единственно верное решение.
Вот почему не имеет значения, кого имел в виду автор, создавая образ Алексея Горелова. Людей, на него похожих, у нас много, и в этом счастье нашей Отчизны!»
Боевой авиатор, фронтовой журналист, ныне известный писатель Геннадий Александрович Семенихин по-прежнему находится в строю активных защитников Родины, неутомимых строителей коммунизма. Большой боевой, жизненный и писательский опыт, закалка фронтового газетчика вооружили его умением зорко вглядываться в жизнь, по-боевому откликаться на требования современности — откликаться статьями, очерками, рассказами. Испытанные тропы военного журналиста ведут его, писателя, на аэродромы, в солдатские казармы, домики дежурных звеньев, тренировочные городки космонавтов. Его добрые, боевые книги служат народу, воспитывают священную любовь к Отчизне, готовность в любую минуту защитить ее, отдать, если потребуется, ради нее кровь и жизнь.
Как-то на рабочем столе писателя я увидел несколько писем читателей. Одно меня особенно заинтересовало. Его авторами были авиаторы — член Военного совета Военно-Воздушных Сил Герой Советского Союза генерал-полковник авиации И. Мороз и генерал-лейтенант авиации Н. Чугунов. Они писали:
«Личный состав ВВС знает вас как талантливого писателя, иного делающего для популяризации повседневного ратного труда воинов-авиаторов, военно-патриотического воспитания нашего народа. Советские авиаторы хорошо знают и высоко ценят ваши замечательные произведения: «Летчики», «Над Москвою небо чистое», «Космонавты живут на земле», учатся у героев книг мужеству, моральной стойкости, преданности Родине, окрыленности и неиссякаемой любви к летному делу».
И таких писем Геннадий Александрович Семенихин получает немало. Они — лучшая оценка его работы и самая высокая награда.
Свой рассказ об Анатолии Рыбине хочется начать с самого детства: очень уж оно похоже на детство многих его сверстников, в том числе и на мое…
Трудное и босоногое. В деревне ни клуба, ни библиотеки. Одно общественное здание — маленькая сельская школа. В семье Рыбиных двое детей: Анатолий и младший брат Борис. Но валенки одни на двоих. Борис ходил в школу утром, Анатолий — во вторую смену. Когда один задерживался, другому приходилось, чтобы не опоздать на занятия, в тряпочных тапочках выбегать навстречу и на улице на ходу отбирать валенки. Кататься на салазках братья так же были вынуждены поочередно, из-за чего частенько вспыхивали ссоры и драки. С приближением весны трудности увеличивались, потому что ни резиновой, ни кожаной обуви в доме не было совершенно. Отец обычно выпиливал из липы колодки и привязывал их к подошвам валенок. Это давало сыновьям возможность преодолевать весеннюю распутицу и не пропускать занятий в школе. Опытом Рыбиных пользовались и другие мужики-бедолаги, за что были прозваны в деревне «дошкольниками».
Когда Анатолий Рыбин учился в четвертом классе, приехавший из района инспектор по ликвидации неграмотности дал ему первое общественное поручение — научить читать и писать неграмотную, обремененную большой семьей женщину Анастасию Федоровну Большакову. За это дело он взялся с большой радостью: шутка ли — быть учителем! Но первый его подход к великовозрастной ученице чуть было не окончился полным разочарованием. Пьяный глава семьи Степан Гордеевич, которого мужики называли за его бестолковую жизнь Степуней, встретил парня издевательской насмешкой:
— Слышь, Настасья! Учитель идет, открывай шире ворота.
Потом он взял его за руку, вывел на улицу и сказал:
— Вот что, малый. Беги-ка ты на салазках кататься. Некогда тете Насте с твоей грамотой возиться.
На другой день Анатолий Рыбин пошел к Большаковым со школьной учительницей. Она долго и серьезно разговаривала со Степаном Гордеевичем, совестила его, убеждала. После этого он вроде притих несколько, но дети его, а их было пятеро, словно по команде отца поднимали вокруг маленького учителя такой гвалт, что заниматься все равно не было никакой возможности.
— А ты поиграй с ними, — сказал ему однажды Степан Гордеевич. — Иди на улицу и поиграй, чтобы тетя Настя отдохнула. Вот молодец будешь.
С того дня так и повелось: едва Анатолий Рыбин появлялся у Большаковых, как ребята хватали его за руки и тащили на улицу, а с занятиями по-прежнему ничего не получалось. Гавриил Варфоломеевич как-то сказал сыну: «Зря ты, наверно, стараешься. Ведь Степуня сам-то первого класса не закончил и за всю свою жизнь ни одной книжки не прочитал». А сын подумал: «Как же он будет читать, если первого класса не закончил?» Однажды Анатолий взял у отца книгу с произведениями Горького и, придя к Большаковым, сказал:
— А хочешь, дядя Степан, я почитаю вслух?
Такое храброе предложение парня заинтересовало полупьяного Большакова. Он взял вдруг книжку и стал внимательно рассматривать картинки. Больше всего он увлекся почему-то иллюстрациями к роману Горького «Мать».
— А ну-ка, ну-ка, почитай, — сказал он, показав на заголовок книги, и так цыкнул на своих шумоватых ребят, что те мигом сыпанули кто на печку, кто в чулан на полати, словом, кто куда.
Чтение продолжалось весь вечер. Большаков слушал очень внимательно, иногда тихо дергал чтеца за рукав и просил:
— Постой, постой. Прочти-ка вот тут еще разок.
И Анатолий с радостью перечитывал заинтересовавшие Дядю Степана места по два и по три раза. Особенно понравился Большакову разговор матери с пьяным сыном Павлом. Он спросил с нетерпением:
— Ну, что, образумит она его? — И сам же ответил: — Ей-ей, такая образумит.
На другой день, едва Рыбин появился в дверях большаковского дома, глава семьи уже сам спросил с явным нетерпением:
— А про мать и Павла читать будешь?
И снова продолжалась громкая читка, но уже не весь вечер. На этот раз Анатолию удалось упросить хозяина разрешить позаниматься и по чтению и по письму с Анастасией Федоровной. Потом как-то постепенно втянулся в учебу и сам Большаков, который хотя и умел читать, но плохо, по складам. А главное, что бросилось в глаза маленькому учителю, Степан Гордеевич почти совершенно перестал выпивать и даже как-то сказал, раздумчиво покачав головой:
— А крепкая штука, эта грамота. Здорово человека выпрямляет.
Весной подводились итоги учебы. Каждый из юных учителей привел на проверку своих учеников и учениц. К удивлению районного инспектора, Анатолий Рыбин, пришел на этот экзамен с двумя учениками, и оба они были признаны лучшими. Больше всех радовался успеху сына отец — Гавриил Варфоломеевич Рыбин. В тот же вечер он сказал жене, что быть Тольке не иначе, как учителем, и пообещал после летних работ отправить его в Коломну к дяде, чтобы продолжать учебу.
— Отправить бы неплохо, — согласилась мать. — Только ведь у него одни штаны да и те в заплатах.
— Придется подработать на штаны, как же иначе?
— Легко сказать «подработать», а где?
— Тут, знаешь, сосед предлагает на его земле похозяйничать. Сам он в городе закрепился, на лето не приедет. Заплатить обещает деньгами.
— Но ты же каждый день от язвы желудка катаешься, — сказала мать. — Как же работать-то будешь?
— Так мы вдвоем с Толькой. Авось и справимся.
Мать завздыхала снова:
— Не знаю, не знаю. Помощник больно мал и хил вдобавок. Да и побегать ему надо бы еще. Ребенок ведь.
Но сына предложение отца очень обрадовало, и он, как только мог, стал настаивать, чтобы отец от работы на земле соседа не отказывался. Мать же долго еще мучилась в сомнениях, заставляла мужа хорошо подумать, а потом и она согласилась и стала даже подбадривать сына:
— Давай, давай, Толька, помогай отцу. Купим тебе брюки самые лучшие, с отворотами.
Это было, по существу, первое трудовое лето Анатолия Рыбина. Отец, как и предполагала жена, часто болел. Выберется, бывало, в поле, а у него вдруг язва «разыграется». Свалится он в борозду и лежит целый день, корчась от боли, а сын старается, пашет. Лошадь была молодая, игривая, юного хозяина не слушалась, особенно в жаркую пору. Раздурачится иногда так, что порвет упряжь и бегает по пашне как угорелая, а он за ней с горькими слезами. Сверстники его ходили на рыбалку, по лесам бродили, собирали грибы, ягоды. У него же не было на это времени. От рассвета и до темна пропадал в поле: пахал, бороновал, полол сорняки на огороде, вязал и складывал снопы во время уборки хлеба. Зато сколько было радости, когда в конце лета он заимел наконец обнову: и не обещанные брюки, а великолепный серый костюм, подобного которому не имел больше никто во всей деревне.
Был большой праздник, и Толя Рыбин отправился в костюме к пруду, где всегда собирались парни и девчата на гулянье. Над прудом возвышались гигантские березы, взбираться на которые было одним из любимых занятий подростков. Как раз в разгар такой спортивной игры и появился он перед своими друзьями. Все, конечно, повернулись в его сторону и открыли рты в изумлении:
— Смотрите, колодошник-то барином стал!
— Ого, жениться, наверно, собрался!
А самый насмешливый и хитрый из ребят Володька Воронов сказал пренебрежительным тоном:
— Подумаешь, вырядился. Пусть попробует в новых портках на березу выше меня заберется. Повиснет как чучело в огороде…
Грохнул смех. Анатолию стало очень обидно: раньше никто быстрее и выше его на березы не забирался. А толстый неповоротливый Володька Воронов вообще был в этом деле самым отстающим. Анатолий мигом сбросил пиджак и сказал в азарте:
— А ну, полезем, тыква пузатая!
Несмотря на то что новые брюки стесняли паренька в движениях, да и остерегался он всячески, чтобы не порвать их, все равно противник его вскоре остался далеко позади, и смех ребят теперь уже гремел в адрес Володьки. На самой верхушке березы Анатолий, как всегда, решил повиснуть на суку и покачаться, чего никто, кроме него, проделывать не осмеливался. Однако сук на сей раз почему-то не выдержал, сломался, и Анатолий в новеньких брюках упал в пруд, где было не столько воды, сколько грязи. Но грязь-то как раз и спасла его от ушибов: втиснулся он в нее чуть не по самую грудь и сидел так, пока ребята не сбегали за веревкой. Вытягивали пострадавшего всем коллективом, опоясав его веревкой под руками. Чтобы избежать порки, Анатолий убежал в ближний лес и пробыл там до самой ночи. Уже в сумерках в лес пришла мать и сказала, что никаких наказаний ему не будет, потому как и без того он пострадал немало. Брюки мать, конечно, выстирала, но выгладить их хорошо не смогла — утюга ни у кого в деревне тогда не было. Но Анатолия Рыбина больше всего беспокоила в то время мысль, не изменили бы родители своего решения о поездке его в город на учебу. К счастью, все обошлось, и он уехал вскоре учиться в Коломну.
Много раз потом приезжал Анатолий Рыбин в свои родные места, приезжал со своими новыми друзьями, водил их по тем заветным лугам и полям, где прошло его детство. Несмотря на все тяготы деревенской жизни, воспоминания о детских годах, о чудесной русской природе остались у него самые хорошие, самые теплые. Это мы видим и в романе «В степи», где агроном Варя Колесникова после учебы и работы в Оренбургской степи приезжает в свои рязанские места в гости к родителям, и в рассказе «Окуни», где два молодых офицера сразу после войны возвращаются к себе на Оку и с замиранием сердца смотрят на лес, на тихую гладь реки и на красноперых окуней, бьющихся в рыбачьих корзинах. А в романе «Люди в погонах» писатель говорит о своих родных местах более откровенно:
«…Милый сердцу рязанский край! Ромашковые луга, окаймленные березовыми и дубовыми рощами, синие плесы озер и речек, где в камышовых зарослях гнездились несметные стаи диких гусей и уток. А сами Поляны! Все домики утопают в вишневых и яблоневых садах. Над крышами — березы и липы с грачиными гнездами. С одной стороны села — пруд, заросший густой осокой, с другой — глубокий овраг, по дну которого медленно струилась черная вода, пахнущая могучими корневищами старых дубов…»
В том же романе есть место, когда главный герой Сергей Мельников, уходя из родного села в город, с болью смотрит и на домики с соломенными крышами, и на милый дымок, струящийся из труб в синее утреннее небо. Тяжело Сергею расставаться со своей детской колыбелью, но влечет учеба. Этот эпизод, как мы видим, очень сильно перекликается с тем, что произошло в жизни самого Анатолия Рыбина.
Писать Анатолий Рыбин начал в тридцатые годы в Коломне, где он учился в ФЗУ, машиностроительном техникуме, а затем работал в дизельном цехе Коломенского машиностроительного завода. Там в заводской газете «Полный ход» и появились его первые стихи о молодости, труде, комсомольском задоре, любви.
Но это была лишь первая робкая проба пера. Журналистом, а потом писателем Анатолий Рыбин стал в армии, куда пришел по комсомольскому набору осенью 1937 года. Служба его началась в танковой бригаде. Был он механиком-водителем танка, заместителем политрука. После окончания Военно-политического училища стал литературным сотрудником дивизионной газеты. Более двадцати лет прослужил Анатолий Рыбин в Советской Армии, пройдя за это время нелегкий путь от солдата до подполковника.
С иными писателями случается так, что талант их вспыхивает сразу, с первым произведением. Написал человек повесть или даже рассказ — и стал вдруг всем известен. Иначе было у Анатолия Рыбина. Он шел по своей творческой лесенке постепенно, от небольшой газетной зарисовки к очерку, от очерка к рассказу, неторопливо раскрывая свои способности, свой талант. Причина этого кроется отчасти в тех жизненных обстоятельствах, которые сложились у писателя. Ведь большая часть его биографии заполнена боевыми походами. Едва успел он окончить военно-политическое училище в 1939 году, как сразу же принял участие в освободительном походе Советской Армии в Западную Белоруссию. Потом — война с белофиннами. Летом 1940 года он участвует в освободительном походе в Бессарабию и Северную Буковину. Затем Великая Отечественная война.
Но вернемся к ранним годам автора. О коломенском периоде жизни и учебы Анатолий Рыбин вспоминает обычно с добрым чувством. Именно там он познавал жизнь, приобщался к литературе, творчеству. Много раз мы с ним об этом беседовали, и мне хочется восстановить в памяти один из наших разговоров:
— Интересно, а как вас приняли на первых порах в Коломне? — спросил я однажды Анатолия Рыбина.
— Неплохо приняли, — ответил он.
— А все-таки?
— Когда мать и ее сестра тетя Даша привели меня в школу, пожилой седоватый директор долго разглядывал мою суховатую фигуру, потом грустно сказал: «Что ж, посадим его в третий класс. У нас ведь требования другие, не то, что в сельской школе». Матери показалось это обидным, и она стала возражать, убеждать директора, что сын ее и читает хорошо, и рисует, и стихи сочинять умеет. Словом, представила меня в лучшем свете. Доводы матери, по-видимому, растрогали директора и он, посадив меня за стол, велел написать что-нибудь о деревне, вроде небольшого вольного сочинения.
— Значит, экзамен устроил? — спросил я.
— Выходит, так, — улыбнулся Анатолий Рыбин. — Я, не долго думая, написал о том, как ездил с отцом на Оку в село Кузминское к родственникам и на обратном пути сильный буран заставил нас остановиться в селе Константинове в доме Есениных. Весь разговор отца с дедом и матерью поэта был у меня тогда еще очень свеж и сильно волновал меня. Не знаю в точности, может, сочинение мое понравилось директору, а может, сам факт описания дома Есениных привлек его внимание, но решение свое он вдруг изменил. «Ну вот что, — сказал он матери. — Сын ваш будет учиться в четвертом классе. Пусть только старается».
В этой школе Анатолий Рыбин окончил семь классов и затем по причине, материальных трудностей ушел в ФЗУ на Коломенский машиностроительный завод. К этому времени он уже печатал свои стихи в заводской газете и был членом литературного кружка, местом занятий которого вначале была заводская библиотека, потом — новый Дворец культуры. Сюда к молодым авторам частенько приезжали видные московские писатели Алексей Сурков, Владимир Замятин, Павел Железнов и другие. Они помогали разбирать произведения литкружковцев, участвовали в совместных литературных вечерах. Жизнь кружка, как рассказывает Анатолий Рыбин, бурлила тогда ключом. Некоторые коломенцы и сейчас с теплотой вспоминают и о литературном кружке, и о своих товарищах по перу. Вот, например, газета «Коломенская правда» за 4 мая 1965 года. В ней помещена статья бывшего литкружковца А. Дивяшова под заголовком «Слесарь, солдат, писатель». Автор пишет:
«Незадолго до войны с фашистской Германией мы, молодые коломзаводцы, собирались на занятия литературного кружка во Дворце культуры. Занятия проводил московский литературовед т. Гребенников. Кружок был небольшой, его посещали те, кто интересовался поэзией.
Возглавлял литературный кружок слесарь первого механического цеха завода им. Куйбышева Анатолий Рыбин. Он увлекался стихами. Его труды печатались в заводской многотиражке, которая в то время называлась «Полный ход». Кстати сказать, в ней он и начал сотрудничать. Отсюда Анатолия призвали на действительную службу в Советскую Армию.
Вернувшись в Коломну после войны, я часто задавал себе вопрос: жив ли Анатолий Рыбин, как сложилась его судьба?
Путешествуя по книжным магазинам города, я однажды увидел на прилавке книгу «Люди в погонах». Ее автор — А. Рыбин. Вот я и нашел ответ на свой вопрос. Тут же купил книгу, прочитал, написал о ней в городскую газету. А сам сделал запрос в Воениздат с просьбой сообщить адрес автора. Ответ пришел быстро. И вот я пишу письмо другу в г. Оренбург…»
Великая Отечественная война застала Анатолия Рыбина в городе Новоград-Волынском у западной границы. Служил он тогда в 131-й моторизованной стрелковой дивизии, входившей в состав 9-го мехкорпуса, которым командовал Константин Константинович Рокоссовский. В это время Анатолий Рыбин был на должности инструктора-литератора дивизионной газеты «Советский воин». На третий день войны дивизия уже вышла в район города Луцка и вступила в бой с гитлеровцами на реке Стырь. В тот же день, отправляясь в части за материалом для газеты, он получил от командира дивизии полковника Калинина задание — найти сменивший позицию 743-й полк и, вернувшись, доложить о его расположении.
«Вначале я несколько растерялся: что же мне делать — добывать материалы для газеты или искать полк? — записал в своем дневнике Анатолий Рыбин. — Но задание есть задание, и отказаться от него я не мог. А вышло так, что как раз это самое боевое задание и помогло мне в поисках интересных оперативных материалов. Сперва я попал в 489-й полк, который вел перестрелку с противником в стороне от переправы. И я бы, конечно, взяв здесь материалы, вернулся в редакцию. Но вернуться, не выполнив задания комдива, я не мог. Встречавшиеся раненые говорили мне: «Куда вы идете, там же пекло». Действительно, бой на переправе был жаркий. Последние 250—300 метров до командного пункта полка я был вынужден пробираться буквально по-пластунски. Вернулся из полка я перед вечером на машине, в которой везли пленного немецкого офицера. Моей информацией о полке командир дивизии остался доволен и в знак поощрения вручил мне фотоаппарат, взятый у пленного немца. Но главное — я дал в номер такой материал о боевых действиях артиллеристов, который потом перепечатала армейская газета».
Настоящее же боевое крещение, как рассказывает Анатолий Рыбин, получил он несколько позже, когда дивизия, отойдя от реки Стырь, занимала оборону на шоссе Луцк — Житомир. Газетчики, чтобы добраться до частей или вернуться с материалом в редакцию, пользовались обычно попутным транспортом. Так не раз было со мной, так поступали почти и все мои коллеги. На этот раз Анатолий Рыбин сел в штабной автобус, который шел к месту нового НП дивизии. Впереди следовали две машины: машина-рация и легковая с офицерами оперативного отдела. При выходе из леса колонна была обстреляна противником из пулеметов и минометов. Все три машины оказались сразу поврежденными. Офицеры и красноармейцы выскочили на обочину дороги и отползли к лесу. А о том, что произошло после, Анатолий Рыбин рассказывает так:
— В лесу стало ясно, что из офицеров невредимым остался один я, а из красноармейцев — три связиста. Мы стали думать, как уничтожить наши машины, чтобы не отдать их с документами и штабными картами в руки немцев. Возможность сделать это была одна — вернуться к машинам и немедленно сжечь их, пока не подобрались к ним немцы. Но мешал сильный огонь противника. И тут получилось, как в сказке. В лесу послышался гул танков (какой-то батальон менял позицию). У меня сразу появилась мысль: «Хорошо бы на одном из танков подобраться к штабным машинам и выполнить наш замысел, если не удастся зацепить и притащить машины в лес». Неожиданно из люка проходившего танка выглянул политрук Леня Юхно, мой друг по Военно-политическому училищу. Радостная встреча, объятия и, конечно, решение попытаться спасти штабные машины. Однако спасти не удалось, потому что машины были уже основательно разбиты. Пришлось под прикрытием танка облить их бензином и поджечь. Несмотря на непрерывный огонь противника, мы все вернулись в лес благополучно. Отсюда мы увидели, как к горящим машинам подошел немецкий танк. Но все уже было кончено — машины и документы сгорели.
Я спросил Анатолия Рыбина, описал ли он эти два события в каком-нибудь своем произведении?
— Пока только в личном блокноте, — ответил он, улыбнувшись.
— Почему?
— Да видите ли… Мне хочется написать повесть, где главным героем будет молодой военный журналист, который пройдет через всю войну, испытает все ее тяжести и невзгоды и станет потом писателем. Вот для этого я и берегу свои фронтовые блокноты. Правда, кое-что я из них уже выдернул, не удержался. Написал, например, о своей фронтовой встрече с Аркадием Гайдаром, которая произошла во время боев на подступах к столице Украины — Киеву. Вы там были тогда и знаете, какая сложилась обстановка. К тому времени имя писателя Гайдара уже было легендарным, а его книга «Тимур и его команда» — самым любимым произведением у молодежи. Аркадий Гайдар приехал в нашу дивизию вместе с поэтом Иосифом Уткиным, который, кстати сказать, в тот же день был ранен в руку. Меня познакомил с ними начальник политотдела дивизии. Вначале я не поверил, что передо мной сам Гайдар, переспросил даже: «Вы Аркадий Гайдар?»
— Да, в той обстановке такая встреча была, конечно, праздником, — сказал я и в свою очередь рассказал ему о моих встречах в те дни с Александром Безыменским, Владимиром Сосюрой, Андреем Малышко и другими писателями, находившимися в Киеве.
— Именно праздником, — согласился Анатолий Рыбин. — Правда, идя в один из наших полков, мы попали под огонь фашистских автоматчиков, основательно вымокли в болоте, укрываясь от вражеских пуль, но все равно душевно я был рад такой встрече. В редакцию же дивизионной газеты мы не дошли. Иосиф Уткин оказался в медсанбате, а Гайдар после ночных боев пропал без вести. Вероятно он с одной из наших артиллерийских батарей попал в окружение. Потом стало известно о подвигах Гайдара-партизана.
С начала и почти до самого окончания войны Анатолий Рыбин находился в действующих войсках и нередко на самых трудных направлениях. Он был инструктором-литератором, потом редактором дивизионной газеты. Его корреспонденции, стихи, рассказы о героических действиях отважных советских воинов всегда привлекали внимание армейских читателей. Действительно, редкий номер «дивизионки» выходил без стихов или очерков Анатолия Рыбина. Укрывшись в окопе или присев на подножку автомашины, он писал:
Под Сталинградом, Ленинградом и на других фронтах, где пришлось побывать молодому журналисту, — всюду можно было увидеть у солдат газету с его фельетонами в стихах под псевдонимом «Кузьма Дозорный». Конечно, стихи эти писались наспех, были подчас несовершенными. Но в то тяжелое время, когда невозможно было порой доставить на передовую центральные газеты, своя «дивизионка» со свежим живым словом была лучшим другом и советчиком бойца, верным его спутником и помощником в ратных подвигах.
Хотя офицер Анатолий Рыбин был на фронте военным журналистом, но война есть война, и ему приходилось выполнять самые различные поручения командования. Он был политруком роты, комиссаром батальона, а во время боев в излучине Дона несколько дней исполнял обязанности командира пулеметного подразделения.
Писателем, как мы уже отметили выше, Рыбин стал не сразу, овладевал он этой нелегкой профессией медленно, с большим трудом. И все это происходило, главным образом, во время войны. Много раз потом приходилось беседовать с ним на тему о месте журналиста, писателя на фронте, о творческих возможностях в сложной боевой обстановке. И всякий раз он настойчиво подчеркивал, что во время войны и журналист и писатель — прежде всего были солдатами, что их роль и место определяла боевая обстановка.
— Сами посудите, — сказал как-то Анатолий Рыбин. — Разве я, инструктор-литератор дивизионной газеты, мог раньше представить себя в роли командира? А все-таки пришлось принять такую обязанность, и совершенно неожиданно. Было это недалеко от Киева при выходе из окружения. После трудной переправы через болото под селом Березань я оказался с небольшой группой красноармейцев. И все они стали сразу обращаться ко мне со словами: «Товарищ командир». Потом к нам присоединилась еще группа красноармейцев. Один из них подошел ко мне и спросил: «Разрешите под ваше командование, товарищ политрук?» Так волей судьбы я принял на себя командование группой красноармейцев, которых вначале было пятнадцать, потом стало двадцать пять. У меня не было в тот момент ни карты, ни компаса, да и местность оказалась совершенно незнакомой. Но жаловаться, как говорят, было некому. Получилось так, что в тот день нашей группе пришлось дважды встретиться с противником. Сперва нас обстрелял вынырнувший из леса бронеавтомобиль. Мы мгновенно рассыпались в цепь и залегли, приготовив гранаты-«лимонки». Бронеавтомобиль почему-то к нам не подошел. Дав несколько пулеметных очередей, он повернул назад и скрылся в том же лесу, откуда появился. Это был, наверное, разведчик. Потом нас атаковали пять мотоциклистов. Тут нам пришлось бы очень туго, не будь рядом огромного вспаханного поля. Мы сразу же свернули на это поле и, отбежав метров на двести, заняли оборону. Вот так, без соответствующего на то приказа, я стал, как видите, командиром. И командовал, потому что нужно было. Так спасся сам и были спасены красноармейцы.
— Но ведь это исключительная ситуация — окружение, — сказал я Анатолию Рыбину.
— Правильно, исключительная, — согласился он. — Но, понимаете, какое дело… Почему-то всю войну мне приходилось нередко попадать в исключительные ситуации. Особенно много подобных ситуаций было под Сталинградом.
— Тогда продолжайте рассказывать. Это интересно.
Анатолий Гаврилович тяжело вздохнул, как бы переживая все заново, стал вспоминать:
— Когда-то я написал серию очерков «На земле Сталинградской». В них многое описано. Но был со мной и такой случай, о котором я не писал еще.
— Храните, значит, в блокноте? Для новой книги?
— Да. Но в связи с затронутой темой о месте журналиста и писателя в боевой обстановке, пожалуй, расскажу. Это было, когда враги вошли уже в Сталинград. Однажды ночью, забрав пачку только что отпечатанной дивизионной газеты, я отправился в полки дивизии, которые, как мне сообщили в штабе, вели бои на юго-западной окраине города. Был я уже редактором газеты «За Отчизну». Переправившись через Волгу, я уверенно зашагал по разрушенным сталинградским улицам, зная, что передовая далеко впереди. Неожиданно слева и справа застрочили немецкие автоматы. Я попытался укрыться за стенами разрушенного дома, но и там попал под огонь автоматчиков. Стало ясно, что вокруг — гитлеровцы. Перебегая от дома к дому, я начал быстро отходить к Волге. И на всем пути меня преследовали автоматные очереди противника. Когда я укрылся под берегом, начинало уже рассветать. Тут же под берегом оказалась группа красноармейцев с автоматами и ручными пулеметами. Возглавлявший группу сержант сообщил мне, что ему приказано привести красноармейцев в район Бекетовки для пополнения 131-й стрелковой дивизии. Мне стало ясно, что дивизия наша отошла от города к Бекетовке, которая находится к югу от Сталинграда. Решил пробираться в этот район вместе с группой красноармейцев. Сперва шли вдоль берега Волги, укрываясь за обрывами, потом на окраине города свернули в балку, что вела в направлении Бекетовки. Но едва оторвались мы от реки метров на двести, как со стороны разрушенных домов немцы открыли пулеметный огонь. Послышались голоса: «Рус!.. Еван, сдавайсь!» Сержант, который вел красноармейцев, оказался человеком неопытным, в боях еще не участвовал, и как быть в сложившейся обстановке, не знал. Пришлось мне сразу же руководство красноармейской группой взять на себя. Я знал по опыту, что гитлеровцы мастера создавать шум и воздействовать им на слабонервных, и, чтобы остудить гитлеровцев, нужно было показать им нашу активность. Я приказал пулеметчикам прямо из балки открыть огонь и заставить противника замолчать. Так и получилось: едва заработали наши пулеметы, активность врага сразу угасла. Под прикрытием наших пулеметов мы довольно скоро и благополучно пришли в Бекетовку. Командир дивизии был весьма удивлен тому, что мы сумели с газетой пробраться через участок, который по донесениям разведки был занят противником. «Выходит, непрочно сидят немцы?» — сказал полковник и велел готовить наступление. В тот же день подразделения дивизии оттеснили противника от Волги и закрепились на окраине Сталинграда. А меня представили тогда к первой боевой награде…
— И вы получили ее? — спросил я.
— Да, конечно.
— Много, однако, неиспользованных материалов хранится еще в ваших военных блокнотах, Анатолий Гаврилович. Верно?
Мой собеседник смущенно пожал плечами и шутливо сказал:
— Понимаете, разбирают понемногу литературные герои. Кое-что пришлось, например, отдать Сергею Мельникову в романе «Люди в погонах». Он, как вам известно, тоже пробивался в 1941 году из окружения. Правда, отдал я в несколько преобразованном виде, но читатели, по-видимому, поняли это и часто в письмах спрашивают меня: «Сообщите, Мельников это вы?»
В конце 1942 года дивизию, в которой служил Анатолий Рыбин, из-под Сталинграда перебросили на Ленинградский фронт. Начались бои в новых условиях, не менее сложных чем на Волге. И здесь произошло событие, которое, можно сказать, вывело Анатолия Рыбина к широкому читателю, привлекло внимание таких видных писателей, как Николай Тихонов и Виссарион Саянов.
Однажды пришел в редакцию начальник политотдела дивизии и сообщил, что Политуправление Ленинградского фронта объявило конкурс на лучшие фронтовые рассказы и стихи.
— Давайте, товарищ Рыбин, попробуйте свои силы, — сказал он. — А вдруг и выйдет что-нибудь. Ведь горшки-то не боги обжигают…
И вот в минуты короткого фронтового затишья в землянке под Красным Бором написал он два рассказа «Ненависть» и «Зверь на дороге». Первый, как потом выяснилось, не дошел до Политуправления, попал, вероятно, под бомбежку. А второй конкурсная комиссия получила и присудила за него автору премию. Возглавлявший комиссию Николай Семенович Тихонов при подведении итогов конкурса в Ленинградском Доме офицеров сказал Анатолию Рыбину: «Пишите, у вас дело пойдет».
А спустя месяца два или три после этого разговора автор уже держал в руках книжку «В бой за Родину», выпущенную Военным издательством Народного комиссариата обороны, в которой был помещен рассказ «Зверь на дороге». Книжка эта попала в руки Анатолия Рыбина, как он рассказывает, довольно странным образом.
Как-то после сильных боев, пробираясь с передовой в редакцию, старший лейтенант Рыбин и его товарищ по редакции лейтенант Бушмаков попали под бомбежку. Неподалеку от них вражеская бомба угодила в грузовую машину, которая шла из Ленинграда к передовой. Машина была, вероятно, клубной, потому что в кузове ее лежали блокноты, книги, плакаты, карандаши. Все это разлетелось, смешалось с землей и снегом. Когда самолеты ушли, старший лейтенант Рыбин и лейтенант Бушмаков поднялись из канавы и, взяв несколько валявшихся на дороге блокнотов, ушли. А поздно вечером, после подготовки материалов в очередной номер газеты, в землянку к Анатолию Рыбину вбежал Бушмаков и, размахивая зажатой в руке книжкой, сказал:
— Товарищ старший лейтенант, тут рассказ ваш напечатан. Вот, смотрите.
Он подскочил к столу и положил маленькую книжку с танковым десантом на обложке.
— А где вы ее взяли? — спросил Анатолий Рыбин.
— Да там же, у разбитой машины, где блокноты брали.
— И только одну?
— Одну, товарищ старший лейтенант. А ведь мог еще взять. Эх, если бы знать!
Этот первый и единственный экземпляр книжки и сейчас хранится у автора.
Раздобыл и я, через нашу воениздатовскую библиотеку, эту небольшую книжицу с призывным военным заголовком: «В бой за Родину!». На титульном листе значится: «Военное издательство Народного комиссариата обороны. Ленинград. 1943». Вступительная статья написана Виссарионом Саяновым. В ней говорится:
«Литературный конкурс, проведенный Политическим управлением Ленинградского фронта, выявил среди красноармейцев и офицеров немало людей, обладающих даром художественного слова и отобразивших в своих стихах и рассказах боевые дела ленинградцев. Премированные на конкурсе произведения включены в настоящий сборник».
Мотив и содержание рассказа «Зверь на дороге» явились как бы выражением того, что увидел и успел уже пережить к тому времени сам старший лейтенант Рыбин.
Главный герой рассказа — бывалый красноармеец Андрей Ерошенко, познавший всю горечь отступлений, тоскующий по своей истерзанной врагом Украине. Его душа полна кипящей ненависти к гитлеровским захватчикам. Но как воин Советской Армии он знает, что одной ненавистью врага не одолеешь, что нужны умение, мастерство, хитрость, мужество. И когда Ерошенко, будучи в разведке, раненый оказывается в лапах гитлеровцев, не падает духом, не теряется. Терпеливо сносит он жестокие пытки и, выбрав удобный момент, вырывается из-за проволоки концентрационного лагеря, чтобы вернуться к своим и продолжать борьбу с врагом. Кульминация рассказа — встреча Ерошенко с гитлеровским патрулем на узкой тропинке, ведущей через болото к лесу. Немец уверен в своем преимуществе над безоружным раненым советским воином и потому не торопится открыть огонь, злорадствует, хочет живьем притащить русского обратно за проволоку. Но враг просчитался. Собрав силы, Ерошенко делает отчаянный прыжок. И, прежде чем гитлеровец успевает выстрелить, красноармеец сбивает его на землю. Завязывается длительная тяжелая борьба, в которой побеждает Ерошенко. И когда он встает, покачиваясь на слабых, вконец обессиленных ногах, узкая тропинка кажется ему широкой свободной дорогой.
Анатолий Рыбин, как сказано выше, писал и раньше. Писал и печатал свои очерки в дивизионной и армейской газетах, читал их друзьям на привалах. Но именно рассказ «Зверь на дороге» вывел его к широкому читателю.
Это был очень волнующий момент в жизни Анатолия Рыбина. Может быть, даже поворотный. Раньше он писал просто без серьезных намерений. Выдалась свободная минута, брал карандаш и писал, чтобы утолить душевную потребность. А тут вдруг сам Николай Тихонов протянул ему руку и сказал: «Пишите, у вас дело пойдет». Тот самый Николай Тихонов, «Балладу о гвоздях» которого Рыбин знал наизусть чуть ли ни с самого детства.
Кончилась война. Анатолий Рыбин не уходит из армии. До 1958 года он продолжает служить в ее рядах — работает в окружных газетах «Знамя Отчизны» и «Боевое знамя». Рассказы Рыбина печатаются в оренбургском литературном альманахе «Степные огни», в литературном сборнике «Советская Башкирия» и в других изданиях. Еще в 1948 году в альманахе «Степные огни» была напечатана его первая повесть «На холмах», рассказывающая о людях степного края. Следом за ней в том же альманахе появилась повесть «В степи», посвященная все тем же степнякам-хлеборобам. Оба эти произведения были потом изданы Оренбургским книжным издательством. И уже тогда Анатолия Рыбина заметили столичные журналы.
В 1951 году журнал «Новый мир» писал: «Центральное место в девятом номере альманаха «Степные огни» занимает большая повесть А. Рыбина «В степи». Новаторский труд советских людей, преобразование природы — такова ее тема, всегда живая и волнующая. С любовью говорит писатель о тружениках оренбургских степей. Сердечное отношение к своим героям, стремление показать их лучшие моральные черты одухотворяет многие страницы повести… Конфликт повести, таким образом, правдив, жизнен: это столкновение нового, передового в нашей действительности с отсталым, рутинным…»
И вот перед нами большой военный роман Анатолия Рыбина «Люди в погонах», наглядно подтверждающий правоту слов Николая Тихонова. Вышел он в свет через семнадцать лет после упомянутого рассказа «Зверь на дороге». За это время вышли и другие произведения Рыбина. Но роман «Люди в погонах» завоевал наибольшую популярность среди читателей и лучше всего характеризует автора как военного писателя, фронтового журналиста.
Роман этот был издан почти одновременно в двух издательствах: в Оренбургском — в 1960 году и в Воениздате — в 1961 году. И так получилось, что все, кому попадала в руки эта книга, не оставались равнодушными. Во многих воинских частях и военных училищах прошли читательские конференции. Издательства и автор получили десятки теплых писем от солдат и офицеров. Почти каждое письмо начиналось словами: «Роман интересный, жизненный», «Роман взволновал», «Спасибо за хорошую, умную книгу». В некоторых частях и училищах читатели среди своих сослуживцев сразу же нашли людей, близко напоминающих героев романа. Например, подполковник Лариков из Еревана писал: «Мы не знаем, кто послужил прототипами героев романа писателя Анатолия Рыбина. Но если бы он приехал к нам в часть, мы показали бы ему наших Мельниковых, Нечаевых, Груздевых, Баяркиных…» Другой читатель рядовой И. Ольховой из Моздока сообщил: «Читал роман Анатолия Рыбина и все время думал о людях своей части. Как они похожи на героев этой книги».
Роман «Люди в погонах» — одно из первых произведений о жизни Советской Армии в послевоенный период. В нем охвачено трудное и очень напряженное время, когда в войсках шла коренная перестройка в связи с появлением нового мощного оружия. Менялись взгляды на ведение боя в современных условиях и в соответствии с этим всесторонне осмысливался опыт Великой Отечественной войны. Не случайно поэтому главный герой романа подполковник Сергей Мельников — человек думающий, творческий, стремящийся не только не отстать от происходящих в войсках перемен, но и внести свой собственный вклад в дело обороны Родины. И ничего, что он всего лишь командир мотострелкового батальона и весьма далек от крупных штабов, где разрабатываются важнейшие положения новой стратегии и тактики, он упорно создает труд о действиях мелких подразделений в условиях современного боя.
Мельников прошел войну, был ранен. У него есть жена, двое детей, которых он очень любит и хочет, чтобы они жили спокойно, никогда не испытали тех военных невзгод, что пришлось испытать ему самому. Но Мельников бдителен. Он не может благодушествовать, когда империалисты то тут, то там размахивают факелами войны, угрожая миру. В романе есть такой характерный разговор между Мельниковым и его товарищем, подполковником Соболем:
«— Здорово, дружба! Ты все творишь? Из бумаги пот выжимаешь? Напрасный труд!
— Почему напрасный? — Мельников закрыл тетрадь. — Неудачу пророчишь, что ли?
— Не в том дело. Думаю, что не потребуется твоя новая стратегия. В Организации Объединенных Наций вопрос решается. Вот договорятся о разоружении, и бросай свое произведение в печку.
Мельников покачал головой.
— Хорошие мысли, Михаил. Но пока…
— Ну, а если все-таки договорятся?
— Буду радоваться вместе со всем человечеством».
После длительной службы на Дальнем Востоке у Мельникова появляется возможность принять командование батальоном в районе Москвы, где находится его семья. Соблазн велик. Желание Мельникова быть рядом с семьей — огромно. Однако воинский долг, интересы дела заставляют его принять другое решение. Он едет в мотострелковый батальон, расположенный в приуральской степи, где есть простор для больших учений, так необходимых Мельникову в его творческой работе. О своей профессии он говорит так:
«Мы люди военные и должны помнить, что существуем не для игры в солдатики, а для серьезных дел, доверенных народом и партией».
Мельников скромен, порой даже очень лиричен, но в то же время тверд и настойчив. Справедливо и доверительно относится он к солдатам, но и строго требует от них самого честного отношения к службе, высокой дисциплинированности. Характер Мельникова особенно ярко раскрывается в столкновении с командиром полка полковником Жогиным. Жогин тоже участник войны, как и Мельников, окончил академию. Он тоже любит армию, заботится о ее мощи, но взгляды его на военное дело как бы застыли на месте. Жогин самолюбив, привык к похвалам начальства, не терпит, чтобы ему давали советы. Творческую работу Мельникова он воспринимает, как что-то недозволенное, подрывающее его авторитет и дисциплину. «Этак он может превратить батальон в подопытного кролика и вы не заметите», — говорит Жогин о комбате начальнику штаба полка майору Шатрову. Боязнь смелых взглядов Мельникова на боевую подготовку мешает Жогину понять своего комбата и по достоинству оценить его службу, его творчество.
Широкий показ единства армии и народа сделал роман «Люди в погонах» одинаково близким армейскому и гражданскому читателю. Не случайно наряду с письмами от солдат и офицеров идет много писем от рабочих, колхозников и учащихся, тепло оценивающих роман А. Рыбина.
Об успехе книги «Люди в погонах» говорит и тот факт, что она за сравнительно короткий срок выдержала несколько изданий и в 1968 году вновь выпущена в серии «Советский военный роман» Воениздата.
После выхода в свет романа «Люди в погонах» Анатолий Рыбин снова обращается к гражданской тематике. В 1965 году Южно-Уральское книжное издательство выпустило его роман «Скорость», посвященный людям железнодорожного транспорта. Об этом произведении в девятом номере журнала «Октябрь» за 1966 год справедливо говорилось:
«Роман Анатолия Рыбина относится к числу произведений, герои которых активно вторгаются в жизнь… Роман вызывает раздумья о месте человека в общем строю, о принципиальности и честности, о духовной красоте советского человека».
Хочется отметить еще одну важную особенность произведений Анатолия Рыбина, посвященных гражданской тематике. Чаще всего их главные герои — это люди со здоровой армейской закалкой, прошедшие горнило Великой Отечественной войны. Армейский боевой дух, воинская дисциплинированность, высокая организованность, настойчивость в достижении цели, преданность коммунистическим идеалам — вот то главное, что приобрели эти люди в армии и что делает их активными носителями нового на всех участках обширного социалистического фронта.
Несмотря на то что Анатолий Рыбин часто обращается в своем творчестве к темам гражданским, он все же в основном и главном остается писателем военным. Военным не только потому, что в каждом его произведении мы встречаем образы людей армейских, но и потому, что армия, жизнь советских воинов — главная тема писателя.
Произведения Анатолия Рыбина примечательны еще и тем, что в них, как правило, описаны события, которые развертываются в главном русле нашей жизни, и потому этим произведениям присущи большие острые конфликты.
Вот, собственно, и вся жизненная и творческая биография еще одного фронтового журналиста, а ныне известного писателя. Лучше всего бы, конечно, о фронтовой жизни Анатолия Рыбина и его боевых товарищей могли рассказать читателям его очерки и рассказы, которые печатались когда-то в разных газетах и журналах.
В заключение хочется рассказать еще об одном событии, происшедшем с Анатолием Рыбиным во время освобождения нашими войсками города Нарвы.
Всю ночь накануне наступления он писал статью «Вперед за Нарву!». На рассвете, когда газета со статьей была отпечатана, взяв ее в сумку, отправился в части, которые располагались на берегу реки севернее города. Пока наши батареи вели артиллерийскую подготовку, Анатолию Рыбину удалось благополучно добраться до самых передовых траншей и раздать солдатам газеты. Отсюда, с высокого крутого берега, были хорошо видны и широкая гладь реки, и расположенная на противоположном низком берегу оборонительная система противника. И у Рыбина естественно возникло желание не только посмотреть, как будет развиваться бой на переправе, но и попытаться сфотографировать действия передовых подразделений.
Устроился он в довольно прочном блиндаже на НП отдельного минометного дивизиона. Блиндаж находился над самым обрывом, и обзор местности отсюда был великолепным.
«Я видел, — писал потом в своем очерке «На переправе» Анатолий Рыбин, — как наши бойцы стаскивали к воде самодельные плоты, надувные резиновые лодки, как плыли под ливнем вражеских пуль и снарядов и как потом цеплялись за берег, который упорно удерживали гитлеровцы. А потом меня словно кто-то поднял и втиснул в темную горячую яму, заполненную вонючим ядовитым дымом разорвавшегося снаряда. Сжатый со всех сторон землей и бревнами, я мог пошевелить только одной рукой. «Вот и все кончено», — подумал я. Когда-то читал в книжках о заживо погребенных, а теперь сам оказался в таком положении».
Но когда бой утих, заваленные землей, хотя и с трудом, а все же выбрались на волю. Как потом выяснилось, в блиндаже в живых остались лишь двое: Анатолий Рыбин и сержант-связист.
Недавно Анатолий Рыбин получил конверт с фотоснимками однополчан — участников боев за Нарву. Прислал эти снимки ему ленинградский писатель Николай Кондратьев — автор многих книг о прославленных советских полководцах. Под одним из снимков выведены слова: «Вспомни все и узнай нас, дорогой Анатолий!»
— С Николаем Кондратьевым, — говорит Анатолий Рыбин, — мы фронтовые друзья. Свела нас судьба на Ленинградском фронте незадолго до сражений за Нарву. Мы вместе работали в редакции газеты «За Отчизну», не раз ходили вместе на передовую, лежали под огнем, участвовали в десанте на остров Эзель. Каждое полученное теперь от него письмо переполнено самыми дорогими сердцу воспоминаниями. И, конечно, у обоих нас горячее желание написать книжки о своих дорогих однополчанах.
Недавно на одной из читательских конференций Анатолий Рыбин так ответил на вопрос о своих творческих планах: «Мне хочется очень многое сказать армейскому читателю и я постараюсь это сделать. Сейчас я закончил книгу о людях зенитно-артиллерийского училища, о их жизни и учебе, о тех новых преобразованиях, которые произошли за последнее время в нашей армии. Роман этот под названием «Трудная позиция» вышел в 1971 году в Военном издательстве. Затем буду работать над большим романом о Великой Отечественной войне. Читатели в своих письмах просят меня написать вторую книгу «Люди в погонах». Даже подсказывают, какой должна быть эта книга. Вероятно, я это сделаю. Вообще, в душе я чувствую себя человеком военным и всегда им останусь».
Заканчивая очерк о жизни и творчестве Анатолия Гавриловича Рыбина, с которым меня связывает многолетняя дружба, хочется от всей души пожелать писателю всяческого успеха в осуществлении его творческих и житейских планов.
Военный журналист… Каждый раз, когда я слышу эти слова, предо мной встают то разбитая бомбами и артиллерийскими снарядами дорога войны, по которой, шлепая кирзой, пробирается на передовую человек с «лейкой и блокнотом»; то дымные, седые кручи Днепра и одинокая лодчонка, вместе с разведчиками спешащая за страницей героизма на тот, еще занятый врагом берег; то залитый водой блиндаж Волховского фронта и воин, склонившийся при свете коптилки над листом бумаги; то бесстрашный солдат, подхвативший из рук убитого знамя и поднявший над головой пистолет с возгласом: «За Родину, товарищи! Вперед!»
Их редко награждали. Они были мало заметны среди героев. Но их уважали, любили и ждали в окопах. Их слово вело вперед, на запад, оно было незримым правофланговым, первым идущим в атаку. И недаром о них теперь пишут книги, ставят кинокартины, поют песни…
И опять же далеко не обо всех. Есть журналисты, о которых уже немало сказано, чьи имена теперь стали широко известны, но есть еще и такие, кого известность обошла стороной. Много раз я пытался написать об одном из старейших военных журналистов — Якове Алексеевиче Ершове. Это человек большой судьбы, отдавший журналистике более сорока лет. Знал я также, что он с «лейкой и блокнотом» прошел на войне многотысячный страдный фронтовой путь; что не раз приходилось ему добывать материал в газету буквально из-под огня. Но для глубокого рассказа о нем у меня не хватало конкретного материала, необходимых штрихов, деталей.
Говорю об этом Ершову. Так, мол, и так, хочу о тебе написать, может, сядем как-нибудь, побеседуем, вспомним фронтовые деньки, походы и бои, друзей-товарищей; ведь как-никак вместе по одним дорогам много верст прошли. Яков Алексеевич только рукой махнул:
— Не стоит. Что обо мне писать? Мало ли нас таких было…
И все же, несмотря на скудность собранного материала (Ершов так почти и не рассказал ничего о себе: пришлось беседовать с его товарищами, изучать подшивки газет, в которых он работал в годы войны, штудировать его книги и письма читателей о них), мне хочется поведать людям об этом удивительном человеке.
Многие писатели начинали свой творческий путь с журналистики. Работа в газете вооружает умением зорко видеть, живо откликаться на требования современности. Но мне кажется, из биографии писателя нельзя выбросить ни детские годы, ни период юности, ни службу в армии и особенно участие в войне. Свое видение жизни рождается не сразу: впечатления юных лет надолго остаются в сознании человека.
Когда я думаю о Якове Алексеевиче Ершове, о том, откуда у него такая любовь к людям, особенно к природе, такое умение изобразить ее неповторимыми красками, я невольно вспоминаю его тяжелое детство.
Родился он на Урале, где собраны не только все природные богатства земли, но и где сама природа очень богата красками и контрастами.
В детстве Яков Ершов много путешествовал по горам, прозванным Вишневыми за обилие дикой вишни на них. Каждое лето — два-три месяца он непременно жил на пасеке, в лесу. Тогда еще гоняли лошадей в ночное. И ночи, проведенные у костра, полные таинственных шорохов; и зори, застававшие парней где-нибудь на озерах, которые в тех местах тянутся бесконечной лентой на тридцать — сорок километров, переходя одно в другое, соединенные большими и малыми проливами; и солнце, встающее, казалось бы, прямо из-за кромки воды, — все это и многие другие чудеса природы очень сильно действовало на впечатлительного юношу. Навсегда западало в его душу, в его сознание, жадно впитывавшее в себя все новое, необычное, яркое. Может быть, поэтому и первое сочинение, и первый рассказ о мальчишке, выручающем подружку из беды, был посвящен именно этой теме. «Случай в лесу» — так назвал его автор. Незатейлив сюжет. Но мальчишка наделен индивидуальными чертами характера, он самобытен, запоминается. И веришь в реальность поступка, в то, что именно он мог спасти девочку, оказать ей первую помощь и нести ее на руках три километра от леса до дома.
Не так-то было просто деревенскому парнишке в те годы осуществить свою мечту. Ведь не было еще ни Литературного института, ни творческих курсов. Молодые литераторы проходили школу у Максима Горького, или сами писали ему, прося совета, либо читали его ответы начинающим писателям и учились по ним.
Вместо Литературного института Якову Ершову пришлось поступить в то учебное заведение, которое имелось в его родном поселке — в техникум по холодной обработке металлов. Может быть, это и к лучшему: позволило полнее узнать жизнь. Ведь надо было не только самому учиться, но и учить других. В стране шла борьба за ликвидацию неграмотности. Приходилось ходить по домам и объяснять домохозяйкам, как буквы слагаются в слова…
А потом Челябинский тракторный завод. Работа в конструкторском бюро техником-конструктором. И опять новые люди, новые впечатления. Казалось, путь определен. Но неожиданное предложение заставило вспомнить о давнишней мечте. Предложение поехать в Ленинград в Коммунистический институт журналистики изменило многое в судьбе Якова Ершова.
С тех пор все его силы были отданы журналистике. После окончания института он возвращается на Челябинский тракторный, но теперь уже сотрудником газеты «Наш трактор». А затем служба в Советской Армии, фронтовые годы… И снова работа в газетах — в дивизионной, корпусной, армейской. О жизни военных журналистов уже немало написано, и в данном случае, может быть, она ничем не отличалась от других. Однако не могу удержаться от того, чтобы не привести всего лишь два фронтовых эпизода.
Многим участникам тех событий памятен контрудар фашистов под венгерским городом Секешфехерваром. Врагу удалось смять наши передовые позиции. Журналистские пути-дороги привели Якова Ершова именно на этот участок. Машина, в которой находились начальник Политотдела армии и корреспондент армейской газеты, едва успела проскочить мост через реку, как фашистские самолеты разбомбили переправу. Основная часть Политотдела армии оказалась отрезанной от войск, которые вели напряженные бои. И пришлось журналисту исполнять одновременно и функции инструктора политотдела и поставлять материал в газету…
Но вот наши войска отбросили противника, стремительно пошли вперед. Разве может отстать от них газетчик?! Ведь надо успеть побывать на передовой, встретиться с людьми, побеседовать с ними и вернуться в редакцию, написать и сдать материал в набор. Для этого использовался любой транспорт. Однажды Яков Ершов вместе с другими товарищами поехали на редакционной машине на очередное боевое задание. Возвращались ночью. Шофер неуверенно петлял по скользкой дороге. И вдруг — удар. Передние колеса машины провалились в глубокую яму. Сидевшие в кузове полетели на землю. Когда огляделись, увидели напротив еще одну машину. Водитель ее, подойдя, грустно усмехнулся: «Стою одним колесом на мине. Жду саперов. Тут весь участок заминирован». А у журналистов в блокнотах материал для очередной полосы в газете. Пришлось оставить машину и двинуться вперед пешком, как мы тогда часто шутя говорили, форсированным маршем. Успели вовремя. Наутро газета вышла со свежим оперативным материалом. На другой день прибыл и шофер с редакционной машиной. Когда его спросили, почему он так неаккуратно ехал, оказалось, что у парня самая настоящая «куриная слепота». Ночью он не видел.
И так ежедневно. Обычная корреспондентская работа: походы и бои, артобстрелы и бомбежки, рассказы о героях живых и павших, репортажи с переднего края, с линии огня… И где-то в глубине души — поиски своей темы, того, чему можно было бы посвятить свое творчество целиком, в чем проявилась бы самобытность писателя.
В этой связи примечательна встреча, происшедшая на фронте. Газетчик и командир подразделения беседовали о только что закончившемся бое. Разгоряченный майор характеризовал своих солдат: и тех, кто, выдержав бой, остались живы и сейчас готовились к новой атаке, и тех, кто отдали свою жизнь во имя победы, кто, как горячо убеждал майор, больше всего заслужили право быть упомянутыми в газете. Только поздним вечером за ужином разговор вдруг перекинулся совсем на другую тему — о детях. И майор рассказал о мальчике, бежавшем вместе с отцом из занятой фашистами Феодосии и укрывшемся в старокрымском лесу. Майор вовсе не одобрял того, чтобы мальчишки участвовали в боях, но что же было делать с пацаном, если в городе его все равно загубили бы фашисты.
— Он был у нас в партизанском отряде разведчиком, — говорил майор. — Мы старались беречь его. Но разве уследишь. Все время просился в бой. Единственное, что его иногда удерживало, — это страсть к рисованию. Как он рисовал! До сих пор простить себе не могу, что не настоял, не отправил его на Большую землю…
Этот разговор запал в душу журналиста, запомнился на годы, не давал покоя. Но надо было еще пройти по полям сражений до дня победы, побывать в Венгрии, Австрии, на Дальнем Востоке, прежде чем удалось попасть в Крым, в Феодосию, побродить по старым партизанским стоянкам в старокрымских лесах. Прошли годы в упорных творческих поисках, во встречах с людьми. Среди них были бывший командир бригады Восточного соединения партизан Крыма Александр Куликовский, бывший командир комсомольско-молодежного отряда Алексей Бахтин, феодосийский подпольщик Николай Богданов. Каждый вспоминал какую-нибудь черточку, дополняющую облик мальчика-художника.
В 1958 году в Крымиздате вышла повесть Якова Ершова «Витя Коробков — пионер, партизан». Военный журналист нашел свою тему. С тех пор он пишет только о детях, только для детей. И в этой теме его привлекают прежде всего истоки мужества, военно-патриотического воспитания юношества, любви к Родине, к ее героям.
Книга написана, казалось бы, без особых претензий. Незамысловат и ее сюжет. О жизни мальчика рассказывается несколько даже буднично. Учеба, рыбалка, поездка в Артек, увлечение рисованием… Мне хочется привести лишь два свидетельства того, как постепенно формируется характер мальчика, развивается его любовь к родной природе, его готовность к подвигу.
Первый случай произошел на рыбалке.
«— Славка, смотри: всходит солнце! Смотри, смотри: встает прямо из воды.
— У тебя клюет, — перебивает Славка.
Но Витя не смотрит на удочки. Нельзя из-за какого-то бычка пропустить восход солнца!
Витя любит эти тихие утренние часы на море. Впрочем, он мог бы просидеть на берегу весь день и не заскучать, как Славка. И часто он удивлялся: неужели Славка не понимает красоты моря, не чувствует прелести ярких, то и дело меняющихся красок?
Первый золотистый луч солнца сверкнул из-за облака и, прорезав воду, затерялся в ее глубинах. Непременное желание запечатлеть только что виденное охватило Витю. Он торопливо воткнул удилище в песок, достал альбом и коробку цветных карандашей.
Славка скосил глаза на Витю и недовольно поморщился:
— Ну, теперь прощай рыбалка, — проворчал он».
А вот разговор с отцом, уже во время войны, в оккупированной гитлеровцами Феодосии. Отец работал тогда в открытой оккупационными властями типографии.
«— Папа, — спросил Витя, глядя отцу в глаза. — Зачем ты служишь немцам?
Вопрос был настолько неожиданным, что отец вздрогнул.
— Оставь, сынок! — сказал он, отводя в сторону усталые глаза и слегка отталкивая сына. — Оставь.
— Почему оставь? — запротестовал Витя. — Я знаю — это предательство — служить оккупантам. Вон они какие… звери… Наши бьются, гибнут за нашу землю, за нас… — губы у него задрожали, — а ты… — Витя отвернулся, щеки его залил яркий румянец, — лучше бы шел к партизанам, — чуть слышно прошептал он.
Отец смотрел на него с невольным удивлением. Он не ожидал таких слов от сына, мальчишки, не был готов к этому разговору и не знал, что отвечать. Он встал, прошелся бесцельно по комнате, снова сел и положил сыну на колено твердую, с въевшейся типографской краской руку.
— Слушай, сынок, — мягко сказал он. — Давай оставим это. Что ты заладил: партизаны да партизаны. За такие разговоры, дойди они до них, — он кивнул головой за окно, — знаешь, что будет?
— Знаю, — резко ответил Витя, глядя на отца в упор темными горящими глазами. — А помнишь, ты мне рассказывал, как боролись коммунисты против буржуев и против царя? Они себя не жалели и не боялись. Надо бороться и тогда победишь! Как Чапаев, Щорс, Дзержинский… Да мало ли… У нас, в Феодосии, матрос Назукин. Ты сам рассказывал…
Что мог ответить отец? Да, он учил сына быть прямым и честным, смелым и отважным. Мальчик возмужал за эти трудные месяцы, он все понимает. Но он не знает, как сложна жизнь…
— Папа, а у меня листовка есть, — неожиданно сказал Витя.
Отец рывком поднял голову:
— Какая еще листовка?
— А вот она! — Витя вынул из кармана листовку и развернул ее. — Смотри, что тут напечатано: «Смерть немецким оккупантам!»
— Ну, это уже слишком, — потянулся к нему отец. — Носишь в карманах! Дай-ка сюда!
Витя отпрянул. Отдать листовку! А что сделает с ней отец! Порвет? Выбросит?
— Нет! — вскочив, крикнул он. — Она моя! Я ее нашел.
— Виктор! — сдерживая себя, говорил отец. — Ты отдаешь себе отчет?.. Да если ее найдут в нашем доме!..
— Пусть, пусть! Пусть находят, я не боюсь. Это ты боишься. — Витя осекся: как он разговаривает с отцом! Но и отец никогда не был так резок с ним.
Михаил Иванович отошел к окну, нервно забарабанил пальцами по стеклу.
— Ты умеешь хоть обращаться с такими вещами? — спросил он. — Говорю: дай сюда!
— Не дам, ни за что! — Витя перебежал на другую сторону стола, поближе к двери. — Тут сказано: передай товарищу. Я передам, найду кому передать.
Мать Вити Виктория Карповна давно прислушивалась из другой комнаты к бурному разговору. Она тихонько подошла сзади и хотела взять листовку из рук сына.
— Не тронь! — крикнул Витя. — Это мое!
— Сынок, отец дело говорит, — сдержанно сказала мать.
Витя отскочил к двери.
— Не отдам, — твердо сказал он. — Это наша советская листовка. Она от Красной Армии. А если вы меня с ней домой не пускаете, то ладно: уйду, уйду!
И он опрометью выбежал из дома».
Простота изложения, убедительность жизненных состраданий заставляет верить в правдивость всего сказанного, в достоверную точность нарисованного писателем образа. Уже приведенные строки подготовляют нас к сцене в тюрьме, к сцене допроса Вити, когда он проявляет невиданную стойкость, ведет себя действительно геройски.
Юный читатель особенно не любит фальши. Он обнаруживает ее с первого же неосторожного и не к месту вставленного слова. И тогда уже никакими силами не заставить его продолжать чтение и тем более полюбить книгу. Мне приходилось наблюдать в библиотеках, как ребята после прочтения возвращали книгу о Вите Коробкове. Они охотно рассказывали о ней и неизменно просили: «Дайте что-нибудь такое же. Про героев». Однажды мне пришлось присутствовать на вечере в школе, где ребята исполняли любимые песни Вити Коробкова. Откуда же они о них узнали? Оказывается, из книги Якова Ершова. Я читал повесть и как-то не обратил внимания на то, какие песни любил пионер Витя Коробков. А дети отыскали разбросанные по тексту книги упоминания о таких песнях. Их оказалось около десятка: и «Веселый ветер», и «Орленок», и «Идет война народная…» Слушая эти песни в исполнении школьного хора, я думал о том, как важно авторам детских книг учитывать и любознательность своих читателей, и их темперамент и всегда быть точным в обрисовке характеров своих героев.
У литераторов, пишущих для детей и юношества, есть и еще одна особенность, которую мне пришлось наблюдать и о которой хочется сказать. Связь писателя и читателя здесь особенно ощутима и отличается неизменным постоянством. Ни на одну книгу, пожалуй, не поступает столько отзывов от читателей, как на книгу для детей. Не избежала этой участи и повесть Ершова «Витя Коробков — пионер, партизан».
О чем же все-таки пишут юные читатели автору только что прочитанной ими книги? Не только о том, что книга понравилась. И не только о том, что они хотели бы подражать изображенному в книге и полюбившемуся им герою. Хотя и такие письма составляют значительную долю писательской почты и определенным образом говорят о том, что книга попала в цель.
Но мне хочется отметить другое, весьма примечательное и показавшееся мне чем-то новым во взаимоотношениях писателя и читателя. Высказав свое суждение о книге, сказав, что герой им нравится и они хотели бы быть такими же мужественными, настойчивыми и смелыми, как он, юные читатели сообщают о себе, о своей учебе и жизни, об успехах и промахах. Они как бы рапортуют писателю и в его лице герою полюбившейся им книжки, сверяют свою жизнь по своему идеалу.
Мне думается, что такие письма свидетельствуют о большой жизнеутверждающей силе книги. Они как бы подтверждают, что книга действует, борется, активно участвует в воспитании нашего молодого поколения. И сам собой напрашивается вывод: видимо, писателем верно найден герой, способный увлечь ребят, вызвать у них желание подражать, следовать его путем. Немалое значение имело, конечно, и то обстоятельство, что герой книги взят писателем непосредственно из жизни, и с этой точки зрения он очень близок юным читателям.
Героя своей новой повести «Ее называли Ласточкой» Яков Ершов также увидел на фронтовых дорогах. Как-то в редкую минуту откровенности Яков Алексеевич рассказывал мне о том, как возник замысел повести, где были увидены ее основные герои. И опять мысленно перенеслись мы с ним во фронтовую землянку, где при тусклом мерцании светильника, сделанного из гильзы зенитного снаряда, молодой солдат рассказывал журналисту армейской газеты о своих чувствах, вынесенных из только что закончившегося боя. И не столько полные опасности эпизоды боя волновали солдата, сколько его неожиданная встреча со своей землячкой, со своей школьной подругой, невесть как оказавшейся в этом городке у самой границы, за тридевять земель от родного дома.
— Шут ее знает, — горевал солдат. — Или я вконец растерялся, или она говорила со мной такими намеками, что ничего понять и в спокойной-то обстановке было нельзя. Так я ни в чем и не разобрался. Тут и бой еще не кончился. Фашисты из каждого подвала стреляют. А появились уже откуда-то ее друзья, и исчезла она с ними так же таинственно, как и появилась. Сижу теперь и гадаю: во сне это было или наяву? Товарищи вот все отдыхают, а я мучаюсь. Дивчина-то из головы не выходит.
Поскольку солдату не спалось, а журналисту на передовой вообще спать не полагается, то и просидели они за интересной беседой всю ночь напролет. И все, что помнил парень о себе и о своей школьной подруге, легло в ту ночь в блокнот военного корреспондента. Тема для очерка вырисовывалась очень заманчивая, и ее автору очень хотелось блеснуть перед коллегами необычностью фактов и таинственностью событий. Поэтому с необычайной энергией принялся он за уточнение деталей и установление подлинности происшедшего. И привели его журналистские тропы в разведуправление фронта. А там сказали, что девушку они такую знают и в районе того населенного пункта она бывала, когда он находился еще за линией фронта. Все это так. Но писать об этом пока рановато. И лучше для пользы дела вообще забыть об этом эпизоде…
Забыть так забыть. А все же в блокноте сохранилась та, нигде не использованная запись, и ждала она своего часа много лет. И хотя трудно в творчестве проводить прямые параллели, но если говорить откровенно, то день рождения повести о девушке-разведчице надо исчислять с той памятной фронтовой ночи и с той не пригодившейся тогда записи в блокноте.
Когда открылись фронтовые архивы, замысел повести был уже готов. Работа в архивах, новые встречи с людьми позволили лишь уточнить, что у Ласточки на фронте было много подружек. Вот почему теперь можно безошибочно сказать, что у героини повести «Ее называли Ласточкой» много прототипов. И хотя сама Надя Курзенкова создана воображением писателя, она неожиданно, как это часто бывает с литературными персонажами, обрела вторую жизнь и начала действовать, помогая нашим современным девчонкам и мальчишкам воспитывать характер.
Когда повесть вышла в свет, в издательство пошли письма. Повесть понравилась. Почему? Я пытался задать этот вопрос писателю. В ответ он только пожимал плечами: так уж получилось. И опять отсылал меня к откликам читателей: дескать, посмотри, может быть, там что-нибудь найдешь.
Перебирая стопки писем, я заметил, что на повесть «Ее называли Ласточкой» откликнулись не только школьники, но и взрослые. И тогда я вспомнил чье-то изречение, ставшее довольно распространенным, что та книжка для детей хороша, которая нравится и взрослым. А об этой читатели писали совершенно определенно и оценку давали ей единодушно высокую. Вот хотя бы письмо от Г. И. Рыжкова из Туапсе. Хочется привести его полностью:
«Недавно соседка принесла мне маленькую книжонку. Признаться честно, я не обратил на нее особого внимания. Ведь для детей. А мне уже полсотни лет. Но так как читать было нечего, я решил взглянуть на первые страницы книжки «Ее называли Ласточкой». Взглянул, да так без отрыва, залпом, с большим интересом прочел всю повесть. Не мог удержаться, чтобы не написать о своем впечатлении. Я не критик, чтобы с тонкостью анализировать художественное произведение. Но как читатель, могу сказать, что повесть вызвала у меня и у многих моих товарищей большой интерес. Правда, подходя строго, я мог бы сказать, что кое-где пейзажи нарисованы слабо, есть растянутость в главах, но, несмотря на эти погрешности, читается повесть легко и увлекательно. Героев ее видишь, как живых. Чувствуется, что автор глубоко проникает в судьбы, переживания людей».
Комсомолке Зое Рябчиковой 18 лет. Она тоже прочитала повесть.
«Книга мне очень понравилась, — пишет Зоя. — Просто невозможно не полюбить смелую, решительную, отчаянную девчонку Надю и упрямого, настойчивого Николая, всех тех, кто помог Николаю в его трудном и благородном поиске.
Я не видела войны и знаю о ней по кинофильмам, рассказам, книгам. Война в каждый дом внесла горе и слезы. У моей матери погиб брат Павел, у отца один брат погиб, а другой Рябчиков Василий, пропал без вести в первые дни войны. Он служил в Бресте. Война всему народу нашему принесла страдания и муки, и мы, нынешняя молодежь, должны знать о ней всю правду, чтобы беречь мир на земле, чтобы дорожить миром. Книги помогают нам в этом. Мы должны быть похожими на своих ровесников, которые без страха шли в бой за Родину. Мы должны быть такими же смелыми, решительными, выносливыми, готовыми к защите Родины. Я хочу, чтобы было больше книг о борьбе молодежи в годы войны, о жизни в мирное время, о труде, о любви, дружбе».
Мне думается, что читательские письма являются лучшей благодарностью автору за его труд. Но в то же время они и ко многому обязывают. Они повышают ответственность писателя, обращающего свое творчество к взыскательному и отзывчивому юному сердцу. Яков Алексеевич Ершов, продолжая работать в газете, часто посещает военные гарнизоны, школы, детские дома. Тема его творчества теперь определена. Он накрепко привязался к своему юному читателю. Писать о детях и для детей. И где бы он ни был: в воинском ли гарнизоне, в школе ли или в пионерском лагере — всюду его интересует детская психология, детский характер.
Но все же и в этой, казалось бы узко определенной теме, я выделил бы главное направление, которому писатель, как человек военный, фронтовик, предан всей душой. Это военно-патриотическое воспитание молодежи, подчеркивание в характере своих героев беззаветной любви к советской Родине, к своему народу, готовности отстаивать ее честь и свободу мужественно и умело, не щадя своей крови и жизни. Идейная направленность автора определяет и то, какими будут основные герои его книги. Расхлябанными или собранными, мужественными или трусоватыми, отдающими все на благо народа или заботящимися только о своем благополучии. Яков Алексеевич как-то на вопрос о творческих замыслах ответил, что главного героя книги он выбирает только по любви. Основной герой должен быть ему симпатичен. Остальные персонажи носят уже подсобный характер, служат лишь для того, чтобы лучше, полнее оттенить те или иные стороны в облике главного героя.
Образно, средствами художественной литературы, рассказывать о людях симпатичных, о людях необычных, таких, которые могли бы стать примером для юных читателей! Такой подход писателя к своему творчеству мне кажется вполне оправданным. И он приносит свои плоды.
Этот принцип соблюден и в маленькой документальной повести «Мальчишки в солдатских касках». Я спросил ее автора:
— А как вы узнали о Петре Зайченко? Что дало вам материал для повести?
— Опять же мой журналистский блокнот. Ведь в нем всегда хоть одной строкой отмечено то или иное событие, факт, интересная встреча. Был как-то я на выставке фотографий героев Великой Отечественной войны. Внимание привлекла фотография парнишки — Петра Зайченко. В блокнот легла первая запись. А потом, через много месяцев, на школьном утреннике услышал выступление бывшего партизанского командира Петра Романовича Перминова. Он рассказывал о мальчишке, разведчике партизанского отряда, о его смелости и дерзости в борьбе с врагом. Поразила необычность ситуации, по-мальчишески бесшабашный риск, который, как ни странно, приводил к успеху. И вот вторая запись в блокноте: «Мальчишка — партизан Петр Зайченко. Смел до дерзости».
Не сразу сопоставились эти две записи. А когда все же они легли рядом, захотелось расспросить поподробнее об этом неунывающем пареньке с курчавыми светлыми волосами, беззаботная веселость которых совсем не вязалась с сосредоточенным, вдумчивым взглядом темных глаз. Удивительные вещи о нем рассказывал потом автору будущей книги Петр Романович Перминов.
«Группа партизан встретила Петю в лесу. Паренек сидел у костра и варил суп в солдатской каске. Узнав, с кем он имеет дело, бойко доложил:
— Командир партизанского отряда Петр Зайченко.
Партизаны удивленно переглянулись.
— А где же твой отряд, командир?
— А это я и есть, — без смущения ответил Петр Зайченко.
Оказалось, что он писал и расклеивал по селам листовки, под которыми тоже подписывался: «Командир партизанского отряда Петр Зайченко».
Долго думали партизаны, как поступить с пареньком. Отправить его домой? Но он уже так насолил фашистам, что в деревне его непременно схватят. Решили оставить Петра при отряде».
Вот те, казалось бы, скупые, но совершенно определенные отправные данные, с которых начался авторский поиск. Потом была поездка на родину Петра Зайченко — в село Коленцы, в соседние села, в районный центр Иванков. Постепенно выяснилось, что у Петра было много помощников, таких же, как и он, вездесущих мальчишек. Это и Вася Кириленко, и Коля Даниленко, и Вася Прокопенко. У каждого свой характер, свое увлечение. Вася Прокопенко, например, любил с техникой возиться, радиоприемники мастерить. А Коля Даниленко дни и ночи пропадал на реке, у него и лодка была. Удалось найти и брата Петра — Василия Зайченко, а от него узнать, как протекало детство партизанского разведчика.
Так постепенно вырисовывались события, восстанавливались характеры персонажей, выведенные впоследствии в повести «Мальчишки в солдатских касках». И хотя написана она о тяжелых годах войны и многие мальчишки погибли в борьбе с фашистами, общий ее оптимистический тон несомненен. Повесть обращена к сегодняшним мальчишкам и зовет их к смелости, отваге, упорству в борьбе с трудностями, зовет любить Родину, жить и трудиться ради нее.
И еще об одной новой повести Якова Алексеевича — «Найден на поле боя». Казалось бы, слишком своенравен, слишком бесшабашен ее герой Ваня Зверев. Но вся обстановка, все окружающие его люди так влияют на него, что Ванина неизбывная энергия каждый раз находит правильный путь, и в мальчике крепнут те жизненные устои, которые позволяют ему крепко стоять на ногах, развивают коллективизм, готовность прийти на помощь товарищу, любовь к труду и к людям труда.
От книги к книге растет мастерство писателя, приумножается богатство используемых им красок, привлекательным и ярким становится язык повествования, стиль письма.
И в повести «Найден на поле боя» главной является тема советского патриотизма, тема военной гордости, воинского подвига. Приведу для примера только один эпизод.
Основной герой повести Ваня Зверев встречается с ветераном войны мичманом Паршиным. Мичман рассказывает Ване, что воевал он и на море, и на суше, прошел, можно сказать, огонь и воду и медные трубы. Но вот настала пора увольняться. Куда податься?
«— Я б в Крым поехал, — загорелся Ваня. — Тепло, виноград вволю. Благодать.
— А меня вот сюда потянуло, — качнул головой Валентин Павлович. — Скажешь: чудак.
— Чудак. Ясно, — подтвердил Ваня.
— Это еще разобраться надо, кто чудак, а кто нет, — с обидой отозвался Паршин. — Ты вот недоволен, что мала речка. На середке и с головкой не будет. А для нас, сражавшихся здесь с врагом, она великим подспорьем была, Валюйка-то твоя.
Он задумался, пристально вглядываясь в правый, отлогий берег реки. Молчал и Ваня, понимая, что разговор этот для мичмана не простой и не легкий.
— Так вот, — продолжал Паршин. — Наш батальон морской пехоты зацепился за высотку вон на том берегу. Зацепился крепко. Как ни рвался фашист, не мог перейти реку. Моряки поливали его свинцовым дождем, а тех, кто выбирался на берег, отбрасывали в реку контратаками. Много полегло тут и моих побратимов.
Паршин тяжело опустил на грудь седую голову, с минуту молчал, погруженный в воспоминания.
— Вон видишь обелиск на высоте, — показал он на берег. — Там похоронена только часть наших товарищей. «Черной смертью» прозвали моряков фашисты. И недаром. Они были грозой для врага.
Валентин Павлович подтянул парус, пояснил Ване:
— Давай-ка пристанем к берегу. Поклонимся боевым товарищам.
Они вытащили лодку и молча пошли по лугу к обелиску. На черном мраморе его со всех четырех сторон были высечены имена павших, много фамилий. Валентин Павлович, все так же молча, в угрюмом сосредоточении, опустился на колени и приложился губами к холодному, блестящему на солнце камню.
— Много полегло тут наших товарищей, — повторил он. — Из батальона, считай, не больше взвода осталось. Но враг не прошел.
Тихо шелестели деревья оголившимися ветвями. С каждым порывом ветра отделялись от них пожелтевшие листья и летели, чуть шурша, к кургану и дальше вдоль реки, то поднимаясь вверх, то вновь опускаясь на землю, сердито шелестя, будто хотели рассказать о подвигах героев, но никак не могли обрести дар слова.
— Вот, — показал мичман на небольшую ломаную канавку, петляющую по склону. — Тут проходили наши окопы. Зарылись морячки так, что только вместе с землей можно было нас отсюда выковырнуть. Клятву дали: умрем, а не отступим.
Не впервые слушал Ваня рассказ участника сражений о боях на подступах к Москве, и где-то в этих местах найден был он на поле боя. Его так и подмывало спросить, не известно ли мичману о таком случае. Но он боялся перебить святые для моряка воспоминания неуместным вопросом».
Накрепко врезалась в цепкую мальчишескую память эта встреча. И когда в конце повести мы видим Ваню лейтенантом моряком-подводником, невольно напрашивается мысль: а не Паршин ли зажег в нем эту негасимую искру служения Родине, не от этого ли разговора и не от этой ли встречи повела свою историю его любовь к морю? А ведь кроме этой встречи были еще и другие. Был капитан 1-го ранга запаса Маряхин, который выписан настолько колоритно, что запомнился не только Ване Звереву, а и многим читателям и оставил заметочку в их жизни, была старшая пионервожатая Наташа Орел — дочь моряка, «морячка», как иногда с любовью называли ее. Был Алексей Каганов-Саидов — тоже отзывчивый человек, умеющий повлиять на ребячьи души. Сколько еще людей хороших было — всех не перечесть.
А журналистские тропы вновь выводят писателя на верную цель, помогают найти злободневную, волнующую тему. Для начала в газете появляется информация о походе брянских школьников по местам боев. Потом репортаж о так называемой Таманской мальчишеской дивизии, несколько лет существующей в Брянске. И вот уже в блокноте рождается замысел новой повести «Как быть с мальчишками». И опять разговор пойдет о военно-патриотическом воспитании школьников, об увлекательных походах и поисках, о разгаданных и неразгаданных тайнах, о связях школы с армией. Легли уже на бумагу первые строки будущей повести. Уже живут в воображении писателя ее герои и готовятся участвовать в занимательных приключениях. Уже можно назвать среди них командира Малой Таманской мальчишеской дивизии капитана запаса В. Волчкова и трех друзей мальчишек — Ваню, Сеню и Вову. И конечно же старшую пионервожатую Клаву, получившую прозвище «непобежденный стрелок». Как сложатся судьбы ребят и их взрослых наставников, мы пока не знаем. Да вряд ли знает это и сам автор. Но жизнь их не будет легкой и безоблачной. Трагический случай с хлопцем, утонувшим в реке, многому научит и воспитателей и родителей. Сначала возобладает традиционное в таких случаях мнение: запретить всем купаться. В борьбе родится другое решение и завоюет себе признание: учить ребят плавать. Впрочем, не будем раньше времени раскрывать замыслы писателя.
Скажем лишь одно: книга обещает быть интересной, увлекательной, зовущей нашу молодежь шагать дорогами отцов. Хочется верить и здесь в удачу автора, в победу его творческого метода. Он не отступает от жизненной правды, выписывая героев, стремится сам окунуться в их дела, подышать их воздухом, пожить мальчишескими зорями, мечтами.
С той же журналистской спутницей — записной книжкой — Ершов побывал на Брянщине, где живут герои его будущей книги, где создавалась первая в стране Малая Таманская мальчишеская дивизия.
В Брянском райкоме комсомола Ершову предложили два больших альбома фотографий, в которых отображены первые походы Малой Таманской.
— Альбомы — это хорошо. Я их непременно посмотрю, — сказал Яков Алексеевич. — Но мне хотелось бы вначале повидаться с комдивом и комиссаром.
Беседа с комиссаром дивизии — комсомольским руководителем Колей Синим состоялась в тот же день, а вот командира дивизии Василия Григорьевича Волчкова автору новой книги пришлось ждать три дня. Но зато какая это была встреча! Надо было видеть, с каким любопытством расспрашивал Яков Алексеевич о делах дивизии, ее планах, как пытливо всматривался он в лицо создателя дивизии — бывшего комиссара лыжного батальона Василия Григорьевича Волчкова. Ведь это он будет одним из главных героев новой книги. Надо все запомнить, обо всем узнать, расспросить. Но все ли дает только одна эта встреча? Нет, конечно, этого мало. В душе Ершова живет старая журналистская привычка: всюду побывать, увидеть все своими глазами. И вот к концу беседы Ершов обращается к Волчкову со словами:
— Василий Григорьевич, а нельзя ли мне этим летом побывать с вами в походе?
— Пожалуйста. Будем очень рады.
Серые пытливые глаза Якова Ершова загораются каким-то удивительно радостным, восторженно-счастливым светом. Он, кажется, увидел себя в строю среди ребят, вооруженных деревянными автоматами, шагающим вслед за реставрированным военным броневиком, над которым развевается красное знамя мальчишеской дивизии.
Таким видится он и нам — добрый, скромный Яков Алексеевич Ершов — автор хороших, умных книг для наших замечательных мальчишек и девчонок. И не только для них, но и для взрослых.
О, этот волшебный блокнот — верный спутник и копилка журналиста — чего в нем только нет!
У писателя Анатолия Федоровича Землянского биография короткая, но не простая. На мою просьбу подробнее рассказать о себе он, смущаясь, ответил:
— О себе говорить очень трудно…
— А все же? — настаивал я. — Есть же у вас, как и у каждого человека, биография?
— Есть, конечно… Но в ней нет ничего необычного. Тем более героического. А вас, видимо, эта сторона интересует?
— Эта и все другие стороны вашей довоенной и военной жизни, — не отступал я.
Немного помолчав, Анатолий Землянский с трудом, словно боясь тронуть в самом себе какие-то больные струны, начал говорить тихо, как будто о чем-то страдая и сожалея:
— Посудите сами: на фронте, на переднем крае, не был, хотя в армии служу с войны. Ничего выдающегося не совершил. Просто служу. И немало, тридцатый год в строю. Много, правда, при этом пишу. В свободное, конечно, от службы время, которого, кстати сказать, очень мало. О чем пишу и как пишу — это вы знаете сами. Вот, пожалуй, и все…
Я некоторое время молчу и думаю: да, биография действительно очень короткая.
Позже, от людей, хорошо знавших Землянского в юношеские годы, и другими окольными путями я узнал некоторые подробности и детали биографии этого рядового, но незаурядного журналиста, ставшего теперь известным военным поэтом и прозаиком. Эта биография характерна для многих его сверстников, и мне хочется рассказать ее подробнее.
…Лето 1940 года. На небольшом железнодорожном разъезде между Клинцами и Новозыбковом парнишка сел в вагон. Поезд увозил его с Брянщины в далекий, как казалось юному Толе Землянскому, город Воронеж — в техникум. За плечами у парня была сельская семилетка, а за душой… Что могло быть за душой у безусого юнца? Может быть, немного гордости перед сверстниками (вот, мол, смотрите, уезжаю, покидаю гнездо, хватит, оперился!) да столько же тщательно скрываемой тревоги: дорога, неизвестность, чужой, незнакомый город. Как-то там будет? Все это заглушалось откровенной боязнью: вдруг провалюсь на экзаменах?.. С какими глазами возвращаться домой? Засмеют.
И было еще у парня за душой то, о чем он никому ничего не говорил, — страсть «складывать» стихи. Он имел толстую, подаренную отцом (отнюдь не для писания виршей) тетрадь, наполовину заселенную стихами. Разумеется, пока еще слабыми и наивными.
Колеса бойко и очень мирно отсчитывали километры, но для парня этот мирный счет был фактически уже военным. Юноша ехал навстречу войне, ехал прочь от дома, ехал с душевными надеждами и тревогами, которым менее чем через год суждено было потухнуть и опрокинуться, уступив место великой тревоге — общенародной тревоге войны…
Толя, правда, не сразу понял масштабы той неожиданной и такой жестокой беды. И если бы вдруг свершилось маленькое чудо — нашлась сейчас та общая тетрадь, утерянная в сорок втором вместе с котомкой где-то при переезде из Борисоглебска в Мелекесс, владелец ее, которому ныне уже под пятьдесят, как огнем, обжигался бы строками, написанными по горячим следам первых шагов войны. Обжигался бы их наивностью, их трескучей, шапкозакидательской уверенностью в быстрой победе. Формула «малой кровью, могучим ударом», к сожалению, абстрактная и слишком пропагандистская, все еще жила и производила работу. И, наверное, много, много таких, как этот парень с Брянщины, расшибали тогда об эту формулу свои юношеские надежды.
Из обломков этих надежд и представлений вырастало уже то настоящее, что делало юнцов гражданами и бойцами. Медленно, но верно наполнялись ненавистью и суровостью все резервуары души и сердца.
Во второй тетради, стихи из которой легли позднее на стол Литературного института имени А. М. Горького, парень с Брянщины был уже иным. Вернее, иным было его восприятие войны и жизни в целом. Об этом превращении он скажет почти через двадцать пять лет коротко и недвусмысленно:
Конечно, разбило не сразу. Для этого парню потребовалось многое увидеть, через многое пройти самому. Потом все станет проситься на бумагу — и в публицистические статьи, и в рассказы, и в стихи, и в повести. А пока что память впитывала все, что доводилось видеть.
Первые бомбардировки Воронежа. На всю жизнь осталось перед глазами: полузадымленный выходящий к вокзалу и… падающий угловой дом. Одна его стена чудом удержалась, но вот новый взрыв — и по ней, каменной, но беспомощной, будто побежали сверху вниз черные ручьи-трещины.
Парню все это запомнилось. Наверное, потому, что увиделось впервые. И запомнилось так, что свой первый рассказ он начал с описания этой падающей стены.
Иногда пишущих спрашивают: насколько биографично ваше творчество? Трудный вопрос. Биографичность в произведении писателя конечно же не только присутствует — она попросту естественна.
Другое дело — сознательный ли это процесс? То есть намеренный ли? Подчинен ли он предварительному замыслу, или это не что иное, как стихийное переплетение виденного и пережитого с художественным вымыслом, выливающееся, наконец, в единое целое?
Видел ли парень с Брянщины, как взрывной волной выбросило из дома запеленутого ребенка, чтобы написать об этом стихотворение — «Первый день» (открывшее, кстати сказать, и первую книжку его стихов)?
Да, видел. Это было… Но… не в первый день войны. Это случилось на одной из станций (названия он сейчас не помнит), через которую проходил их эшелон, следовавший в начале июля 1941 года на трудовой фронт.
Жестокая бомбежка. Легкие предвечерние сумерки. Небо подожжено закатом. Один край станции уже горит, второй целехонек, но вот-вот и эти несколько двух-или трехэтажных домов затянет дымом. Ветер как раз со стороны пожара. Но успевает не дым, а новая бомба. С дома слетает крыша, один угол валится, вверх и в стороны летит кирпич, щебень. Все это тонет в пыли, а когда она рассеивается, все, забыв о только что пережитом страхе, бегут к этому страшному месту: среди щебня — запеленутый ребенок. Мертвый, конечно. Из одеяльца — одно изуродованное личико.
Биографично? Да, биографично. Но хронология сдвинута. Всего на полтора десятка дней, но сдвинута. Случайно? Нет. Парень именно с этого момента открыл войну. Открыл ее, образно говоря, как открывают материки. Это был материк Великого Бедствия. И его надо было еще освоить и изучить. Не весь, разумеется, а лишь в той части, где предстояло ступить его ноге.
…11 июля 1941 года. Эшелон прибыл под Ельню. Уже разрушенную. Пешие люди спускаются в пойму Днепра, еще не форсированного врагом. С рассвета дотемна — рытье гигантской извилистой траншеи. Руки в мозолях. Но страшно другое, слухи мозолят душу — немцы рядом. На подступах к Смоленску. Раза по два в день фашистские самолеты «расшвыривают» работающих по всей пойме — так стремительно выпрыгивают люди из траншей и, спасаясь от пулеметных обстрелов, разбегаются по сторонам. Возвращаются и находят перебитые пулями черенки лопат. А рядом стонут раненые, другие, ничком уткнувшись в землю, уже мертвы.
И так каждый день, а то и по нескольку раз в день.
Наконец, уже не слухи — приказ сниматься. В нескольких километрах фашистские танки.
Двое суток непрерывного пешего хода через Коробец до Спас-Деменска. Вперемежку с отступающими войсками, автомашинами, орудиями, танками и всякой другой техникой.
И еще одно незабываемое: при очередном налете вражеской авиации ранило девушку из той бригады, в которой был и парень с Брянщины. Ранение — в грудь. Пуля навылет прошла под соском. Впервые в жизни для парня это обнажение. Святость и кровь… Девчонке не было семнадцати… Несли ее потом несколько километров на самодельных носилках. Жизнь девушки была спасена — это тоже подвиг.
У парня в тетради была начата баллада. «Баллада о девичьем сердце». Нет, не лирика и не публицистика. Философия. Осмысливание корней человеческой жестокости. Баллада по сей день «в работе»…
В Спас-Деменске еще одна жесточайшая, кромешная бомбежка. Объект ее — станция. На станции — один или два товарных состава. Они битком набиты «трудофронтовцами». Парень с Брянщины тоже там. Все надеются, что составы пойдут. На запад уже нет пути, значит, на восток. Куда? Все равно. Лишь бы пошли.
А тут сирена. Следом за ней ноющий гул в небе, а вот и первые пике вражеских стервятников. Короткий свист — и взрыв. Юноше запомнилось из этих минут немногое: разбегающиеся во все стороны люди, страшный (особенно тем, что внезапно оборвался) мужской крик и особенно отчетливо — колебание земли под животом (местом укрытия был кювет). Колебание началось со вздрагиваний. Одно, другое, затем почти ритмичные покачивания. Позже узнал, что это один на другой легли два бомбовых захода…
Оставшиеся в живых «трудофронтовцы» были вывезены на нескольких машинах в Москву.
Всю дорогу парню не верилось: неужели в Москву?.. Поверил, когда приехали.
И вот она — столица. Впервые в жизни! Красная площадь!.. Кремль! Бой курантов… А над всем этим опять же война: на площади Свердлова — сбитый фашистский самолет. Рядом — поставленная «на попа» невзорвавшаяся бомба… И бомбежки. Зрелище было скорее впечатляющим, чем страшным. Вой, а точнее треск ревущих вверху зенитных снарядов, и ломаный, качающийся лес гигантских световых столбов…
Еще вокзалы, забитые эвакоэшелонами, снующие взад-вперед люди — военные и гражданские. Все гудит, как в улье.
И опять память впитывала, впитывала, впитывала. А потом поглощенное ею начинало проситься в слово, в строку, в строфу. Но чем больше Землянский увлекался литературой, тем сильнее чувствовал недостаток образования. Поэтому он охотно пошел в военное училище, куда его направили в разгар войны; оттуда, по специальному отбору, он попадает в Московский военный институт иностранных языков.
Но все же свой творческий путь Землянский по-настоящему начал лишь в Литературном институте имени А. М. Горького, где он учился заочно.
Во время учебы в Литературном институте Анатолий Землянский впервые потянулся к рассказу. Увлекся, и как-то так получилось, что прозаическая книжка вышла раньше поэтической.
Произошло это в 1962 году, через двадцать один год после начала войны. Этот маленький сборник рассказов был назван автором весьма лирично: «Струны чистого звона». Без поэзии и здесь не обошлось.
Учеба в литературном, этом единственном в мире институте была приобретением новых взглядов на жизнь, на литературу. Много значили и критические замечания требовательных и влюбленных в свое дело преподавателей…
Но творческая нить свивалась по-своему. И где-то на ней вдруг начал завязываться узелок покрепче: то был узелок поэзии. Об этом стоит сказать подробнее.
Первая поэма — о трудной жизни, безграничной любви и… предательстве. Писалась она долго и скрупулезно. С приступами надежды и пессимизма. Поэма разрослась. Более тысячи строк. После долгих колебаний решился показать поэту Василию Федорову. «И вот, — вспоминает Землянский, — неожиданный, запомнившийся на всю жизнь утренний звонок на службу: «Говорит Федоров. Прочитал вашу поэму. Понравилась. Надо встретиться…»
Называлась поэма «Искры из кремня».
Поэта Василия Дмитриевича Федорова Землянский не видел никогда, но знал его по поэмам и стихам. Даже, будучи еще, кажется, в Архангельске, переписал из «Литературной газеты» себе в записную книжку его маленькое стихотворение, поразившее объемностью смысла и философской образностью:
Встреча и дальнейшие творческие контакты с Василием Федоровым были для начинающего поэта еще одним литинститутом. Маленьким, но значительным. Большой мастер стиха, тонкий лирик и философ, Василий Федоров удивительно щедр в своих учительских отдачах. И метод его — не давить авторитетом, а убеждать. До сих пор Землянский хранит его краткие, бережные по отношению к автору и удивительно тонкие пометки на полях поэмы, а затем и на рукописи, которую он рекомендовал для издания. И звучали стихи, как струны нежной и чудодейственной скрипки. Вот послушайте:
Поэма «Искры из кремня» была опубликована в журнале «Молодая гвардия» (№ 2 за 1962 г.), но очень сокращенной и сильно от этого пострадавшей. Сейчас она автором переработана и называется «Алая гвоздика».
— Это было началом, которое воодушевило меня обратиться в центральное издательство, — говорит Землянский. — Им был Воениздат. Здесь вышла моя книжка рассказов «Майское эхо», за ней в 1964 году сборник стихов «Это живет во мне», в 1966 году — книга рассказов и маленьких повестей «После града», а затем, через три года, книга поэм «Мелодия века». С благодарностью вспоминаю чуткость, внимательность, с какою здесь отнеслись ко мне и моему творчеству. Не боясь преувеличений, скажу: здесь из меня, журналиста, сделали литератора. Это было настоящей практикой после всех и всяческих институтских теорий.
Позднее у Землянского вышли новые поэтические сборники: «Верю, люблю, тревожусь» («Молодая гвардия»), «Колыбель» («Московский рабочий»), «Мелодии века» (Воениздат), о чем речь впереди.
Каковы книги Землянского? О чем они?
На вопросы ответить не легко. Книг уже много. И немало в них тем, проблем, размышлений о судьбах человеческих. Если же говорить просто о тематическом преобладании, то это, бесспорно, война. Люди войны. А еще точнее, зло войны. И дано все это с большой точностью и психологической глубиной. Страдания, горести, переживания и радости людей — все пропущено через сердце автора.
Эти стихи из первой поэтической книги Землянского. Теперь они входят в двухтомную антологию военно-патриотических произведений советских поэтов «Великая Отечественная», выпущенную издательством «Художественная литература» в 1970 году.
— Я уже говорил, что на фронте не был, вернее, не участвовал в боях, — как бы оправдываясь и явно о чем-то сожалея, доверительно сообщает Землянский. — Но мне кажется, что когда я пишу, я чувствую войну — всю. И тыл и фронт. Самонадеянно? Может быть. Но не скрою, мне доставила большую радость фраза в небольшой внутренней рецензии на один из рассказов, в котором действие происходит в бою. Рецензент невзначай, мимоходом, как бы и не допуская мысли, что может ошибиться, обронил: «Чувствуется, автор сам все видел и пережил…» Я радовался, разумеется, не причислению меня к людям, бывшим на переднем крае, а только тому факту, что так достоверно прозвучало написанное мной.
Радость естественная и понятная каждому творческому человеку. Тем более, что Землянский знает войну, знает не по книгам. Пережил многие ужасы и страдания. Меня не удивляют поэтому слова Павла Железнова, сказанные им в предисловии к сборнику стихов «Это живет во мне»:
«В книге Анатолия Землянского, человека, прошедшего через войну, много стихов о любви и природе, стихов, полных нежности и душевного тепла… Нет, он не забыл ужасов войны… «Это живет во мне», — говорит он с первых страниц своей книги. Он помнит обезумевшую молодую мать, никого не подпускавшую к убитому младенцу; помнит бойца, написавшего кровью на партийном билете: «Умрем, но не отступим». Сильное впечатление в разделе «Память» оставляет глубокосимволичный образ седой вербы без сердцевины, вербы, склонившейся над щебнем рухнувшего дома:
Ничто не забыто. Все живет в памяти солдата. А больше всего помнит он долгожданный день нашей великой победы:
Поэт горячо любит свою Родину и люто ненавидит иностранных поработителей, кости которых не принимает русская земля:
И о чем бы поэт ни писал, память каждый раз возвращает его к дням войны. Долго она будет еще напоминать о себе: ее результаты видны везде и всюду. Ее костлявая рука дотянулась почти до каждого дома. До каждой семьи. До каждого человека. Потому она и незабываема, хотя со дня ее окончания минуло уже более четверти века.
За это время родилось и сформировалось новое поколение людей. Оно ежегодно пополняет ряды армии, и флота. Вот и лирический герой поэта призван на службу воинскую. Уже в свой первый день солдатский он загрустил по дому. К нему подходит ротный и как-то попросту кладет руку на плечо:
Кто-то из критиков справедливо заметил, что у каждого поэта есть те самые несколько строк, которые выражают суть всей его поэзии, выявляя ее отличительное и самобытное. Такие строки есть и у Анатолия Землянского. В сборнике «Колыбель» автор пишет:
Эта мысль о бдительности и постоянной боевой готовности более кратко и образно выражена в маленьком стихотворении «Готовность». В нем восемь строк, но каждая — словно заряд большой мощности.
Вообще тема готовности и в военно-прикладном значении этого слова, и особенно в смысле внутренней, духовной готовности советского человека к подвигу присутствует в творчестве Землянского постоянно. Этим проникнуты его повести и рассказы, это кладет он и в основу ряда своих поэм, которые, кстати сказать, вышли недавно отдельным изданием. Получилась идейно и художественно цельная книга. Именно книга поэм. Единая, скрепленная общностью замысла и словно бы «сошнурованная» тематически итожащими каждую поэму сонетными окончаниями. Называется книга, как мы уже говорили, «Мелодии века». Небольшое вступление к ней раскрывает суть названия:
Но полностью суть книги раскрывается, конечно, в самих поэмах, читая которые мы слышим в громовой музыке «крутого Двадцатого» его заглавные мелодии. Это Октябрь с его мужеством и человечностью, это сыновняя любовь к родной земле и красота этой земли, это, наконец, наш прорыв в космос… А красной нитью через все — опять же готовность. Постоянная готовность нашего человека к подвигу во имя жизни, как это происходит, например, в заключающей «Мелодии века» небольшой «Поэме о земном».
Сюжет ее прост, но драматичен.
Герой поэмы — Степан, фронтовик. Он прошел пол-Европы. Много видел. Много пережил. Когда отгремели последние залпы, вернулся в колхоз. Земляки радостно встретили его. Обласкали. Особенно трогательной была встреча с женой Аннушкой. Настрадалась она. Истомилась. И Степан измучился телом и душой, истосковался по мирному труду. Смело берется он за всякое дело, и всякое дело спорится в его руках. Он рад человеческому счастью.
Точными и образными словами поэт передает чувства солдата, его преданность к родному краю и земле русской, пишет о радости возвращенной любви, хотя у солдата «на груди живого места нету». Ласково и нежно думает Степан о жене своей, маленькой и худенькой Аннушке, которая в долгом ожидании мужа перенесла неслыханные житейские тяготы и невзгоды:
Храбрый солдат находил теперь упоение в труде. Он радовался каждому своему успеху и добрым делам односельчан. Радовался всему живому, новому, утверждающему жизнь. «Ранью уходил Степан с подворка, и его чуть схожая с лицом фронтовая пахла гимнастерка не окопной сырью, а пыльцой…» Останавливался. Замирал. Колосья в пальцах растирал табачно-желтых. Вокруг дымилась нежно-золоченая пыль цветения.
Шли дни. Хлеба поспевали. Зерна ржи и пшеницы делались молочно-восковыми. Тучи тенью тянулись над полями:
Зима пришла. За ней — весна. И снова лето… Степана назначают бригадиром. Работы и забот больше. Но Степан вроде посвежел, стал ладнее. «Сидит Анюта, глаз не сводит с медальных планок полустертых, с его лица, с него всего, почти воскресшего из мертвых». А тут новая радость: Анюта отправлена в родильный дом. Скоро у Степана будет ребенок, которого он очень ждет. Вот уже няни в белых халатах уводят Анюту. На крыльце она остановилась. Обернулась. Кивнула головой: все, мол, будет хорошо. И она ушла. Ушла, а он остался. Как столб стоит. Замер. Как во сне, боится пальцем шевельнуть: «Должна она еще в окне — ему так кажется — мелькнуть». Хочется ему еще раз взглянуть на свою любимую.
Возбужденный и радостный, он возвращается обратно. По пути домой встречает группу детишек. Они идут балкой в школу. И вдруг остановились. Сгрудились. Склонились над какой-то находкой.
Раздался взрыв, и перестало биться сердце мужественного человека. Солдата, прошедшего всю войну, сотни раз глядевшего смерти в глаза. Враги гибли от его силы и ловкости. А он всегда выходил победителем. И вот его нет. Он погиб, спасая «чужих» ребят, не увидев своего ребенка. Мужественный, смелый, благородный поступок! Так могут поступать только настоящие советские люди.
Мы подробно остановились на «Поэме о земном» неспроста. В этом произведении отчетливо виден сам автор: его позиция, манера письма, стиль, его любовь к родной земле, к богатой и неповторимой русской природе. А самое главное, герой поэмы сродни лирическому герою всех поэтических и прозаических книг Анатолия Землянского.
Внимательно изучая прозу Землянского, нельзя не заметить его, если так можно выразиться, тягу к психологизму, к глубокому психологическому анализу душевных движений персонажей. В поэзии же преобладают лирико-философские размышления. Любит он также живописать природу, восхищаться ее неповторимыми красотами. Все это, вместе взятое, создает социальный и лирико-пейзажный колорит, делает стихи содержательными и звонкими.
Гражданственность, боевитость и высокое литературное мастерство — вот то главное, что отличает творчество Анатолия Землянского. И не случайно, что его проза и поэзия находят добрые отзывы читателей и прессы.
«Проза А. Землянского точна, реалистична. Природа и вещи подчинены у него одной цели — обрисовке светлых человеческих характеров».
«В повести «После града» развенчивается несостоятельность идейных и нравственных позиций «искателей новых идеалов». Причем делается это не навязчиво, не в лоб, а психологически тонко, художественно обоснованно… Автор умеет на небольшой «площади» столкнуть и проявить противоборствующие идеи, человеческие характеры».
«…С большой задушевностью, взволнованностью поэт рассказывает о том, что его волнует, радует, вызывает в нем негодование. Здесь и воспоминание о войне, и раздумья о жизни, и рассказ о родных местах, о природе, о любви… Ему удается проникнуть в тайники природы, с подкупающей искренностью рассказать о ее вечной жизни…».
У Анатолия Землянского сильнее всего живет чистота правды, чистота нерушимой веры в священные идеалы нашей Родины. И не оттого ли так убежденно звучат строки, не ясностью ли светлого и неподкупного взгляда на мир куются, порой поднимаясь до афоризмов, стихи, посвященные не только большим гражданским проблемам и памяти войны, но и строки любви: «Любовь бессмертна — мненье мудреца. Но гибнет, праведная, в полмгновенья от ядовитого прикосновенья подлеца».
Поэт по-сыновнему предан матери-Родине и всей своей жизнью благодарен ей. В сборнике «Колыбель», например, образ России зримо проходит через все стихи. Это поэтическая повесть о современниках, о людях нашего поколения — мужественных, честных, закаленных в боях и походах. С яркими жизненными образами советских патриотов встречается читатель и в книге поэм «Мелодии века». Перед его взором встает любимая Родина и люди, самоотверженно за нее борющиеся, не щадя ни сил, ни жизни.
«Книга, — писала газета «Красная звезда» в августе 1970 года, — всегда часть биографии поэта и времени. Именно это хотелось бы подчеркнуть, познакомившись с двумя новыми книгами военного поэта Анатолия Землянского. Они органичны в своем тематическом единстве и в мастерстве исполнения… Глубоко прочувствованное лирическим героем понимание и своего долга, и всех последствий огневого удара по врагу во имя счастья и любви на прекрасной нашей земле обостряют его зрение и слух, делают его необыкновенно чутким к миру природы. И потому доступно ему увидеть и услышать в этом мире много своего и по-своему…»
Хочется особо сказать о поэме «Обнимаю памятью», которая посвящена временам года. В ней автор поэтически сильно и образно говорит о том, что человек всегда прекрасен, если он идет на гражданский подвиг во имя счастья людей. Только такой человек способен воспринять красоту родной земли.
«Все в «Колыбели» подчинено мысли воспеть красоту и благородство человека, прошедшего войну и сохранившего способность любить жизнь и видеть прекрасное вокруг себя… В стихах сквозит нежность солдата, делая книгу понятной и нужной не только для сверстников поэта, но и для тех поколений, что разминулись с войной на дорогах времени и только по малым и большим книгам могут судить о ней».
Имя Анатолия Землянского, как справедливо отмечала «Литературная Россия» в 1970 году, не принадлежит к тем именам, что то и дело называются в критических обозрениях и статьях. Тем не менее голос поэта явственно пробивается сквозь стихотворную разноголосицу, а созданное им свидетельствует о своем несомненном праве на жизнь в поэзии.
«В произведениях А. Землянского, — писала, в частности, газета, — многим из которых свойственна философская углубленность, стремление к познанию истинного смысла времени, мы находим раздумья о звездных пространствах и о земных тревогах и радостях, повествование о героических и трагических судьбах людей, о преданности Родине, России… Костер поэзии А. Землянского заметен и притягателен, мимо него нельзя пройти, не почувствовав тепла».
Следует особо отметить, что о ратных и трудовых делах земли русской автор повествует не как сторонний наблюдатель, а как активный созидатель и творец всего того, чем замечательна наша Советская страна. Кипучая жизнь поэта предопределила реализм книг А. Землянского. Каждой строкой он выступает защитником Родины, поборником мира на земле.
Статистика пока не располагает сведениями о возрастном составе участников Великой Отечественной войны. Но одно совершенно очевидно, что удар фашизма в равной мере приняло на себя и молодое поколение Страны Советов, рожденное Октябрем. Детство рабочих и крестьянских парней было опалено порохом гражданской войны. У них, как и у Советской власти, было все в жизни первым — нэп, индустриализация, ликвидация кулачества, коллективизация сельского хозяйства, ударничество, школы ФЗУ, рабфаки, вузы…
Им, молодым, отдавали свои знания учителя старой школы, мастеровые, профессура, перешедшая на сторону революции и посвятившая себя тому, чтобы создать свою, советскую интеллигенцию.
Фашистское нашествие было для молодых людей покушением на Советскую власть, которая была их собственной плотью и кровью. Они дрались с врагом, не щадя жизни, дрались по зову своего сердца. Они обладали неисчерпаемым зарядом идейной прочности, стойкости, которую не могли поколебать ни фашистская пропаганда, ни зверства гитлеровских выкормышей, ни их бронированные полчища.
Тот, о ком я пишу, как и многие его сверстники, вырос в рабочей среде. В семье было восемь душ. Его братишки и сестренки хорошо знали, что такое голод и нужда, знали, что только честный труд на благо Родины — высшее призвание нового человека, воспитанного Ленинским комсомолом, Коммунистической партией.
Детство Жени Петрова было опалено суровыми годами гражданской войны. Вместе со своим закадычным другом Шурой Ивановым он часто ходил к северному семафору. У того загадочного семафора на станции Няндома, расположенной на полпути между Вологдой и Архангельском, высились причудливые холмы. Северный склон их был опоясан окопами, а перед ними — колючая проволока в несколько рядов. «Смотри, брюхо не распори», — предупреждал друга Шура. И с гордостью рассказывал: «Батя мой говорил, что в восемнадцатом, девятнадцатом и двадцатом годах, когда мы с тобой еще и пешком под стол не ходили, вон там, за Няндомой-речкой, за один городишко дрались наши не на живот, а на смерть».
Из рассказов отцов и старших братьев узнали ребята, что к концу 1918 года фронт противника в районе Шенкурска сильно вдавался выступом в расположение наших красных частей. Интервенты рвались на соединение с Колчаком. Пристально следил за обстановкой на этом северо-двинском участке фронта Владимир Ильич Ленин. По его указанию прибыл в Няндому из Петрограда Железный батальон в составе четырехсот бойцов да роты рабочих Рождественского района Питера. Из резерва Красной Армии двинулись под Шенкурск десять полевых пушек и тяжелые орудия с крейсера «Рюрик».
В январе 1919 года в сорокаградусный мороз вся Няндома провожала войска, уходящие на штурм Шенкурска. Не помогли интервентам ни окопы с проволочными заграждениями, ни пулеметные гнезда, ни тяжелая артиллерия. Красные войска захватили пятнадцать орудий, пять тысяч снарядов, две тысячи винтовок, шестьдесят пулеметов, три миллиона патронов…
Через рассказы старших укрепились в детском сознании имена командиров и героев гражданской войны на Севере: командующего Северо-Восточным фронтом М. Кедрова, военкома Н. Кузьмина, командира полка, а затем бригады И. Уборевича и многих других.
И какие это были люди! Ребятам очень хотелось быть похожими на них. Позже, из книг, они узнали, что Николай Николаевич Кузьмин с 1903 года в партии. Окончил гимназию и университет. Математик и медик. Сидел в царских тюрьмах. Бывал в Италии.
Это он, Кузьмин, посылал в девятнадцатом году телеграмму Ленину:
«Спешу порадовать победами наших войск на далеком Севере. 14 октября после 3-х дневного пехотного и артиллерийского боя под умелым руководством комбрига Уборевича наши малочисленные части взяли, благодаря глубокому обходу, хорошо укрепленную деревню Сельцо, на левом берегу Северной Двины, и, само собой, пал неприступный городок на правом берегу, покинутый в панике англо-американскими войсками, несмотря на полученное ночью подкрепление в 500 штыков».
В феврале 1920 года Архангельск стал советским. Эта победа была рапортом бойцов Севера IX съезду нашей партии.
Слушали ребята разговоры матерей о том, как в гражданскую войну они правдами и неправдами добирались к Белому морю за солью, терпели надругательства от чужеземных солдат; о том, как в одной деревеньке на Онеге читали им вслух письмо американского офицера. Будто бы богатая Америка пришлет крестьянам России муку и что угодно, если они, русские мужики, не будут поддерживать большевиков, а не то разговор короткий. Будто бы Америка разбила Германию, а Россию-то им уничтожить ничего не стоит.
И думали ребята: хоть бы скорее подрасти, чтобы показать, как говорят старшие, кузькину мать той самой Америке!
…А тот скорбный день 1924 года ребята запомнили навсегда.
Январь принес морозы. Густыми узорами заплыли двойные рамы в окнах, припудрились инеем дверные косяки. Над крышами с утра до вечера поднимались стрелы сизых дымов, уносящих в бездонное небо домашнее тепло. В темный, звенящий от стужи вечер тревожно заголосил гудок паровозного депо. А на следующее утро над крылечками домов железнодорожного поселка повисли красные с трауром флаги. Горе словно носилось в воздухе: умер Владимир Ильич Ленин. Суровые, с каменными лицами отец и старшие братья Евгения спозаранку уходили к станкам: работали с самозабвением, не одну смену, будто мстили невидимому врагу, отнявшему у них самое дорогое — Ленина, вождя, учителя и друга всех угнетенных и обездоленных.
Сестренки выполняли домашние задания. С обложки учебника смотрел на них человек с добрым сердцем. Он даже на бумажном листочке был живым, и, казалось, слышался его мягкий отеческий голос: «Учитесь, дети, учитесь! Впереди у вас большие дела».
В тот год ребята пошли в школу. Они любили забираться на горы теплого шлака и с высоты наблюдать за тем, что делается у паровозного депо — этого рабочего царства. Все, что они видели: и корпуса, вытянувшиеся полукругом, и ниточки рельсов, расходящиеся веером в разные стороны, — все это было народное достояние. С замиранием сердца следили они, как паровозы, вернувшиеся из рейса, тихо-тихо вползали на тележку поворотного круга. А потом эти паровозы в клубах пара быстро сходили с тележки и скрывались за массивными воротами депо.
Часами, затаив дыхание, смотрели ребята за тем, как крутились трансмиссии в механическом цехе, как вырывался из трубы котельной пар и пел, наверное, на всю вселенную. Слушали, как заливисто играл гудок, обладающий какой-то магической силой. Он поднимал рабочий люд с постелей, извещал об обеденном перерыве, отпускал в конце смены домой. И не было у ребят выше мечты, чем поскорее побывать под крышей депо, где трудились их отцы и братья.
Вскоре мечта сбылась. После окончания школы ФЗУ наступила первая рабочая смена. Женя Петров и Шура Иванов меняли тормозные колодки на старых, поизносившихся паровозах, которые ласково называли «овечками». Мелькали их фамилии в стенной газете. Доброе слово слышали они о себе по радио.
…Лежали в комодах вырезанные из многотиражки заметки о передовиках соревнования. На паровозах, отремонтированных подростками, устанавливались рекорды скоростного вождения поездов. Что ни день, на привокзальной платформе проводились митинги. Героев-машинистов встречали цветами под звуки духового оркестра. На домах красовались портреты отличившихся. К дверям многих квартир, как мемориальные доски, были прибиты щиты: «Здесь живет лучший машинист СССР».
Накануне семнадцатой годовщины Октября, когда и ребятам исполнилось по семнадцать, в клубе состоялось торжественное собрание. После доклада отличившихся в труде под туш вызывали на сцену. Председательствующий громко и отчетливо называл имя, отчество и фамилию. Дошла очередь до старого мастерового Ивана Васильевича и его напарника — Жени Петрова. Вот он толкает Женю в бок: вставай, мол! А коленки предательски дрожат. Хватит ли сил преодолеть несколько ступенек и подняться на подмосток? Как набраться смелости, как посмотреть в глаза людям, которые знали тебя конопатым, босоногим, а теперь не в шутку, а всерьез вызывают на сцену аплодисментами?
Иван Васильевич как-то неловко, угловато смахивает кулаком слезу и глухим голосом бросает в зал:
— Спасибо, товарищи, за доверие. За такое, если надо, и горы свернем!
И вот в руках у Евгения Петрова первая премия: бобриковое пальто, синее с переливом.
Отныне, как и Иван Васильевич, он — ударник!
Часто Евгений выпускал у себя в цехе стенгазету «Промывка». Не знал, не гадал он, что она, эта «Промывка», круто повернет его судьбу. Робкие шаги в многотиражке. И жадное желание познать тайны родного языка…
Потом комвуз, Государственный институт журналистики и литературный кружок, которым руководил старый профессор. — друг Вячеслава Шишкова.
В один из вечеров в гости к литкружковцам приехал сам Вячеслав Яковлевич Шишков. Начал с шутки:
— Уважаемый профессор присвоил мне звание шефа-консультанта вашего кружка. Пусть будет так. Люблю иметь дело с молодыми. И отказать в просьбе профессора не могу. У нас с ним старая дружба. Немалую помощь оказал мне в работе над «Угрюм-рекой», помогает создавать и «Пугачева». Вам, молодые люди, очень повезло. В добрые руки вы попали.
Почти хором прозвучал один и тот же вопрос:
— Как нам научиться писать?
— Рецептов давать не умею. Да их в нашем деле и не может быть…
Вячеслав Яковлевич в тот же вечер говорил о том, что писателю необходимо индивидуальное своеобразие, свое лицо, о том, что штамп, шаблон, стандарт — злейшие враги всякого искусства. Что главное в творчестве — правдивое изображение жизни, смелая выдумка, зрительное, образное слово. Будьте беспощадны к себе!
…Зима 1939 года пришла рано — снежная, суровая, злая. Неву и каналы сковало льдом. В небе ни облачка. В звенящем воздухе необычно резко звучали сигналы «эмок», звуки трамваев.
Вокруг свирепствовала стужа. Казалось, что где-то близко сгущаются тучи и вот-вот грянет гром. Первым разрядом неурочной грозы стало короткое известие: на финской границе совершена провокация…
Это совсем рядом. Выходит, что беда подкатилась к порогу нашего дома. В мирную жизнь людей пришло необычное слово: «Война!»
А через год бывшие студенты надели красноармейские шинели. Они совершали многокилометровые марши, ползали до остервенения по-пластунски, хорошо познали суворовское правило: «Тяжело в учении — легко в бою».
Не испытав тягот солдатской службы, не поймешь сердце бойца, не будешь его верным товарищем и другом. Об этом не раз потом думалось Евгению Александровичу Петрову в грядущих боях и походах.
Великая Отечественная война началась для курсанта Евгения Петрова необычно. Ему только что вручили письмо, в котором жена сообщала о рождении сына. Товарищи по учебе плотным кольцом окружили молодого отца, стали горячо поздравлять его, драть уши, качать: терпи, мол, коль заимел наследника… А закадычный друг Колька Франчук крикнул на всю казарму:
— Сегодня, слава богу, воскресенье. Отметим такое дело, папаша!
«Эти слова Коли перебил горн, — писал позже Е. А. Петров. — Над палаточным городком, раскинувшимся на обрывистом берегу Даугавы, тревожно бился сигнал, сигнал тревоги.
К этим звукам мы привыкли. Без них не обходилась ни одна июльская ночь. Поднимались быстро, без суеты, действовали почти автоматически: на ощупь находили сапоги, ремни, подсумки, саперные лопаты, мчались к стойкам с оружием. Кто брал винтовку, кто изготовлял к походному маршу станковые пулеметы. Проходили считанные минуты. И вот наше военно-политическое училище уже в строю.
Так было и на этот раз. Только недоумевали: «Воскресенье, и вдруг тревога?»
Привычные отрывистые команды: «Равняйсь! Смирно! Направо! Шагом, марш!»
Тот же Франчук закричал:
— Погоняют, как вчера, до первого привала и обратно. Не пропадать же завтраку. Тем более, что сегодня, кажется, вместо чая какао. Чувствуется, как ароматом тянет из столовой…»
Но колонна продолжала ускоренно двигаться вперед. Вот и знакомый поворот. Здесь обычно останавливались. Но никакой команды почему-то не подается. Похоже, что не учебный, а настоящий форсированный марш.
Солнце набрало силу. Палит без пощады. Повлажнели гимнастерки, на спинах ребят проступила соль. Как награды, ждали вечера.
В хуторах и на пригородных станциях странные картины. У ворот, в подъездах домов — толпы молчаливых, встревоженных людей. В окнах — любопытные лица. Старухи уголками платков утирают повлажневшие глаза.
Колонна шла к Риге, где находилось училище. Курсанты недоумевали: только что обосновались в летних лагерях, корчевали пни, посыпали песком дорожки, натягивали палатки. А тут вновь городские квартиры.
На подступах к городу колонна остановилась. Перед строем комиссар училища объявил о вероломном нападении фашистской Германии…
Обо всем этом по-журналистски спокойно, без надрыва и громких, бьющих на эффект фраз рассказал Евгений Александрович Петров в своей книге «Второй эшелон» (издательство «Знание»), выпущенной в 1970 году.
Рассказал о начале Великой Отечественной войны, о четырехлетней, полной опасности и лишений корреспондентской жизни, о работе многочисленных представителей армейского и дивизионного тыла, которые именовались тогда людьми второго эшелона.
Простота, непосредственность и бесхитростность изложения событий, их абсолютная достоверность и правдивость, предельная, я бы сказал, спрессованность фактов, непосредственным свидетелем и участником многих из которых был сам автор, делают эту книгу интересной и содержательной. В ней повествуется о советских воинах, которые не дрогнули в первые месяцы войны, о том, как обретали они воинскую силу и мудрость в больших и малых делах солдатских. С подкупающей искренностью и достоверностью автор рассказывает о своих боевых друзьях — писателях, журналистах, наборщиках, печатниках. О работниках полевой почты, тех, кто приносил в окопы весточки от родных и близких. О шоферах, доставлявших на фронт боеприпасы и питание. О тех, кто оказывал медицинскую помощь раненым. Словом, о всех, кто был верным другом и помощником воинов в их страдном деле. Как и сам автор, все они трудились день и ночь, в будни и праздники, без выходных, ежечасно ощущая дыхание боя и своим посильным трудом влияя на его исход. Эти люди умели бить врага в обороне и в наступлении. Они перенесли горечь утрат, познали радость успеха, радость победы.
С первого и до последнего дня войны Евгений Петров находился на фронте — сначала рядовым корреспондентом газеты 11-й армии «Знамя Советов», а с 1944 года возглавил редакцию дивизионной газеты «Советский патриот» — самую близкую к солдатам переднего края. По собственному опыту знаю, что фронтовые газетчики были весьма сведущими в боевых делах людьми, к их мнению прислушивались, с ними считались различные категории командного и политического состава. Такая была уж у них работа. Больше и чаще других встречались они с непосредственными участниками боевых операций, глубоко изучали эти операции, анализировали и сопоставляли факты, прежде чем передать эти материалы в свои органы печати. И не раз бывало так, что в один и тот же день корреспондент завтракал в штабе дивизии, обедал на командном пункте полка, а ужинал где-то в роте, вместе с солдатами переднего края. А иногда и вообще оставался без ужина. Таких людей на фронте было не так уж много, и к ним, этим «счастливчикам», как раз и принадлежал Евгений Петров.
«Мы, корреспонденты, — чистосердечно признавался он, — по правде сказать, гонялись в поисках отважных ребят. Однажды я добрался до одной такой батареи. Решил, как говорят, с ходу брать быка за рога, начал расспрашивать, выпытывать боевые эпизоды. Но меня вежливо остановили:
«Завтракал?»
«Нет».
«Тогда жди. Освободится котелок — испробуешь нашей каши, гречки со свининой. Язык проглотишь!»
Пришел черед, и повар отвалил полный черпак. Петров достал из кармана алюминиевую ложку с обмотанным черенком, попробовал горячую кашу. Торопился. Да где там! Каша почти не убывала. Вкусна, да больно горяча.
В этот момент наблюдатель доложил:
— Справа немецкие танки!
— Менять позицию! — приказал командир батареи.
Черепашками, почти бесшумно подкатились к пушкам тягачи на гусеничном ходу. К кухне прирулила полуторка. Никакой суеты. Хладнокровно и деловито.
Корреспондент так и продолжал стоять с дымящимся котелком, не зная, куда податься.
— Становись на крыло, — крикнул ему водитель полуторки. — На новом месте доешь. Не пропадать же добру!
К этому эпизоду относишься с полным доверием. Автор, как всегда, ничего не говорит о себе, о своем участии во внезапно разыгравшемся бое, но мы знаем, что корреспонденты в таких случаях не оставались в стороне. Четыре дня гудела земля под ногами воинов. Части 11-й армии, принявшие первые бои на литовской границе, отбросили гитлеровцев на сорок километров. Враг не ожидал контрудара советских войск. И это его так ошеломило, что 19 июля он вынужден был прекратить наступление и перейти на этом участке к обороне. Тогда же Евгений Петров отметил в своем блокноте:
«Исхожена вдоль и поперек земля под Старой Руссой. «Исхожена», пожалуй, не то слово. Газетчики вместе с солдатами ползали по-пластунски, перебирались через трясины, окапывались. Старыми знакомыми стали отдельные кустики, пригорки, ручейки».
И это далеко не все. Фронтовики знают, что было еще множество неудобств и всяческих военных неприятностей. Не раз корреспонденты попадали под бомбежки и ожесточенные обстрелы врага, месили непролазную грязь, мужественно переносили жару, дожди и морозы, держали оборонительные рубежи и оголенные фланги, ходили вместе с бойцами в атаки, дозоры, разведки, устраивали снайперские засады…
И так изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год — всю войну.
Как офицер и журналист, Евгений Петров был участником наступательных боев в первые месяцы войны, в районе озера Ильмень и окружения 16-й немецкой армии в начале 1942 года под Демянском. Тогда, по самым скромным подсчетам, в «котел» угодило около семидесяти тысяч гитлеровцев, захвачено сотни орудий, автомашин и другой техники. Журналист был среди тех, кто с боем врывался в города и села Белоруссии. Как освободитель он вошел в братскую Польшу, штурмовал логово врага… Множество боев, сотни и тысячи километров страдного пути — все пройдено, пережито и изведано.
Евгений Александрович с полным правом утверждает, что слово на фронте было таким же оружием, как и винтовка. Оно зажигало ненавистью сердца солдат, поднимало их в атаку, разило врага. Слово в то же время согревало людей, помогало им в трудные дни.
«Однажды редакция решила дать передовую статью о том, что солдат должен беречь себя, — вспоминает Евгений Александрович. — В ней, в частности, говорилось: выиграть бой, победить может тот, кто не жалеет пота, чтобы вырыть окоп, соорудить хорошее укрытие. Очередной номер газеты открывался броской, крупно набранной строчкой: «Люби лопату».
Через некоторое время начали поступать отклики. Командиры подразделений говорили нам; корреспондентам:
— Деловая статья, вслух читали. Крепко подействовала. Даже лентяи за лопату взялись.
Невозможно, конечно, подсчитать, какое количество солдатских жизней сберегла эта газетная передовица. А сколько их было, подобных статей? Газетные строчки стреляли по врагу, и мы, журналисты, не жалели сил, чтобы наш огонь был наиболее точным».
Но, разумеется, не все журналисты на фронте в одинаковой степени везли тяжелый корреспондентский воз. Творческий состав своей редакции Евгений Петров шутя делит на «батраков» и «писательскую гвардию» Писатели выступали с рассказами, очерками, стихами. Ставили на страницах газеты проблемные вопросы и решали их художественными средствами.
«Батраками» же назывались те корреспонденты, которые то и дело совершали походы на передовую — к пехотинцам и артиллеристам, к саперам и минометчикам.
«Часто мы и ели из котелков вместе с солдатами, и спали среди них на полу землянок, и отбивали вражеские атаки вместе с теми, о ком писали потом свои заметки и очерки.
Снаряжение у «батраков» нехитрое: револьвер системы «наган», противогазная сумка, набитая записными книжками и сухарями. Карманы шинели оттянуты патронами и гранатами. Их минимум две: одна для врага, другая, на крайний случай, для себя…
Некоторые наши корреспонденты имели фотоаппараты — то были «батраки» высшего класса».
В книгах Евгения Петрова убедительно показано, что фронтовые корреспонденты постоянно находились в поиске: искали новые интересные материалы, новых героев, новые формы подачи. Их корреспонденции не только призывали к смелым и решительным действиям, но и учили побеждать врага малой кровью. Журналисты находили бывалых воинов, имеющих личный опыт боев за отдельные строения и улицы городов, в лесах и болотах, на песчаной и гористой местности, и организовывали от их имени материалы: «Газетными строками мы вели разговор с воинами».
Журналисты ежедневно были не столько «на колесах», сколько на собственных ногах. Отдыхали накоротке. Спали в кабинах грузовых машин, на подводах, в блиндажах, укрывались шинелями и плащ-палатками. Они мерили землю своими ногами, двигались вместе с пехотой. Корреспондент, по мнению Петрова, — это прежде всего чернорабочий, способный раскрыть суть солдатского подвига, заметить мелочи, из которых складывается воинское мастерство, увидеть технологию боя, проведенного умным командиром.
Работники дивизионной газеты, возглавляемой Евгением Александровичем Петровым, непрерывно совершали вылазки на передовую, были свидетелями и участниками многих боевых дел и каждый раз привозили в газету интересные материалы о подвигах своих однополчан. В тот же день эти материалы попадали на страницы газеты, и весь личный состав частей и подразделений узнавал имена новых героев.
Точно и коротко, как когда-то делал он это в своей дивизионной газете, описывает Евгений Александрович одну из многих атак.
«19 ноября — мощное контрнаступление под Сталинградом. Не смолкает канонада и у нас. Не забыть одного боя морской пехоты.
Под Старой Руссой есть деревня Пустынка. Она несколько раз переходила из рук в руки…
Потом Пустынка снова оказалась в руках немцев. Все постройки сгорели. Остался, как мы говорили тогда, «населенный пункт на карте».
Пустынка. Отсюда, как с маяка, хорошо просматривалась местность. Высотка вклинивалась в нашу оборону. От рассвета до заката немцы не давали поднять головы. Зимой, весной и летом атаки не приносили успеха. Не помогала и техника. Танки и самоходные орудия даже при сильном морозе проваливались в болото.
В конце ноября стояла уже настоящая зима. Уснули стройные сосны, припудренные инеем. Из землянок штыками поднимались струйки дыма. Медленно разливалась по небу холодная заря. Безоблачный небосклон не предвещал ничего доброго. Хорошая видимость — помощник для вражеских наблюдателей и воздушных разведчиков.
Утром 23 ноября из-за леса ухнули наши орудия. Канонада нарастала. Похоже, что началась еще одна внушительная артиллерийская подготовка. Но для чего? Солдаты в окопах сидели в шинелях и ватниках, ушанки завязаны под подбородок. В такой одежде рукой пошевелить трудно, не то что наступать.
Нет, на этот раз пехота осталась на своих местах, Выступали моряки. Они выстроились в прифронтовом лесу за первой линией наших окопов. Ребята стояли в бушлатах, с автоматами и ручными пулеметами. В центре — матрос с развернутым Красным знаменем.
Снаряды еще густо ложились на немецкие позиции, а цепь моряков рванулась вперед. Парни легко, пружинисто перепрыгнули через наши окопы, преодолели нейтральную полосу и исчезли в дыму. Снаряды рвались теперь в глубине вражеской обороны. Ухо различало треск автоматов и взрывы гранат.
После грохота наступила тишина. Чем кончилась дерзкая эта атака? Успех или поражение? Медленно рассеивался дым. В просвете на высоте алело знамя.
Пустынка — не Сталинград. Но мужество везде ценится одинаково».
Выразительно рассказывает Евгений Александрович о работе своих товарищей по перу — рядовых газетчиках Александре Калинаеве, Николае Янтикове, Ваграме Апресяне, Сереже Аракчееве, Семене Аипове, Михаиле Строкове, Николае Лисуне и других. Они частенько совершали походы на передовую, по душам говорили там с солдатами в окопах и траншеях о их житье-бытье, узнавали о тех, кто совершал вылазки в тыл врага, подробно расспрашивали снайперов и саперов и, вернувшись в редакцию, «выкладывали» все это на газетные страницы, которые в тот же день в свежем номере или листовке попадали в окопы. Запоминались и передавались из уст в уста стихотворные шапки: «У победы суровый закон, он проверен в жестоких боях: побеждает тот, кто духом силен, кому в битвах неведом страх».
Евгений Петров стремится сказать доброе слово о каждом своем побратиме:
«Горячий бой, но после него выдается минута, когда солдату особенно хочется шутки, острого слова. Зная об этом, Сергей Аракчеев взялся вести в газете поэтический раздел «Будни Кости Русакова, по профессии стрелка». Русакову присвоили звание сержанта, и свалились на него тысячи забот. И повел Сергей своего Русакова в атаки, в схватки с танками, в разведку, в вылазки за «языками». Не было, пожалуй, в нашей дивизии бойца, который не знал и не любил бы этого отважного и веселого сержанта. Костя Русаков представлялся иногда реальным человеком даже нам, его создателям.
Сергей Аракчеев, казалось, мыслил стихами. Он не мог обойтись без рифмы даже тогда, когда газета ставила перед бойцами задачи, далекие от всякой поэзии».
Особенно тепло отзывается Петров о тех, кто работал непосредственно в редакции и походной типографии и обеспечивал выпуск газеты, — наборщиках, печатниках, корректорах, цинкографах, радистах, шоферах… Вот лишь один штрих из жизни дивизионщиков:
«Ночью стучала наша печатная машина, росла стопа пахнущих типографской краской листков, двое корреспондентов мотались по передовой, на попутных возвращались в редакцию и тут же при свете каганца усаживались за работу, только перья скрипели.
— Эх, есть классный заголовочек! — кричит старшина Иван Казаков.
На него шикали:
— Тише, люди спят!
Но какой там сон, в пяти километрах — окопы. Стены подрагивают от глухих орудийных раскатов, в тишине доносилась пулеметная дробь, и небо на западе вспыхивало желтоватым заревом».
В таких условиях выпускалась многотиражная солдатская газета. Но еще в более тяжелом положении находились ее сотрудники, когда они попадали на передовую, в самое пекло боя. Их не баловали наградами, так как их непосредственные начальники не всегда точно знали, где и чем занимаются их подчиненные. Чаще всего корреспонденты довольствовались солдатской похвалой, идущей в их адрес. А такое случалось нередко.
Нельзя не порадоваться и тем удачным находкам и точным деталям, которые выгодно отличают книги Евгения Петрова от других им подобных по жанру и теме. Он умел видеть на войне то, что многие не видели, хотя неоднократно сталкивались с теми или иными явлениями. Я, например, неоднократно бывал под бомбежками врага, но нигде ни слова об этом не написал. Да и вряд ли смог бы это сделать с такой точностью. Не могу удержаться, чтобы не процитировать это место из книги «Второй эшелон» Евгения Петрова:
«Утром на горизонте появился немецкий разведчик. «Костыль» то плыл, то зависал. На земле было пустынно: все движение замерло с появлением самолета, и в этот момент какая-то запоздалая машина пересекала линию фронта как раз в том месте, где ночью прошли наши войска. «Костыль» настороженно бросился вниз, словно коршун пронесся над дорогой. Наш ухарь-шофер спешил в немецкий тыл, к лесу, где укрылась его часть. «Костыль» исчез. И, конечно же, бомбардировщики с черной свастикой не заставили себя ждать.
Небольшой участок леса воздушные пираты разбили на квадраты. Действовали педантично и размеренно. От машин с черной свастикой то и дело отделялись черные точки. Свист бомб переходил в сатанинский гул. Взрыв следовал за взрывом. Люди не успели окопаться, они укрывались в ложбинках, пластом лежали в зарослях кустарника. Казалось, что бомбы летят прямо в нас. Еще секунда — и смерть!
Я повернулся на спину. Так было спокойнее. По крайней мере можно отличить «свою» бомбу от «чужой».
Освободившись от крепления, бомбы опережали машину и стремительно, как к магниту, неслись к земле. Одна из них оказалась «нашей». Мы почти оглохли, полузасыпанные земляной крошкой и ветками».
Обе книги — «Второй эшелон» и «Служба слова» — плод зрелого и яркого журналистского творчества Евгения Александровича Петрова. Он смог довольно полно и интересно рассказать о подвижническом труде своих коллег на фронте, воспеть их нелегкое занятие, сумел, что называется, показать их в деле: то главное, как, преодолевая трудности и ошибки, учась и обогащаясь опытом, шли газетчики к желанной победе. Шли через белорусские леса и болота, трясину и топи, о которых работник «дивизионки» Сергей Аракчеев образно писал:
Евгений Александрович Петров воскресил в нашей памяти многие важные моменты и эпизоды войны, создал запоминающиеся портреты людей — солдат, сержантов и офицеров — главных творцов нашей великой победы над фашизмом. Через их судьбы, через повседневные фронтовые дела и подвиги автор как бы изнутри раскрыл благородство души советского человека в наиболее тяжкие дни военных испытаний.
В упомянутых книгах Евгения Петрова идут как бы две параллельные линии: одна — описание боевых операций и подвигов советских людей, свидетелями и летописцами которых были фронтовые корреспонденты, вторая — показ боевой работы самих газетчиков, деятельность редакционного коллектива в самых различных ситуациях, рассказ о многих интересных журналистских поисках и находках, о методах, характере и стиле фронтовой журналистики. И все это объединено, скреплено строгой и точной достоверностью описываемых событий.
Военные газетчики делали на фронте все для того, чтобы помогать своей родной Советской Армии. В этом была их главная гуманная миссия…
Я выхватил из памяти страницы детства и юности моих друзей-журналистов, чтобы еще раз подчеркнуть: поколение ровесников Октября не «лаптем щи хлебало», как хотят это представить некоторые ретивые литераторы. Ровесники Октября были на уровне своего века. Они знали радость познания мира, познания революционной теории, познания огромного культурного наследия человечества. Они зачитывались произведениями, дневниками и письмами Льва Толстого и Жан-Жака Руссо, Антона Чехова и Оноре де Бальзака, Максима Горького и Ромена Роллана. Они слушали музыку Мусоргского и Чайковского, Верди и Легара. Знали о полотнах Рафаэля и Микеланджело, Тициана и Рубенса. В жизнь их вошли творения Рублева и Грека, Рокотова и Воронихина, Кипренского и Казакова, Росси и Брюллова, Перова и Крамского.
И все это дала им Советская власть, справедливее которой нет на земле. За ней — будущее. За ней — победа!
И еще об одном хочется сказать. Проявляя хорошие знания фронтовой обстановки и особенностей различных служб тыла, Евгений Петров, фигурально говоря, без выстрелов успешно совершает атаки и без атак занимает города, добывает победу. И в этом, я бы сказал, весь смысл деятельности «вторых эшелонов» на войне, в том числе и работы фронтовой печати. С этой задачей вполне справился ровесник Октября Евгений Александрович Петров, автор правдивых, поучительных и сердечных книг, боевой и страстный журналист славного газетного сословия.
Дмитрий Григорьевич Сергиевич, как и многие другие прозаики, начинал со стихов. Сохранились его довоенные стихотворения, некоторые из них были опубликованы в областной газете «Большевик Полесья» (бывш. Полесская область, БССР), где писатель в ту пору работал корреспондентом отдела сельской жизни, а затем кустовым корреспондентом.
…Началась Великая Отечественная война. Боец маршевой роты Дмитрий Сергиевич шагает в боевом строю со своими товарищами и говорит о них с горячей любовью:
Чувство локтя, боевого товарищества и солдатской дружбы отразится затем во многих его стихах, написанных на фронте.
…Где-то на подходе к Тихвину воинский эшелон встречается с другим эшелоном, везущим эвакуированных детей Ленинграда. Встреча эта оставила неизгладимое впечатление в сердцах бойцов. Ехали из города-фронта маленькие граждане страны, пережившие гибель своих матерей и отцов, братьев и сестер. Печальные, выплаканные до сухого лихорадочного блеска глаза, ни тени улыбки на бледных, изможденных личиках. Закипали яростью и местью сердца бойцов.
пишет Дмитрий Сергиевич в стихотворении «Глаза детей».
Встретившись лицом к лицу с врагом, Дмитрий Сергиевич показывает в действиях солдат главное, что ведет их в бой против ненавистных фашистских захватчиков, — горячее чувство советского патриотизма. Появляются новые стихи, зарисовки, очерки. Они публикуются в дивизионной газете «Вперед, за Родину!» и в армейской газете «В решающий бой».
Быт переднего края — землянки, печурки, котелки с закипающим чаем, тут же на колышках сохнущие портянки; работа переднего края — несение боевых дежурств, выходы в засады, стрельба прямой наводкой наших пушкарей по дзотам противника; люди переднего края: стрелки, снайперы, артиллеристы, саперы, связисты — все это и многое другое привлекает внимание Дмитрия Сергиевича. Он пишет о боевой жизни своих друзей. Он, боец переднего края, живет той же самой жизнью: стоит на посту, выходит в «секреты», а когда начинается наступление — идет вместе с другими в атаку, словом, делает всю многообразную работу войны.
Дмитрий Сергиевич делает это не только оружием бойца, но и своим пером. Его стихи берет на вооружение дивизионный ансамбль песни и пляски, их читают и декламируют на вечерах в минуты затишья. Дмитрий Сергиевич пишет о героях полка, дивизии — разведчиках Павле Судареве и Александре Власенко, пулеметчиках Петре Сафонове и Петре Игнатюке, снайперах Николае Русенко и Иване Сыроватском, стрелках Михаиле Кирпиченко и Хусаите Хасанове, связистах Алексее Чаплыгине и Владимире Бойцове, медсестрах Полине Клиновой и Валентине Барановой и о многих-многих других.
Читатели дивизионной газеты «Вперед, за Родину!» отмечали, что в стихах Дмитрия Сергиевича выражаются их думы и настроения, их чувства и помыслы. Они с удовольствием читали строки, полные веры в грядущую победу:
Осенью 1943 года 285-я стрелковая дивизия, в одном из полков которой воевал Дмитрий Сергиевич, отмечала свое двухлетие.
В дивизионном клубе, после торжественной части, должен быть концерт. Были приглашены бойцы от всех частей и подразделений. Пригласили и старшего сержанта Дмитрия Сергиевича. Но случилось так, что он поотстал от своей группы, а «зал» — огромный дощатый сарай — уже был переполнен. Сергиевича не пускали. А ему так хотелось попасть на концерт — ведь там должны были читаться его стихи! Он стоял растерянный, в толпе таких же невезучих, как и он сам, не смея сказать о том, что не кто-нибудь, а начальник клуба старший лейтенант Калинин приглашал его лично на концерт. К счастью, поблизости оказался комендант штаба дивизии капитан Ястребов — раньше он был в том же самом полку, что и Сергиевич, и хорошо знал его. У капитана были действительно ястребиные глаза — все он видел, все замечал, а на дворе уже густилась темь. Он подошел к стоявшему у входа лейтенанту и сказал, указывая на Сергиевича:
— Старшего сержанта пропустить! Он пишет стихи за всю дивизию!
Так и сказал, на одесский манер: «за всю дивизию».
Сергиевич поблагодарил капитана и прошел в зал, где уже начиналось представление.
Это было первое, так сказать, солдатское признание стихов Дмитрия Сергиевича, и в качестве награды — свободный проход на концерт.
В октябре того же 1943 года Дмитрий Сергиевич становится штатным сотрудником дивизионной газеты «Вперед, за Родину!»
«Теперь в поле моего зрения, — вспоминает писатель, — предстали все части и подразделения дивизии. Но больше всего я любил бывать в своем, 1015-м стрелковом полку, где меня знали и я хорошо знал многих солдат, сержантов, офицеров. Я писал корреспонденции, зарисовки, очерки, стихи о боевых делах, о подвигах воинов-героев. С полками дивизии прошел по дорогам древней Новгородщины и Псковщины, по хуторам и селениям Латвии. А потом были Литва, Польша, Германия, Чехословакия, Австрия. С передовыми частями дивизии дошел до Праги».
За годы войны Дмитрий Сергиевич написал немало стихотворений.
Я спрашиваю писателя: не было ли попытки собрать фронтовые стихи воедино, издать их отдельным сборником?
— Нет, не было, — скромно отвечает Дмитрий Сергиевич.
…Чем дальше уходим мы от огненных лет войны, тем ценнее становится каждая строка, написанная именно в ту пору. Пусть они шероховаты, эти строки, но они рождались сразу, как слова у человека с поющей, возвышенной душой, они — отблеск и отзвук того грозного времени, тех неимоверных, суровых испытаний.
Я начал разговор о творчестве Дмитрия Григорьевича с его военных стихов. Подводя итог сделанному писателем за шестьдесят лет жизни, было бы несправедливым сбрасывать со счетов его фронтовые стихи только на том основании, что они не были изданы отдельным сборником, что они похоронены в архивных комплектах дивизионных, армейских и фронтовых газет. В свое время они жили славной боевой жизнью и делали нужное для победы дело.
После войны Дмитрий Сергиевич находился в войсках, размещенных в Австрии. Послевоенная австрийская действительность послужила ему материалом для написания первой большой прозаической книги — «На голубом Дунае». Он писал о том, что видел своими глазами. Вопросы послевоенного устройства в Австрийской Республике были не безразличны для воинов, которые проливали кровь за ее освобождение от фашистских захватчиков. Естественно, что Дмитрий Сергиевич обратился к теме, которая волновала его и его боевых друзей: по какому пути пойдет Австрия? Ведь они несли там службу, они отвечали и за это. Повесть написана по горячим следам событий — в 1947 году.
Мне довелось в то время тоже служить в Вене и работать вместе с Дмитрием Григорьевичем в одной газете. Перечитывая ныне его повесть, я как бы снова возвращаюсь к той поре. Отчетливо вижу горестные следы, оставленные войной, — полуразрушенные, обгоревшие остовы многоэтажных зданий, непроходимые завалы руин на улицах, взорванные мосты на Дунае и на канале. Я вижу и жителей столицы, прежде всего трудовой народ Вены. С радостью встречает он своих освободителей — воинов Советской Армии.
Самые лучшие надежды связывает с приходом советских войск один из главных персонажей повести — рабочий Антон Линцер. С нетерпением ждет возвращения из концентрационного лагеря своего мужа-антифашиста простая австрийская женщина Марта Марек.
Антон Линцер и беспартийный рабочий Людвиг Марек прошли трудную школу жизни, они принимали активное участие в революционных выступлениях пролетариата. Бывшего социалиста Линцера и беспартийного Марека измена правящих кругов Австрии, капитуляция этих кругов перед фашистской Германией в первое время выбили из жизненной колеи, ошеломили, а затем установившийся режим произвола и насилия начисто отстранил от активной борьбы. Однако внутренне они никогда не соглашались с фашистскими порядками, с гитлеризмом, с войной против Советского Союза.
Как родных братьев и своих освободителей, встретили они приход в свою страну советских воинов.
Но в стране были и другие силы. В первые дни освобождения австрийской столицы тревогой и страхом объят домовладелец Ганке, в лице которого в повести представлена городская буржуазия. Активно сотрудничавший с врагом, он притаился в ожидании «лучших» дней. Бежал на запад граф Шотенгамль, владелец обширных земельных угодий, с тем, чтобы оттуда с помощью гитлеровских последышей вроде бывшего эсэсовца Алоиса Винклера и других вести наступление на то новое, что поднималось в освобожденной стране.
Новое поднималось с трудом. Если простые люди, рабочие и крестьяне, рассчитывали на быстрые демократические преобразования, то буржуазия лелеяла надежды на утверждение старых, капиталистических порядков, видя свою главную опору в лице американского империализма.
Истинные патриоты — трудовой люд Австрии — знают, кто их друг и кто враг. Выражая мысли и чувства всех честных австрийцев, один из героев повести, коммунист Ярош, говорит на собрании в железнодорожных мастерских:
«— Фашистские изверги, отступая под ударами Советской Армии, заминировали лучшие здания города… Они взрывали мосты, разрушали памятники нашей многовековой культуры. Героическим подвигом советских солдат был спасен главный мост через Дунай. Советские саперы сняли в городе шестьдесят тысяч мин, оставленных фашистскими варварами. И за это короткое время, менее чем за год, благодаря помощи русских восстановлены мосты, железнодорожный транспорт, электросеть, газопровод. Вы знаете, что в течение всего года русские оказывали и оказывают нам значительную продовольственную помощь… Ничего не жалеет Советская Армия, чтобы поддержать трудовое население Вены!..»
В основе повести «На голубом Дунае» лежит острый социальный конфликт. Значительное место занимает в ней тема пробуждения и роста классовой сознательности. Так, в прошлом беспартийный рабочий, каменщик Людвиг Марек, пройдя через суровые годы войны, начинает понимать действительность, четко различать друзей и врагов своего народа. Все это закономерно приводит его в ряды коммунистической партии.
Еще более сложную эволюцию переживает его друг Антон Линцер. Иллюзии правосоциалистического толка долго заслоняют ему истинную сущность происходящих в стране событий. Нужно было время, острые политические споры с Мареком, правдивое слово коммуниста Яроша, наконец, несчастье в семье — трагическая гибель дочери Польди, которой бы не было, если бы жизнь в стране пошла по-другому, — чтобы Антон понял фальшивость лозунгов лидеров правосоциалистической партии и через колебания и внутреннюю борьбу поставил крест на своих прошлых заблуждениях и навсегда перешел в ряды коммунистов.
В этой своей первой повести Дмитрий Сергиевич выявил свойственную ему одаренность рассказчика: книга, в которой ставится и разрешается много больших и сложных вопросов, читается легко, с увлечением. Писатель добивается этого тем, что в повести мы встречаем не «тезисные» образы и мотивы, которые информируют нас о положении в стране в первый послевоенный год, а живых людей с их радостями и горестями. Читателя волнует трагическая судьба талантливой танцовщицы Польди, глубоко трогает неудачная любовь ее сестры Юлии. Мы встречаем в произведении острые в сюжетном понимании сцены, например, посещение Польди и Луизой дома Ганке, встреча после многолетней разлуки Эрвина и Польди, сцена задержания Эрвином машины с товарами, предназначенными для черного рынка, и др.
Эту повесть Дмитрия Сергиевича приветливо и доброжелательно встретили и читатели и критика. Известный украинский литературовед Леонид Новиченко в своем докладе на совещании молодых писателей Украины в ноябре 1955 года дал ей положительную оценку, а другой украинский критик — Василий Фащенко писал в своей рецензии:
«Повесть «На голубом Дунае» свидетельствует о том, что появился способный прозаик, которому, как и всякому писателю, по словам А. Н. Толстого, надо расти вместе со своим искусством, вместе с народом, которого он изображает, с героями, над которыми работает, — иными словами, не отставать от требований жизни».
Дальнейшее творчество Дмитрия Сергиевича красноречиво говорит о том, что писатель прислушался к доброму пожеланию, и действительно, от книги к книге растет его литературное мастерство, более ощутимыми, более зримыми, что называется, во плоти, со всем своим человеческим, со своими характерами и страстями, становятся его герои.
Последовавшие за первой повестью «На голубом Дунае» новые книги писателя — «Первый бой», «Мы служим Родине», «Приват из юности» и «Начало легенды» по своей тематике однородны. Это повести и рассказы о минувшей войне, о мирных буднях советских воинов, об их почетной и ответственной службе за рубежом родной страны. Среди этих произведений следует остановиться на повести «Первый бой», выдержавшей несколько изданий. В ней автор показал несгибаемую стойкость советских воинов в бою с врагом. Командир отделения сержант Полозов, рядовые бойцы Шелонин, Аткин, Глинский, снайпер Вера Смолина, санитар Ивушкин, командир роты младший лейтенант Харченко — все они мужественно и храбро отражают яростный натиск врага, а затем с полным сознанием своего воинского и гражданского долга сами идут в атаку и наносят противнику ощутимый урон, сбив его с занимаемых позиций.
А для молодого бойца Леонида Шелонина это был первый бой, первая встреча с врагом.
«Еще ни разу не испытанное чувство боевого накала наполнило душу Шелонина… Раненый, бледный, почти обессилевший, со жгучей болью в руке, все равно он страшен врагу».
Вызывает горячие симпатии читателей другой герой повести — сержант Полозов, в прошлом лесник Заонежья, участник гражданской войны. В тяжелые для Родины дни, на пятидесятом году своей жизни, он вступает в партию коммунистов. Бывалый воин смотрит далеко вперед и в «тумане неудач» видит светлый; праздник победы. Это человек сильной, несгибаемой воли. Он любит жизнь и потому презирает смерть.
Но в семье, как говорят, не без урода. Проявил трусость в бою солдат Глеб Тонцов. Это эгоист и циник. Для него главное в жизни — «уютненькие» ресторанчики с «зеркальными потолками», «прехорошенькие официантки». Тонцов чернит честных людей, обвиняя их в том, что они притворяются, говоря о своей любви к родной земле, к женщине, о творческом труде на благо Родины. На замечание Шелонина: «Ну и циник ты, Глеб!» — Тонцов с вызывающей откровенностью заявляет:
«Разве я один такой!.. Может быть, и ты такой, только прячешь все это про себя, а я не хочу прятаться — каков есть, таков и хорошо!»
«Философия» Глеба Тонцова убога и примитивна. Но он с удивительной настойчивостью и последовательностью руководствуется ею в жизни. Солдат Глинский метко определяет Глеба как одного из тех людей, которые считают, что «ось земли проходит если не по их телу, то где-то поблизости — все должно вращаться вокруг них». Тонцов ничего и никого не видит, кроме себя. В роте все относятся к нему настороженно, так как в этом шумном, внешне красивом и общительном человеке каждый чувствует нечто наигранное, лживое, опасное. В трудную минуту, в бою с врагом, когда жалкий трус только тем и занят, что спасает собственную шкуру, «философия» звериного себялюбия закономерно приводит его к бесславной гибели.
Не навязчиво, а всем ходом повествования Дмитрий Сергиевич подводит читателя к пониманию того, что люди с мелкой, эгоистичной душонкой не способны на подвиг.
Чувством ответственности за судьбу родной земли проникнуты герои «Рассказа об одной любви». Вот батальонный фельдшер Нина Ковалева. Ей надоело сопровождать маршевые роты на фронт — она пришла на передний край.
И пожилой солдат Наум Стратонович Черемисов, рыбак с Ильмень-озера, и сержант Александр Лихолетов, командир группы разведчиков, и сержант-связист Бачурин, и начальник разведки полка капитан Ярынич, и другие герои рассказа считают, что они должны «быть на самом переднем крае, под самым носом у врага, и бить его смертным боем». Именно такие люди ценою своей крови, а подчас и жизни добывали победу, освобождали родную землю от фашистских захватчиков.
К первым месяцам Великой Отечественной войны относит нас рассказ «Начало легенды». Гитлеровцы надругались над материнскими чувствами простой советской женщины Ефросинии Криницкой. На ее глазах они расстреляли фотографии сыновей, ушедших сражаться на фронт, обесчестили дочь Марисю. И вот глубокой ночью ее дом и подворье, забитые пьяной солдатней, машинами и боеприпасами, вдруг запылали со всех сторон. Так мать и дочь отомстили ненавистным врагам, а затем ушли к партизанам.
Рассказ звучит как живое воспоминание человека, прошедшего сквозь огонь войны, о своих мужественных современниках, защищавших честь и независимость своей Родины. Рассказчику, посетившему родные места, в шуме сосен мнится «полыханье давно угасших пожаров, приглушенные стоны и рыдания, тяжелая поступь идущих на битву», он видит отважных советских людей, стойких и непоколебимых в борьбе с врагом. Это простой, невыдуманный, можно сказать, списанный с натуры, рассказ. Достоинство его в жизненной достоверности.
Так, вслед за автором читатель становится свидетелем и участником живой связи времен. Именно с этого мы начали разговор о творчестве Дмитрия Сергиевича. Эту активную преемственность, это наследование лучших человеческих чувств и героических деяний отцов и дедов новыми и новыми поколениями советских людей мы видим и в других произведениях писателя. И сам читатель, приобщаясь к его творчеству, сознает себя продолжателем великого и святого дела защиты Родины, активным строителем ее новой, коммунистической жизни.
Тесное родство героев войны и наших современников, преемственность боевых и патриотических традиций Дмитрий Сергиевич стремится подчеркнуть и во многих других своих рассказах. Они выражены в форме повествования и ведутся правдиво от лица участников событий. Даже само появление, например, рассказа «Одна ночь» обусловлено заботой донести правду ныне живущим. Солдату не удалось разыскать родных своего друга Тихона Рогова, чтобы сообщить им о героической гибели бойца. И вот он пишет о нем рассказ, который, может быть, прочтут мать и сестренка Рогова и узнают о нем светлую правду.
И в названных рассказах о войне, и во многих других Дмитрий Сергиевич убедительно раскрывает высокие морально-боевые качества советских людей.
К циклу рассказов о войне, о боях, которые велись на территории родной страны, когда Советская Армия изгоняла фашистских захватчиков, тесно примыкает другой цикл рассказов Дмитрия Сергиевича — об освободительной миссии советских воинов.
Наша армия вышла на территории Польши, Чехословакии, Венгрии и других братских нам стран. Советский воин четко видит и понимает свою благородную задачу — освободить трудовой народ порабощенных фашизмом государств.
Много было водных и иных рубежей на боевом пути простого украинского парня-разведчика Дениса Подоляна. И вот Денис и его друзья подошли к очередному рубежу — перед ними катит на север свою сдержанную мощь полноводная река (рассказ «Висла, река польская»). А на другом берегу притаились гитлеровцы.
Разведчики получили задачу найти место, удобное для переправы и высадки войск и техники на вражеском берегу. Денис Подолян и его товарищи темной ночью блестяще справляются с поставленной задачей, но в неравном бою по захвату плацдарма Подолян погибает смертью героя.
«Подоляна похоронили на высоком берегу Вислы. На могиле поставили пирамиду с пятиугольной звездочкой, вырезанной полковыми умельцами из плексигласа. Звездочка ослепительно блестела на солнце и была далеко видна, особенно с правого, низинного берега. И все, кто шел вперед, долго наблюдали ее немеркнущее голубоватое мерцание».
А вот другой рассказ этого же цикла — «Привет из юности». Бывший воин-радист, а ныне доцент университета слушает на студенческом вечере выступление венгерской девушки, и ему кажется, что эта та самая девочка, внучка старого венгра, который двадцать лет назад помог советским воинам взорвать мост, чтобы отрезать путь отступления гитлеровцам… Девушка оказывается совсем другой, но все равно она так много напомнила бывшему фронтовику, словно принесла привет из его боевой юности. Привет и светлую правду новой жизни своей родины: она, дочь бедного крестьянина, который при хортистском режиме влачил полуголодное существование, ныне учится в советском вузе.
Особенной теплотой веет от упомянутых рассказов Дмитрия Сергиевича, посвященных интернациональному долгу советских воинов. Для писателя эта тема особенно близка, глубоко им прочувствована. Вместе с войсками действующей армии он участвовал в освобождении ряда стран Европы от фашистского ига, был свидетелем того, с какой великой радостью встречали здесь люди своих спасителей — советских воинов. Нет нужды подробно останавливаться на каждом рассказе этого цикла. И в «Друге», и в «Венчании в Поможанах», и в «Счастливой звезде», и в других рассказах мы встречаемся с людьми истинного благородства, высокой гуманности — воинами Советской Армии, освободителями и верными друзьями угнетенных фашизмом народов.
Окончилась война, наступили желанные, завоеванные ценою крови и неимоверных испытаний дни мира. Мир нужно сберечь. Это не менее трудная и сложная задача, чем его завоевание. Уже в повести «На голубом Дунае» Сергиевич очень зримо и убедительно показал нам фашистских недобитков, которые только о том и думают, чтобы «все начать сначала». К ней, к этой повести, тематически примыкает третий цикл рассказов писателя — о службе советских воинов за рубежом родной страны. Почти каждым из них автор напоминает нам: в мире неспокойно, империалисты готовят новые авантюры. Они всеми путями стремятся разведать наши военные секреты, и поэтому будьте бдительны на каждом шагу.
В этом отношении очень актуален рассказ «Спасибо, товарищ» — небольшой психологический этюд о размышлениях сержанта Болотина, встретившего в поезде подозрительного человека и помогшего венгерским властям задержать его. Подозрения сержанта были не напрасны — задержанный оказался агентом иностранной разведки.
Рассказ «Чутье» тоже посвящен теме бдительности советского солдата.
Творческой манере Дмитрия Сергиевича свойственно глубокое проникновение в характеры героев, в их психологию. Писатель словно бы дает возможность читателю заглянуть в солдатское сердце, увидеть его тайны. И действительно, прочитывая страницу за страницей книг Дмитрия Григорьевича, мы узнаем сердце нашего солдата — большое, горячее, беспокойное. Для друзей оно доброе, открытое, для врагов — суровое, полное жгучей ненависти.
Рассказы третьего цикла — «Кузнец не боится дыма», «Чудо над каналом» и «Прощание с Веной» относят нас к тому времени, когда наши войска, после окончания войны, находились в Австрии, когда одним фактом пребывания их на территории этой страны вселялись надежды на перемены к лучшему в сердца простых австрийцев, надежды на демократические преобразования. Писатель показывает чуткость и внимание советских солдат и офицеров к местному населению, их доброжелательность и братскую помощь.
О действительном событии — трагическом случае, происшедшем в Вене в 1949 году, повествуется в рассказе «Чудо над каналом». Протянув стальной канат над Дунайским каналом, вблизи кинотеатра «Урания», безработный цирковой артист Эйземан с шестнадцатилетней дочерью на плечах проходит с берега на берег, балансируя длинным шестом.
Советские воины, наблюдавшие это зрелище, возмущены до глубины души.
«— Как можно допускать подобное? — спросил я полицейского.
Тот улыбнулся:
— С законной стороны здесь полный порядок. Артист уплатил налоги. Он волен зарабатывать деньги, как ему хочется».
Обессиленный опасным, напряженным трудом, артист потерял равновесие и упал. Он разбился вместе с дочерью о камни гранитной набережной.
Такова «свобода» капиталистического мира.
Особенно большой — четвертый цикл рассказов Сергиевича посвящен мирным будням советских воинов, их боевой учебе, росту воинского мастерства. Для этого цикла характерно то, что писатель не ищет каких-то неожиданных, замысловатых сюжетов. Напротив, он заставляет действовать своих героев в самых обычных, хорошо знакомых читателю обстоятельствах. Но ведь в этом и заключается искусство настоящего писателя: уметь в будничном, казалось бы, много раз виденном нами явлении подметить типичное, характерное для нашего времени и рассказать о нем так, чтобы мы не остались равнодушными.
Вот рассказ «Горячий денек». Природа будто спит. Голубое небо, ясное и чистое. Невесомые застывшие облака. А под голубым куполом неба — беспокойный солдатский труд. Мы знакомимся с рядовым Мурашовым, с его мыслями, мечтами, делами, отношением к воинской службе, к жизни.
Рядовой Мурашов служит в отделении сержанта Андрея Тимошина. Они земляки. Это обстоятельство настроило Мурашова на своеобразный лад. Он считает, что ему все дозволено. И вдруг Тимошин за недобросовестную работу по закреплению и маскировке линии связи объявляет Мурашову выговор перед строем.
Целая буря противоречивых чувств в душе солдата. «Что случилось с Андреем? Для отвода глаз, что ли, выговор он дал?»
На примере одного учебного дня писатель хорошо показывает, как под влиянием командира отделения и товарищей Мурашов приходит к правильному пониманию солдатской дружбы.
Из-за небрежности Мурашова дважды срывалась работа телефонной линии. Но если в первый раз солдат не видел в этом большой беды, то во второй сам вызвался исправить повреждение во время грозы. Связист, не раздумывая, входит в клокочущий поток. Вода сбивает его с ног, но солдат выбирается на противоположный крутой берег оврага и устраняет разрыв. Читатель вместе с Мурашовым радуется этому, а главное — тому новому, что проявилось в характере солдата: верному пониманию товарищества, дружбы, принципиальной, честной, откровенной.
В другом рассказе — «Ветер в степи» писатель знакомит нас с молодым, еще не обстрелянным солдатом Запорожченко, с его впечатлениями о первых тактических учениях. Многое для воина еще непонятно в новой и трудной для него обстановке. Слегка строптивый и недоверчивый по характеру, новичок не может быстро разобраться в окружающих его людях. Но со временем он начинает их понимать и верить в товарищескую помощь. Именно товарищеская поддержка в боевой учебе, крепкая рука рядом шагающего друга помогают молодому воину обрести уверенность в своих силах, прочно стать на ноги.
Армия и народ едины в своих помыслах — такова мысль рассказов «Платочек» и «В полях». В первом рассказывается о дружбе узбекских колхозников и воинов одной из частей. Эта дружба родилась и закалилась в годы Великой Отечественной войны.
В рассказе «В полях» автор повествует о том, как пришел на помощь колхозникам солдат Артем Заболот. Он шел на свидание к девушке, а пришлось сесть на трактор. Происходит борьба чувства и долга — пойти на свидание или помочь колхозу, оказавшемуся в затруднительном положении в горячие дни сева, когда «день кормит год». Солдат помог людям. Он не мог поступить иначе.
Зоркий, внимательный взгляд писателя подмечает будто простые, незаметные штрихи в характерах своих героев. Но именно эта простота и помогает ему лепить яркие, запоминающиеся образы советских людей.
Становление и мужание воина, защитника своей советской Родины, — вот, собственно, главная тема, лейтмотив этого цикла рассказов писателя.
Писателю знакомы мирные будни нашей армии не понаслышке. В Одесском военном округе нет гарнизона, где бы он ни побывал дважды или трижды. Не проходило ни одного большого тактического учения, в котором бы Сергиевич не принимал участия. Вот почему герои его произведений — не худосочные схемы, а полные деятельности живые люди, различные по своим характерам, со своими благородными качествами — наследники славных боевых традиций фронтовиков. О них писатель рассказывает правдиво и искренне. Он поднимает вопросы коммунистической морали и воинского долга. Убедительно показывает, что секрет успеха советского воина в высокой сознательности и дисциплине, в его умении подчинять каждый свой шаг требованиям Военной присяги и устава. Писатель убедительно, яркими художественными средствами раскрывает процесс становления воина, его восхождения по ступенькам познания нелегкой солдатской науки.
Дмитрий Григорьевич Сергиевич без малого десять лет находился в войсках, которые несут службу за рубежом своей Родины. Особенности этой службы, взаимоотношения с местным населением, любовь трудящихся дружеских стран к нашим воинам нашли отражение в целом ряде рассказов писателя, которые составляют еще один тематический цикл.
В этих рассказах писатель сумел выразительно показать великую силу пролетарского интернационализма. Одни мысли и чувства — мысли о мире и созидательном труде волнуют советского воина ефрейтора Киреева и председателя венгерского сельскохозяйственного кооператива «Новая жизнь» Миклоша Ковача в рассказе «Николай и Миклош». Зорко берегут мирный труд социалистического лагеря герои рассказа «Мечта Яноша Урбана» русский воин Матвей Шершнев и солдат Венгерской народной армии Янош Урбан. Дружба этих людей — это дружба двух народов, идущих к одной цели — коммунизму.
Вот в перерыве между занятиями встретились воин Венгерской народной армии младший сержант Немеши Дьенеш и воин Советской Армии автоматчик рядовой Григорий Воеводин. Фотокорреспондент солдатской газеты запечатлел эту дружескую встречу, а Дмитрий Сергиевич, используя свой фронтовой опыт, тут же сделал стихотворную подпись для фотоснимка.
Повесть Дмитрия Сергиевича «Десять дней отпуска» тематически примыкает к рассказам о современной армии, о ее людях, об их высоких моральных принципах, об их бдительности. Ценность и новаторство этой повести в том, что, решая приключенческую тему, автор отвергает детективные схемы и строит сюжет на сугубо реалистической основе. На первом плане у него не внешняя занимательность, не нагромождение загадочных событий, а внутренний, духовный мир человека — героя повести сержанта Бориса Гай-Боровского. За острым сюжетом, за стремительностью развертывающихся событий стоит важная, актуальная проблема.
За отличное несение воинской службы полковник Муравин, хорошо знавший отца Бориса по совместной борьбе с фашистскими захватчиками, предоставляет ему десятидневный отпуск. Но буквально перед отъездом до сержанта доходит ошеломляющая весть о гибели полковника Муравина в автомобильной катастрофе.
Так начинается это захватывающее повествование о десяти днях отпуска сержанта, во время которого он «словно стал старше на десять лет». Оказывается, что документами погибшего во время войны отца Бориса воспользовался один из предателей. Теперь он, присвоив доброе имя погибшего героя, становится на путь шпионажа и измены, при помощи своих пособников убирает с дороги Муравина, готовит новые диверсии.
В нелегких испытаниях Борис с честью выдержал экзамен патриота и воина. Рискуя жизнью, он помогает органам государственной безопасности обезвредить осиное гнездо предателей и шпионов.
«Десять дней отпуска» — это повесть о нашем молодом современнике, не о «хлюпике», не о «звездном мальчике», который не знает, куда себя деть, а о настоящем человеке, у которого твердая цель в жизни, который знает, куда ему идти и что делать, и который в трудную минуту умеет постоять и за себя, и за своих близких, и прежде всего за свою Родину.
Любимый прием писателя — сопоставление двух, на первый взгляд одинаковых, но на самом деле внутренне разных людей — на новом материале и более широко, масштабно используется им в романе «Высокий Остров».
Этот роман Дмитрия Сергиевича — своеобразная летопись его родного края, через который пронеслись бури гражданской и Великой Отечественной войн. Сюда, в глухое полесское село, дошла большевистская правда — правда Ленина. Здесь, как и повсюду в России, была установлена Советская власть. В романе повествуется о том, как в грозные годы здесь сражались за каждую пядь земли советские люди. Этот край находится в лесистой части Украины, там, где она граничит с Белоруссией. Здесь живут и украинцы, и белорусы, и поляки. Сергиевич хорошо знает этот край, его природу, жителей. Не торопясь развиваются события. Автор исподволь знакомит нас со своими героями — Павлом Залужным и Юхимом Прилепским, Панасом Трофимовичем Явором и дедом Лукашом, Михалем Черпалюком и Надийкой, Степаном Залужным и Зосей…
Разные характеры и судьбы у героев романа. Различны обстоятельства и время, в которых они живут. События в книге развиваются в двух временных планах. Рассказывая в первой главе о возвращении Павла Залужного в село, о его встрече с дедом Лукашом, Михалем Черпалюком и женой Надией, о его невеселых мыслях и заботах (фашистские оккупанты уже дошли до соседних сел), автор в следующей главе возвращает читателя на два с лишним десятилетия назад. Так же, как и теперь, Павел возвращался в родные края. Была весна 1917 года, была тоже война с немцами, и в воздухе висело грозное напряжение грядущих октябрьских дней. В романе две эпохи как бы перекликаются между собой. Писатель уловил ту общность, которая характерна для обоих исторических периодов: на родную землю пришли чужеземцы, отчизна в опасности, народ берет в руки оружие. Эта своеобразная композиция романа использована автором очень умело — он держит читателя в постоянном напряжении, увлекает его своим рассказом.
Но секрет увлеченности читателя книгой не только в необычном сюжете. Главное — это люди, герои романа, о судьбе которых неторопливо, с горячей любовью к ним рассказывает писатель.
Вот начало романа — своеобразный лирический запев, рассказ о старом смолокуре деде Лукаше, живом свидетеле многих пролетевших над краем событий. Это гостеприимный, мудрый человек. Он сразу нас вводит в курс всего, что происходит в полесском селе. У старика, много пожившего на свете и всего повидавшего, добрая, теплая улыбка. Мудрость деда Лукаша, никаких университетов не кончавшего, — это мудрость народа, познавшего жизнь и в горе и в радости. Поэтому так проникновенны и убедительны его слова:
«Может, оно к твоему делу и не относится, а ты все же послухай старика: никогда не становись над другим человеком, не выставляйся, не выхваляйся! Делай свое дело тихо, без крика, люби свой труд! И край свой люби! Ты думаешь, отчего я так долго живу на свете? Скажешь — здоровье доброе! А отчего здоровье? Да потому, что прикипел я к этому месту, любовью прикипел к родной земле, к смоле этой — и другой жизни я никогда не хотел и не хочу!..»
Пламя любви к родной земле озаряет страницы романа.
Раненый, искалеченный возвращается с войны Павел Залужный в родное село с твердым намерением бороться за лучшую долю для себя, для односельчан, за справедливую жизнь. Большевистские листовки, попавшие в его руки, встреча с рабочим-большевиком Панасом Трофимовичем Явором, долгие разговоры в тюрьме, из которой их освободила Февральская революция, на многое открыли Залужному глаза.
А в село тоже дошла весть о революции. С высоким писательским мастерством автор раскрывает противоречия и тревоги, которые владели душами крестьян. Нелегко им было решиться посягнуть на землю пана Ястремского. С молоком матери впитали бедняки в себя чувство почитания законности, а она всегда охраняла власть имущих и их собственность. Да и не так просто было преодолеть свою натуру: пусть и лапотные, и голоштанные, и земли-то у них было кот наплакал, а все же собственники. Правдиво, убедительно показывает писатель атмосферу села, уже захваченного могучей революционной бурей, крепнущую силу бедноты в борьбе и их победу над паном Ястремским и его союзниками — местными богатеями-куркулями.
Это — в одном временном плане, в прошлом. А в настоящем — борьба с фашистскими захватчиками, которую ведут такие опытные борцы, как Павел Залужный и Юхим Прилепский, и их дети — Степан и Зося, Адамчик Ковалишин с товарищами и другие жители Высокого Острова. Великое дело отцов защищают, не щадя своей жизни, их дети. Такова сила ленинской правды, такова их идейная убежденность. Люди, которые в результате Октябрьской революции обрели свое человеческое достоинство, потянулись к новому, светлому устройству своего бытия, в обычной, мирной жизни скромные, незаметные труженики, — в годину испытаний становятся мужественными защитниками социалистического отечества, суровыми мстителями подлым оккупантам.
Читая роман, мы видим, как село Высокий Остров, одно из многих сел Украины, в годы Великой Отечественной войны превратилось в грозную крепость, оплот патриотов.
В романе есть несколько запоминающихся батальных картин. Вместе с автором мы воспринимаем бой, как тяжелый и опасный труд. В одной из первых схваток с фашистами принимает боевое крещение Степан Залужный. Советские бойцы дают достойный отпор врагу. На радостях Степан Залужный кричит пехотному лейтенанту Шабалину: «Значит, можно их бить!» «Погоди, лейтенант, погоди! — отвечает Шабалин, уже понюхавший пороха. — Это только присказка, а сказка еще впереди. А то, что их можно бить, — это факт!»
Роман густо населен героями. Но даже небольшие эпизодические персонажи выписаны автором зримо. Вот беднейший из крестьян Высокого Острова — Тамаш Гулецкий, многосемейный, работящий человек, никак не могущий вылезти из нужды. Когда после революции на сельском сходе Павел Залужный предложил записать в резолюции немедленно прекратить войну и заключить мир без аннексий и контрибуций, селяне прокричали: «Заключить! Согласны!». — Тамаш Гулецкий вышел вперед и сказал: «Стойте голосить — согласны! А что такое «нексия», что такое «трибуция», знаете вы? Нет! Так мы можем докричаться до того, что сами себе головы постановим рубить!»
И Павел Залужный тут же исправляет свой промах — он растолковывает селянам, что означают эти непонятные иностранные слова.
А потом мы видим Тамаша Гулецкого одним из первых в Высоком Острове выезжающим пахать панскую землю, видим его растерянную, встревоженную жену Пелагею: «Это ж на самого пана Ястремского народ поднимает руку!»
Много событий проносится через Высокий Остров. Носителем большевистской принципиальности, воинственной партийности является в романе Павел Залужный, главный герой, который вызывает у читателя самые горячие симпатии. Прямота и честность, цельность натуры помогают ему выстоять в трудное время, остаться человеком. Вернувшись домой, Павел уходит в лес, чтобы партизанить, бить фашистов.
Труден характер у Юхима Прилепского. Скупость на доброту к людям, недоверчивость, подозрительность приводят его зачастую к непоправимости совершенного, к разладу с собственной совестью. Он делает немало ошибок, но находит в себе мужество признать их и в грозное для Родины время искупает их своей гибелью.
Весело, неунывно проходит по жизни горемыка Купрей Околот, прозванный односельчанами «Любочкой». Ни один праздник, ни одно застолье в селе не обходится без его участия. Сельский пролетарий, потомственный батрак, он классовым чутьем понимает, кто его друзья и кто враги. Советская власть выводит его в люди, он становится садовником (ведь это его призвание!) в бывшем имении пана Ястремского, в котором разместился детский дом. Мы видим этого человека и в комичных, и в трагичных жизненных ситуациях. Но всегда он остается самим собой — веселым, бойким на хлесткое слово и не менее скорым на нужное и полезное людям дело.
Роман «Высокий Остров» — это не только судьба одного Павла Залужного или любого другого персонажа. В этом произведении, как в капле воды, отражена судьба сотен и тысяч таких же сел нашей советской отчизны, и героем его с полным правом можно назвать народ, трудовое крестьянство.
Роман «Высокий Остров» — это произведение о преобразовании советского человека, о становлении его героического характера под животворным влиянием ленинских идей. Мы видим на его страницах величие нашего прошлого, подвиги простых людей из народной глубинки — и отцов, и детей в их совместной борьбе за свою Родину, за свое будущее. В романе большое внимание уделяется братской дружбе людей разных национальностей, много волнующих эпизодов, показывающих, как в едином строю сражаются русские, украинцы, белорусы.
Большая любовь к людям, чуткое внимание к движениям их души сочетаются у автора с сочным языком повествования, пересыпанным словами и выражениями из народной речи русских, украинцев, белорусов и других жителей Полесья.
Высокий Остров — это образ Родины, советской отчизны, прошедшей через все испытания и трудности, через бури и невзгоды к победе светлого и радостного сегодняшнего дня.
В основе новой повести «Товарищи огненных лет» — личный солдатский опыт писателя. Он сам в составе маршевой роты ехал в воинском эшелоне на фронт, был бойцом переднего края.
В первой части этой повести рассказывается о двухнедельном пути на фронт дружного солдатского коллектива, спаянного едиными помыслами разгромить ненавистного врага. Писатель поднимает здесь тему морально-психологической подготовки бойца к подвигу, мобилизации всех его душевных и физических сил. Каждый воин проводит как бы строевой смотр самому себе и товарищам по шеренге — ведь не с кем-нибудь, а именно с ними идти ему в бой.
В одной из теплушек воинского эшелона полно бойцов. Пожилые и совсем юные, побывавшие в огне боев и еще не нюхавшие пороха. Рабочие и колхозники. Интеллигенты. Люди разных национальностей. Будто вся огромная страна на тесной площадке вагона, как в фокусе, собрала все свое людское многообразие, все свои боли и беды, тревоги и надежды.
Эшелон движется к фронту, охваченному порывом наступательных боев. Уже разгромлены гитлеровцы под Москвой и Тихвином, и враг откатывается все дальше на запад под ударами наших войск. Бойцы маршевой роты полны нетерпения влиться в действующую армию. Они твердо уверены в том, что врага, еще недавно считавшегося непобедимым, можно громить и он будет разгромлен.
Вторая часть повести о том, как маршевая рота, влившись в полк, изготовившийся к наступлению, вступает в бой. В трудных условиях суровой зимы и бездорожья, очутившись в тылу врага, бойцы и командиры проявляют предельную выдержку, несгибаемое мужество, чудеса храбрости и отваги.
В основе всех произведений Дмитрия Сергиевича лежит сама жизнь — буйная, неуемная, животрепещущая. Писатель чутко держит руку на пульсе нашего времени, и время отражается в его рассказах, повестях и романах. Подлинные события жизни, в иных случаях такие, какие они были в действительности, в других — слегка трансформированные творческим воображением писателя, переходят на страницы произведений.
Вот примеры. Выше я уже говорил о рассказе «Чудо над каналом», в основе которого подлинное событие, достоверный факт. Рассматривался также и рассказ «Висла, река польская». В нем описан подвиг Героя Советского Союза Алексея Николаевича Тюльги: памяти его и посвящен рассказ.
Рассказ «Дорога через лес» — это художественный репортаж о действительном случае, произошедшем с самим писателем, когда во время войны ему, корреспонденту дивизионной газеты, было приказано отконвоировать в тыл группу гитлеровцев, только что плененных в отгремевшем бою. В «Рассказе об одной любви» повествуется об одном из ночных поисков разведчиков, в котором Сергиевич, тогда еще рядовой боец-связист, принимал непосредственное участие.
Таких примеров можно привести много. В основе почти всех рассказов на темы боевой учебы лежат действительные факты и события.
Несколько сложнее рождался замысел такой, скажем, вещи, как повесть «Десять дней отпуска». Еще в бытность корреспондентской работы за рубежом у Дмитрия Сергиевича возник замысел написать очерк о десяти днях солдатского отпуска — поехать в родные края с одним из отпускников и день за днем, с репортерской точностью описать его отпуск. Дмитрий Григорьевич уже хотел поделиться своим замыслом с редактором газеты и наверняка получил бы «добро» и командировку, но тут… писатель победил журналиста. Сергиевич подумал: очерк, конечно, дело неплохое, но куда лучше написать рассказ, и приберег свой замысел, не сказав о нем никому ни слова. А между тем, бывая в командировках в частях, проявлял повышенный интерес к отпускникам: для того чтобы написать рассказ, вовсе не обязательно сопровождать отпускника домой, достаточно и беседы с ним. Однако ничего подходящего не находилось — рассказы всех отпускников как две капли воды были похожи один на другой: съездил домой, очень хорошо провел время, вернулся довольным. Но вот однажды в одной из воинских частей Сергиевича познакомили с одним только что вернувшимся из отпуска сержантом, невеселым, мрачно настроенным. На вопрос, как он провел отпуск, сержант только махнул рукой, а потом ответил немногословно: «Лучше бы не ездил». Естественно, это заинтересовало Сергиевича. Сержант рассказал писателю невеселую историю о том, как он приехал домой и нашел разрушенную семью: отец ушел к другой женщине. Это уже была основа для рассказа, но он все еще не вырисовывался ни из этой истории, ни из других более благополучных поездок.
Прошло года три-четыре. Дмитрий Сергиевич уже уволился из армии в запас, вернулся на постоянное место жительства в Одессу. Однажды в газете он прочел заметку из зала суда — разбиралось дело одного предателя, который долгие годы, воспользовавшись чужими документами, жил под чужим именем и творил свои темные дела. Тут-то и пришел на память Сергиевичу его нереализованный замысел с десятью днями солдатского отпуска. Имелись две отправные точки, данные самой жизнью, а там включилось в работу творческое воображение. Таким образом появилась на свет повесть «Десять дней отпуска».
…Достоверность, жизненная правдивость привлекают читателей к книгам Дмитрия Сергиевича. Он получает немало писем, в которых читатели просят рассказать о дальнейшей судьбе тех или иных героев его повестей и рассказов, — они принимают их не за вымышленных, а за действительно существующих людей. Что же, они имеют все основания для этого: многим героям произведений Дмитрия Сергиевича предшествовали и предшествуют прототипы.
Самая большая радость для писателя — видеть, что книги его читаются.
Дмитрий Сергиевич имеет своего читателя. Это прежде всего воины Вооруженных Сил — солдаты, сержанты, офицеры, члены их семей. Им в первую очередь и адресует свое творчество писатель.
Большинство книг Сергиевича — это книги о войне, о людях нашей армии. Закономерное явление. Многие годы отдал писатель службе в рядах Вооруженных Сил, и естественно, что он пишет о том, что знает лучше всего, что ближе ему.
После выхода книги Дмитрия Сергиевича «Мы служим Родине» в одной из воинских частей состоялась читательская конференция. Мне довелось присутствовать на ней, и я видел, как воспринимали творчество писателя читатели-воины.
— Вроде бы и нет ничего особенного в этой книге. Герои ее действуют в самых будничных житейских обстоятельствах. Но мне думается, — говорил один из читателей, — что заслуга армейского писателя заключается именно в том, что он сумел подметить в жизни характерное, типичное для нашей воинской жизни и рассказать о нем по-своему, взволнованно, ярко.
Были высказаны также и критические замечания, пожелания, советы.
В настоящее время Дмитрий Сергиевич уже не служит в армии, но связей со средой, которая дала ему обширный материал для написания многих рассказов и повестей, он не порывает. Писатель — частый гость в солдатских клубах и библиотеках, где выступает с чтением своих новых произведений, делится творческими замыслами, выслушивает замечания и пожелания читателей.
Кроме солдатской казармы, есть у Дмитрия Сергиевича и еще одно любимое место, где он старается бывать возможно чаще. Каждый год он навещает Полесье — тот легендарный край, откуда в годы войны пошла по всему свету боевая партизанская слава, где живут и трудятся и по сей день многие герои его романа «Высокий Остров».
Писатель жил и трудился в том краю до войны. Он был корреспондентом областной газеты «Большевик Полесья». Работа в газете многое дала ему. Он не только изъездил, но и пешком исходил этот обширный край, встречался с его людьми, рабочими, колхозниками, сельской интеллигенцией, писал о них статьи, корреспонденции, очерки. Эти люди в годы войны грудью отстаивали свою родную Советскую власть, свою землю. Таковы и агроном Никон Нещадный из рассказа «На новых покосах», и старик колхозник Стахей Скиба из рассказа «Сосны посредине поля», и учитель сельской школы Мартын Шалима из рассказа «Камень любви», и многие другие персонажи рассказов полесского цикла, а равно романа «Высокий Остров». Почти все села и деревни того края были сожжены оккупантами до основания. Только одни печные трубы сиротливо возвышались на скорбных пепелищах. А люди, несмотря на беды войны, еще крепче становились, еще сильнее накалялась ах ненависть, еще уязвимее становились удары по врагу.
И вот уже шелестят размашисто исписанные страницы второй книги «Высокого Острова». Первая книга закончилась в начале оккупации. А ведь были еще два с лишним года партизанской борьбы с захватчиками, и еще живы участники тех незабываемых схваток с врагом.
И где-то еще в нечетко очерченных набросках — замысел книги о сегодняшнем Полесье. Как же о нем не писать! На глазах меняется облик края. В традиционный пейзаж — лес, болото уже прочно вписались нефтяные вышки! В самой дальней полесской деревне, где еще до войны жгли лучину, горят лампочки Ильича, а на крышах хат поднимаются телевизионные антенны.
Не просто, не сразу достигнуты эти успехи. Секретарь партийной организации одного из колхозов, бывший воин-фронтовик, рассказывал писателю, что и теперь еще в колхозном производстве приходится встречаться с рядом трудностей. Но они успешно преодолеваются, потому что к труду земледельцев приковано внимание всей нашей страны. Никогда ранее так не была высоко поднята честь и слава хлебороба, как теперь.
Как-то один старик крестьянин сказал писателю:
— Хорошо, когда на столе есть хлеб, а если тут и чарка горилки стоит, то и совсем хорошо! — Потом, подумав, добавил: — Только не это главное, сынку! И в царское время, до революции, случались годы, когда у нас были и хлеб, и мясо, и молоко, да только счастья людского не было, потому что жили мы в темноте и за людей тут нас никто не признавал. Теперь же, сынку, совсем другое, теперь люди на простор вышли! Они обрели счастье.
Всякий раз, когда писатель приезжает в село, он обязательно идет в поля, на луга. Как хмельно пахнет молодое, только что подсохшее сено! Нет ничего чудеснее непередаваемого словами духмяного дыхания земли!..
Как сложилась судьба писателя, каков его жизненный путь?. Я уже частично рассказал об этом в двух первых разделах этого очерка. А в жизни было всякое — и хорошее и плохое. Начать хотя бы с того, что еще в детстве Дмитрий Сергиевич познал тяготы кочевой жизни. В войну 1914—1918 годов его родители (отец — рабочий-железнодорожник, мать — крестьянка) эвакуировались из прифронтовой полосы в глубь России: сначала в город Брянск, а затем в Мелекесс, в Заволжье. Там, в Мелекессе — новая война, гражданская, приход колчаковцев, восстание белочехов. Семья жила у самой станции. Основные боевые действия разыгрывались в ту пору вдоль линий железных дорог. Уже в те далекие детские годы пришлось будущему писателю близко увидеть и смерть и кровь. Станция и город несколько раз переходили из рук в руки — то белые выбивали красных, то красные гнали белых…
Самыми трудными были годы Великой Отечественной войны. Для Сергиевича они усугублялись еще тем, что до зимы 1944 года он ничего не знал о судьбе своих родных и близких — они оставались на оккупированной территории. Тяжелая доля выпала его семье: жена и двухлетняя дочь были угнаны на фашистскую каторгу.
Военные пути Дмитрия Сергиевича пролегли от Ленинграда и Волхова до Праги и Вены. Первые два года войны он был бойцом переднего края, потом стал военным журналистом. На фронте, в июле 1943 года, вступил в ряды Коммунистической партии. Почти четверть века прослужил Дмитрий Григорьевич в Вооруженных Силах СССР. Минувшая война и долгие годы армейской службы определили главную тему его творчества — военно-патриотическую.
Думая о будущих своих книгах, Дмитрий Сергиевич все чаще и чаще обращается к прошлому, к тем самым первоначальным истокам, о которых я только что говорил. Не познав как следует прошлого, мы плохо будем разбираться в настоящем, а будущее и вовсе может оказаться для нас за семью печатями. Это хорошо уяснил писатель. Как-то в задушевной беседе он сказал:
— Настает время, когда мы, оставшиеся в живых, должны вспомнить поименно всех героев минувшей войны и написать о них все, что еще бережет память, и прежде всего — об их несгибаемом мужестве, об их испепеляющей ненависти к врагу и тихой, негромкой любви к своей Родине, во имя которой они пали смертью храбрых в ожесточенных боях. Если мы, которые знали их лично, не сделаем этого, кто же тогда сделает? Это наш не только гражданский долг, это дело нашей совести.
Образ коммуниста, нашего современника, неизменно привлекал и привлекает творческое воображение писателя. В романе «Высокий Остров», о котором шла речь выше, главным героем является член Коммунистической партии Павел Залужный, бывший солдат царской армии, затем председатель сельского ревкома, потом партизан во время фашистской оккупации Украины, один из пионеров коллективизации, председатель высокоостровчанского колхоза. Он из ленинской гвардии, из той когорты коммунистов, которые не умели заботиться о себе, ничего не жалели и себя не щадили для блага и счастья других. Это были истинные рыцари революции. Вся жизнь Павла Залужного прошла на виду у людей. Ему верят, идут за ним в самые тяжкие годы испытаний. Через всю свою жизнь он проносит идею великой ленинской партийности, свет ленинской правды.
И нет ничего удивительного, что молодое поколение — Степан Залужный, Зося Прилепская, Пилип Очеретный и другие наследуют лучшие черты своих отцов и матерей: беззаветную преданность своей советской Родине, стойкость и мужество в борьбе и негасимую, непреклонную веру в торжество коммунизма.
Продолжение творческих поисков для наиболее полного воплощения образа коммуниста наших дней — вот чем занят сейчас Дмитрий Сергиевич.
Дмитрию Сергиевичу — шестьдесят лет. Это немало. И сделано за прожитые годы тоже немало. Однако не будем устанавливать меру его прожитым летам и его труду. Все это весьма относительно и условно. Важно то, что у Дмитрия Сергиевича есть книги, которые прочно заняли место на полках солдатских библиотек, да и не только солдатских.
А еще важнее то, что писатель полон желания и сил и дальше служить своим пером прославлению мужества советского воина, его беззаветной храбрости, его героизма.
Судьбы журналистские, как и судьбы солдатские, складываются по-разному. Особенно на войне.
Одни журналисты приходили на фронт из редакций гражданских газет и журналов, имея за плечами немалый опыт работы. Им было проще: требовалось лишь перейти на военные рельсы, понюхать пороху, заговорить языком фронтовой корреспонденции, привыкнуть к напряженной обстановке. Другие, подчиняясь суровым обстоятельствам времени, выполняли задания своих редакций, хотя до войны не брали в руки пера.
Я же хочу рассказать о журналисте и литераторе, «родившемся» на фронте, хотя из окопов он не послал ни одной строчки в газету. Не послал, пока не кончились бои. И все же берусь утверждать, что как журналист он родился на войне.
Впрочем, призвание пришло раньше…
У самого подножия Кавказских гор приютился живописный город Нальчик — столица Кабардино-Балкарии. Укрытый зеленью садов и деревьев, он дышит чистым и свежим воздухом. Живописный и солнечный, он сроднился с Эльбрусом и Казбеком, что, чудится, вырастают тут же, у горизонта. За городом — ослепительное серебро горной реки, а за мостом — селение Вольный Аул, в котором живут кабардинцы — отважные и благородные дети гор, воспетые Кайсыном Кулиевым, Алимом Кешоковым…
Кабардино-Балкария воспитала немало славных орлят. Многие из них достойно потом сражались на фронтах Великой Отечественной войны.
Анатолий Марченко (именно о нем я и веду речь) увлекался стихами местных поэтов Али Шогенцукова и Адама Шогенцукова, Алима Кешокова, Керима Отарова и других, вошедших в литературу еще до Великой Отечественной войны. В 1940 году в Нальчике был издан поэтический сборник трех молодых поэтов, одним из которых был Максим Геттуев. Его напевные, публицистически страстные и душевные стихи очень понравились увлекающемуся литературой юноше. Одно из этих стихотворений Анатолий Марченко помнит и сейчас:
В конце тридцатых годов, когда война уже стучалась в двери нашего советского дома, многие улицы Нальчика были тихими, безмятежными. На одной из них стояла школа, похожая на десятки таких же школ. Она носила имя Максима Горького.
Мальчишки и девчонки бегали сюда веселыми, озорными стаями. Здесь учились дети разных национальностей; жили дружной, крепкой семьей русские и кабардинцы, украинцы и балкарцы, белорусы и грузины. Старшеклассники грызли гранит науки, зубрили немецкий язык, не ведая, что многим из них он пригодится всего лишь через год. Ходили на танцы, перебрасывались записками, спорили о поэзии Есенина, Маяковского, огорчались, если получали двойки, и мечтали о подвигах.
Все было, как и в тысячах других школ. Учащиеся этого города со школьной скамьи в канун сорок первого года почти сразу же окунулись в огненный смерч войны. Об этих школах можно сказать строками поэта:
Один из старшеклассников — скромный, замкнутый мальчишка, бредивший литературой, редактировал школьную стенгазету. Он был очень застенчивым. Но однажды, когда классный руководитель, преподаватель литературы Антонина Васильевна Рыжеволова, предложила ему сделать доклад о творчестве Маяковского, преодолел робость и с желанием взялся за порученное дело. Вестибюль, в котором школьники собрались на вечер, стал его первой устной трибуной, с которой он негромко, ко проникновенно читал строки великого поэта эпохи:
Вдохновенно и увлеченно говорил юный докладчик: «Страна наша в грохоте великих строек. Нам строить социализм. Нам его и защищать. Наш путь после школы — туда, на передний край пятилетки. Как сказал поэт, «будущее не придет само, если не примем мер». Маяковский — с нами, на правом фланге. Он наш запевала, отдающий «всю свою звонкую силу поэта» Родине, народу-созидателю:
Затем он читал стихи о счастье созидания, счастье свободного труда. Читал самозабвенно, с юношеской гордостью:
Ребята громко аплодировали. А кто-то даже крикнул: «Давай еще!»
Молодой, не привыкший к трибуне докладчик смутился. Ему очень многое хотелось сказать о любимом поэте. Но вместо этого он снова стал читать стихи:
И тут же, не переводя дыхания, прочитал строки, которые всегда жили в его душе и которыми хотелось ему закончить свою первую речь перед такой большой аудиторией:
Анатолий Марченко и до сих пор с большим уважением и благодарностью вспоминает об Антонине Васильевне Рыжеволовой — кандидате педагогических наук, заслуженной учительнице школы РСФСР, которая и поныне живет в Нальчике. Именно она сумела привить своему воспитаннику любовь к литературе, к журналистике, к книгам.
Однажды Анатолий пришел в редакцию республиканской молодежной газеты «Молодой ленинец». Он принес туда свои первые стихи. Были они еще несовершенны, но подкупали искренностью и романтикой. Сотрудники редакции поддержали его: стихи напечатали в газете. Так Нальчик стал «крестным отцом» начинающего литератора.
Грозный 1941-й позвал мальчишек в боевой поход. Пройдя курс ускоренного военного обучения, Анатолий Марченко стал командиром орудия. На фронт ушли и его сверстники: Миша Ваксин, Ваня Тимченко, Яша Денисенко, Толя Беленов. Им не довелось вернуться с войны…
Тревожной морозной ночью эшелон артиллерийского полка прибыл на станцию Ряжск. Станционные постройки проступали в темноте расплывчатыми, мутными пятнами. Вокруг — ни огонька. Все дышало близкой войной — она была рядом. Только небо не признавало светомаскировки: звезды вспыхивали одна ярче другой и бесстрашно глазели на неспокойную землю, на которой грозно бушевало пламя войны.
На рассвете после недолгих приготовлений батарея походным порядком двинулась к линии фронта. Так началась боевая, тревожная и опасная жизнь командира 122-миллиметровой гаубицы младшего сержанта Анатолия Марченко.
В подчинении девятнадцатилетнего паренька волею военных обстоятельств оказались колхозники с Волги, Оки и Дона, совсем недавно надевшие военную форму. В часы затишья эти люди вели степенные разговоры о видах на урожай, об оставленных в тылу семьях, о хозяйских делах. Они были намного старше своего командира, лучше его знали жизнь, и все же безропотно подчинялись безусому мальчишке, отлично знавшему теорию и практику артиллерийской стрельбы и под настроение читавшему вслух стихи Маяковского. С гордостью западали в души людей похожие на клятву слова:
Юноша хорошо понимал, что сейчас, в грозную годину войны, поэзия Маяковского нужна бойцам как дополнительное оружие, как боевой патрон, как бомба и знамя.
Анатолий Марченко не написал на фронте ни одной корреспонденции. Но он уже был журналистом и литератором в душе. С первых дней своей военной биографии он вел дневник. Общая тетрадь бережно хранилась в брезентовой командирской сумке. И все, что звучало в сердце, переливалось в лаконичные, отрывистые строки дневника.
…Шел октябрь 1941 года. Гитлеровцы рвались к Москве. Мечтали о том, как пройдут церемониальным маршем по Красной площади. И чтобы не осуществились черные замыслы ненавистного врага, стояли насмерть советские воины. Днем и ночью не утихали жестокие, кровопролитные бои. Артиллерийская батарея, которой командовал ленинградец коммунист Федоров, часто меняла огневые позиции, вела по врагу беспрерывный огонь. И здесь на фронтовых дорогах Марченко часто вспоминал о чудесном уголке Родины — о Нальчике, о его трудолюбивых людях, о своих учителях и воспитателях. Воспоминания эти были источником бодрости и веры в победу.
Всецело отдавшийся фронтовым будням, Марченко в моменты короткого затишья, у костров, в заснеженных лесах выкраивал минуты для того, чтобы записать в дневник свои впечатления. Это не было прихотью или забавой — так диктовало сердце.
А впечатлений было множество.
…Первый налет фашистских стервятников. Огненные стрелы трассирующих пуль.
…Батарея в ночном лесу. Кони по брюхо утопают в снегу. И жесткий голос догнавшего батарею высокого генерала в бурке: «Если к шести ноль-ноль батарея не будет на позиции — расстреляю…»
…Огневая позиция засечена гитлеровцами. Разбитые орудия, убитые товарищи. Те, с которыми Анатолий Марченко только что говорил, с которыми ел из одного котелка.
…Расчет тащит гаубицу по снежной целине. На рассвете нужно открыть огонь по фашистским танкам, зарытым в землю. Люди валятся с ног от усталости. В эти минуты в душе командира орудия рождаются первые строки о войне.
…Наступление. Батарея едва поспевает за устремившимися вперед пехотой и танками. Обрушив на цепляющихся за населенные пункты гитлеровцев полсотни снарядов, батарея совершает стремительный марш-бросок и снова ведет огонь. Так повторяется изо дня в день, много раз подряд.
…Вслед за тягачами (батарея к тому времени перешла на механическую тягу) орудия перебираются через шаткие мостики, повисшие над оврагами, по косогорам, заросшим ельником, по большакам, вдоль которых в беспорядке валяются брошенные противником автомашины, орудия, повозки, ящики с боеприпасами. Подгоняемые обжигающим ветром, шуршат по снежной корке обрывки немецких газет с фотографиями, прославляющими «подвиги» солдат фюрера. Трупы убитых тут же заметает пурга…
Наши войска движутся по дорогам днем и ночью. Казалось, что в наступление пошла вся страна…
Событий множество — горьких и радостных. Все они одинаково волнуют. Анатолий Марченко не просто был их участником — он пристально всматривался во все происходящее, жадно впитывал фронтовые события, учился у жизни. Он был бойцом. Но бойцом с душой человека пытливого, творческого — с душой журналиста. Недаром впечатления, наспех занесенные в дневник, после войны трансформировались в художественную прозу и ожили на страницах повести «Юность уходит в бой» — произведении светлом, лирически взволнованном, жизнеутверждающем и автобиографичном в своей основе.
Однажды в обороне батарея стояла на окраине деревушки, в яблоневом саду. Артиллеристы смертельно устали от предыдущих боев, вповалку спали в только что отрытой землянке. И тут с наблюдательного пункта раздалась команда: нужно было вести пристрелку.
Марченко бросился к гаубице. Пока шла пристрелка, он управлялся со стрельбой сам, без расчета: выполнял обязанности и заряжающего и замкового. Расчет был вызван к орудию лишь тогда, когда раздалась команда: «Беглым — огонь!»
А вскоре в полевом телефоне послышался знакомый бас комбата: «Молодцы, ребята! Фрицевской минометной батарее — каюк!»
На следующий день на огневую позицию приехал фотокорреспондент фронтовой газеты. И на ее страницах появился снимок с подписью:
«Расчет командира орудия младшего сержанта А. Марченко ведет огонь по фашистским захватчикам».
Встреча с корреспондентом оживила в душе Марченко мечту о журналистике. Сейчас же он был просто бойцом.
Впрочем, не совсем… Фронтовой дневник разрастался. Марченко дорожил им, как памятью сердца. На его страницах в торопливых записях умещалось все: раздумья о смысле и цели жизни и боевые эпизоды, мечты о будущем и приметы фронтовых будней. Вот несколько таких записей:
«Главное, как человек сам отнесется к тому, что с ним происходит. Можно сидеть у этого костра и проклинать свою судьбу. И в этом случае человеку будет все равно, настанет ли утро, или вечно будет стоять над лесом вот такая глухая морозная ночь. А можно и сейчас испытывать радость, зная, что ты нужен людям, а они нужны тебе, что и без тебя, какой бы песчинкой ты ни был в этом огромном мире, не будет победы…»
«Слава в вечной зависимости от труда. Упоение славой постепенно проходит, затухает, как свет далекой звезды. Человек, к примеру, создал книгу. Он счастлив, и радости его нет предела. Наверное, первая книга все равно что первая любовь. Но опьянение пройдет, утихнет, и жалок тот человек, который не найдет в себе силы снова творить и создавать…»
«Но разве любовь — не счастье? И разве она не вечна? Рощин говорил Кате: «Пройдут годы, утихнут войны, отшумят революции, и нетленным останется только одно — кроткое, нежное, любимое сердце ваше». Мне хочется расцеловать того, кто написал эти слова. Но я уверен: перестань творить, оставь себе только любовь — и скоро увидишь вокруг себя пустоту…»
«Меня волнует только одно: поймут ли, оценят ли те, кто появится на свет после войны, чего все это нам стоило? Лишь бы они ценили и берегли то, что добыто нами таким трудом…»
В мыслях этих, пожалуй, не так уж много открытий, но они рождались в искреннем сердце юноши, только что вступившего в жизнь, и были созвучны мыслям его поколения. Не случайно уже позже, после войны, Анатолий Марченко вложит их в уста одного из героев своей повести «Юность уходит в бой».
С дневником пришлось расстаться. Не по своей воле. Как-то на большаке гитлеровцы обстреляли батарею из минометов. Одна мина угодила в передок гаубицы. Все, что было сложено на нем: вещмешки, сапоги, плащ-палатки — все разнесло в клочья. Там же лежала и сумка с дневником.
Марченко долго ходил вокруг изуродованного передка орудия, надеясь найти хоть что-нибудь, оставшееся от общей тетради, но тщетно. Весь день он был хмур и неприветлив. Однако с потерей — а их, еще неизмеримо более тяжких, было много на фронте — пришлось смириться.
То, что разнесли в прах осколки мины, сохранилось в сердце. И когда уже после войны в газетах и журналах появились очерки Анатолия Марченко, в них словно бы воскрес тот самый фронтовой дневник.
Как журналист, Анатолий Марченко окреп на фронте — я повторяю эту мысль, чтобы еще раз подчеркнуть, что даже война не смогла заглушить подлинное призвание. Более того, она отточила его упорство, способности, сделала острее глаза и более чутким сердце. Она приучила, не страшась трудностей, идти к цели, добывать победу ценою большого труда, требующего устремленности, самоотверженности и мужества.
После войны Анатолий Марченко пришел в пограничные войска, жизнь которых во многом схожа с фронтовой жизнью. Пограничные тропы, как и фронтовые дороги, не ведают покоя. Затишье на одной заставе, схватка на другой. Напряженная тишина прерывается то автоматной очередью, то бешеным цокотом копыт, то лаем служебных овчарок. Мужественные часовые границ берегут родную землю, политую кровью героев. У них зоркие глаза и горячие сердца патриотов, они постоянно на дозорной тропе государства.
«Друг мой! Если ты идешь сейчас по вечерней улице веселого города, и твоя любимая девушка идет с тобой рядом, и оба вы смеетесь от радости, только на миг, хотя бы на один миг, подумайте о далекой пограничной заставе, о том, что именно в эту пору один за другим выходят на границу ночные наряды. И я знаю, вы мысленно пошлете свое «спасибо» этим простым и скромным людям в зеленых фуражках.
Дозорная тропа! Залитая дождем, утонувшая в рыхлом, по пояс, снегу, потрескавшаяся от нещадного солнца, нырнувшая в черное болото, в лес, куда на ночь заползает туман и где за каждым деревом тебя может подстеречь неожиданность. Непрерывная, нескончаемая тропа… Шестьдесят тысяч километров гранитных валунов, озер, сыпучих дюн и сосновых лесов, морской гальки и непроходимых горных хребтов, жаркой до удушья пустыни, тайги и сопок, тихоокеанской волны, остервенело кусающей хмурый и неприветливый берег…
И пока ты любуешься по-детски нежным восходом, или сидишь на рыбалке, или грузишь вагонетку углем — по этой тропе идут и идут пограничные наряды. Чтобы ты мог варить сталь! Мог любить! Чтобы ты жил! Ни на одну секунду не приостанавливается это движение, ни на один миг не закрываются тысячи зорких глаз, ни на одно мгновение не выпускается из крепких, надежных рук оружие…»
Тепло, с большой любовью и знанием пограничной жизни рассказывает Анатолий Марченко о воинах, денно и нощно бдительно охраняющих неприкосновенность священных советских границ.
В боевой и дружной пограничной семье окреп и возмужал журналистский и писательский талант Анатолия Марченко. Трудно перечислить такие пункты на советской государственной границе, в которых он побывал. Всюду поспевает он, сменяя воздушный лайнер на вертолет, а вертолет — на собачью упряжку. Записи в журналистских блокнотах, как когда-то во фронтовом дневнике, переплавляются в рассказы и очерки, в корреспонденции и репортажи о пограничниках — людях трудной и завидной судьбы, сыновьях тех, кто защитил Родину-мать в суровые годы войны.
К боевым наградам Анатолия Марченко прибавилась медаль «За отличие в охране государственной границы СССР». Очерки и рассказы его часто печатаются в центральных и местных газетах, в «Огоньке», «Советском воине», «Пограничнике», во многих литературно-художественных сборниках.
Литературный портрет Анатолия Марченко был бы далеко не полон, если бы не сказать о его книгах. Путевку в жизнь им дал ордена Трудового Красного Знамени Воениздат.
«Юность уходит в бой», «Дозорной тропой», «Смеющиеся глаза», «Как солнце дню» — уже названия книг говорят сами за себя. В них глубоко оптимистичный взгляд автора на жизнь, на судьбы людей, присущий литературе социалистического реализма.
Тема подвига фронтового и подвига пограничного переплавилась в творчестве Анатолия Марченко в единое, нерасторжимое целое. И это закономерно. Подвиг на границе — это подвиг особого рода, подвиг высокого патриотического звучания. Он совершается во имя почетной патриотической цели — во имя защиты советских государственных рубежей. Нередко ту самую пулю, что метит враг в сердце народа, пограничник принимает в свое собственное. Еще в то время, когда над страной мирное, чистое небо, когда страна живет по законам мирной жизни, на границе могут прозвучать выстрелы. В пограничном подвиге отчетливо видны всплески осветительных ракет, слышно яростное стрекотанье автоматных очередей, особенно ощутима схватка двух непримиримых идеологий.
Отрадно, что Анатолия Марченко волнуют не столько внешние приметы границы, сколько нравственный мир ее защитников — мир сложный и многогранный, мир романтической мечты и героических свершений.
Пограничников, как и фронтовиков, роднит любовь к жизни, они защищают ее до конца. Одна из книг Анатолия Марченко названа весьма символично: «Смеющиеся глаза». Это глаза людей, влюбленных в жизнь. Счастливых людей. Глаза тех, кто идет только вперед, к светлой и ясной цели. Повесть «Смеющиеся глаза», написанная в лирико-романтическом ключе, густо населена именно такими людьми. Молодые офицеры Вячеслав Костров и Роман Ежиков, только что окунувшиеся в тревожную атмосферу границы и полюбившие всей душой свою нелегкую профессию. Начальник заставы Туманский — не представляющий себе жизни без заставы. Начальник геологической партии Мурат, считающий, что нет на свете счастья лучше, чем счастье первооткрывателя. Геолог Новелла Гайдай, пожертвовавшая своей жизнью ради того, чтобы подарить людям чудесный минерал, названный в ее честь новеллитом. Писатель Грач с его светлым и чутким духовным миром, оживающим на страницах его книг. Пограничник Теремец, открывший для себя музыку Бетховена, смело вступающий в схватку с нарушителем границы. Все эти герои согреты теплом души автора. Они зовут любить жизнь, защищать ее, зовут к подвигу.
Пока что одной из лучших своих повестей Анатолий Марченко считает повесть «Как солнце дню». Ее лейтмотив — верность, священная верность коммунистическим идеалам. «Мы верны тебе, Родина. Как солнце дню, как железо магниту, как земля своему эпицентру». Эти слова советской разведчицы Лельки Ветровой, героини повести, — идейный стержень всего повествования.
Совсем не просто писать о войне в наши дни, когда она отодвинулась от нас чередой лет и когда о ней написано много книг. И чтобы новая книга не потонула в море написанного, автору нужно иметь свой собственный, а точнее, самостоятельный голос. Произведение «Как солнце дню» подтвердило, что такой голос у Анатолия Марченко есть.
События войны, судьбы ее участников перенесены в повести в область, наиболее сложную для писательского пера, — в область нравственную. Они переданы психологически тонко и достоверно, во всей их противоречивости, сложности и глубине.
Наиболее сложная и интересная фигура в произведении — Антон Снегирь. Его конфликт с Алексеем Стрельбицким — основа сюжета повести «Как солнце дню».
Алексей Стрельбицкий, от лица которого ведется повествование, и раненый Антон Снегирь только что вышли из неравного боя на пограничной заставе в первый день войны. Они охвачены глубоким волнением — не столько за себя, сколько за исход боя, за судьбу своих боевых друзей, за судьбу родной страны.
Бурное и динамичное развитие событий, необходимость самим принимать очень ответственные решения — вот тот оселок, на котором особенно остро и впечатляюще зримо выявляются характеры героев, их жизненные позиции. Алексей — человек волевой, бесстрашный, лиричен по своей натуре, во всем искренен. Несмотря на трагическую ситуацию, он весь переполнен любовью к Лельке Ветровой, тревогой о ней. Антон тоже бесстрашен и искренен. Это то, что их объединяет. Но Антону присущи и другие черты, с которыми не может примириться Алексей, — он слишком категоричен и прямолинеен в своих действиях и суждениях, прямолинеен порой до жестокости, не считающейся с судьбой человека.
В повести не просто сталкиваются два героя — сталкиваются их взгляды на жизнь. Можно или нельзя верить людям, чего в них больше — благородства или подлости — вот проблемы, которые все больше и больше разъединяют Алексея и Антона. Борьба доверия и подозрительности становится главной темой повести, она пронизывает мысли, дела, поступки героев.
Писатель проводит Антона Снегиря через тяжелые испытания и в конце концов судит его судом его же совести. Это сложный, противоречивый характер. Судьба Снегиря, его внутренние переживания вызывают глубокие раздумья о долге каждого человека перед другими, о его партийности. Это придает книге публицистическое, актуальное звучание. На первый взгляд финал повести трагичен. Но это лишь на первый взгляд. Неистребимая вера в людей, в победу над врагом, в торжество коммунистических идеалов мощным аккордом слышится в повести, вызывая гордость нравственной красотой и силой советского человека.
Анатолий Марченко в неустанных заботах. Три года напряженного труда отдал он работе над новым своим романом. По крупицам собирал материал для произведения о железном рыцаре революции Феликсе Эдмундовиче Дзержинском и чекистах 1918 года. Название романа «Третьего не дано» говорит само за себя: непримиримость двух миров. Или диктатура пролетариата, или диктатура буржуазии. Середины нет. Третьего не дано. Линия раздела проходит не только через страны и народы, но и через каждую человеческую душу. Таков идейный замысел романа — произведения многопланового, остросюжетного, партийного по своему духу.
Творчество Анатолия Марченко получило высокую оценку на III съезде писателей Российской Федерации. В своем докладе замечательный советский писатель Михаил Алексеев отметил Анатолия Марченко в числе литераторов, успешно разрабатывающих в советской литературе военно-патриотическую тему. Эта оценка вдохновляет и обязывает.
Жизнь и творческий труд продолжаются.
«Я думаю о дозорных тропах моей Родины. В сущности, это фронтовые тропы.
…И еще я думаю о том, что у каждого человека есть своя дозорная тропа. Полная опасности и тревог, но приносящая великую, ни с чем не сравнимую радость. Счастлив тот, кто всю жизнь идет по ней, идет гордо и весело, идет, не сворачивая на тихие тыловые тропинки. Счастлив тот, кто любит жизнь, как вечную песню борьбы и труда!»
Эти жизнеутверждающие, полные оптимизма строки взяты из повести Анатолия Марченко «Дозорной тропой». В них кредо автора и основная идея произведения, посвященного жизни советских пограничников. Повесть вызывает чувство уважения и большой любви к воинам в зеленых фуражках, хозяевам пограничных троп, чей ратный труд высоко ценит наш народ.
Заканчивая этот короткий рассказ, я хочу выразить уверенность, что Анатолий Марченко как фронтовик будет снова и снова брать с боя новые творческие высоты. И как пограничник будет в неустанном творческом поиске.
«Со времени великого переселения народов не видела донецкая степь такого движения масс людей, как в эти июльские дни 1942 года» — так писал о суровом военном времени в романе «Молодая гвардия» Александр Фадеев.
…Тяжелые, кровопролитные бои шли под Лисичанском и Краснодоном. По пыльным дорогам и прямо по степи двигались, сопровождаемые угрожающим ревом фашистских самолетов, треском пулеметных очередей и взрывами бомб, колонны автомашин с заводским оборудованием. Двигались вереницы эвакуируемых тракторов с комбайнами и полевыми вагончиками. Тучи пыли несли с собой гурты скота. Все шло на восток… И ничего — на запад.
Над нашей Родиной нависла смертельная опасность. Воспользовавшись отсутствием второго фронта в Европе, немецко-фашистские войска летом 1942 года предприняли крупное наступление на южном направлении.
В те тревожные дни корреспонденты газеты Южного фронта «Во славу Родины» Александр Верхолетов и Сергей Турушин находились в войсках первой линии, информируя редакцию о ходе боев, о героях и подвигах.
Получив приказ вернуться в редакцию, корреспонденты направились в Каменск-Шахтинский, где размещались тогда штаб и Политуправление фронта. Но редакцию они там не застали. Она перебазировалась на новое место. Но куда?
Нежданно-негаданно на бурлящем перекрестке фронтовых дорог корреспонденты встретили редактора — полкового комиссара Дмитрия Александровича Чекулаева. Он был мрачен и молчалив.
— Редакция вчера выехала в район Морозовска, — с трудом выдавливая слова, наконец проговорил Чекулаев. — Я же задержался здесь по вызову члена Военного совета.
После некоторой паузы и раздумий Дмитрий Александрович горестно сообщил:
— В Военном совете меня сегодня известили, что в район Морозовска прорвались немецкие танки… О судьбе наших людей и походной типографии ничего не известно…
— А как же газета? — спросил Верхолетов.
— Будем выпускать, — ответил полковой комиссар. — Пока жив хоть один газетчик-коммунист, будет выходить и газета!
Редактор пожевал губами, окинул взглядом запыленных, измотанных многодневными боями и путешествиями корреспондентов и, сожалеюще покачав головой, распорядился:
— Вижу, устали вы крепко, но отдыхать не придется. Итак, за дело!
И они втроем быстро отыскали помещение маленькой районной типографии, где шрифт наполовину был уже подготовлен к эвакуации, и принялись готовить здесь базу для экстренного выпуска фронтовой газеты.
Саша Верхолетов сбегал на полевую почту, принес солдатские письма, адресованные редакции, разыскал приемник и тут же записал по радио очередную сводку Советского информбюро.
Отдав самые важные распоряжения работникам районной газеты, редактор сел за передовую статью. Верхолетов и Турушин тут же принялись писать газетные материалы, обрабатывать письма военкоров, отбирать важную и интересную информацию ТАСС. Надо было за несколько часов заново подготовить номер фронтовой газеты, над которым обычно трудится многочисленный коллектив журналистов, полиграфистов и технических работников. Теперь же они выполняли не только свои прямые журналистские обязанности, но и работали за радисток-стенографисток, за корректоров, за выпускающих и экспедиторов.
Вот как иной раз приходилось в условиях фронта… Не было редакции, не было походной типографии, не было положенного штата сотрудников, а фронтовая газета вышла, как всегда, к сроку. И когда на рассвете присланный с полевой почты грузовик повез на аэродром пачки со свежими газетами, Саша Верхолетов не выдержал и уснул за столом, уткнувшись носом в корректорский оттиск полосы.
А потом снова был штурмовой день и штурмовая ночь, и снова редактор с двумя корреспондентами выпускали очередной номер фронтовой газеты.
Так продолжалось несколько дней и ночей.
Но вот под окнами районной типографии зарычали подъезжавшие машины. Саша выглянул и радостно прокричал:
— Ура! Наши вернулись: Грек, Замотаев, Бова…
Они сообщили, что редакция, выезжавшая в район Морозовска, попала в переплет. Казалось, враг отрезал все пути. Но опытные, видавшие виды военные журналисты сумели разобраться в запутанной обстановке и найти брешь во вражеских боевых порядках. Ночью редакция организованно переправилась через реку и выбралась к своим. Была спасена и полиграфическая база…
— Что ж, теперь все в сборе, — заключил полковой комиссар Чекулаев. — Пусть люди отдыхают с дороги. А вы, дорогие товарищи, — обратился он к Верхолетову и Турушину, — отправляйтесь снова в войска, пополняйте свои блокноты. Надо готовить к выпуску очередные номера газеты. Время не ждет…
И хотя в те горячие дни всё по-прежнему двигалось на восток, корреспонденты упорно пробирались сквозь встречный людской поток на запад, где наши подразделения вели тяжелые бои за каждую пядь родной земли. Уж такая у них, журналистов, должность: быть там, где бой, видеть все своими глазами.
Медленно, словно нехотя занимался рассвет. Над рекой, поросшей осокой и камышом, курился туман. Стояла непривычная, тревожная тишина. Куда ни глянь — пусто, ни души. На проселке появился моложавый, коренастый офицер в видавшей виды шинели, прошел берегом, спустился к реке. Остановившись перед разрушенным мостом, озабоченно сдвинул брови, яростно задымил трубкой: «И здесь неудача!»
Корреспондент газеты Воронежского фронта «За честь Родины» старший лейтенант Александр Верхолетов, Саша, как мы его звали, получил по военному телеграфу приказ редактора: «Дать в номер информацию об освобождении Полтавы. Задержка недопустима».
Саша и без напоминания знал, что «задержка недопустима» и что никакие объективные причины во внимание приняты не будут. В штабе 4-й гвардейской армии, при которой он был аккредитован, ему сказали, что части армии, отличившиеся под Ахтыркой и при форсировании Ворсклы, освободившие Сорочинцы, Диканьку и другие воспетые Гоголем места, наступать на Полтаву не будут. Им приказано лишь содействовать в овладении ею.
— А вот наши соседи из Степного фронта, — добавил оперативный дежурный по штабу, — уже ворвались на окраины Полтавы, завязали уличные бои. Так что спешите туда…
Но как добраться до Полтавы, когда 4-я гвардейская армия идет стороной и весь транспорт устремился по оси ее наступления?
Что говорить, не зря поется в «Корреспондентской застольной»: «Там, где мы бывали, нам танков не давали», и что на «эмке» драной лишь с одним наганом мы первыми въезжали в города». «Эмку» драную» тоже далеко не всегда удавалось заполучить фронтовому корреспонденту. Сейчас бы она ой как пригодилась Саше Верхолетову! Всю ночь он голосовал на фронтовых дорогах, пересаживаясь с одной попутной машины на другую. Доехал почти до места. И вот — река. Мост через нее взорван. Разрушена и соседняя переправа.
Не долго думая, Саша отыскал какую-то доску, перекинул ее на торчавшие из воды обгоревшие мостовые сваи и, балансируя руками, двинулся на противоположный берег. Доска предательски хрустнула, и Саша очутился в холодной воде. С трудом он выбрался на крутой берег, увязая в илистом дне, чувствуя, как хлюпает в сапогах холодная вода. Прислушался, огляделся. По-прежнему было тихо. От села, раскинувшегося по буграм, невдалеке, тянуло гарью.
Расстегнув кобуру пистолета и переложив в карман шинели гранату, Саша вылил воду из сапог, перемотал портянки, тронулся в путь. Тревожила неизвестность обстановки, но ждать он не мог: «Задержка недопустима».
Не успел он сделать несколько шагов, как вдруг в пойменных камышах услышал какой-то шорох, неясный шепот.
— Эгей! — крикнул Верхолетов. — Кто там есть живой? Выходи!..
Никто не ответил. Потом из камышей осторожно высунулась вихрастая мальчишечья голова.
— А ты, дяденька, наш, советский, или чей? — осторожно спросил хлопчик.
— Советский… — Саша поманил мальчугана: — Иди ко мне, не бойся!
— А фашисты и полицаи утекли? — настороженно озираясь, спросил парнишка. — Они не вернутся?
Верхолетов не успел ответить, камыши внезапно ожили, скрывавшиеся там от фашистов жители близлежащих сел бросились к нему. Девушки и женщины обнимали и целовали растроганного и немного растерявшегося от неожиданности Сашу. Слезы радости текли по их лицам. Торопливо, наперебой принялись они рассказывать Саше об ужасах минувшей ночи, о том, как факельщики поджигали дома, как эсэсовцы угоняли людей в неметчину, на каторгу, а тех, кто не повиновался, расстреливали. Какой-нибудь час тому назад по берегам этой реки рыскали полицаи и наугад строчили из автоматов в камыши.
С наступившим рассветом для этих людей навсегда рассеялась тьма фашистской ночи. Своим появлением советский офицер принес им свободу. Окружив его, люди заспешили в свое родное село. Но корреспонденту нельзя было задерживаться, и он зашагал дальше, к Полтаве. Саша отнюдь не был опрометчив и не поступал на авось. Еще в штабе он познакомился с оперативной обстановкой и знал, что судьба этих мест, по которым он сейчас шагал, судьба Полтавы уже решена. Но мало ли бывает случайностей на опасных перекрестках фронтовых дорог!
И вот она, Полтава. Саша успел побеседовать с героями боев, с жителями города — участниками событий, побывал на знаменитом поле Полтавской битвы 1709 года, постоял и перед древней колонной Славы, на которой сейчас полыхал красный флаг, водруженный советским воином — героем Полтавской битвы 1943 года, героем Великой Отечественной войны.
Когда корреспондентский блокнот Верхолетова был наполнен записями, Саша отправился в штаб армии, откуда передал телеграфом оперативную информацию об освобожденной Полтаве.
В ней он не только сообщал о боях за город, о героизме солдат и офицеров, но и подробно рассказывал о том, почему борьба за этот важный узел обороны гитлеровцев приняла ожесточенный характер: только бои непосредственно за город длились трое суток. За два года своего хозяйничания в Полтаве немецко-фашистские войска превратили его в мощный оборонительный бастион. Руками горожан, которых враг силой выгонял на оборонительные работы, были возведены укрепленные позиции вокруг Полтавы. По мере подхода советских войск к городу его гарнизон был усилен почти вдвое. Особое внимание уделяло гитлеровское командование укреплению рубежа на правом берегу Ворсклы. Все подходы к реке и сама река прикрывались сильным артиллерийским и минометным огнем.
Перед советскими войсками стояла серьезная задача. С каждым днем усиливая удары, последовательно выбивая противника с оборонительных рубежей, наши части вечером 21 сентября подошли к реке. Когда ее берега потонули в осеннем тумане, передовые части начали готовиться к переправе. С наступлением ночи саперы спустили на воду лодки, паромы. Работая в холодной воде, они не останавливались ни перед какими трудностями. Переправа передовых частей осуществлялась севернее и южнее Полтавы. Как только лодки и паромы под огнем неприятеля достигли противоположного берега, подразделения, не задерживаясь, шли в атаку на вражеские окопы.
С рассветом реку форсировали главные силы. Гитлеровцы бешено сопротивлялись. Контратаки следовали одна за другой. Наши дивизии, охватывая Полтаву с севера и юга, неуклонно продвигались вперед. Над вражеским гарнизоном нависла угроза окружения. И противник, неся потери, вынужден был отступить. 23 сентября Полтава была освобождена. На старинном памятнике участникам исторической Полтавской битвы — обелиске Славы — было поднято красное знамя.
Задание было выполнено. Саша Верхолетов знал, что его материал редакция получит вовремя и он будет напечатан в ближайшем номере.
Возвращался Саша прежним путем. Вошел в знакомое село. С пригорка увидел поросшую камышом речку и сверкающий на солнце свежерубленый добротный мост, возле которого продолжали хлопотать труженики-саперы.
Все село, от края и до края, с его многочисленными тенистыми садочками, запружено войском, машинами, подводами. Весело дымят трубы, снуют, громыхая ведрами, девчата. Веселыми шутками перебрасываются с ними остановившиеся на привал солдаты.
Саша спустился с пригорка, вошел в село. Ему казалось, что никто его не замечает. Но это так только казалось. Вот степенно поздоровался с ним старик, низко поклонилась женщина. И вдруг со всех сторон набежали люди, окружили старшего лейтенанта Верхолетова, наперебой приглашая его в хату. А какой-то хлопчик радостно закричал, показывая на Верхолетова:
— Цей дядька до нас першим прийшов!
Когда провожали Сашу всем селом, и старики, и девчата, и бывалые воины-фронтовики с уважением смотрели вслед старшему лейтенанту Верхолетову, не зная, что он представитель скромной и, может быть, не очень героической на первый взгляд профессии — военный корреспондент.
Биография у Саши тоже, если можно так определить, журналистская. С газетой он связан со школьных лет. Десятилетним пионером был уже юнкором, принимал участие в рейдах «легкой кавалерии», а когда пошел служить в армию, то стал военкором. Еще будучи красноармейцем Московской Пролетарской дивизии и редактором ротной стенгазеты, он стал секретарем полковой многотиражки (были в свое время и такие), потом работал в дивизионной газете, затем перешел в газету Московского военного округа «Красный воин».
Ночь на 22 июня 1941 года застала его дежурным по выпуску воскресного номера «Красного воина», а утром, прямо с дежурства Александр Верхолетов отправился на окружной склад, за походным обмундированием. От июньских дней сорок первого года, полных невзгод и суровых испытаний, и до победы в Берлине в мае сорок пятого он пробыл на фронтах Великой Отечественной войны, работая в газетах Южного, Сталинградского, Воронежского — 1-го Украинского фронтов.
В отличие от многих других журналистов, Верхолетов вступил в Отечественную войну, как умудренный боевым опытом корреспондент. Он уже успел понюхать пороху и познал, несмотря на свой молодой возраст, все превратности журналистской судьбы. В 1939—1940 годах корреспондентом газеты 13-й действующей армии «Во славу Родины» принимал участие в боях с белофиннами на Карельском перешейке.
Летом 1942 года, когда немецко-фашистские полчища остервенело рвались к Волге, к предгорьям Кавказа, заместитель начальника Политуправления фронта бригадный комиссар Л. И. Брежнев в обстановке тяжелых боев вручил А. П. Верхолетову партийный билет, дав наказ высоко держать звание коммуниста, мужественно сражаться с врагами пером и штыком, быть активным бойцом партии.
Еще во времена гражданской войны утвердилось непреложное правило, ставшее законом: «Звание коммуниста налагает много обязанностей, но дает лишь одну привилегию — первым сражаться за революцию». Так было и в Отечественной войне. Вместе с партийным билетом Александру Верхолетову вручили командировочное предписание направиться на только что организуемый Юго-Восточный (Сталинградский) фронт, где шли неимоверно тяжелые бои. На Волге, у стен города-героя, решались судьбы отечества.
Политрук Верхолетов, постоянно находясь на переднем крае, на самых опасных участках, жизни не щадил, выполняя различные служебные задания. 4 ноября 1942 года, там же под Сталинградом, его тяжело ранило. Окровавленного и ослепленного Сашу доставили в госпиталь 62-й армии.
Вспоминается эпизод в этом госпитале. Когда санитары с носилками, на которых лежал Саша, остановились возле операционной, полковник-танкист из палаты выздоравливающих спросил:
— Кто такой?
Потерявший зрение Верхолетов не видел полковника, но нашел в себе силы ответить:
— Моя фамилия вам ничего не скажет: в газете Сталинградского фронта работаю без году неделя…
Фамилию подсказал офицер, доставивший его в госпиталь:
— Политрук Верхолетов.
Полковник-танкист оживился:
— Так это вы тот самый корреспондент? Читал, читал ваши письма «Рота идет на фронт». Читал и вашу статью о месте командира в бою. Такую сидя в кабинете не напишешь! Дорогой доктор, — обратился полковник к вышедшему из операционной хирургу, — лечите этого парня как следует: очень нужный для армии человек.
Врачи, делавшие чудеса в годы Отечественной войны, спасли и Верхолетова. Частично вернули даже зрение, хотя правый глаз его с поврежденным хрусталиком навсегда угас. Сашу направили в тыловой военный округ. Но корреспондент переднего края недолго задержался там и в разгар Курской битвы прибыл в редакцию газеты Воронежского фронта «За честь Родины». Он как-то сразу вошел в строй, в наш редакционный коллектив.
Я помню, как в свободные минуты Саша неутомимо тренировался в стрельбе из пистолета с левой руки, целясь левым глазом. И немало преуспел в этом. Когда редакция дислоцировалась в беспокойных местах, где совершали налеты бандеровцы, бульбовцы и тому подобные националистические банды, Верхолетов так же, как и другие офицеры, возглавлял караульную службу. Саша постоянно бывал в частях, много ездил, много печатался в газете, и фронтовые читатели быстро его узнали и запомнили.
На своем веку мне довелось видеть всяких журналистов. Некоторые из них пренебрегали оперативной работой и считали зазорным снизойти до информационной заметки, долго и не всегда удачно «вынашивая» очерки и статьи. Встречались и бойкие репортеры, способные быстро добыть и передать информацию, но не умевшие осмыслить явление. В газетном творчестве Александра Верхолетова хорошо сочетались, на мой взгляд, оперативность репортера с мастерством художника-очеркиста, знание военного дела — со страстностью и глубиной мысли публициста. Печатался он и в нашем сатирическом разделе «Веселый залп».
Многим запомнились его лирические документальные военные новеллы. Тут и рассказ о награжденном медалью старике с бородой — Родионе Корде, водившем советских конников по тылам врага, и о семье патриотов, долгое время скрывавшейся от гитлеровцев в сыром и глубоком подземелье, и о первой свадьбе, зарегистрированной в только что освобожденном селе, и о многом, многом другом.
Встретив маленькую газетную информацию о героях грицевского подполья, Саша вместе с известным украинским поэтом Андреем Малышко, собрав обширный материал, написал документальную повесть о подпольщиках и партизанах, печатавшуюся в газете 1-го Украинского фронта «За честь Родины».
Однажды спросил я его, имея в виду пристальное внимание Саши к определению места командира в бою, что он думает о месте корреспондента в боевой обстановке.
— Место командира в бою, — ответил Верхолетов, — строго регламентировано уставом: кто в цепи отделения, а кто и позади боевых порядков подразделения. Все зависит от ранга. А вот насчет корреспондентов ни в одном уставе не сказано, где им быть. Нет и не может быть такого рецепта.
И Саша вспомнил один давний случай, который многому его научил, заставил глубоко задуматься над сложными и многогранными обязанностями военного журналиста. Было это зимой 1939/40 года на Карельском перешейке, где советские войска штурмовали мощные укрепления белофиннов.
Верхолетов видел, как вражеская мина угодила прямо в артиллерийский наблюдательный пункт, тяжело ранила командира батареи и находившихся там трех красноармейцев. Раненых унесли. Саша подошел к чудом уцелевшей стереотрубе, прильнул к ней. Оказалось, что объективы наведены точно на замаскированный станковый пулемет врага. Можно было заметить даже осторожно копошившихся белофиннов в маскхалатах. А тем временем из телефонной трубки, раскачивавшейся на шнуре, доносился хриплый и тревожный голос: «Алло, алло!»
Корреспондент поднял трубку, сообщил старшему на батарее о происшествии и обнаруженной цели, взял на себя смелость корректировать артиллерийский огонь. Расход снарядов на пристрелку оказался выше нормы, но все же опасная пулеметная точка была уничтожена. Прозвучал сигнал атаки, и Верхолетов с призывом «За Родину!» выскочил из окопа, побежал вместе с пехотинцами.
После того как высота «Груша», имевшая важное значение, была взята, разгоряченный боем Саша примчался в редакцию армейской газеты «Во славу Родины», сел писать информацию. Только здесь он понял, что писать ему, собственно, и нечего. Он не мог назвать героев, которые первыми ворвались на высоту, водрузили там красный флаг. Корреспондент не знал даже тех, с кем рядом бежал в атаку, да и об артиллеристах, что с его помощью уничтожили точку, он тоже ничего не мог сказать. Заметка получилась бледная, безликая, хотя участвовал в этих событиях Саша с оружием в руках.
На редакционной летучке писатель правдист Борис Горбатов, который впоследствии не однажды с похвалой отзывался о материалах Верхолетова, а позже дал ему партийную рекомендацию, на сей раз в пух и прах разнес Сашин опус. А редактор полковой комиссар М. В. Погарский кратко подытожил:
— За храбрость — пять с плюсом, за информацию — два с минусом.
Так молодой газетчик еще в те далекие годы постигал непреложную истину о том, что военный журналист, призванный всеми делами своими оправдывать высокое звание защитника Родины, ни при каких обстоятельствах не может забывать о корреспондентских обязанностях и редакционных заданиях. Должен всегда помнить, что читатель ждет хорошо написанных, интересных, содержательных и злободневных материалов.
В редакцию газеты «За честь Родины» Воронежского — 1-го Украинского фронта Александр Верхолетов прибыл уже достаточно опытным журналистом, неплохо разбирающимся в боевой обстановке, имеющим собственный взгляд на происходящие события. Он хорошо чувствовал, когда надо находиться на переднем крае, среди солдат — героев и непосредственных творцов победы, а когда и побывать на КП, в штабе или политотделе, где можно полнее уяснить общую картину боя, уточнить наиболее важные участки, направления главных событий. Там, где решается судьба боя, операции, должен находиться и корреспондент.
Как-то я спросил Верхолетова, какими видами транспорта ему доводилось пользоваться в боевой обстановке, он шутливо ответил:
— От У-2 до МУ-2 включительно!..
Самолет У-2, или, как его потом стали называть, ПО-2 всем известен. МУ-2 — пара волов, медленно, но верно тянущих повозку по кисельной жиже проселочных дорог, когда автотранспорт безнадежно увязает в непролазной грязи. Кроме путешествий на автомашинах самых различных отечественных и трофейных марок, на артиллерийских тягачах, бронетранспортерах, на броне танков Саше приходилось с газетными материалами спешить в метель на лыжах, мчаться верхом на коне, переправляться через реки на лодках, понтонах, плотах.
Как-то в конце января 1942 года редактор газеты Южного фронта полковой комиссар Д. А. Чекулаев сказал Верхолетову:
— Наш кавалерийский корпус успешно совершает рейд по тылам врага. Он уже вплотную подошел к Красноармейску.
Редактор протер руками натруженные, усталые глаза, прислушался к завыванию вьюги за окном.
— Трудно сейчас нашим конникам, — продолжал он, — снегопады, заносы. Плохо у них и с боеприпасами. При первой же возможности будут им сброшены грузы на парашютах. А вот как туда корреспондента заслать, ума не приложу.
Верхолетов поднялся со стула:
— Прошу командировать меня к конникам, действующим в тылу врага. Я — спортсмен-парашютист, имею более двадцати прыжков.
— Вот и чудесно, — обрадовался редактор и только тут признался: — О том, что вы парашютист, я уже был наслышан, потому и завел с вами этот разговор…
Член Военного совета Южного фронта предложил редактору направить с корреспондентом Верхолетовым письмо — обращение Военного совета.
Но непрекращавшиеся метели не позволили поднять самолет в воздух. Обстановка изменилась, конники, действовавшие по тылам врага, с боями вышли к своим.
Осенью 1941 года по заданию редакции А. П. Верхолетов и А. И. Козев на эсминце «Смышленый» сделали переход из Севастополя в осажденную Одессу, откуда направляли короткие радиограммы, а с нарочными посылали морским путем материалы о героических защитниках города-героя.
Боевой опыт Саши Верхолетова еще раз подтверждал истину, что для инициативных и находчивых корреспондентов непреодолимых преград не существует. Солдаты переднего края, военные журналисты, в любых условиях самоотверженно и беспрекословно выполняют любые задания редакции.
Вспоминается еще один эпизод, связанный с корреспондентской работой моих фронтовых побратимов. Но было это уже в октябре 1943 года на 1-м Украинском фронте. Тогда Александр Павлович Верхолетов работал в газете «За честь Родины».
Однажды фотокорреспондент Владимир Юдин показал мне снимок, на котором изображен Александр Верхолетов, выползающий из-под танка.
— Зачем он туда забрался? — удивленно спросил я.
— Под сим танком Саша брал интервью, — пояснил Владимир Юдин и рассказал затем такую историю.
Во время боев за Днепр они с Верхолетовым переправились через реку на простреливаемый вдоль и поперек «пятачок» Правобережья. Корреспонденты излазили по буеракам весь плацдарм, разыскивая отличившийся танковый экипаж. Наконец они увидели на броне машины желанный номер и заспешили к ней. Пришельцев, видимо, заметили и фашистские наблюдатели. Раздалось противное и заунывное скрежетание: шестиствольный немецкий миномет «выплюнул» совсем поблизости серию мин.
Корреспонденты вынуждены были залечь. Но тут из-под танка послышался приглушенный голос:
— Эй вы, что там маячите?! Забирайтесь сюда…
Верхолетов и Юдин вняли доброму совету и нырнули под танк. Под стальной громадиной, выполнявшей роль надежного навеса, был отрыт окоп, в котором коротали время свободные от боевого дежурства члены экипажа.
Едва корреспонденты забрались в укрытие, как снова завыл шестиствольный миномет и осколки мин забарабанили по машине. Когда огневой налет стих, из укрытия осторожно выглянул механик-водитель и достал оставленный на броне танка алюминиевый котелок. Он был весь изрешечен осколками.
— Вот и с вами такое могло быть, если бы замешкались.
— А мы вас искали, — ответил Верхолетов и Под аккомпанемент разрывов вражеских мин и снарядов начал с танкистами обычный разговор о солдатском житье-бытье. И далеко не сразу члены экипажа догадались, что офицер собирает материал для газеты.
После того как минометы противника поработали особенно интенсивно и наступила пауза, корреспонденты покинули убежище. Фоторепортер Владимир Юдин выскочил первым и не отказал себе в удовольствии запечатлеть объективом Сашу Верхолетова, выбирающегося из-под танка. Такой момент он, разумеется, упустить не мог.
— Для истории журналистики, — пояснил мне Владимир Юдин.
Может быть, он и прав. Когда-нибудь эту историю все-таки создадут. Должны создать!
Но вернемся к моему главному герою — Саше Верхолетову. От Курска и до Берлина прошагал я с ним вместе. Почти два военных года. В какие только истории не попадали, в каких переплетах не были. Словом, наверняка пуд соли вместе съели, а еще больше каши. Пришлось, как говорится, в полную меру познать почем фунт лиха…
Но не о том сейчас речь. Хочется выделить главное в деятельности фронтового корреспондента — его умение находить материал для газеты, интересно его написать и вовремя доставить в редакцию. Всеми этими качествами боевого журналиста в полной мере обладал Александр Верхолетов.
Однажды в боях за Харьков в 1943 году мы оказались с ним свидетелями, как танкист Рязанов внезапно столкнулся с фашистским «тигром» и молниеносно поджег его.
Давай, говорю, каждый по-своему напишет об этом, потом сравним и лучший материал отошлем в редакцию. Так и порешили.
Я предложил ему вместе побеседовать с танкистами, а затем разойтись и написать каждый свое.
— Иди один — я останусь пока здесь, — загадочно ответил Верхолетов и почему-то направился к пэтэеровцам, которые неподалеку от нас занимали огневую позицию.
«Здесь так здесь», — про себя подумал я и пошел один к танкистам. Разыскал нужный мне экипаж и долго беседовал с ним, выясняя подробности этого необычного боя. Потом так же долго сочинял свою корреспонденцию, стараясь не упустить ни одной важной детали. Получилось длинно и что-то вроде инструкции о том, как и куда надо целиться артиллеристу при внезапной встрече с вражеским танком. Честно говоря, я был недоволен своей корреспонденцией и с кислой миной подошел к Верхолетову, который, как я заметил, уже давно сидел на пне и что-то насвистывал. Узнав от меня фамилию танкиста, он вписал ее в листок тетради и протянул мне написанное. «Конкуренты», — прочитал я заголовок. Потом быстро пробежал глазами по тексту заметки, которая уместилась на одной странице. Ввиду этого я осмелюсь ее здесь полностью процитировать:
«Вся пехота высказывала свое одобрение танкисту Рязанову (эта фамилия, как я уже сказал, была вставлена при мне), когда на своем танке он лихо перемахнул через лощину и с ходу подбил замаскированный танк «тигр».
И только два бойца были недовольны.
Волоча противотанковое ружье, они сумрачно подошли к улыбающимся танкистам.
— Безобразие! — возмущенно сказал наводчик. — Мы несколько часов поджидали этот «тигр», а вы, никого не спросясь, выскочили!..
Его помощник, стукнув себя кулаком в грудь, утверждал:
— Ведь он, товарищи, почти был наш… Мы уж не промазали бы…
— Это что за спор? — спросил подошедший офицер.
И тут один из бойцов пояснил: «Налицо не спор, а здоровая, деловая конкуренция».
Вот и вся новелла. В ней, как видите, не только танкисты отмечены по заслугам, но и пехотинцы… И суть сказана кратко и выразительно. Я тут же признал свое поражение, и заметка Верхолетова вместе с двумя другими материалами была отправлена через ПСД (пункт сбора донесений) в редакцию. И все они, почти без всякой литературной правки, были напечатаны в газете под общим заголовком «Из фронтового блокнота».
Позже мы не раз выступали на страницах нашей газеты в полном содружестве, то есть в соавторстве. А чаще всего мы пользовались коллективным псевдонимом — «Наш корр. Район боев».
И еще об одной корреспонденции мне хочется рассказать.
Мы были уже в Германии. Шли напряженные бои за крупный узел сопротивления противника, который тогда именовался одной буквой «Н». Теперь эту букву можно расшифровать. Имелся в виду крупный фашистский опорный пункт в районе Бреслау (ныне польский город Вроцлав). Немцы, занимая господствующие позиции, ожесточенно сопротивлялись. Положение наших подразделений, ведущих бой за этот населенный пункт, было крайне невыгодным. Они вынуждены были действовать на открытой местности и непрерывно подвергались артиллерийскому и минометному обстрелу. Казалось, невозможно было подступиться к вражеским позициям.
Вскоре на этот участок пришли танкисты гвардии старшего лейтенанта Машинина. Они наблюдали за действиями врага, засекали огневые точки и запоминали местность, на которой им предстояло действовать.
В распоряжении Машинина были два танка, одна самоходка и больше десяти автоматчиков.
Как только ночные сумерки спустились на землю, советские воины ползком стали подбираться к вражеским позициям. Немцы чувствовали себя здесь настолько уверенно и прочно, что даже не освещали местность ракетами, без которых они обычно жить не могли. Это обстоятельство во многом облегчало продвижение наших автоматчиков.
Когда советские воины были уже у вражеских траншей, вслед за ними тронулись танки и самоходка.
Услышав шум моторов, немцы насторожились. Но было уже поздно. В воздух взвилась красная ракета, и гвардейцы обрушились на врага всей мощью своего огня. Автоматчики то и дело меняли свои позиции, создавая видимость, что их здесь много. Дерзость и находчивость наших воинов ошеломила противника. Фашисты решили, что русские большими силами перешли в наступление, стали оставлять свои позиции.
В этот момент на левом фланге врага появился танк гвардии лейтенанта Чаусянского. Он обогнул кладбище, где только что сидели гитлеровцы, и теперь шел им наперерез. По машине Чаусянского противник открыл сильный огонь. Однако ночная мгла надежно скрывала экипаж, и немцы стреляли наугад.
Но вот заработала пушка советского танка. Снаряд за снарядом посылали танкисты в стан врага. Усилили стрельбу и гитлеровцы. Теперь они уже более отчетливо видели цель. Вот справа метнулась длинная струя пламени. За ней последовала вторая, третья. Фаустпатроны угодили в башню. Из строя выведено орудие. Погиб артиллерист. Осколком был сражен и командир. Танк охватило пламенем, но он безостановочно несся вперед.
Механик-водитель гвардии старший сержант Ульянов не выпускал рычаги из рук. Он знал, что останавливаться нельзя: гитлеровцы могут прийти в себя и восстановить свое положение. Ульянов продолжал вести вперед объятую огнем бронированную машину. Едкий дым резал глаза, становилось нестерпимо горячо. С каждой минутой было все труднее дышать…
В этот момент, казавшийся вечностью, Ульянов вспомнил подвиг советского летчика Гастелло и был готов поступить так же. Но перед ним не было ничего, что бы можно было взорвать вместе с танком. Впереди виднелись лишь разбитые здания, за которыми прятались гитлеровцы. И он направил машину на них.
Языки огня лизали танк уже изнутри. Загорелись комбинезоны механика и радиста. Пушка и пулемет были выведены из строя и умолкли навсегда. Танк каждую секунду мог взорваться.
У механика мелькнула мысль, что даже гибелью своей машина может сокрушить врага.
Ульянов до отказа выжал ручную монетку газа, а на ножную педаль положил тяжелый груз. Включив низшую скорость и направив танк между большими зданиями, Ульянов приказал радисту, на котором уже горела одежда, немедленно покинуть машину. Сам Ульянов также выбрался на лобовую часть и спрыгнул в сторону. Никем не управляемый танк, как огромный факел, продолжал двигаться вперед, издавая страшный рев. Гитлеровцы попытались было произвести еще несколько выстрелов, но горящий танк неудержимо двигался вперед. Вот он уже миновал дома и стал пересекать улицу. Гитлеровцы прижались к стенам зданий.
В это время со стороны кладбища бежали уже наши автоматчики. Их вел гвардии старший лейтенант Машинин. Механик-водитель Ульянов и радист гвардии сержант Гусак присоединились к ним.
Раздался оглушительный взрыв. Куски металла, ударяясь о каменные стены, рикошетом разлетались в стороны, уничтожая гитлеровцев. Это взорвался наш танк.
Гитлеровцы в перепуге припали к земле. Подоспевшие автоматчики ударами прикладов и меткими очередями добивали их насмерть. Многие фашисты были поражены осколками взорвавшейся советской броневой крепости.
Так в коротком, но напряженном ночном бою, проявляя исключительное геройство, дерзость и находчивость, гвардейцы-танкисты малыми силами одолели превосходящего противника. Они очистили квартал, уничтожив при этом много вражеских солдат и офицеров, захватили 13 ручных пулеметов и склад с фаустпатронами. Все это тут же было обращено против врага. Заняв господствующие позиции, гвардейцы-танкисты стали полными хозяевами положения.
А вскоре подошла наша пехота и прочно закрепила занятый танкистами рубеж.
Все это происходило, что называется, на наших глазах, и мы тут же написали и отправили в газету очерк, который назвали просто «Дерзость».
Таких совместных поездок на передовую линию фронта и совместных корреспонденции было много. Память об этих днях, о походах и боях, в которых рождались победа и наша фронтовая дружба, жива и всегда будет жить в наших журналистских сердцах.
21 апреля 1945 года войска 1-го Украинского фронта ворвались с юга в столицу фашистской Германии Берлин.
Через день на Тельтов-канале я встретил Верхолетова с товарищами-журналистами. Мы по-дружески обнялись, так как долгое время не встречались на фронтовых дорогах, и я вручил Саше телеграмму, обрадовавшую как его самого, так и его спутников.
«Приказом Военного совета фронта майор Верхолетов награжден орденом Красного Знамени, капитан Наумов — орденом Отечественной войны I степени, красноармеец Ковтун — орденом Красной Звезды. Поздравляю вас и желаю успехов в работе.
Пришлось признаться, что и я получил телеграфное известие о награждении орденом Красного Знамени.
Когда взаимные поздравления утихли, я подошел к «газику» и увидел в крыле свежую пулевую пробоину.
— С того берега канала немецкий снайпер угодил, — сказал Верхолетов. — Недаром начальник издательства Корунов не хотел давать машину. Словно предчувствие у него было. «Разобьют вам фрицы машину, — говорит, — а мне отчитывайся».
Мы договорились меж собой, что Верхолетов, располагавший на этот раз «газиком», доставит в номер нашу первую совместную информацию о боях в Берлине, а я и другие корреспонденты останемся в войсках и будем пополнять изо дня в день наши бездонные газетные страницы.
Нелегко было пробиться сквозь лавину войск, заполнивших дороги, в редакцию, которая, как и штаб фронта, находилась пока еще за рекой Нейсе, более чем в ста километрах от Берлина. У разрушенных мостов, где по оврагам и бродам наспех прокладывались объездные пути, обычно образовывались «пробки», большие заторы. Порой Верхолетов и его спутники шли на риск и отрывались от шоссе, ехали по бездорожью, полям и кустарникам, встречая зловещие надписи на немецком языке: «Внимание! Мины!»
В те горячие дни военный телеграф работал с предельной нагрузкой, и нашему брату, корреспонденту, трудно было передавать в редакцию газетный материал. Все средства связи обеспечивали бесперебойное управление войсками и передавали лишь боевые распоряжения и оперативные донесения. Наши корреспонденции откладывались на потом.
Положение усложнялось и тем, что позади прорвавшихся в Берлин танковых армий оставались недобитые немецко-фашистские дивизии и блуждающие «котлы», которые доставляли нашим войскам, а вместе с ними и нам, корреспондентам, немало хлопот.
Но, преодолев все трудности и невзгоды на своем пути, Верхолетов и его товарищи глубокой ночью доставили в редакцию первую информацию из германской столицы. Время было позднее, и в нашей фронтовой газете «За честь Родины» смогли напечатать каких-нибудь 15—20 строк. Но эти строки, скромно подписанные «наш корр.», право слово, произвели на читателя гораздо большее впечатление, чем многие подвальные и трехколонные статьи. В заметке сообщалось то, о чем мы мечтали всю войну: «Войска 1-го Украинского фронта ворвались в Берлин».
Молодой, подвижный и жизнерадостный, Саша Верхолетов стал теперь степенным, убеленным сединой Александром Павловичем. В послевоенные годы он долгое время работал специальным корреспондентом газеты Военно-Воздушных Сил. В родном «Красном воине», где тридцать с лишним лет назад красноармейцем начинал свою военкоровскую деятельность, подполковник А. П. Верхолетов завершил воинскую службу членом редколлегии и начальником отдела. В начале 1959 года он по состоянию здоровья был уволен в запас.
Но нельзя заставить уйти в запас сердце журналиста. Пока оно бьется, это беспокойное сердце, пока рука держит перо, настоящий журналист остается в строю, в рядах борцов идеологического фронта.
Александр Павлович и сейчас продолжает сотрудничать в газете Московского военного округа «Красный воин»: печатает очерки и статьи… Он и дня не может прожить без газетной строки.
Как-то мы встретились в Центральном музее Вооруженных Сил СССР. Верхолетов показал мне хранившуюся под стеклом снайперскую винтовку с иссеченным осколками прикладом, на котором была прикреплена медная пластинка с надписью «Имени Героев Советского Союза Х. Андрухаева и Н. Ильина», пояснив:
— Я видел эту винтовку еще новенькой. Как раз при мне под Сталинградом оружейный мастер прилаживал к прикладу эту медную пластинку. Тогда на ней значилась лишь фамилия Андрухаева. Андрухаев погиб как герой, и его винтовку вручили Николаю Ильину. Он тоже стал Героем Советского Союза, знаменитым снайпером, с честью принял боевую эстафету и выполнил до конца свой воинский долг.
В следующем зале музея мы увидели номер нашей родной фронтовой газеты «За честь Родины», открытой на той странице, где была напечатана наша совместная корреспонденция.
С боевым оружием и другими реликвиями в музеях и поныне бережно хранятся фронтовые, армейские, корпусные и дивизионные газеты, «боевые листки» и потрепанные записные книжки, блокноты корреспондентов. Перо, приравненное к штыку, в час суровых испытании жгло сердца людей, воодушевляло воинов, поднимало их на подвиги, на бой за свободу и счастье Родины.
Друзья мои! Перо у нас
Приравнено к штыку.
Не время нам идти в запас —
Мы числимся в полку!
Мне часто вспоминаются мои товарищи — фронтовые журналисты, с которыми в минувшую войну было исхожено столько нелегких троп и дорог. Об одном из них, Иване Васильевиче Вострышеве, я и хочу рассказать в этом очерке.
…Зима 1941 года. Волховский фронт. Мороз сорок градусов. Немцы под огнем наших батарей поспешно уходят из Тихвина. В эти дни к нам в редакцию армейской газеты «В бой за Родину» пришел сосредоточенно-хмурый, по-граждански мешковатый военный с одной шпалой в петлицах, представился:
— Старший политрук Вострышев! Назначен в вашу редакцию начальником отдела пропаганды.
Я работал тогда литературным сотрудником в этом отделе…
Война застала Ивана Вострышева в дороге. Он ехал из Сочи, где отдыхал в санатории. Рано утром на какой-то небольшой станции возле Харькова он услышал по радио: гитлеровские войска перешли советскую границу. «Значит, на фронт! А как же больная жена? Как дети?» — и сердце больно защемило.
Он и раньше служил в армии. В запас уволен младшим лейтенантом. Не раз проходил переподготовку в военных лагерях. Выходит, не зря проходил!
Дома его ждала повестка из райвоенкомата: «Явиться 22 июня…»
— Повестку принесли четыре дня тому назад, — сказала жена. — Разве там знали, когда начнется война?
Нет, конечно, не знали. Когда в тот же день он явился в райвоенкомат, оказалось, что вызывали на очередную переподготовку. А тут вон как обернулось!
Ему сказали:
— Ждите! Пришлем другую повестку!
Ждать он не стал. Отправил детей с детским садом в город Васильсурск, записался добровольцем в Московское народное ополчение — в 292-ю стрелковую дивизию. Там его назначили командиром взвода противотанковых пушек.
Дивизия отправилась на фронт.
Но стрелять из пушек по вражеским танкам Вострышеву не довелось. Еще в пути неожиданно вызвали в политотдел дивизии и сообщили о новом приказе:
— Пойдете в редакцию дивизионной газеты! Назначаетесь ответственным секретарем. Артиллерийские офицеры у нас есть, прислали молодых из артшколы, а секретаря редакции нет.
На первых порах Вострышеву казалось, что журналист на фронте — неполноценный воин, а ответственный секретарь и тем более: всегда он привязан к типографии, должен верстать номер, вычитывать полосы. С первых же дней пребывания на фронте Иван Васильевич стал пренебрегать своими секретарскими обязанностями, ходил в полки, в батальоны, в роты. Через день-другой возвращался в редакцию со свежими материалами о боевой деятельности подразделений, о жизни и подвигах советских воинов, считая, что главное в газете — было бы что верстать и вычитывать…
Иван Васильевич Вострышев родился в 1904 году в селе Большом Болдине Нижегородской губернии (ныне Горьковской области) в семье бедного крестьянина. С детских лет родители приобщали его к труду. Уже в четырнадцать он работал в хозяйстве отца наравне со взрослыми. Он в поле ходил за сохой, литовкой косил луга, серпом жал рожь. Отец и мать надеялись, что их сын станет опорой семьи — землепашцем, хозяином-единоличником.
Но Октябрьская революция круто повернула жизнь, и перед крестьянским парнем открылся другой путь. Активный комсомолец и сельский корреспондент, Иван Васильевич в 1923 году поступил в губсовпартшколу и там, в 1925 году был принят в члены Коммунистической партии. Окончив совпартшколу, стал работать в губернской «Крестьянской газете». Позднее, в Москве, он получил высшее образование и работал там сначала в редакции журнала «Спутник агитатора», затем в «Комсомольской правде», откуда и ушел на фронт. Таким образом, к началу войны Иван Вострышев был уже опытным газетчиком.
В августе 1941 года он вместе со своей дивизией был уже на Волхове. Начались его походы на передовые позиции за материалом для газеты. Как-то после войны Иван Васильевич рассказывал мне о своей первой вылазке на передний край:
— Рано утром, положив в карман блокнот и пистолет, я хотел было двинуться в путь. Не тут-то было! Редактор газеты приказал взять с собой карабин, гранату, противогаз… Пришлось нагрузиться. Через полчаса со всем этим вооружением на станции Будогощь я прыгал по канавам под свист и грохот немецких авиабомб…
Тяжелы и опасны дороги корреспондента солдатской газеты. В одном из своих фронтовых очерков Вострышев так об этом рассказывал:
«Шли мы по узкой лесной дороге. Впереди шагал сопровождающий нас красноармеец. За рекой стрекотали пулеметы, громыхали орудийные залпы.
Но вот лес расступился. Выбрались на поляну. Земля изрыта воронками от орудийных снарядов. Кругом — оголенные, избитые осколками деревья с расщепленными стволами, поломанными сучьями.
— Дорога смерти, — сказал боец».
«Я знал, — писал Иван Васильевич, — что здесь каждую минуту может накрыть минами, разорваться снаряд, прошить лес пулеметная очередь».
Но по этой дороге шли и шли бойцы — воины Волховского фронта, защитники Ленинграда. Эта дорога — кратчайший путь на передний край, где советские люди сражаются за свободу, за жизнь. И автор справедливо утверждает: «Это «дорога жизни».
Вот по таким солдатским дорогам и ходили военные корреспонденты, фронтовые газетчики.
Теперь Вострышев удивляется, как он, тогда уже немолодой человек, с больным сердцем, мог выдержать это испытание.
— Бывало, — делился он с друзьями, — вернешься вечером с передовой, сапоги еле стащишь с ног, утром их никак не натянешь — ноги отекли. И снова надо идти за материалом на передовую. Ничего, втянулся. Однажды во время ледохода тонул в реке. Выплыл. Думал, легкие застудил, воспаление будет. Нет, ничего, даже насморка не было. В другой раз на железной дороге под Киришами в крушение попал, из-под обломков вагона выбирался. Обошлось…
На войне Вострышев был рядовым журналистом. Таких, как он, можно было считать не десятками, а сотнями. В опасной обстановке, когда нужно было, они брали в руки винтовки или автоматы, отражали атаки врага, ходили в контрнаступление.
Помню, когда немцы прорвались на Тихвин, 292-я стрелковая дивизия вынуждена была отступать. Редакция дивизионной газеты вместе с медсанбатом стояла на лесном полустанке между Киришами и Будогощью. Из штаба дивизии передали, чтобы редакция и медсанбат выехали в город Волхов. Пока шла эвакуация раненых, надо было выслать на узкоколейку заградительный отряд, так как по этой узкоколейке на полустанок устремилась группа немецких автоматчиков. Начальник медсанбата и редактор наспех собрали человек двадцать своих работников. Командиром отряда назначили Ивана Васильевича Вострышева…
Позднее, при отступлении, было и такое: на марше заглох мотор редакционного грузовика с наборными кассами. Редактор приказал всем ехать дальше, а водителю и секретарю редакции остаться с машиной, отремонтировать мотор и потом догонять колонну. Если покажутся немцы — шрифт рассыпать, грузовик сжечь и уходить в лес.
Всю ночь дежурил Вострышев в лесу на перекрестке дорог возле грузовика, под которым водитель, завешенный брезентом, с лампой «летучая мышь» ремонтировал мотор. Когда на дороге слышались шаги и говор, Вострышев напряженно вслушивался: чья речь — русская или немецкая?
Лишь на рассвете мотор был отремонтирован, и машина смогла выехать вдогонку за колонной.
За четыре года фронтовой жизни Иван Вострышев испытал все тяготы войны, особенно в 1943—1944 годах, когда был редактором газеты 364-й стрелковой дивизии. Редакционный автобус дивизионной газеты не раз попадал под артиллерийский обстрел противника и имел немало осколочных пробоин. Товарищи Вострышева по редакции — ответственный секретарь Володин и литературный сотрудник Громов — были ранены. Вострышев лишь по счастливой случайности остался невредим.
А писать приходилось о разном.
Однажды на берегу Волхова Вострышев разговорился с рядовым бойцом Тихоном Кузнецовым, который перевозил на лодке раненых, боеприпасы и продовольствие. И увидел, что перед ним настоящий герой, незаметный и скромный. Так появился очерк «На переправе».
Трое наших бойцов-пулеметчиков — Тимофеев, Богданов и Андриянов — обороняли важный рубеж, более суток до прихода подкрепления сдерживали яростные атаки целого подразделения немцев. Этот факт лег в основу очерка «Стойкость».
О лучшем подразделении, где опытный, умелый командир личным примером воспитывает у своих солдат стойкость, мужество, отвагу, учит их искусству побеждать, в газете была напечатана статья «Командир Семен Конобеев».
Из подразделения Конобеева была привезена и корреспонденция «Отчего фриц крутится?». Вот как писал Вострышев в этой заметке об отличном снайпере Лаврове, воспитаннике Конобеева:
«Возле насыпи немцы рыли траншею. Видно было, как за снежным валом мелькали их головы и лопаты.
Младший лейтенант Конобеев лег за станковый пулемет и дал по немцам длинную очередь. Фрицы побросали лопаты и залегли, некоторые скрылись за насыпью.
Конобеев позвал снайпера Лаврова.
— Приготовься, будет работа, — сказал он снайперу.
Лавров занял позицию. Вскоре фрицы снова собрались в траншее и заработали лопатами.
Меткая очередь из «максима» опять вызвала переполох среди немцев. И снова фрицы побежали за насыпь. Наш снайпер только того и ждал. Выстрел. Один фриц взмахнул руками и упал навзничь. Еще выстрел. Другой завертелся юлой и клюнул носом в снег.
— Отчего они крутятся? — спросил Лаврова красноармеец Спицын.
Снайпер ничего не ответил. В это время он третий раз нажал спусковой крючок, и третий гитлеровец отправился на тот свет. Двух секунд Лаврову достаточно было для того, чтобы взять на мушку четвертого, и тот тоже закрутился и упал…
Снайпер встал, стряхнул с себя снег и сказал красноармейцу Спицыну:
— Крутятся фрицы оттого, что бью их без промаха, с первого выстрела».
Просто и ясно, кратко и точно рассказал автор о боевой работе снайпера.
Как-то встретил Вострышев на командном пункте батальона немецкого солдата, добровольно перешедшего на нашу сторону. Из беседы с ним подробно узнал, как зверски расправляются гитлеровцы с советскими пленными. И рассказал об этом в статье «Убийцы».
Позднее он не раз гневно писал о зверствах врага, о воспитании ненависти к фашизму. Писал гневно, всей душой ненавидя гитлеровских захватчиков, которые принесли столько горя советскому народу. Горе нашего народа было личным горем Вострышева: его жена, как и тысячи других советских женщин, умерла, пострадав от немецкой бомбежки. Фашистские изверги заставили бедствовать его детей…
Однажды Иван Вострышев показал мне комплект редактируемой им дивизионной газеты «За Родину», кипу вырезок из армейской газеты. Это все, что он привез в вещевом мешке с фронта. Запомнились заголовки некоторых статей и очерков: «Ротная партийная организация накануне наступления», «Воспитание мужества», «Воспитание ненависти к врагу», «Голос Тани», «Изменнику — смерть!» и др.
Разумеется, это меня не удивило. Еще до войны я читал очерки и статьи Вострышева на темы идейного воспитания в журнале «Спутник агитатора» и в газете «Комсомольская правда». Удивило меня тогда, в 1942 году, другое…
Как-то на совещании редактор армейской газеты «В бой за Родину» справедливо заметил, что нет у нас в газете ни сатиры, ни юмора, ни веселых стихов и злободневных частушек. А они очень нужны были на передовой, в солдатских окопах и землянках.
Сразу же после летучки Вострышев взял у секретаря редактора фотоснимок пленного немца — оборванного, ссутулившегося, хмурого, повязанного по-бабьи платком, ушел в соседнюю комнату и вскоре вернулся со стихотворной подписью:
И далее автор просто, без выкрутасов, с тонким и злым юмором высмеял незадачливого немецкого вояку, подписав стихи: «Боец Иван Штык».
С тех пор на страницах армейской газеты с этой подписью стали часто появляться стихи, веселые, колючие, с перцем, высмеивающие немецких горе-вояк: «Как «катюша» немцу задала перцу», «Как повар Воинов трех немцев накормил», «Песенка фрицев» и др.
В стихотворении «Бравый фриц в поход собрался» Иван Штык потешался над фрицем-мародером:
Иван Вострышев написал и опубликовал в нашей армейской газете целую серию солдатских частушек («Частушки разведчиков», «Частушки снайперов», «Прямой наводкой» и др.), в которых, как и в упомянутых выше стихотворениях, высмеивались гитлеровские захватчики, битые советскими воинами в боях под Тихвином, в сражениях за Ленинград. Эти частушки отличаются простотой и ясностью, народным юмором. Вот, к примеру, некоторые четверостишия из «Зимних частушек»:
Стихи и частушки Ивана Вострышева нравились бойцам подразделений, читателям нашей газеты, и нам, работникам редакции. Тот же редактор газеты на одной из редакционных летучек (Вострышева тогда не было) с удивлением воскликнул:
— Кто бы мог подумать, что в душе этого на вид скучного человека горит искра божия!..
Иван Вострышев как-то показал мне листовку, выпущенную армейской газетой накануне боя за деревню Плавницу. На одной стороне этой листовки под заголовком «Очистим восточный берег Волхова от гитлеровской мрази» разъяснялась задача наступательного боя: «Мы вышибем немчуру из Плавницы… Мы разгромим гитлеровцев на восточном берегу Волхова, погоним их дальше на запад, освободим путь к Ленинграду…» На другой стороне листовки — фотография: наши бойцы атакуют противника; на переднем плане двое со станковым пулеметом ползут вперед под огнем врага. Суровы, мужественны, непреклонны их лица. Эти не дрогнут, не побегут назад! А под снимком стихотворение Ивана Вострышева «Нашей будет Плавница»: четверостишия-лозунги, в которых автор призывает советских воинов сокрушить врага, вышвырнуть фашистскую мразь из нашего села.
Советские бойцы читали эти стихи, а затем, спрятав листовку на груди, шли с ней в атаку на врага, чтоб вонзить «штык свой каленый в горло людоедово».
Осенью 1942 года Вострышев с Волховского фронта прислал мне на Воронежский фронт другую листовку (издание той же армейской газеты «В бой за Родину»), в которой был напечатан текст его «Волховской песни» с музыкой М. Рубаненко. Эта песня прочно вошла в репертуар ансамбля армейского Дома Красной Армии. Ее исполняли коллективы красноармейской художественной самодеятельности при дивизионных клубах, в полках и батальонах. Текст песни впервые был напечатан в армейской газете «В бой за Родину» 9 июля 1942 года.
«Любят бойцы песню. Любят старинные, любят и новые песни — наши, советские. В энском соединении сложена своя «Волховская песня», которую любят бойцы, и в часы затишья с увлечением поют ее» — так писал А. Тимофеев в статье «Запевалы, песню!», напечатанной в газете «Фронтовая правда» 10 ноября 1942 года.
В 1943—1944 годах Вострышев, как я уже упомянул выше, редактировал газету 364-й стрелковой дивизии «За Родину». Дивизия вела тяжелые наступательные бои, преследовала противника, очищая Ленинградскую область, Эстонию и Латвию от фашистской нечисти.
Готовясь к выпуску очередного номера хвоей газеты, редактор все должен предусмотреть, обо всем позаботиться. Вовремя надо приехать в указанный пункт, вовремя приступить к работе. Часто бывало так, что еще утром в этом городе или селе были немцы, а в полдень, вслед за штабными машинами, сюда вкатывался редакционный автобус — и вот уже наборщики стоят у касс, газета набирается. Была она маленького формата, но выходила ежедневно. Свежий номер должен быть готов к утру, к семи-восьми часам попасть в подразделения. Ничто не должно помешать этому — ни осенняя распутица, ни зимний мороз. Редактор обязан позаботиться, чтобы в номер попала последняя оперативная сводка «От Советского информбюро», последний приказ Верховного главнокомандующего. И передовую статью надо написать, выбрав тему, чтобы она била в цель, чтобы отвечала главной боевой задаче, поставленной в то время перед дивизией. Просмотреть военкоровские заметки, присланные в редакцию, отобрать из них самые важные и интересные и сдать в набор. Позаботиться, чтобы в номере были рисунки, портреты воинов, отличившихся в боях, А ночью с коптящей гильзой сидеть над гранками, над газетными полосами и вычитывать, вычитывать…
Много работы было у редактора «дивизионки». Трудно ему приходилось. В то же время приятно было сознавать, что и ты, газетчик, тоже боец, помогающий ковать победу над врагом. Бывая в подразделениях, Иван Вострышев не раз убеждался, как солдаты любят свою «дивизионку», с каким нетерпением они ее ждут. И не удивительно, что именно из «дивизионки» они в первую очередь узнавали самые свежие новости о положении на фронтах Великой Отечественной войны, о боевых действиях дивизии, о героических подвигах друзей-однополчан. Видя успех своей газеты, ощущая ежедневно и ежечасно фронтовую солдатскую признательность и дружбу, Вострышев был счастлив. Как-то Иван Васильевич показал мне оригинал одной заметки, опубликованной в новогоднем номере газеты за 1944 год. Пожелтевший от времени листок. Выцветшие чернила. Написана в землянке на переднем крае в последний день 1943 года. Озаглавлена «Подарок 1944 году». Автор — снайпер старший сержант К. Шевелев. Вот что он писал:
«В это утро я встал с особенным настроением и, как только показался утренний свет, я уже был далеко за передним краем, лежал на заранее подготовленной мною огневой позиции. В этот день убить немца я считал своей почетной обязанностью. Ждать долго не пришлось. Чужеземец выскочил из траншеи для того, чтобы срубить не саженное им дерево. И тут раздался мой выстрел. Фриц упал и больше не поднялся. Это был мой 44-й подарок народу — новогодний. Записав в снайперскую книгу 44-го, я вернулся в землянку, где ожидали меня новогодние сто граммов и вкусный обед».
Этот пожелтевший, почти истлевший листок Вострышев хранит как драгоценную реликвию. К заметке бережно приколота записка снайпера редактору дивизионной газеты:
«Тов. Вострышев! Поздравляю Вас с Новым, 1944 годом и желаю Вам самых наилучших успехов в Вашей трудовой деятельности. Жму Вашу руку. Ст. сержант снайпер Шевелев».
Это была награда за тяжкий газетный труд, за опасные военные дороги, за бессонные ночи над газетной полосой.
А вскоре пришла и другая награда…
— На всю жизнь запомнилось ясное майское утро 1944 года, — рассказывал мне позже Вострышев. — После жестоких боев наша 364-я стрелковая дивизия отошла на отдых. Мы лагерем расположились в лесу, залечивали раны, принимали пополнение. В это утро на лесной поляне, в окружении белых берез, выстроились офицеры, младшие командиры, участвовавшие в последних боях. Среди них и я — военный журналист. Ярко светит солнце. Командир дивизии вручает награды. Один за другим подходят к нему командиры рот и батальонов, политруки подразделений, сержанты, солдаты. «Майор Вострышев!» — вызывает комдив. Я подхожу к нему. Он смотрит на меня по-отечески тепло и ласково: «За образцовое выполнение боевых заданий…» И я получаю орден Отечественной войны II степени. Трудно передать чувство, испытанное мною при этом. Это чувство от радостного, счастливого сознания, что здесь, на фронте, в этом боевом товариществе ты равный среди равных и твой ратный труд оценен по заслугам. И тогда я подумал: «Да, осуществилась мечта великого советского поэта — к штыку приравняли перо!»
Кончилась война. В июне 1945 года Иван Васильевич Вострышев демобилизовался, вернулся в редакцию «Комсомольской правды». Съездил в Горьковскую область, привез своих детей. У военного журналиста началась мирная жизнь…
Мирная ли? Характер у Ивана Васильевича беспокойный. Ему перевалило уже за сорок, он решил учиться. Поступил в Академию общественных наук при ЦК КПСС на факультет литературы и искусства. Через три года защитил кандидатскую диссертацию. Заведовал отделом литературы и искусства всесоюзного общества «Знание». Занимался научно-исследовательской работой в Институте мировой литературы имени А. М. Горького Академии наук СССР. Писал статьи и читал публичные лекции о русской художественной литературе…
Болезнь подкосила здоровье Ивана Васильевича, когда он работал в Отделе литературы и искусства ЦК КПСС. Пришлось уйти на пенсию. Казалось, теперь все — на покой!..
Но и тут военный корреспондент, старый коммунист не сдался. Прошло некоторое время, и в «Блокноте агитатора», издаваемом Главным политическим управлением СА и ВМФ, стали появляться статьи-беседы Вострышева под рубрикой «Советы агитатору». В них автор писал об искусстве говорить с массами, о силе, ясности и выразительности речи. Затем одна за другой вышли в свет брошюры, пропагандирующие художественную литературу («Художественная литература в агитации», «Великий русский сатирик М. Е. Салтыков-Щедрин» и др.), статьи в газетах и журналах о русских классиках и советских писателях.
Ивану Вострышеву не сиделось в Москве. Превозмогая свой недуг, он выезжал в колхозы и совхозы Подмосковья, пристально изучал сельскую жизнь. В результате этого в шестидесятые годы одна за другой вышли в свет две его повести — «Зимой в Подлипках» и «Ласкины». В этом литературном жанре И. Вострышев выступал впервые, и надо отметить, что он не ударил лицом в грязь, написал яркие и правдивые книги о советской деревне начала шестидесятых годов. И в этих книгах он оказался верен военной теме: главным героем повестей явился демобилизованный офицер Советской Армии Константин Ласкин, вернувшийся в родное село. Ласкин в самом начале Великой Отечественной войны юношей добровольно ушел на фронт. От Тихвина с боями прошел до Берлина. Был храбрым, отважным солдатом. А хороший солдат, как говорится, и в миру воин. Вернувшись в родное село, Ласкин увидел, что колхоз в беде: во всем бесхозяйственность, низкие урожаи, кругом убытки. И по зову сердца, по долгу коммуниста демобилизованный майор решил остаться в колхозе. Он стал работать на самом отсталом участке колхозного производства — на свиноферме. Не жалел сил, не гнушался грязной физической работы. Вскоре, по заслугам оценив самоотверженный труд Константина Ласкина, колхозные коммунисты выбрали его своим секретарем, затем колхозники оказали ему доверие — он стал председателем колхоза. Ласкин — мыслящий и ищущий человек. Он не принимает колхозной действительности такой, какая она есть, а стремится переделать ее. Он мобилизует на это колхозных коммунистов, поднимает всех честных тружеников на преодоление недостатков и трудностей. И колхоз начинает расти и крепнуть у всех на глазах.
Повести И. Вострышева читаются с интересом. Они написаны простым, ясным и точным языком. Радуешься удачным пейзажным зарисовкам. Чувствуешь, что автор хорошо знает и любит сельскую природу.
Ивану Вострышеву далеко за шестьдесят. Казалось бы, теперь-то ему и отдохнуть пора. Но нет! Он еще полон творческих планов. Пишет новую книгу — на этот раз о минувшей войне, которую он прошел от самого начала и до победного конца.
Осенью 1969 года Иван Васильевич выезжал в Ленинградскую область, побывал на берегах Волхова, где летом 1941 года начинал свой путь военного журналиста. Бродил в районе Тихвина по местам боев с немцами. Это ему необходимо для будущей книги.
— Нужно еще забраться в архив Министерства обороны СССР и посидеть там недельки две-три, — говорит Вострышев. — Потом в Библиотеку имени В. И. Ленина… Надо читать да читать! А после этого уехать на дачу и писать, писать! — И затем тихо, с еле заметной грустинкой Иван Васильевич добавляет: — Надо спешить! Кажется, я очень поздно понял свое призвание, слишком мало сделал…
В этом весь он — неутомимый и скромный труженик, боевой партийный журналист и писатель, который в грозные годы войны честно и мужественно выполнял свой долг на передовой линии фронта.