Моя жизнь до армии была короткой, и завершилась она в 1913 г. в Мюнхене праздником «Октоберфест». Под яркими лучами солнца, что лились с голубого баварского неба, я стоял в толпе восторженных и радостных мюнхенцев, мужчин и женщин, и деревенских жителей, приехавших в город на праздник с предгорий Альп, и наблюдал за торжественным прибытием отца нации принца-регента Людвига с супругой. В шестиконном экипаже, которым управляли форейторы в ливреях, сидел в мундире генерал-фельдмаршала Верховный главнокомандующий своей армией. Затем следовали экипажи принцев и принцесс; среди них был генерал от кавалерии принц Альфонс в зелено-белом мундире 7-го полка легкой кавалерии, которого народ приветствовал с особым ликованием. После проезда представителей династии Виттельсбахов все устремились на Луг Терезы (Терезиенвизе), где посетителей ожидали наполненные пивом пол-литровые кружки, жареный цыпленок и рыба, запеченная на углях, где можно было прокатиться на карусели и пострелять из арбалета или посетить сельскохозяйственную выставку. Затем на большой арене состоялись скачки сельских наездников. Повсюду встречались военные в ярких мундирах: голубые носили солдаты пехоты и тяжелой кавалерии, темно-синие – артиллеристы, саперы и обозные, зеленые – уланы и кавалеристы легкой кавалерии. Это была живописная картина сытого мира, феодальной демократии, где никто не думал о войне.

1 октября 1913 г., когда мне еще не исполнилось 19 лет, я поступил фанен-юнкером в Королевский Баварский 1-й телеграфный батальон в Мюнхене. Прежде за телеграфную связь отвечали инженерные войска. С 1901 г. в составе Инженерного корпуса в Баварии уже существовало самостоятельное телеграфное подразделение.

В связи с новыми задачами постоянно возрастала его численность, и отдельная телеграфная рота за несколько лет выросла до 2 батальонов с 7 подразделениями. В 1910 г. в новых казармах на Лазаретштрассе, 7 в Мюнхене были размещены 3 телеграфные роты, отделение конной тяги 1-го телеграфного батальона, 2 роты радиосвязи и кавалерийско-телеграфная школа 2-го телеграфного батальона.

Нам, курсантам Райну и мне, и двадцати вольноопределяющимся-одногодичникам, призванным в один день с нами, пришлось первые шесть недель усиленно заниматься строевой подготовкой. Подъем был в 4 часа утра, к 5 часам необходимо было напоить, накормить и вычистить лошадей, в шесть – быть в манеже. Спустя какое-то время после такой усиленной подготовки мы столь успешно освоили такие ее элементы, как подход к командиру и отдание чести, что нам было разрешено уходить в увольнительную в город. Мы гордились своей формой: темно-синей с красным кантом и черным воротником с белыми петлицами, длинной саблей, шпорами и кивером, который надевали в торжественных случаях. Для увольнительной полагались белые перчатки.

К одногодичникам-вольноопределяющимся – некоторые из них, как и мы, два курсанта, окончили среднюю школу, другие уже имели высшее образование – присоединились в ноябре новобранцы, призываемые на два года. Они уже имели профессию и почти все были вольноопределяющимися; еще до призыва в армию они могли выбрать для себя воинскую часть и гарнизон. После основной подготовки одногодичники и мы, юнкера, были распределены по ротам. Мы продолжили обучение, не прекращая ежедневно исполнять обязанности на конюшне. Я попал в 3-ю роту, где новобранцев обучал обер-фенрих Ринекер. Редко появлялся старший лейтенант Хельвиг, часто – комроты капитан Дрекслер.

Он строго следил за дисциплиной и порядком. Его человеческие качества открылись мне не сразу. В течение дня у нас не было ни минуты отдыха. Много времени отнимала караульная служба и стояние на посту у ворот казармы, а также и ночное дежурство по конюшне. В Рождество 1913 г. началась подготовка к параду в честь дня рождения короля 7 января. Командир батальона майор Неес приказал сформировать конный взвод из одногодичников, юнкеров и унтер-офицеров. Все были в огромных кавалерийских сапогах со шпорами, несли длинную изогнутую артиллерийскую саблю. Острие сабли было направлено на левый глаз находившегося справа в строю кавалериста. Во время прохождения торжественного марша существовала опасность повредить глаза кавалериста, в случае если конь споткнется. И тут вмешался с отеческой заботой майор Неес. Мы должны были пройти торжественным маршем на Кёнигсплац перед нашим королем в пехотных сапогах и вооруженные карабинами вместо сабель. Это был первый праздничный день для 19-летних солдат. Кружила легкая поземка, и престарелый государь в генеральском шлеме с бело-голубым плюмажем и в золотых очках, казалось, пристально смотрел каждому в глаза.

В январе завершилось индивидуальное обучение, и в день рождения кайзера 27 января 1914 г. юнкера были произведены в унтер-офицеры. Не существовало никаких общественных обязанностей. Оба командира были молодыми парнями. Мы, курсанты, должны были в сопровождении Ринекера делать визиты к четырем офицерам обоих батальонов в семейной обстановке. Когда мы являлись в парадной форме к офицерскому обеду, командиры рот уже сидели с сослуживцами за бокалом вина, который они выпивали после утренней прогулки верхом и занятий чисто канцелярскими делами, прежде чем немного вздремнуть в полдень. Во второй половине дня они редко посещали казарму.

Райн, фенрих Фрич из 2-го батальона и я сидели среди нижних чинов за офицерским столом, председательствовал за которым мой дядя, в то время бывший адъютантом старшего лейтенанта Хаубса из 1-го батальона. Приходил зачастую к обеду и майор Неес. После окончания обеда, встав из-за стола и щелкнув каблуками, мы покидали собрание. У нас еще оставалось четверть часа на то, чтобы немного прилечь, прежде чем продолжить исполнение своих обязанностей.

Техническая подготовка была слабой. «Телеграфия» в телеграфном батальоне в 1910 г. уступила место телефонной связи. В роте еще существовал целый учебный зал, заполненный сияющими желтой медью аппаратами Морзе, которыми так и не воспользовались. Армейские и полевые телефоны были массивные, видавшие виды ящики, обращение с которыми не требовало особых знаний. О том, как соединять концы оголенного провода, знали только в теории. Нам приходилось без электромонтажных кошек взбираться на телеграфный столб. Подвесные изоляторы не использовались вовсе, в учебной программе о них ничего не говорилось.

В «депо» унтер-офицер объяснял нам, как загружать «транспортное средство для телефонных аппаратов», затем мы разматывали, крутя ручку, учебный кабель, и нам показывали, как его надо чинить. Экономили на всем. К полевому снаряжению нельзя было даже прикоснуться. Неоднократно используемый учебный кабель рвался на каждом километре. Постоянные починки вели к плохой слышимости во время связи. Мы приступили к прокладке полевого кабеля сначала на территории казармы, затем вне ее – по Внешней Дахау-эрштрассе в городском квартале Герн и вдоль въездной аллеи дворца Нимфенбург. На деревьях устанавливали некое подобие «вилки» для провода, а на крышах его крепили на деревянных крючьях вдоль кровельных лотков. Через каждый километр мы проверяли связь. По трубам, проложенным в земле, прокладывались исключительно однопроводные линии вместе с обратной линией. Приходилось попотеть, чтобы обеспечить нормальную слышимость. Солдат инженерных войск напоминал рождественского Деда Мороза: на спине приспособление для переноски грузов, весь увешан армейскими телефонными аппаратами, из-под кивера торчат наушники, на каблуке жестяная пластина-заземление. Все это снаряжение было настолько искусственно, что никогда так и не нашло применения в полевых условиях.

Особенно тяжелыми были работы по установке опор на открытой местности. Приходилось много бегать, когда лошади на рысях разматывали полевой кабель с намоточной катушки. Мне, как унтер-офицеру, капитан Дрекслер подчинил отделение связи, сформированное из одногодичников роты. Мы обучались вместе в одно и то же время, и я был с ними на «ты». Благодаря взаимопониманию мне удавалось поддерживать дисциплину не только в присутствии командира роты. Было сложно заставить верховую лошадь двигаться в нужном направлении. В короткие минуты отдыха мы наблюдали, как радисты устанавливали для антенн телескопические мачты на распорках с противовесами. У них было больше практики в работе с аппаратами Морзе по сравнению с нами; мы учились обращаться только с зуммером, чтобы при отсутствии голосовой связи с его помощью передать сообщение. На войне это так и не нашло применения. С кем радисты должны были установить связь, знали мы так же мало, как и о предназначении наших линий связи.

В перерывах между основными занятиями каждые две недели капитан Дрекслер командировал меня к унтер-офицерам роты и в канцелярию. Здесь сидели ротный фельдфебель Келлер и ротный писарь. Служебные обязанности военнослужащих на каждый день заносились в письменном виде в книгу приказов и зачитывались во время построения. В роте не было пишущей машинки. Каждые десять дней Келлер выплачивал каждому военнослужащему – от вице-фельдфебеля до новобранца включительно – пару-другую марок или несколько пфеннигов наличными. Делал он это во время устраиваемой специально по этому поводу поверки. Никаких квитанций не выписывалось. Обязательно присутствовавший при этом капитан спрашивал каждого до того, как раздавалась команда «разойдись», все ли было выплачено правильно. Бюрократизм тогда был ограничен до минимума. Каждый знал причитавшуюся ему сумму.

От кладовщика на вещевом складе я узнал, как правильно по уставу хранить военную форму и постельное белье. Офицер артиллерийско-технической службы Хубер научил обращению с карабинами, пистолетами и штыками, показал, как заносить результаты стрельб в специальную книгу. Каптенармус рассказал о солдатском пайке, мыле и обтирочных концах, метлах и другом имуществе.

Солдат 1-го телеграфного батальона в те времена, когда связисты не составляли особый род войск, называли саперами. Ну а солдат 2-го батальона – радистами.

Офицерский корпус, за исключением его самых молодых представителей, сформировался в инженерных частях и испытывал к ним привязанность. Их поведению было присуще честолюбие. Офицеры стремились подражать в этом пехоте, которая в столице Баварии была представлена тремя бравыми полками. Закончилась строевая подготовка смотром стоявшей в сомкнутых рядах роты на Обервизенфельде. Капитан Дрекслер на коне появился перед строем с поднятой саблей. К роте приблизилась кавалькада всадников, среди них были командир батальона майор Неес, инспектор железных дорог и телеграфа полковник Клееман, шеф Королевского Баварского корпуса инженерных войск его превосходительство генерал-лейтенант фон Брут.

Затем настала очередь технических учений: сооружение линий связи на местности и организация службы эксплуатации телефонной связи. Они были на время прерваны весенним парадом мюнхенского гарнизона на Обервизенфельде в присутствии короля. Он двигался вдоль пестрого строя военных в экипаже, а затем принимал торжественный парад.

Наши солдаты инженерных войск сидели в повозках, запряженных четверкой лошадей. Прохождение на рысях всадников и запряженных повозок с солдатами сопровождалось страшным грохотом. За нами шел 2-й батальон с тяжелыми и легкими радиостанциями, часть радистов была на конях. Все были в пышных и красочных мундирах мирного времени. Плюмаж на шлемах у кавалеристов был белый, у артиллеристов – красный, у солдат обоза – черный. Мундиры были голубые, зеленые и темно-синие. Сверкали сабли, приплясывали великолепные кони, ликовали зрители. Никто не думал о том, что минует всего несколько недель и в мире разразится война и что блистательные войска участвовали в мирном параде в последний раз.

Кругозор юного солдата – с 1 июля фенриха – еще не выходил за рамки отделения, взвода, роты. Те знания, что одногодичники и фанен-юнкеры получили благодаря лейтенанту Фогту, ограничивались основами тактики и знания оружия. О том, что телеграфные подразделения могут принять участие в боевых действиях, мы не имели представления. Осенью 1914 г. я продолжил обучение в военной школе. Продолжительная тяжелая война заменила собой школу и всю теорию.

Объявленная в августе 1914 г. мобилизация была восторженно встречена жителями Мюнхена. Они повсюду находили шпионов, били оконные стекла и верили, что вода в исправном водопроводе отравлена. Добровольцы наводнили казармы, резервисты уходили в армию. Мобилизация проходила без осложнений. Солдаты 2-го телеграфного батальона, с переносными радиостанциями в защитной форме стального цвета, первыми выдвинулись к французской границе. Мюнхенский пехотный полк под музыку оркестра проследовал к вокзалу. Наша 3-я рота по объездным улицам, в плохом обмундировании, без оружия и средств передвижения маршировала в направлении деревни Унзерхеррн близ Ингольштадта.

Там, в просторных казематах крепости, уже было подготовлено серое обмундирование, оружие, приборы, средства передвижения. К нашему разочарованию, вместо привычных киверов были шлемы в серых чехлах. Погоны были с красным кантом, как у саперов, в отличие от серой формы войск связи, которую мы теперь носили. На красной повязке на рукаве было написано «Телеграфный батальон 3-го корпуса». Благодаря резервистам новое подразделение достигло штатного расписания военного времени. Крестьяне поставили нам лошадей. Те привыкли тянуть за собой плуг или небольшую повозку, подчиняясь простым командам «Н-но!» и «Пошла!». Теперь же предстояло запрячь их четвериком и приучать к седлу. Пожалуй, это было самым сложным моментом нашей подготовки к войне.

Наконец наш корпусный телеграфный батальон с 5 телеграфными взводами и приданными 4 строительными подразделениями был готов к выступлению. Командиром 1-го взвода был лейтенант Хельвиг, 2-го – лейтенант Ринекер, 3-го – лейтенант резерва Биркхофер, 4-го – лейтенант резерва Пальм, 5-го – лейтенант ландвера Стефан. Я, будучи фенрихом, был назначен вахмистром 5-го взвода. Штаб батальона имел капитана медицинской службы и капитана ветеринарной службы и еще 2 офицеров связи. Одним из них был лейтенант Килиани, в чьей ответственности были два покрашенных в желтый цвет почтовых дилижанса, используемые для транспортировки нашего величайшего технического достижения того времени – коммутатора с десятью клапанами, предназначенного для связи с вышестоящим штабом. Капитану полагался автомобиль – белый лимузин, которым прежде владел князь фон Турн-унд-Таксис из Регенсбурга. Шофер, владелец пивоварни на Кармелитенхофс в Регенсбурге, унтер-офицер Бергмюллер в целях маскировки выкрасил автомобиль в зеленый цвет.

8 августа 1914 г. наш железнодорожный состав переезжал по мосту через Рейн близ Хагенау (Агно) под песню «Стража на Рейне». На всем протяжении пути на каждой остановке девушки с цветами приветствовали бойцов, не знавших, что их ожидает впереди. Нам приходили на память кровавые эпизоды последней войны против французов 1870 – 1871 гг.

Нас удивило, что в немецкой Лотарингии[1] приветливые девушки в Ремелахе, где мы были на постое, говорили только по-французски. Нам было далеко до них с нашим школьным французским. Мы находились южнее Меца, конкретной задачи нам не было поставлено, и наша часть выдвинулась в направлении Фалькенберга. Затем 20 августа 6-я армия пошла в наступление в западном направлении. Завязались бои в Лотарингии, и под напором французов наши войска отступили на свою территорию. Под палящими лучами солнца мы продвигались вперед шаг за шагом к кровавому полю битвы, сопровождаемые грохотавшими залпами тяжелых орудий нашего корпуса. Наибольшие потери понесли пулеметчики. Погибло много младших офицеров, которые шли в атаку, выхватив саблю и с биноклем на ремне, они служили идеальной целью. Мы видели, как вдали в небе появлялись облака от разрывов шрапнели, и слышали глухие раскаты артиллерийского огня и треск пулеметов.

На следующий день я получил наконец первое самостоятельное задание: проложить полевой кабель между штабом 3-го армейского корпуса в Шато-Сален и выдвинувшимся вперед штабом 3-й армии в Дьёз. Карту местности мне не дали, капитан Дрекслер разрешил мне посмотреть его карту. Взвод понес первые потери, и я остался самым молодым среди двадцати бойцов, в основном резервистов. Деревни опустели, «лотарингские леса» были труднопроходимы из-за подлеска. Здесь шли бои накануне. Первые убитые, которых я увидел, молодые немцы и французы, лежали повсюду между деревьями и на дороге. Жуткий вид! На всем пути до Дьё-за в 15 км нам не встретился ни один человек. Подвешивание кабеля на деревьях и столбах, что нами было отработано в Мюнхене, вечером 21 августа было закончено. Связь между корпусом и армией была в полном порядке. Я передал командование лейтенанту Ленеру из моего батальона, который был командиром моторизованного взвода связи в армейском телеграфном подразделении. На следующее утро я увидел нашего главнокомандующего генерал-полковника кронпринца Рупрехта Баварского на утренней прогулке верхом. Я представился штаб-офицеру телеграфных частей майору Шелленбергеру, который в мирное время был командиром 2-го Баварского телеграфного батальона.

25 августа меня с моим полувзводом вызвали в Шато-Сален и командировали затем в Аракур. На лысых высотах вблизи немецко-французской границы мы встретили машины с солдатами, которые обратились к нам с настоятельным требованием повернуть назад: «Французы идут!» Этот мой первый переход границы так и остался в моих воспоминаниях связанным с чувством смутной паники, которой никак нельзя было поддаваться. В Аракуре, первой деревне с той стороны границы, необходимо было занять небольшой коммутационный пункт, обозначаемый, как и все подобные пункты, бело-красным флагом (F-Flagge). Он находился между корпусом и дивизиями 3-го корпуса. Коммутатор стоял в гостиной на первом этаже небольшого замка, и тут же находилась операционная основного перевязочного пункта. Замковый парк был полон носилок с больными солдатами, наряду с ранеными и убитыми. Инспектор госпиталя в черных перчатках руководил в суматохе погребением умерших на краю парка. Расположенная рядом деревня напоминала лагерь Валленштейна[2]: монах-капуцин проповедовал на рыночной площади немногим слушателям. Рядом стреляла по противнику батарея 130-мм орудий (необычного китайского калибра). Слушатели из-за орудий наблюдали за полетом выстреливаемых снарядов. Повсюду стояли передки орудий и снабженные тросами машины. Все оживились, увидев аэроплан, и начали стрелять по нему из винтовок и револьверов, не подумав о том, вражеский он или наш.

У телефонного батальона совсем не было полевой кухни. Бойцы разбросанных на обширной территории взводов были вынуждены выпрашивать довольствие у полевых кухонь пехоты. Если таковых поблизости не было, солдатам приходилось ловить кур, забивать свинью или теленка.

Теперь мы прокладывали полевые кабели от штабов дивизий до штабов бригад. Я, сидя в седле, с чувством гордости доложил кавалькаде командиров 10-й Баварской пехотной бригады о готовности линии связи с 5-й Баварской пехотной дивизией.

Генерал изрыгнул ругательство, и весь штаб вместе с ним исчез в облаке пыли. Вероятно, ему самому было недостаточно ясно известно о расположении его полков, чтобы он мог проинформировать об этом офицеров штаба дивизии, так что сообщение о наличии телеграфной связи было весьма некстати. Мне удалось повторно найти штаб бригады только к вечеру в каком-то сарае, и теперь мое донесение не вызвало негативной реакции.

Под Нанси нас остановила крепостная артиллерия. Все атаки были отбиты с большими для нас потерями. Под вечер 7 сентября 14-й Баварский пехотный полк из Нюрнберга предпринял штурм деревни Ремервиль. Под разрывами шрапнели и французских осколочных снарядов продвигались за пехотой храбрый командир 9-й Баварской пехотной бригады генерал-майор Егер со своим небольшим штабом, а мы тянули провода к 5-й Баварской пехотной дивизии. Покинутая жителями деревня горела. Расположенная недалеко французская артиллерия обстреливала наших линейных монтеров на линии, которая шла по просматриваемой местности. Телефонную линию связи от пехотных полков к бригаде прокладывали группы бойцов пехоты. Богатый урожай фруктов в садах, бегавшая повсюду птица, ягнята и свиньи служили довольствием для штаба бригады и двух моих отделений. В огромном винном подвале, который горел с одного угла, хранились сотни бутылок вина. По приказу генерала Егера я раздал значительное их количество пехотинцам. Наша артиллерия с закрытых позиций продолжала обстрел, перенося огонь дальше в тыл противника. Командиры с наблюдательных вышек-лестниц, расположенных у подножия холма, могли видеть, куда ложатся снаряды, и корректировали огонь. У них еще не было телеграфной связи с наблюдателями на передовой. Пехота залегла под сильным артиллерийским огнем французов на краю деревни. Помочь ей должен был взвод 10-го Баварского полка полевой артиллерии, который галопом выкатился на открытую огневую позицию. Очень скоро он был уничтожен артогнем.

Пришел приказ – выйти из боя и отойти. Мы свернули провод. Один километр кабеля был потерян. Было нелегко управиться с беспокойными необученными лошадьми и сохранить порядок под разрывами шрапнели.

Несколько дней отдыха в Меце дали возможность помыться и отоспаться. Мы не снимали своих мундиров все прошедшие недели. Выкладка фенриха состояла из тех скудных запасов, что были в его переметных сумках. Капитан Дрекслер заново сформировал наши взводы, группы и индивидуальные телеграфные точки с двумя-тремя бойцами, в составе которых мы воевали на протяжении последних недель, поставив новые задачи. Томимые жаждой солдаты, которые неделями пили одну только воду, обнаружили баварское пиво в гарнизоне 3-го Баварского полка.

Затем началось второе наступление 3-го Баварского корпуса. Путь пролегал по полям сражений войны 1870 – 1871 гг., отмеченных памятными знаками, после 44 лет мирного времени к полям новых битв. Передовые части наносили удар в направлении Вёвра и Кот-Лорен у Мааса, чтобы прорвать передовой рубеж обороны между небольшими городами Эпиналь и Туль. Лишь короткое время 5-й взвод находился при штабе корпуса и штабе телеграфного подразделения, где лейтенант Килиани заводил граммофон, ставил пластинку и слушал рождавшие тоску по дому «Спи, мой маленький принц, засыпай» и другие сентиментальные произведения.

Затем 5-й взвод вновь вошел в состав 5-й дивизии и ее бригад. Едва только наша колонна останавливалась на привал в какой-нибудь деревне, французская артиллерия наносила по ней на удивление точный удар. Подозревали, что в погребах тайно работал телефон или кто-то подавал условные знаки с помощью часов на башне. Мне – начальство считало меня в этом экспертом – было поручено выявить причину этих таинственных явлений. В результате расследования были обнаружены лишь тщательно спрятанные запасы вина, а вовсе не какая-то секретная техника. Башенные часы, бывшие без ухода, остановились. Объяснение всему этому было простым. Мы находились в укрепрайоне, где французы знали каждое удобное место для наблюдения и для огневой точки и каждую дистанцию.

В то время как 6-я Баварская дивизия атаковала Сен-Мийель и Фор-Кан-де-Ромен, 5-я Баварская дивизия на левом фланге продвигалась вперед по равнине Вёвр в обход заросших лесом высот Кот-Лорен. Серьезных боестолкновений не было, и я, стоя у полевого телефонного аппарата, поддерживал связь с корпусом. Рядом находились командир дивизии генерал-лейтенант фон Шох и начальник штаба. Я наблюдал на расстоянии нескольких километров за атакой немецкой пехоты, французами и за огнем нашей артиллерии, управляемой командиром бригады. Бои шли за Монсек и Апремон. И здесь наступление развертывалось через густые леса, когда пришло сообщение об удачном форсировании Мааса 6-й Баварской дивизией и захвате Сен-Мийеля и Фор-Кан-де-Ромена.

Я был еще фенрихом, когда за мои действия на телефонной точке в Буксиере я получил Железный крест 2-й степени. Развернув голубую оберточную бумагу и достав крест, я продел его в петлицу мундира. Как обычно, я действовал самостоятельно, имея в подчинении всего несколько человек. В конце сентября 1914 г. капитан Дрекслер сообщил мне также по телефону о присвоении мне звания лейтенанта. Мой друг, командир 4-го взвода лейтенант Пальм, старший инженер на предприятии фирмы «Хартман и Браун» во Франкфурте-на-Майне, который был в два раза объемнее меня, одолжил мне по дружбе свой второй мундир, в котором я, имея не совсем представительный вид, предстал перед командиром дивизии.

Попытка частей 5-го корпуса расширить прорыв в оборонительной линии фронтов на участке Верден – Туль не удалась, они не смогли взять форт Тройон. Нам также не удалось овладеть фортом Лиувилль к югу от Фор-Кан-де-Ромен. Для огневой подготовки к нам в Буксерюль прибыли два орудия – австрийские 305-мм гаубицы производства заводов «Шкода», которые тянули мощные тягачи «Даймлер-Бенц». Так как они стреляли как наши 210-мм мортиры на гусеничном ходу, их можно было быстрее перевести в боевое положение, чем тяжелые немецкие орудия, для которых была необходима платформа. Наш 3-й взвод лейтенанта Биркхофера проложил линию связи к передовому наблюдательному посту австрийцев.

Когда передвижения наших войск приостановились, линии связи 4-го и 5-го взводов были проведены через штаб 9-й и 10-й Баварских пехотных бригад, в пехотные и артиллерийские полки. В сравнении с прошедшим этапом маневренной войны стала больше использоваться телефонная связь. Все поняли, что с ее помощью можно быстрее передавать приказы и сообщения.

В течение последних недель желтые сливы составляли основную часть нашего питания, а теперь созрели виноградные кисти на склонах холмов Лотарингии. Прохладными осенними утрами виноград был холодный и сладкий. Последствия были – при нехватке отхожих мест – весьма печальными. Для излечения дизентерии требовались несколько недель до полного восстановления работоспособности.

В октябре 1914 г. капитан Дрекслер взял меня на фронт дежурным по станции в штаб корпуса в Сен-Бенуа. Он хотел меня «немного воспитать» (во Второй мировой войне мою должность называли «начальник службы эксплуатации отделения связи»).

Командующий корпусом генерал кавалерии барон фон Гебзаттель квартировал при штабе, имел адъютантов и двух шоферов кайзеровского автомобильного корпуса. Эскадрон 2-го Баварского полка легкой кавалерии занимал пост у ворот замка. Подразделение связи располагалось на коммутационном пункте корпуса. Две линии связи были проложены к армейской группировке Штранца и на Мец, последнюю подключили к почтовой связи. Три линии связи шли вперед к трем дивизиям – 5-й, 6-й и Баварской резервной дивизии, находившейся между двумя первыми. Были подключены расположенные вблизи летная эскадрилья, командир обоза и колонны для подвоза боеприпасов. Абонентской связью пользовались начальник штаба, начальники оперативного управления и материально-технической части, а также разведки штаба. Адъютанты, врачи и другой штабной персонал не имели удобной связи. Они должны были звонить с коммутационного пункта как обычные пользователи. Остальными средствами связи – прежде всего радиостанцией – корпус не располагал. Пожелания или приказы штаба корпуса, касавшиеся телефонной связи, обработчик информации передавал командиру соединения, части, подразделения. Когда было много работы, мы, два офицера штаба, Килиани и я, сменяли друг друга. Мы обслуживали, когда это было необходимо, сам коммутатор, старались установить нормальную связь и затем проверяли ее, при плохой связи посылали сообщения повторно. Это было почти нереально – суметь проложить протяженный провод в полевых условиях, принимавший голосовые сообщения далее 50 км. Однажды нас посетил директор этапного телеграфного управления почтовый советник доктор Люшен; его работники из государственного почтового управления протянули линию от немецкой границы до Сен-Бенуа, соединив ее с государственной почтовой сетью. Он продолжил нашу линию на важнейшем направлении до Сен-Мийеля. Качество связи улучшилось в несколько раз. Лейтенант Ауэ из армейского телеграфного подразделения следил из Сен-Мийеля за техническим обслуживанием линии связи. Мы сами не собирались использовать голый провод, найденный на французском посту, для наших целей. Отсутствовало должное понимание и образование. В условиях роста телеграфных соединений и подключений к ним больше не хватало мощности коммутаторов и телефонов. Мы захватили на посту новые аппараты, основанные на системе центральной батареи (ZB-apparate) вместо прежней системы местных батарей (ZB-apparate), и коммутаторы разных размеров. Во всех штабах тяжелым полевым аппаратам предпочли легкие телефоны с поста.

Дружественное отношение ко мне в штабе корпуса проявилось в выплате отложенного для меня лейтенантского содержания и денег на обмундирование. Начальник финансовой части достал из обитого железом ящика сумму в тысячу марок звонкой золотой монетой. Я сразу же отослал их полевой почтой родителям, которые вложили их в военный займ.

Небольшой штаб телеграфного подразделения вел свое обособленное существование в одном из крыльев замка. Капитан Дрекслер поддерживал с нами, молодыми подчиненными, дружеские отношения. Оба врача вместе с ним проявляли особенную заботу о нашем здоровье. Для физической разминки каждое утро мы совершали прогулку верхом. Мне часто выпадала честь совершать поездку с его королевским высочеством принцем Баварским Альфонсом. С 1905 г. он был генералом кавалерии и командующим 7-м Баварским полком легкой кавалерии, который входил в корпус. Сейчас он был гостем командующего. Оба его белых коня в целях маскировки были покрашены в защитный серый цвет. Поскольку краска была ядовита, наиболее чувствительные места на коже, например вокруг глаз, красить не стали, и они остались белыми. Кони поэтому были похожи на клоунов. На Рождество наше милое телефонное, можно сказать заочное, общение с работницами почты в Меце принесло свои плоды. Телефонистки соединили Килиани и меня с нашими родителями. 1 января 1915 г. мы задумались над тем, что бы такое особенное сделать, чтобы показать тесную связь между фронтом и штабом и нашу любовь к родине. В 12 часов дня все солдаты в дальних окопах должны были прокричать «Ура!», и тогда командовавший нами генерал, который к нам так и не приехал, услышал бы по телефонной связи это приветствие. Мне выпала честь подать генералу телефонную трубку. По причине каких-то неполадок на линии он не услышал ничего. Возможно, это был единственный раз, когда столь важная персона соприкоснулась с техникой, о которой генералы того времени были невысокого мнения. Большим разочарованием было для нас, телеграфистов, когда для встречи приехавшего в штаб корпуса короля Людвига III были выстроены только дежурные кавалеристы. Мы же могли и не появляться.

Для меня, 20-летнего лейтенанта, предстояли четыре месяца службы при штабе. Капитан Дрекслер проявил понимание и назначил меня командиром моего бывшего 5-го взвода 9-й Баварской пехотной бригады в Вуэнвиле. В небольшом штабе меня ожидал сердечный прием. Здесь была совсем другая обстановка. Генерал-майор Егер, неутомимый солдат, каждый день проводил в окопах своих батальонов 14-го и 21-го Баварского пехотного полка и 20-го резервного батальона егерей, которые вели ожесточенные бои в Буа-Брюле. В мирное время Егер был командиром 11-го Баварского пехотного полка в Регенсбурге, где прошла моя юность. Его сын, подобно мне, принимал участие в юношеском туристическом движении Германии в предвоенные годы. Душой штаба бригады был адъютант в чине капитана барон фон Берхем.

В одном и том же доме находились и штаб бригады, и штаб 6-го Баварского полка полевой артиллерии, размещенный в Фюрте. Когда меня вызывали по телефону, будь то во время трапезы или после общения с коллегами, я действовал в качестве «начальника связи», соблюдая все пунктуально до мелочей. Я уяснял для себя сложившуюся обстановку и поддерживал необходимую связь до тех пор, пока не стихал сильный огонь на передовой, которая отстояла теперь на расстоянии 5 км, вместо прежних двадцати. Вполне могла возникнуть необходимость поднять по тревоге резервные части. Тогда в каждом подразделении треть боевого состава находилась в окопах, треть – в состоянии боевой готовности и еще треть отдыхала. В течение дня на фронте телеграфную связь – других средств связи еще не существовало – постоянно приходилось чинить. Количество проводов за время моего краткого отсутствия неимоверно выросло. Каждая рота и батарея, каждый командир взвода были подключены к телеграфной сети. Все наблюдатели, корректировавшие огонь тяжелых орудий, имели связь со своими огневыми позициями. По окопам змеились дюжины проводов пехоты и артиллерии. При попадании снаряда сразу же возникала неразбериха в управлении войсками. Поэтому опробовали новые системы и обсудили их с офицерами связи. Провода стали укладывать на деревянные рейки и помечать жестяной биркой. Уже к батальону сходилось столько проводов, что требовался коммутатор. До войны это не было предусмотрено. Зуммер был только у армейских телефонов, для работы с ними были нужны наушники; для связи с вызываемой станцией были необходимы пароли. Командиру 1-го батальона 14-го Баварского пехотного полка в Апремоне пришло в голову соединить все посты в окопах и резервные части в блиндажах электрическим звонком, доставку которого он организовал из Нюрнберга. Мои подчиненные смонтировали такие и подобные им установки.

Для защиты от осколков снарядов, камней и ударной волны был создан «бронированный кабель», который мы также проложили в окопах. Он был надежнее, чем полевой кабель, но чинить его при попадании было труднее. При постоянном тревожащем огне, под которым находился штаб бригады, часто происходили порывы кабеля; и потому возросла роль тех бойцов, которые занимались поиском места разрыва телеграфной линии. Днем и ночью они выполняли свой тяжелый долг, обеспечивая надежную связь для командования и своих товарищей. Телефонная связь между полевой и тяжелой артиллерией влияла на концентрацию огня. В мирное время об этом не позаботились. В частях тяжелой артиллерии еще с тех пор, когда она располагалась в казематах, использовались только громкоговорители. «Тяжелую артиллерию действующей армии» сделали маневренной, но не придали никакой телефонной связи, с помощью которой она могла связаться с другими родами войск, особенно легкой артиллерией. Теперь на фронте нам приходилось импровизировать. Это были небольшие самостоятельно решаемые технические задачи, благодаря которым я познакомился с каждым командиром, каждым капитаном роты или батареи. Они могли во многом помочь, что-то улучшить, встречали всегда заинтересованно. К тому же я изучил тактику пехоты и артиллерии на практических примерах. Особенно близко я сошелся с капитаном нашей саперной роты Реттером, два лейтенанта в которой, Бухман и Райнер, были моими школьными товарищами. Они показали свое новое оружие – самостоятельно изготовленные ручные гранаты и минометы, искусственные препятствия и штольни.

На пропитанной кровью лесной позиции в Буа-Брюле часто мы лежали лицом вниз на виду у врага, вдыхая ужасный трупный запах и пальцами осязая куски разлагающейся плоти. Легче было привыкнуть к свисту пуль и пулеметным очередям, к артиллерийскому обстрелу, определяя после очередного выстрела, куда попадет снаряд.

Большая часть Вуэнвиля выгорела, сохранившаяся часть деревни находилась под ежедневным обстрелом французов. Огневые налеты были опасны, так как противник стрелял новыми бризантными снарядами, осколочное действие которых было более тяжелым, чем при огне скорострельных гаубиц. Один такой осколок задел мне руку, когда я поторопился, когда стихла стрельба, починить перебитый дивизионный провод. Противостолбнячный укол был более неприятен, чем само легкое ранение.

Я был самым молодым во взводе. Половина солдат была резервистами, часть из них были толковыми ремесленниками. Они образцово устанавливали связь и обеспечивали прокладку кабеля и без лишних слов выполняли свою работу. То, что во время наших ежедневных обходов окопов из разговоров я понял, как много значат для моих спутников воспоминания о семье, деле, доме и хозяйстве, было вполне понятным. Никогда не забуду, как я, молодой лейтенант, на кладбище в Сен-Мийеле над могилой первого убитого из моего взвода осколком осколочного снаряда ездового Ранфта, отца семейства, смог выдавить из себя лишь несколько незначащих слов.

Капитан Дрекслер находился в тылу за 20 км. С врачом и ветеринаром он посещал нас на протяжении двух недель для осмотра людей и лошадей и выслушивал наши немногочисленные просьбы. Я ощущал вместе с моими храбрыми солдатами заботу о нас штаба. Здесь на передовой не было никаких газет. Полевая почта приносила газеты десятидневной давности. Единственным источником свежих новостей были радиопередачи с Эйфелевой башни, откуда ежедневно передавали военные сводки по аппарату Морзе. Вахмистр моего взвода соорудил из опасной бритвы, карандаша и наушников детекторный приемник и отправлял принятый французский текст капитану фон Берхему, который сообщал нам на основании его последние новости. Соответствующих немецких новостей мы принять не могли. Да и книги были редки. Они означали для и так небольшой посылки, даже офицерской, лишний вес. Оставалось только собраться вечером на тарок (карточная игра), гостями нашими были или принц Альфонс, или командующий 6-го Баварского полка полевой артиллерии принц Фердинанд фон Бурбон, герцог Калабрийский, тесть нашего короля.

Усиливающийся артобстрел со стороны Вуэнвиля вынудил перенести бригадный коммутатор в подвал, который мы делили вместе с беспокойными крысами.

Однажды в мае 1915 г. из Берлина приехал почтовый советник Арендт с двумя жестяными ящиками. В них были катодные трубки размером с кулак, при помощи которых можно было значительно улучшить связь. Вместе со своими саперами я проложил под землей на следующую ночь как можно ближе к французским окопам десять кабелей. В Буа-Брюле они находились на расстоянии 10 – 15 м от немецких окопов, некоторые подкопы прошли по нейтральной полосе на 5 м в направлении врага. Здесь под землей мы заложили электрические штепсельные вилки с заземляющим контактом, некоторые из них заземлили, подсоединив к проволочному заграждению. Десять подводов заканчивались в одном «держателе». Когда Арендт на следующее утро в землянке командира взвода включил свой опытный аппарат, мы через наши подземные кабели услышали, словно это происходило в соседней комнате, как французский капитан разговаривал с подчиненным лейтенантом и сообщал ему о полученном разрешении провести отпуск в Париже. Целый день мы прослушивали разговоры об увольнениях, оборудовании позиции, наблюдениях за противником. Это был потрясающий технический успех, которого ждало тактическое использование. Арендта попросили оставить здесь свой аппарат, чтобы сразу использовать его в целях разведки. Он обещал вскоре поставить точно такой же, запаковал его и отбыл. Прошло полгода, прежде чем я снова смог работать с этим изобретением. Тем временем мы сами пытались вести прослушивание без усилителя. Было довольно странно, что слежавшиеся пласты земли на плодородной суглинистой почве равнины Вёвр не давали никакого результата, в то время как сухая лесная почва в местности Кот, пронизанная многочисленными корнями, давала возможность без электрической связи и усилителя слушать вражеские разговоры.

Летом 1915 г. 9-я Баварская пехотная бригада заняла позиции западнее в Буа-д’Айи. Лес был полностью посечен снарядами, велась минная война. По обеим сторонам фронта копали штольни под вражеские позиции, куда закладывали мины и взрывали. Образовавшуюся воронку тут же занимали. Постоянно прислушиваться к стуку со стороны противника и по возможности предупреждать его действия – на это требовались большие нервы. Штаб бригады переехал в дом, занимаемый командиром конных егерей в Сен-Мийеле, их казармы располагались на краю местечка на переднем крае. Мой небольшой коммутатор находился в доме привратника, который делил его с какой-то престарелой дамой и ее внучкой, отдыхавшими здесь летом на даче и застигнутыми войной. В западной части городка жили оставшиеся три тысячи жителей, а рядом с ними квартировали части 6-го и 11-го Баварских пехотных полков и артиллеристы, которые заняли город и форт. В 11-м полку я встретил моих школьных друзей Лоренца, Франка и Баумана. Они повезли меня в Кан-де-Ромен, где Франк и его подразделение пулеметчиков отбили атаку на свои позиции. В кинотеатре Сен-Мийеля показывали старые фильмы с участием Чарли Чаплина. Мы часто засиживались в кафе «Лотарингский двор» или в нашем расположении во время затишья между боями. Телефонное подразделение 12-й Баварской бригады пехоты, которая располагалась по обоим берегам Мааса, обслуживало наш 3-й взвод под командованием лейтенанта Биркхофера. Приходил также лейтенант Ауэ, отвечавший за прокладку голого провода. Мы были довольны, как работает связь нашего штаба, поддерживаются в должном состоянии провода и улучшается связь на переднем крае обороны. Наша скромная техника еще не получила распространения. Миновал год спокойной позиционной войны в сотрудничестве с добрыми друзьями.

Перемены случились зимой 1915/16 г. – была образована группа Арендта, подчиненная лично мне. Она была великолепно оснащена. Кроме известного аппарата и усилителей, мы получили переводчика с французского языка, небольшой трехместный автомобиль «Опель-Малютка» на четырех колесах и шофера. С его помощью мы должны были как можно быстрее передавать последние разведданные в штаб, расположенный в Сен-Бенуа. К сожалению, их было не так много. Французы тем временем осознали как полезность для противника, так и опасность для них подобной «прослушки» и ввели строгие правила для телефонных переговоров. Наши попытки получить какой-нибудь результат в подкопах на глубине 20 м под французскими позициями в Буа-д’Айи или на берегу Мааса не привели к успеху. К скромному результату привела попытка на плацдарме у Шовонкура на другом берегу Мааса. Здесь окопы пролегали на расстоянии 300 м друг от друга. Ночные патрули смогли переместить телефонные кабели ближе к французским окопам. При этом мы обнаружили схожие с нашими проводами кабели противника и размотали их. Зимой 1914/15 г. французы предприняли здесь безуспешную атаку против 6-го Баварского пехотного полка. Трупы перед позициями посыпали известью. Меня охватило странное чувство, когда я, вжимаясь в землю под ослепительными сигнальными ракетами французов, лежал среди побелевших костей павших бойцов, которые всего лишь год назад были плотью и кровью и надеялись так же, как и мы. Наша самая лучшая телефонная линия пролегала вблизи наблюдательного поста на позиции тяжелых орудий французской батареи. У него было задание давать сигнал обстреливать в разное время дня мост через Маас. Мы слышали, как французский артиллерист докладывал о готовности открыть огонь по мосту, и мы могли теперь вовремя предупредить караул на мосту и перекрыть по нему движение. Мы услышали пристрелку батареи, и нам было уже известно, сколько экономно используемых снарядов будет выпущено по мосту. Потом обстрел закончился, и пришло телефонное подтверждение от противника. Движение могло быть восстановлено. Французы, подобно нам, ввели «опасную зону», которая протягивалась на расстояние до 3 км в тыл от переднего края. В ее пределах только в исключительных обстоятельствах можно было пользоваться телефоном. Иногда капитан Дрекслер, который теперь был еще дальше от нас, разрешал мне с моими товарищами съездить на «малютке» в Мец, отдохнуть и развлечься. Шофер понимал, что в свободные часы он должен научить меня водить. Поскольку у меня не было прав, я мог учиться искусству вождения только в отсутствие начальства.

Нас потрясла смерть отечески относившегося к нам полковника Драусника, командира 19-го Баварского пехотного полка, который за день до своей смерти 28 февраля 1916 г. командовал бригадой вместо раненого генерал-майора Егера. Словно предчувствуя свою гибель, он решил сфотографироваться на общем снимке.

Мирная жизнь в Сен-Мийеле закончилась в конце февраля 1916 г., когда до нашего слуха донеслись глухие раскаты артиллерийской подготовки, предварявшей наступление на Верден. Две напуганные женщины обратились ко мне с вопросом: «Месье Альберт, что там происходит?» – «Мы наступаем на Верден!» – «Вы никогда его не получите, мы выиграем войну!» Потом они громко молились всю ночь за победу Франции. Вера двух истощенных от голода женщин, которые вот уже два года не имели никаких вестей от своих родных, заставляла задуматься и давала повод для сравнения. Была ли у наших соотечественников, которые почти не обращали внимания на войну, подобная вера в нашу победу?

В начале июля 1916 г. мне, в составе передовой команды телефонного батальона 3-го Баварского корпуса, было приказано обеспечить функционирование телефонной связи в 1-м Баварском корпусе под Верденом. Я доложил о себе командиру капитану Берлингу, главному почтовому советнику.

Он сообщил о тяжелых боях за форт Дуомон, где не было никакой возможности поддерживать нормальную телефонную связь под жестоким артиллерийским огнем. Работа связистов в отсутствие технических средств была связана с большими потерями, и полученные сведения были неточными.

Капитан Берлинг вспомнил о гелиографических и ацетилено-кислородных сигнальных приборах, с помощью которых в 1914 г. баварская кавалерийская дивизия была выведена на полевые позиции, и выписал их из Мюнхена. Он выслал вперед два отряда, чтобы они установили сигнальную связь из Дуомона с батальоном. Солдаты, тащившие тяжелый штатив и лампу 25 см в диаметре, были уничтожены огнем противника на передней линии, не успев передать по азбуке Морзе свое первое сообщение. От повторной бесполезной попытки отказались. Берлинг объехал со мной коммутационные пункты в корпусе, дивизии и артиллерийских частях. Везде висели мотки полевого кабеля, который подсоединялся к новым полевым коммутаторам с клапанами. Их называли «шкафы Аммона» по фамилии полковника Аммона. Они имели множество кнопок и различных приспособлений, дававших возможность для перехвата переговоров и параллельного подключения. Старое выражение «На войне много значит даже простой успех» при таких технических средствах было забыто. Насыщенность средствами связи, с одной стороны, и недочеты – с другой, выявили такое же парадоксальное взаимоотношение, как между кишевшими людьми бесчисленными штабами и зияющей пустотой на полях битв.

Мы подошли ко второму или, возможно, уже третьему акту одного из самых кровавых сражений этой войны. Генерал фон Фалькенхайн взял быка за рога – решил атаковать французов на самой неприступной позиции. Решающего успеха собирались добиться, «выкачав кровь» из противника. После четырех месяцев непрерывных атак были взяты укрепленные позиции и форты, однако до основной твердыни – Вердена было еще очень далеко. Первое, что видели прибывавшие солдаты, – это тысячи белых крестов на кладбищах в городках Романь и Азан. Мимо них в сторону фронта в батальонных колоннах маршировали или передвигались на грузовых автомобилях в новых мундирах солдаты, впервые надевшие металлические шлемы и противогазы. Навстречу им возвращались с позиций грязные, предельно уставшие бойцы. Отважный немецкий солдат послушно бросался в атаку против таких же храбрых французских солдат, которые решали здесь судьбу войны.

3-й Баварский корпус не принимал участия в Верденском сражении. Здесь была задействована только 6-я Баварская пехотная дивизия. В ее состав входили два взвода телеграфного батальона – мой 5-й и 3-й под командованием старшего лейтенанта Миттельбергера. Он оставался со своим взводом при штабе дивизии. Мой взвод подчинялся 12-й Баварской пехотной бригаде, имевшей один коммутационный пункт и связанной телеграфной линией с фортом Дуомон. 50 человек моего взвода и 50 солдат пехоты, выполнявшие обязанности линейных электромонтеров, обслуживали два коммутационных пункта и однопроводную линию связи длиной около 5 км, связывавшую нас через Брюль и Асуль с фортом. Провод чинили сотни раз, и каждый день приходилось все делать заново. Связь была хуже некуда. Линейные электромонтеры, расположенные через каждые 200 м, лежали в воронках, грязные и небритые, на голой земле. Они разогревали мясные консервы на открытом огне, разожженном с помощью пороха, добытого из разбросанных кругом французских картузных зарядов. Во взводе было 14 вьючных животных – лошаков и пони. Ни одно транспортное средство не могло преодолеть зону обстрела перед фортом. В ранние утренние часы постоянный артиллерийский огонь ненамного стихал. Я проходил мимо и видел следы ночного жертвоприношения – свежие могилы, взорвавшиеся и сгоревшие зарядные ящики, искалеченные мертвые кони; санитары выносили раненых. Голая вершина форта напоминала лунный пейзаж. Узкая тропа вела вдоль краев огромной воронки-кратера, образовавшейся от взрыва снаряда самого большого 420-мм калибра того времени. Единственный используемый вход во внутренние, связанные разветвленными коридорами помещения был обращен в сторону противника. Последний с оборудованной в поле огневой позиции каждую минуту делал один выстрел. Необходимо было дождаться в укрытии следующего выстрела, а затем буквально одним прыжком преодолеть расстояние до входа. Внизу из-за плохого освещения царил полумрак, километровые коридоры пролегали между бетонированными помещениями, которые не мог пробить ни один тяжелый снаряд. Тяжелые орудия легко разбивали в мелкое крошево кирпичную кладку в Кан-де-Ромен. В Дуомоне находился в резерве целый пехотный полк. Во всех подразделениях царила напряженная суета. Жуткое впечатление оставляли помещения, выложенные кирпичом, в которых лежали трупы погибших от огнеметов солдат с почерневшими лицами. В течение нескольких дней в форте не было ни одного бойца, а французы так и не заметили этого.

При помощи нашего коммутатора были подключены все абоненты форта, была установлена связь с постами наблюдения, штабами, перевязочными пунктами, комендантами. В тыл был проложен только тонкий провод, полевой телефонной связи с воевавшими впереди форта батальонами Альпийского корпуса, 6-го и 11-го Баварских пехотных полков больше не было. Предполье беспрерывно перепахивала французская артиллерия. Вестовой, как и во времена отсутствия любой технической связи, оставался единственным связующим звеном с батальоном и ротой. Наша связь с бригадой и дивизией постоянно обрывалась. Нам приходилось вызывать бригаду и дивизию по телефону из штольни «Орфей», когда зачастую можно было говорить с фортом всего в течение нескольких минут. Мы попытались впервые установить здесь на важнейшем участке у Дуомона беспроволочную связь с тылом. В блиндаже заработала переносная радиостанция, антенна которой была выведена в смотровую щель. В дивизию передавали сообщения по аппарату Морзе. Сигнальная группа располагалась в бронированной орудийной башне. Ствол орудия был направлен на лежавший в тылу, на расстоянии 3 км, Шапитре-Вальд. Замок орудия был вынут, луч света проходил через его ствол. Командир крепости должен был выбрать один из трех способов для связи с тылом. Бригада и дивизия должны были решить тот же самый вопрос, только для передачи приказов в направлении переднего края. Отсутствовало обобщающее заключение по этим «средствам связи», несмотря на то что сами телеграфные подразделения ими пользовались.

С наблюдательного пункта свободно просматривались тылы Фруад-Тер, где сражались 11-я Баварская пехотная бригада – 10-й и 13-й Баварские пехотные полки. Можно было видеть в зоне обстрела в направлении на Верден, который мы так и не смогли взять, развалины Флёри, далее возвышавшийся слева форт Во, за который велись ожесточенные бои. Мне показали ниже по местности склады боеприпасов форта, которые французы захватили в контратаке предыдущей ночью. Вероятно, при этом попала в плен рота 11-го Баварского пехотного полка с капитаном Ринекером, братом моего друга, вместе с саперным взводом нашего друга Франка. Потеря товарища из нашего круга ощущалась болезненно. Лоренц и Бауман, после того, как они приняли участие в деле на передовой, теперь находились в резерве поблизости от штольни «Орфей». Они рассказали об ожесточенном бое, о своей атаке, которую не смогла поддержать артиллерия, потому что у наблюдателей на передовой не было связи с огневыми позициями.

Я должен был думать о том, как обеспечить связь в тылу; при этом возникало невообразимое количество проблем. Как установить связь между главным штабом и артиллерийскими частями, которые вели огонь из тысячи орудий, расходуя при этом множество боеприпасов, и в то же время не могли реально помочь пехоте; несмотря на все свои героические усилия, она не могла добиться решающего успеха. Было много организаторской деятельности, но за этим было мало дела. Разногласия стоили крови лучших людей, все еще боеспособных дивизий и полков. Необходимость заменить новым полевым кабелем 5 км сотни раз перебитой линии связи, этой дающей жизнь нашим частям пуповины, встречало со стороны снабженцев упорное нежелание отказаться от экономии: «Если мы так будем транжирить ресурсы, мы проиграем войну».

Для меня было полной неожиданностью, когда на целую неделю я был командирован из-под Вердена в Берлин на «курсы Арендта». На берлинцев война, как казалось, никак не повлияла. Жили и любили, как и в мирное время. Когда мы вместе с двумя товарищами по корпусу явились в комендатуру на Унтер-ден-Линден, нам вручили список «запрещенных для посещения заведений». Он был нам проводником в первый вечер, когда мы начали наше пребывание здесь с чистого листа. Выбор, предоставленный бойцам Вердена, был в одно и то же время и отталкивающим, и отрадным. Мы не углублялись особо в список.

Теорию прослушивания, которая теперь вошла в практику, до Вердена не применяли. Почтовый советник Арендт обещал, что предоставит мне два конечных усилителя для обеспечения связи в Дуомоне, как только продвинется по службе и ему удастся преодолеть бюрократизм. Понятно, что последнее было невыполнимо.

Между тем наша измотанная в боях и понесшая большие потери дивизия была отведена на отдых. Артиллерия и мой взвод остались на позициях. Между батареями проложили бронированный кабель. Затем последние части 3-го Баварского корпуса сменил 5-й корпус. Как-то раз я сидел вечером за стаканом рома, в котором не было недостатка, вместе с лейтенантом, замещавшим меня. Он рассказывал: «Я поляк. Мне нисколько не интересна война между немцами и французами. После войны у нас снова будет независимая Польша». Меня потрясли слова этого лейтенанта, который носил прусский мундир.

После Вердена мы разместились на позициях близ высоты Вокуа на возвышенности Аргон. Они были прекрасно оборудованы, телефонная сеть проложена продуманно. Вряд ли можно было что-то улучшить. Телефонная связь работала так же, как и повсюду. Несколько недель спустя дивизия погрузилась в железнодорожные вагоны. В эшелоне мой взвод оказался вместе с пулеметной ротой 11-го Баварского пехотного полка, и я встретил своих друзей Лоренца и Баумана. Мы надеялись после того, как отвоевали свое на Западе в позиционной войне – о которой говорили, что «на Востоке сражаются храбрые, на Западе стоят пожарные», – оказаться на новом театре военных действий. Мы подумывали о Румынии, которая отказала нам в прежней дружбе и даже объявила нам войну. Наше желание не исполнилось. Мы ехали в направлении Соммы, где англичане перешли в мощное наступление[3]. При высадке из вагонов я увидел своего друга Лоренца в последний раз. Получив новое назначение, он пропал без вести. Огонь войны пожрал его.

Саперов моего взвода вместе с полевым кабелем и телефонными аппаратами погрузили в товарные вагоны. Лошади и автомобили медленно двинулись следом. Мы должны были оборудовать боевую позицию для 6-й Баварской дивизии и подключить к ней все ближайшие линии связи. Когда Миттельбергер принял нашу работу, 5-й взвод отправился вслед за 12-й Баварской пехотной бригадой к деревне Барстр. Мы еще только подходили, а местные жители, погрузив свой скудный скарб на ручные тележки, быстро уходили. Нам еще не раз приходилось наблюдать эту ужасную картину на Западном и Восточном фронтах и, наконец, у себя на родине.

В нескольких километрах западнее со стороны англичан поднималась черная стена артиллерийского огня, бушевавшего и гремевшего безостановочно. Мы спустились в подвалы деревенских домов и провели там две недели, а наверху все постепенно превращалось в груды камня и щебня. Под непрекращавшимся огнем по площадям наша связь прокладывалась по местности, к которой раньше был подведен для соединения сети с тылом только голый незащищенный провод. Теперь мы были вынуждены мириться с этой почтовой техникой, которую мы прежде презирали. Чтобы поддерживать постоянную связь между дивизией и бригадой, нам приходилось влезать на телеграфные столбы, натягивать и соединять проволоку. Находиться наверху, когда вокруг вблизи гремели взрывы, было не совсем приятно. Перед нами в Ле-Транслуа находился бригадный блиндаж. Мы прибыли как раз тогда, когда генерал-майор Мель с 12-й Баварской бригадой сменил генерал-майора Егера, командира 9-й Баварской пехотной бригады. Оба были награждены баварским Военным орденом Макса Йозефа за личную доблесть. Выдвинувшись впереди бригады, мой взвод поддерживал полевые кабели между пехотной бригадой и артиллерией, которые постоянно перебивали. На местах угрожаемого прорыва английских войск происходила концентрация «ударных дивизий». Участок фронта, занимаемый дивизией, сократился до 2 км. Генерал-майор фон Мель не обращал никакого внимания на положение дел в Ле-Транслуа. Он неожиданно перенес свой штаб на 8 км по фронту вправо в Бапом. Миттель-бергер рычал в телефонную трубку, что я должен побудить бригаду расположиться за их участком фронта. Это было хорошо в теории, а требовать генерал-майору у лейтенанта – это было слишком. Расторопный Хубер проложил ночью линию телефонной связи из Ле-Транслуа в Бапом, она проходила параллельно фронту, и ее особенно часто перебивали, но бригада вновь получила связь с дивизией и полками.

На Сомме мне были подчинены шесть групп сигнальщиков. Они попытались заменить поврежденные телефонные линии вспомогательными лампами, которые передавали донесения с помощью световых сигналов (по азбуке Морзе). На равнинной местности лампы разместили за стогами соломы.

Обновленная дивизия, пройдя маршем через Камбре, прибыла на позицию к северу от Ла-Басе, где не велось активных военных действий. По прошествии долгих месяцев 5-я и 6-я Баварские дивизии снова стали соседями, находясь

под командованием штаба 3-го Баварского корпуса. Однако армейский корпус больше не представлял собой единой тактической единицы, вместо него действовали несколько самостоятельных пехотных дивизий, объединявших различные виды войск. Вследствие этого нарушилось единство внутри телефонного подразделения. Хотя и не было явных перемен, мы почувствовали, что в большей степени относимся к дивизии, чем к 5-му корпусу. Мой взвод вновь стал действовать в составе 6-го и 11-го Баварских пехотных полков 12-й пехотной бригады. Наши позиции из-за высокого уровня грунтовых вод были приподняты над землей на высоком кирпичном фундаменте. Я получил приказ готовить светосигнальщиков для пехоты и артиллерии. Мне очень помог в этом деле ефрейтор, который, служа в Юго-Западной Африке, был сигнальщиком и отвечал за работу гелиографа. Он обучил командиров настолько хорошо, что к концу 1916 г. они уже могли обслуживать средние и малые светосигнальные аппараты, поставленные во взводы, роты и батальоны, на пункты наблюдения и огневые позиции. Миттельбергер уехал, и я получил под свое начало оба телефонных взвода 6-й Баварской пехотной дивизии. Штаб был настроен не столь дружественно, как штаб 9-й бригады. В то время как мои подчиненные разбирались с коммутатором дивизии, я отбыл во 2-й эшелон штаба, где меня приветливо встретили как самого младшего по возрасту. В штабе были: комендант майор резерва Крисс, главный врач и одновременно дивизионный врач доктор Хауэншильд, военный судья Эммингер, который, будучи депутатом рейхстага, во время его заседаний отлучался в Берлин, и его замещал капитан резерва Гюртнер из 11-го полка, позднее ставший рейхсминистром юстиции. Это были люди с богатым жизненным опытом, имевшие, кроме службы, множество интересов, и вовсе не солдафоны. Мы были потрясены «мирной резолюцией» рейхстага и сочли ее жестом недопустимой слабости. Но мы отвергали и несправедливые требования пангерманистов, прежде всего к тем территориям, которыми мы не владели.

У меня был только один служебный автомобиль для поездок на фронт к моему взводу в Маркийе, но в первую очередь я ехал на коммутационный пункт дивизии. Нам также предстояло испытать в деле светосигнальные приборы воздушного сообщения. Их крепили на стальном шлеме так, чтобы визир располагался на уровне глаз, и затем направляли прибор на аэроплан или аэростат. Одна эскадрилья предоставила в наше распоряжение самолет. Однако угловая скорость была столь велика, что ни самолет, ни наземный пункт наблюдения невозможно было обнаружить при помощи светового сигнала. Я поднялся днем на привязном аэростате на высоту около 500 м. Перед фронтом в лучах солнца были видны тысячи танцующих огоньков. Я повторил подъем ночью. Несмотря на светомаскировку, мерцал близлежащий город Лилль и тысячи огней Армантьера. За линией фронта виднелись светящиеся точки сотен автомобилей и домов. Отдаленные огни, видимо связанные с телефонной линией, отключить было нельзя.

При обходе передовой наш дивизионный командир генерал-майор фон Киршбаум попал под вражеский обстрел. Приподнятые над землей позиции были уязвимы для огня противника. Моя сотня бойцов безукоризненно несла свою службу, как и в Сен-Мийеле, обслуживала коммутатор и исполняла обязанности линейных электромонтеров, прокладывала новые телефонные линии в окопах, работала светосигнальщиками и с аппаратами связи, хотя каждый из них после двух лет войны был сыт ею по горло.

На рубеже 1916 – 1917 гг. без моего участия и совершенно неожиданно в моем служебном положении произошли изменения. Капитан Дрекслер, который думал дальше, чем я, счел для меня необходимым поработать в штабе и научиться армейской деловой переписке. Оказавшись в штабе 6-й армии в Дуэ, я почувствовал себя глубоко несчастным. В штабе работали сотни офицеров. Я доложил о своем прибытии командующему в чине генерал-полковника фон Фалькенхаузену. Рядом стоял утонченный ротмистр-улан; это был барон фон Рихтгофен, боевой летчик, которого легко узнавали в полете по красному аэроплану. На Сомме он обеспечивал для нас чистое небо. У него уж точно, как и у меня, не было необходимости сидеть за письменным столом.

Обязанности штабного офицера для особых поручений, находившегося в распоряжении армейских командиров телефонных подразделений, были столь же многочисленны, сколь и скучны: личные дела унтер-офицеров и рядового состава, горы бумаг от судебных исполнителей и телефонных сообщений, которые мы должны были обработать, сидя в ледяных просторных комнатах роскошной виллы.

Надо было не только уметь читать и писать, но и понимать, что скрывалось за тем или иным словом профессионального жаргона военной администрации. Командующий армейскими телефонными подразделениями, вялый и безжизненный, и адъютант, старательный и эгоцентричный, не делали ничего, чтобы я быстрее вошел в курс дела. Они не нашли для меня простого человеческого слова и давать мне указания по работе считали излишним. Поэтому я старался без их помощи выполнять наилучшим образом свои служебные обязанности. Высшее армейское командование с того самого времени, когда оно было сформировано баварским кронпринцем Рупрехтом, состояло в основном из баварцев. Один вечер в неделю посвящался игре в кегли, многие ровесники прекрасно сдружились друг с другом. Я опять был самым младшим по званию. Наряду с командирами армейских телефонных подразделений, которым подчинялись телефонные переговорные пункты, был представлен и командир армейских частей радиосвязи майор Прюгель. В случае если кто-нибудь из них отсутствовал, другой мог подменить его. На фронте отсутствовала радиосвязь. Ко многим проволочным линиям связи проще было подключить телефон. Армейское подразделение радистов в Рубе обслуживало радиосвязь на наших кораблях и кораблях наших союзников в Атлантике и в Средиземном море. Командование подводного флота в Брюгге имело прямую телеграфную связь. Радисты передавали в штаб перехваченные у противника сведения. Успехи подразделения Арендта оценивались до сих пор столь высоко, что их в армии называли «группы Арендта». Они подчинялись моему другу старшему лейтенанту Биркхоферу. Несмотря на то что получаемые сведения вследствие введения «опасной зоны» были фрагментарны и случайны, они с уверенностью свидетельствовали об одном: границы между британским и французским фронтом менялись, что позволяло судить о намерениях противника.

Когда в 1917 г. на фронте 6-й армии появилась португальская дивизия, подразделение Арендта определило ее местоположение сутки спустя.

Южнее всех расположенный армейский корпус, 12-й Саксонский, принял участие в «маневре Гинденбурга» вместе с дислоцированной на левом фланге 1-й армией. Армия, участвовавшая в битве на Сомме, оставила простреливаемую и сильно разрушенную местность и отошла на укрепленные бетонированные позиции, построенные гражданской строительной фирмой. Всего один раз за три месяца мне удалось уговорить командира телефонных частей армии оторваться от письменного стола и вместе со мной проинспектировать этот корпус. Его неповоротливость имела лишь одно преимущество: он не смог взобраться на верховую лошадь, и мне можно было также обойтись без полагающейся по штату лошади.

В ожидании весеннего наступления противника командование армии перенесло штаб-квартиру из Дуэ в Турне, Бельгия. Это был небольшой хорошо сохранившийся город с великолепным собором. На Пасху 1917 г. началось британское наступление у Арраса. Впервые примененные в бою танки[4] прорвали фронт и углубились на нашу территорию. 6-я армия, командование которой задолго до этого предсказывало наступление, испытывала нехватку резервов и боеприпасов. Высшее командование отреагировало на это своеобразно. Оно сменило не командующего армией, ответственного за своих подчиненных, а начальника штаба генерал-майора фон Нагеля и начальника оперативного отдела штаба полковника фон Ксиландера. Их места заняли «важные шишки абвера» – генерал-майор фон Лоссберг и его начальник оперативного отдела полковник фон Платен. Я, дежурный офицер, должен был вручить открытую телеграмму об этом фон Ксиландеру. В тот же день после полудня оба новых командира уже прибыли из 1-й армии.

Все изменилось. Лоссберг взял с собой с фронта на Сомме, где он успешно держал оборону, большую часть своего штаба, с которым он сработался. Множество баварцев, занимавших посты при штабе, сразу ушли. Среди них был мой командир в мирное время полковник Неес, командовавший саперными частями 6-й армии. Лоссберг сменил даже командира телефонных частей 6-й армии майора Зонтага, который лег на операцию по удалению аппендицита, в его отсутствие. Рабочий день командования армии начинался рано – в 7 часов утра. Полковник фон Платен докладывал Лоссбергу утренние донесения по корпусу, штаб-офицер авиаторов – о результатах воздушной разведки, и командир подразделений радиосвязи армии – о сводках армии противника. На основе этих донесений проверялось, верны ли были сообщения, поступавшие от наших корпусов, обо всех происшествиях – количество пленных и т. и. Дежурный офицер в соседней комнате должен был наблюдать за работой аппаратов Хьюза – вновь появившейся «телеграфии», то есть телетайпной связи с корпусами, которую обслуживали работники Тылового телеграфного управления. Беда, если какой-нибудь корпус сильно запаздывал с донесением!

Солдаты не были обучены обращаться со столь сложной техникой. Около 8 часов после «утреннего разбора» поступала телефонная сводка начальника штаба первому генерал-квартирмейстеру Верховного главнокомандования генералу Людендорфу[5]. В это время из штабов всех армий к нему в Ставку Верховного главнокомандования стекались по почтовой связи донесения. Дежурный офицер вызывал связиста, но не мог сам с помощью коммутатора прослушать сообщение. Лишь время спустя, когда техника связи была отработана, донесение приходило непосредственно возглавлявшему армейскую группировку кронпринцу Рупрехту. Дежурный офицер устанавливал для него связь с генералом фон Кулем.

В течение дня дежурный офицер был обязан сообщать отставшим солдатам о местонахождении их подразделений, сведения о которых он брал из неких тайных списков.

В какой мере злоупотребляли его доверием мошенники, говорить не приходится. Когда около 2 часов утра полковник Платен оканчивал все свои дела, он неизменно давал поручение дежурному офицеру: «Звоните каждый час на наблюдательный пункт армии и запрашивайте об обстановке! Если вас обходят и справа и слева – доложите обо всем мне!» Для того чтобы избежать лишних формальностей по службе, а возможно, также и из-за недоверия, на каждом рубеже обороны корпуса – их насчитывалось от шести до восьми – присутствовал на командном пункте полка офицер командования армии, имевший непосредственную телефонную связь со штабом армии. В его обязанности входило докладывать о перемещениях войск, начавшемся артиллерийском обстреле или других необычных действиях. «Дежурными офицерами» были самые молодые офицеры штаба. Мне приходилось дежурить один-два раза в неделю.

27 марта 1917 г. командовавший 3-м Баварским корпусом генерал наградил меня Железным крестом 1-й степени. Капитан Дрекслер представил меня к награде за проявленное моим взводом мужество под Верденом и на Сомме. Офицер командования армии, единственный, кто поздравлял меня, вручил мне коробочку с наградой. Я гордился ей, будучи одним из немногих так высоко отмеченных офицеров штаба.

О том, что идет война, мы вспоминали только тогда, когда вражеские самолеты сбрасывали ночью бомбы на Турне, а в ответ били наши зенитки. Баварского майора на посту командира телефонных частей армии сменил майор Мюллер родом из Пруссии. В мирное время он был офицером транспортного подразделения из гарнизона Кёльна, и это был мой первый, но не последний начальник, уроженец Северной Германии. Мюллер совсем по-другому взялся за дело, нежели его предшественник. Каждый день он был на фронте, лично ознакомился со всеми рубежами обороны. Выявлял самых инициативных военнослужащих, выяснял для себя их взаимоотношения на фронте, их пожелания. За письменным столом его можно было увидеть только вечером после ужина. Из 60 – 80 донесений за моей подписью он отклонял вначале половину, потому что мой стиль или мои предложения ему не нравились. В итоге я был еще больше привязан к моему столу. Вино и симпатичные девушки не могли подавить мое стремление быть на фронте среди солдат. Я просил майора Мюллера о моем переводе в авиачасти или в пехоту, сначала в разговоре, потом подал письменный рапорт. Но заменить меня было некем.

Адъютант командира телефонных частей был привязан к своему месту так же, как и его прежний начальник. Это давало то преимущество, что он сам не ездил по требованию в Ставку Верховного главнокомандования, а посылал меня. Его величество германский кайзер находился в Бад-Кройцнахе, в его окрестностях я увидел загородный дом, в котором работали генерал-фельдмаршал фон Гинденбург и генерал Людендорф. В отеле «Кауценбург» я доложил о своем прибытии начальнику полевого телеграфа генерал-майору Гессе, который ранее был начальником Генерального штаба 9-й победоносной армии генерала Фалькенхайна[6] в Румынии и награжден там орденом «За заслуги» («Pour le Mérite»)[7]. Меня сердечно приветствовали полковник Шелленбергер, начальник подразделения военного телеграфа, майор Тон, капитан Русвурм, старший лейтенант Бойттель. Я встретил капитана Карла Шмида из баварцев, вернувшегося с Палестинского фронта. Я просил его взять меня с собой в Турцию, но отсутствие «опыта службы в тропиках» и опасность дизентерии не позволили осуществить мое намерение.

В планы командования входило преобразование телеграфных войск в войска связи, которые назывались так с 1917 г. Эта задача основывалась на памятной записке старшего лейтенанта Талера, написанной им на основании полученного боевого опыта. Основной ее целью было передать все средства связи в подчинение командирам войск связи, вместо существовавших прежде командиров телефонных подразделений и подразделений радиосвязи. Одновременно оперативные части связи в армии были усилены, Тыловое телеграфное управление преобразовывалось во 2-й армейский телеграфный батальон, его гражданские служащие переводились на военную службу. Отныне преимущественно местные корпуса получили собственные телефонные подразделения и подразделения радиосвязи, соответственно то же произошло и в дивизии. Весь процесс реформирования должен был занять несколько месяцев и проводиться этап за этапом. Одновременно с этими организационными изменениями происходило изменение структуры дивизии. Дивизии, прежде имевшие в своем составе две пехотные бригады и одну артиллерийскую бригаду, становились трехуровневыми: три полка пехоты под командованием одного пехотного командира, один артиллерийский полк с приданными артиллерийскими частями усиления под командованием офицера-артиллериста. Наряду с этим были сформированы новые дивизии, более маневренные, хотя и уступавшие по мощи предыдущим.

Неоднократно первый генерал-квартирмейстер генерал Людендорф в поезде особого назначения появлялся в Турне. Бывшие наготове телефонные кабели и телетайпы сразу же подключались, когда Людендорф прибывал на фронт и передвигался по ходам сообщения в сопровождении штаб-офицеров. Беда, если что-то не ладилось! Командование Генерального штаба придавало расхлябанному течению строевой жизни резкий ритм, который малоподвижные престарелые генералы, зачастую дворянского происхождения, не способны были воспринять.

Не существовало никакого «командного принципа». К сожалению, после неоднократных роковых ошибок на начальном этапе войны созданные большими усилиями в ходе позиционной войны действительно выдающиеся средства телеграфной и телетайпной связи стали причиной того, что командиры на передовых позициях утратили инициативу. Получив возможность сделать срочный звонок в штаб, вместо того чтобы самим проявить ответственность и принять решение, они ждали приказа, как им действовать дальше.

Один раз летом 1917 г. командующего армии в Турне посетил германский кайзер. Я видел, как он ехал по оцепленной улице мимо домов с закрытыми окнами. Поскольку Вильгельм II самоустранился от командования, о нем больше никто не говорил. Те единственные командиры, от которых мы еще ожидали, что они приведут нас к победе, были Гинденбург и Людендорф.

Мои настойчивые попытки уйти со штабной работы наконец-то удались. Помогло письмо, отправленное в Баварский инженерный корпус в Мюнхене. В октябре меня перевели на Восток в 14-ю Баварскую пехотную дивизию на должность командира сдвоенного телефонного взвода. Я пересек всю Германию, проехал через Берлин и Восточную Пруссию и закончил свое путешествие в Митаве, Курляндия. Здесь заканчивалась железная дорога. Грузовик проехал мимо недавно взятых русских позиций. Вражеские телефонные линии из ржавой железной проволоки были проложены через «бутылочное горлышко». В Риге мост через Западную Двину (Даугаву) был взорван. 14-я Баварская дивизия, которая 1 сентября 1917 г. форсировала под Икскюлем 400-метровой ширины реку, располагалась всего лишь в 15 км северо-восточнее Риги, где протекали реки Большой и Малый Эгель (Лиела-Югла и Маза-Югла). В штабе меня встретили: командир дивизии генерал-лейтенант фон Раушенбергер, кузены начальник штаба майор фон Ярайс и адъютант и тоже майор Ярайс, который перед войной был начальником Кавалерийско-телеграфной школы. Встреча была прохладной. Мой предшественник был отправлен на родину по причине того, что «не участвовал» в коротких маневренных боях в последние недели. Несмотря на это, я начал свою службу в штабе дивизии. Командиры сдвоенных телеграфных взводов были опытные и умелые: лейтенант резерва Лангет в моем возрасте и более старый лейтенант ландвера Нот советовались со мной, чтобы выяснить причины неполадок и ликвидировать досадные сбои в работе.

С целью формирования и усиления дивизионного подразделения телеграфной связи перед наступлением он был пополнен двумя взводами из запаса: эксплуатационным взводом и взводом сигнальщиков. Эксплуатационный взвод состоял из годных для несения гарнизонной службы пехотинцев и артиллеристов, которые вплоть до этого дня не имели никакой подготовки в службе эксплуатации. Они не могли установить нормальную связь, даже используя правильно подготовленный провод. Взвод сигнальщиков состоял из почтовых секретарей общей службы; несмотря на свою специальность, они мало что понимали в знаках аппарата Морзе. Так что наладить необходимую светосигнальную связь не получилось. Мой предшественник из добрых побуждений сразу же их задействовал. Дивизия была отведена на пару дней на отдых в старый немецкий ганзейский город Ригу[8]. У меня появилось дотоле не испытанное чувство, когда прибалтийские немцы, гостеприимно нас принимавшие, приветствовали нас как освободителей. Нас восхищали ренессансные строения времени расцвета Ганзы; огорчало только отсутствие алкоголя, запрещенного русскими[9], но мы покупали папиросы и конфеты со сладкой начинкой. Облик красиво одетых дам, в высоких красных сапожках из юфти, радовал взгляд. Только вот ночью нас одолевали городские клопы. Телефонная связь от штаба дивизии до полковых штабов поддерживалась с помощью проводов городского трамвая. Нас обучали этому в мирное время в теории, но мы никогда не пробовали осуществить это на практике. Большинство латышского населения было настроено враждебно. Мы посетили кладбище на краю города с недавно появившимися могилами жертв большевизма. Мой младший брат Тео, ему на то время было 8 лет, во время Второй мировой войны обретет здесь место последнего упокоения.

Затем весь сдвоенный взвод погрузили на паром и переправили через Даугаву и затем в железнодорожных вагонах перебазировали восточнее на 50 км. В середине леса инженерные части построили погрузочную платформу в длину всего состава. Под ней земля была плотная и сухая. Я оставил под платформой – в довольно беспокойном месте – оба новых необученных взвода с довольствием. В начавшемся спустя несколько дней наступлении на Якобштадт (Екабпилс) участвовать они, понятно, не смогли. Предупредительная мера оправдала себя великолепно. Оба взвода самоотверженно прокладывали провода и обслуживали немногие коммутаторы. Используя линию связи с выдвинутым вперед корпусом, они нарастили ее с началом наступления, и она соединила дивизию с полками. Штаб дивизии в первый день наступления в течение 14 часов занимал прочное положение. Это была замечательная школа тактики. Затем неожиданно пошел дождь и лил двое суток без остановки. Песчаные дороги просто исчезли, не было видно орудийных колес. Саперы вырубали кусты и деревья по обеим сторонам дороги и бросали их в заполненные водой ямы. Лошади ломали в них кости и тонули. Очередные орудия проезжали прямо по ним. Это была первая распутица, которую я пережил. Еще многие ожидали меня впереди.

В конце октября 1917 г. эшелоны 14-й Баварской пехотной дивизии отправились с берегов Даугавы через Польшу в Галицию. После Брусиловского прорыва[10] контрнаступление немецких и австрийских войск в восточной части австрийских коронных земель, Галиции с городом Тарнополь, который русские занимали несколько лет, позволило вернуть этот район[11]. В окопах восточнее города шла вялая позиционная война, и, соответственно, у связистов было мало работы. Теперь в небольшой деревне вблизи Тарнополя шло систематическое обучение двух взводов. В сельской местности жили русины, в городах – поляки и евреи. Опрятные русины красили каждую неделю свои дома в разный цвет. Пышущие здоровьем девушки носили расшитые блузки, короткие юбки и высокие сапожки. Они пели песни вечером и в воскресные дни. Евреи, которые говорили на понятном нам идиш, были опытными переводчиками с обоих языков.

Главнокомандующий генерал-фельдмаршал принц Леопольд Баварский посетил дивизию на ее позициях. Холодный восточный ветер развевал его седую бороду. Я должен был представить ему в блиндаже телефонистов, светосигнальщиков, рассказать о нашем взаимодействии с авиаторами, показать почтовых голубей. После обеда состоялось прохождение батальона торжественным маршем во главе с командующим армией австрийским генерал-полковником фон Бём-Эрмолли, за ним шли командиры 1-го Королевского прусского корпуса и наш штаб дивизии.

Русская революция привела к прекращению огня на фронте. Русские пригласили нас посетить их окопы. Они рассказывали с чувством глубокого удовлетворения, что их генерал сейчас работает на полевой кухне. Приходило множество немецких военнопленных, которых мы отправляли на родину, не имея ни малейшего понятия об их коммунистических взглядах. В Тарнополе мы видели православные церкви со священниками в праздничных облачениях и коленопреклоненных верующих. Когда возникал подходящий повод, в казино отмечали событие «ершом», состоявшим в равных долях из подогретого красного вина и коньяка.

Один раз штаб дивизии посетил баварский полевой епископ, будущий кардинал Фаульхабер, со своим викарием, будущим епископом Регенсбурга. Приезжали депутаты баварского ландтага, чтобы посмотреть на военные действия. После трех лет войны с наступлением перемирия можно было свободно вздохнуть. Сколько времени могло это продолжаться?

В середине декабря 1917 г. сдвоенный телеграфный взвод вместе с дивизией погрузился в вагоны и неделю спустя, проехав через всю Германию, прибыл в Ретель в Шампани. Мы прибыли 24 декабря, насквозь продрогшие, и провели печальный сочельник без открыток-поздравлений от наших родных, без подарков и без рождественской елки, которая во всех прежних встречах Рождества на войне напоминала нам о доме.

Позиционная война на Западе продолжалась. Холодными и сырыми были окопы, отрытые в глинисто-меловой почве, где мы прокладывали телефонные кабели, удлиняли их и чинили. Нашим соседом была 1-я Баварская пехотная дивизия, где служил мой дядя Хаубс, командир подразделений связи. Капитан резерва Люст, командир связистов 14-й Баварской дивизии, прибыл позднее. В 1-й Баварской дивизии уже было подразделение радистов. Фон Хаубс, после сообщения о связи в Шампани, заронил во мне мысль о необходимости радиосвязи и самообразования по учебнику в желтой обложке доктора Фукса «Радиотехника».

В феврале 1918 г. я стал командиром подразделения связи 1-й Баварской дивизии ландвера в городе Дьёзе, Лотарингия. Эта дивизия уже четвертый год занимала здесь надежно оборудованные позиции и не вела активных боевых действий. Штаб дивизии был размещен в городке Шато-Сален. В мирное время здесь был расквартирован гарнизон прусского 138-го пехотного полка и 3-го Баварского полка легкой кавалерии. Городок был чистый и уютный; его жители охотнее говорили на французском языке, чем на немецком. У меня было особое преимущество, так как начальник штаба капитан Глёкле и начальник материально-технической части штаба дивизии капитан Петри служили прежде в Баварском телеграфном батальоне и длительное время, подобно мне, в частях связи. Но они не вмешивались в мои дела. Командиром дивизии был генерал-лейтенант Эдер, бывший грозный комендант крепости Ингольштадт.

Мне подчинялось подразделение телеграфной связи дивизии под командованием лейтенанта Вагнера, позднее лейтенанта Шнайдера, перешедшего в подразделение радистов лейтенанта Лойбла. В моем распоряжении были также четыре передвижные голубятни и собаки связи. Моей обязанностью было обеспечивать связь между частями и поставку необходимых для этого аппаратов связи. Мой адъютант Альт был лейтенантом, как и я. Связь на широком участке фронта играла важную роль. Мне помогали освоиться в моей должности два из трех офицеров связи полка – Райзингер и Штурм, мои товарищи по училищу в Регенсбурге. Кроме надежной телефонной связи, была подготовлена светосигнальная сеть, для которой Вагнер возвел особой конструкции бетонные бункеры, одновременно предназначавшиеся также для пунктов наблюдения дивизии. Их обзорные щели поворачивались на 360 градусов, что также давало возможность пользоваться светосигнальной связью по всем направлениям. Вход в бункеры был под землей. Друг над другом располагались два этажа укрытия, предназначенные для телефонной и светосигнальной связи. Места вылета почтовых голубей, оборудованные поблизости от командиров рот на передней линии, станции связи, находившиеся недалеко от штаба дивизии, собаки для связи между ротами и батальоном стали здесь привычным делом. Устройство для выбрасывания кабеля и минометные мины были готовы для боевых действий.

Весной 1918 г. на этом фронте, имевшем второстепенное значение, началось оживленное движение, только позже стало известно, что это был отвлекающий маневр. Наряду с другими действующими дивизиями в нашем тылу в Дьёзе расположилась 10-я Баварская пехотная дивизия, в телефонном подразделении которой служил мой брат лейтенант Эдуард. Гинденбург принял в Дьёзе грандиозный парад. Поблизости в Саарбурге (Сарбуре) тренировались первые немецкие танковые части. Были продемонстрированы трофейные английские танки Марк V и неуклюжие немецкие А7 V. На участок фронта дивизии ландвера был подвезен голый провод, который использовали для прокладки линий связи в направлении противника. В дивизию, кроме уже имевшегося подразделения радиосвязи, было добавлено еще одно. Оба действовали согласно подготовленному в Генштабе плану, с целью создать видимость большой загруженности сети и подготовки к наступлению. Позволил ли противник себя обмануть, поверив в серьезность этих приготовлений, сказать трудно. Во всяком случае Великая битва во Франции началась совсем в другом месте. На нашем участке фронта снова наступило затишье, лишь изредка нарушаемое вылазками врага или действиями нашей штурмовой роты, состоявшей из добровольцев полка. Каждая операция готовилась отважным ротным капитаном Шмидтом на учебных макетах на местности. Порядок действий каждого подразделения отрабатывался десятки раз. Почти все неожиданные вылазки заканчивались успешно, и каждый раз брали пленного, чтобы получить сведения о расположении частей противника. Как-то раз штурмовая рота удерживала вражеский окоп в течение суток. Мы установили с ней телефонную связь с помощью метателя кабеля, посредством которого к роте был переброшен провод через нейтральную полосу. Еще меньше нравились специальные гранаты, в которые, как в капсулу, помещались письменные донесения и выстреливались с помощью гранатомета. Снаряд было трудно обнаружить, и к тому же он был сильно раскален. Лето 1918 г. прошло, можно сказать, в мирных заботах. Приказы и распоряжения поступали по телефонному аппарату и в той опасной зоне, где раньше связь была запрещена. Радисты были настроены на прием, несмотря на то что противник не нападал и линия связи не была перебита. Собаки связи, несмотря на артиллерийский огонь, храбро бегали взад и вперед, почтовые голуби быстро летели к штабу дивизии. Новизна заключалась в приемных радиостанциях, которые прослушивали радиосообщения французских самолетов-корректировщиков. Авиаторы нажимали на ключ неуверенно и неловко, координаты предполагаемых целей, которые они передавали, сразу же наносились на трофейную карту. Чаще всего речь шла об огневых позициях артиллерии, по телефону быстро предупреждали артиллеристов об опасности, так что они могли вовремя подготовиться. Было само собой разумеющимся, что все эти средства связи и ее организация входили в компетенцию командира подразделений связи дивизии. Должно было пройти 17 лет, прежде чем я снова занял тот же пост, а тогда был еще лейтенантом, а в апреле 1918 г. – обер-лейтенантом.

Мне всегда приходилось сначала заниматься практическими делами, а потом изучать теорию. В октябре 1918 г. я был командирован в школу связистов Шпандау-Рулебен на курсы командиров подразделений связи дивизии. Школьная скамья была для меня непривычна, но полезна, особенно что касалось радиосвязи. Лекции о технике связи и радиосвязи показали мне, сколько требовалось сил и средств, чтобы обеспечить фронт современными средствами связи.

Новым изобретением был сложный в устройстве недемпфированный радиоаппарат, который уже поступал на фронт. Мы рассматривали световые телефоны с селеновыми элементами, которые должны были выпускаться серийно. Почтовые голуби несли на себе миниатюрные камеры. Мы слышали о предпринимаемых попытках использовать для передачи сообщений пчел. Мы обозревали мощные антенны и машины радиостанции в Науэне, ее длинные волны в первый раз обошли всю Землю. На главном почтамте в Берлине мы видели поступавшие от Запада до Востока телетайпные сообщения, передаваемые с помощью быстродействующих телеграфных устройств Хьюза и Сименса по неизолированным проводам связи. В то время она была проложена через Балканы в Константинополь и до Ближнего Востока и далее до Палестинского фронта. Мы прочитали бегущие строки телетайпа, сообщавшие о взятии Дамаска англичанами.

Берлин был уже не тот, каким я увидел его в 1916 г. Бросались в глаза множество плохо одетых солдат, у которых был совсем не военный вид. Случайно на Унтер-ден-Линден я наблюдал за въездом в город отпущенного на свободу Либкнехта. Впереди редкой толпы были конные полицейские усачи в синем, в островерхих шлемах, за ними шел Либкнехт. Навстречу ему устремилась ревущая толпа. Говорили о «Спартаке», дезертирах, мятежах и революции.

Для меня это осталось незабываемым воспоминанием, когда 10 ноября 1918 г. командир дивизии генерал-лейтенант Эдер надломленным голосом сообщил своему штабу, тем самым и мне, о падении монархии и беспрепятственном бегстве кайзера, об отказе от трона всех союзных монархов, среди них нашего короля Людвига III, которому мы клялись в верности. Глубокое потрясение вызвали условия перемирия, требовавшие безоговорочной капитуляции и оставления Эльзаса и Лотарингии, которых враг не смог захватить в бою, которые мы стойко удерживали на протяжении четырех лет в войне за Родину.

Мы слышали о солдатских советах и революции на Родине. Было ли для нас, природных монархистов, разочарование большим, чем для нас, как солдат? Мы присягали на знамени нашему королю, но мы сражались не за него, а за наше отечество, чьими символами были кайзер и король. Мы сражались больше четырех лет, видели смерть наших лучших товарищей и похоронили их в чужой земле. Что сделала Родина, которую мы защитили, что сделали монархи и их правительства для того, чтобы выиграть войну? Мы чувствовали, что измена была в тылу. Были ли все те резервы, которыми располагал германский рейх, использованы и задействованы? Теперь мы должны были сдать без боя «землю рейха» – Эльзас и Лотарингию. Соблюдая порядок, мы оставляли Дьёз и видели, как наши квартирные хозяйки и девушки вывешивали трехцветные флаги, готовясь к праздничной встрече французских войск. По понтонному мосту мы перешли Рейн у Хагенау (Агно), почти в том самом месте, где в августе 1914 г. начали продвижение на Запад.

После этого, заболев гриппом, я оказался в лазарете в Раштатте; многие из тех, кто уцелел под вражеским огнем, умерли здесь. Еще не совсем здоровый, я вернулся в дивизию в свою часть, стоявшую в Пфорцхайме. Зажиточный хозяин квартиры настойчиво уговаривал меня отправиться в Мюнхен и убить Эйснера[12]. В столице молодые офицеры запасных частей и штабов бездействовали из страха «лишиться пенсии», ни один чиновник королевского дома и военного министерства не осмелился выступить в поддержку престарелого короля. Никто не мог принять решение о вызове в город подразделений Баварского корпуса, расквартированного в его окрестностях; все это говорило о том, что было уже поздно противостоять распаду, предательству и мятежу и восстановить порядок.

Наши солдаты хотели домой. В основном это были молодые призывники. Когда мы в одной вюртембергской деревне ждали прибытия транспорта, солдаты, направлявшиеся домой, стали вести себя слишком шумно, мешая ночному отдыху командира дивизии. Он отдал приказ подразделениям связи, недооценив обстановку, отправляться дальше пешим маршем. Впервые возникло взаимонепонимание и недовольство. Солдаты отказались идти маршем несколько недель в зимнее время. Генерал Эдер с тяжелым сердцем был вынужден отменить приказ. Нас демобилизовали в полевой церкви под Мюнхеном, и мы сдали лошадей, оружие и аппараты на сборном пункте.

Война завершилась, все окончилось поражением и катастрофой.

Была пройдена часть жизненного пути. Мнимое благополучие мирного времени с его напряженной учебой, сформировавшей солдата, сменилось кровавыми годами военных лет. Юноша под ответственным руководством своих командиров повзрослел и стал мужчиной. Я знал, что половина моих школьных товарищей погибла, мне все чаще приходилось стоять на краю свежевырытой могилы. Несмотря на все жертвенные усилия, отечество стояло на пороге анархии. Где теперь было место солдата? Оставался ли вообще таковой?

В начале 1919 г. я стал начальником паспортного отдела 3-го батальона связи в Нюрнберге. Я должен был расписываться на документах демобилизовавшихся призывников. Рядом с моей стояла подпись члена солдатского комитета. Но их отсутствие продолжалось недолго, так как французский гарнизон в Пфальце отсылал людей обратно, и они, с дважды зарегистрированными документами, конечно, хотели оказаться дома. Президиум нашего солдатского комитета маршировал вместе с батальоном, четко держа строй, в направлении штаба, чтобы участвовать в митинге протеста против коммунистов. Нам, младшим офицерам, не подобало устраняться от этого мероприятия, оставляя солдат без командиров. Боязливый командир батальона упрашивал нас: «Только постарайтесь поладить с солдатами!» Он направил меня в Союз офицеров, сложившийся на общности интересов и сформированный из представителей всех воинских частей Нюрнберга, которых мне не было возможности увидеть. Здесь задавал тон капитан Хайсс из 14-го Баварского пехотного полка, которого я знал как храброго командира батальона по делу у Буа-Брюле. Он был основателем «Флага рейха». Что представляет собой политика, которая опьяняет длительное время все умы? Я пришел на собрание всех партий. В партии «независимцев» (представителем которой был глава республиканского правительства Эйснер) я снял свой галстук и заменил его красным платком. Я разочаровался в борьбе всех против всех, с вечными скандалами и руганью. Затем меня захватила мысль расстаться с моей ненужной профессией. Доктор Забель из Коммерческого училища преподавал бухгалтерию, коммерческий счет и другие подобные предметы. Ответственный работник по кадрам рекомендовал в качестве самых перспективных профессию теолога и дантиста. Обе не вдохновили меня. Старые офицеры нашего рода войск имели разностороннее техническое образование. Три года они были учениками Военно-технической академии в Берлине или Артиллерийского и инженерного училища в Мюнхене. Теперь их дипломы нигде в Германии не имели гражданского признания.

Из Берлина пришел приказ снять погоны. Офицеров теперь узнавали по синей нарукавной нашивке. Везде, где было возможно, мы ходили в гражданской одежде. На военной службе для многих новых призывников не хватало оружия, лошадей, транспортных средств, технических приборов. Мы, офицеры, обедали в ресторане в Гросройте (район Нюрнберга). Вечерами мы, я и капитан Ланг из 6-го Баварского пехотного полка, мой военный товарищ, чаще всего проводили время в небольшом винном погребке или в одной из многих «рыбных кухонь», появившихся в огромном количестве в Нюрнберге. В «кафешках» при сумеречном свете по вечерам распивали вино и кофе. В сравнении с Берлином или Мюнхеном, где царил дух исполненной ненависти гражданской войны, Нюрнберг отличала умеренность. Сознательные рабочие шли на свои предприятия, толпа не играла никакой роли.

Для меня было полной неожиданностью, когда я, пребывая в неопределенности о своем будущем, получил назначение в Берлин на должность «баварского офицера-связиста в Управлении по поставкам приборов связи». Подобного назначения я и представить себе не мог и терялся в догадках. У баварского военного министра в Мюнхене я ничего не разузнал. Здесь, в здании министерства, появились люди, у которых были другие заботы после провозглашения Советской республики. В переднем крыле здания на Людвигштрассе всем заправлял матрос Эгльхофер, в заднем крыле, выходившем на Шёнфельдштрассе, офицеры министерства просиживали за канцелярскими столами положенные им часы. В инспекционном учреждении инженерного корпуса один офицер-сапер в высоком чине сказал мне: «Мы сделали в ноябре то, что теперь нам придется еще раз переделать!» Официальная связь Мюнхена с внешним миром все еще не действовала. Меня забрасывали вопросами о баварском правительстве, которое просто исчезло из Мюнхена, не озаботясь положением его чиновников и офицеров. Генерал-майор Кёберле и майор Лутц поручили мне, вместо поездки в Берлин, отправиться в Северную Баварию и попытаться найти там правительство и убедить его вернуться обратно. На главном вокзале Мюнхена была очень напряженная обстановка. На лестнице перед платформами стоял тяжелый пулемет привокзального патруля. Когда большая толпа народа ринулась вперед, поверх голов была дана очередь по стене над главным входом. Появились тут же агитаторы и заорали: «Выступим против неприкрытого насилия!» Они сами благоразумно оставались под защитой стены, в то время как напуганные пассажиры, прежде всего женщины, хотевшие покинуть город, устремились к кассам. Предъявив свое предписание о поездке в Берлин, я приобрел билет до Нюрнберга, где мой друг Фрич через своих знакомых узнал о том, что правительство находится в Бамберге. Там, в замке я встретил трех штаб-офицеров, приехавших сюда самостоятельно, не известив об этом военное министерство. Затем появился баварский премьер-министр Хофман, учитель и социал-демократ из Пфальца, вместе со своими коллегами министрами. Сам военный министр Шнеппенхорст пожал мне руку своей искалеченной вследствие несчастного случая рукой. На мой вопрос, будет ли и дальше министр работать под руководством Эгльхофера, был получен отрицательный ответ. На следующий вопрос, должны ли офицеры войти в баварский добровольческий корпус фон Эппа, сформированный в Ордруфе, он решительно отказался отвечать. Баварцы наведут порядок без помощи Северной Германии. Следует считать, что служащие министерства находятся в отпуске. Эти сведения, которые я должен был передать мюнхенцам, были просто ни о чем. Обстановка в Мюнхене, незадолго перед моим возвращением, становилась все более неопределенной. Я еще застал работников министерства, которые были вынуждены считаться с угрозой ареста, в своих квартирах. Затем я обеспечил их билетами, приобретя их в нескольких кассах по своему документу, и наконец-то и сам отправился в столицу рейха.

На Ленинерплатц, в конце Курфюрстендамм, я представился капитану Плегеру, в ведении которого были приборы связи. Я стал адъютантом вместо обер-лейтенанта Штамма, который перешел в полицию. В сравнении с армией ее роль была важнее, и восстановилась она быстрее. Плегер был на удивление работоспособным и полным актуальных идей. Он заявил мне, что, занимаясь поставкой приборов, я должен принимать во внимание интересы баварской телефонной индустрии. Но из этого ничего не вышло, потому что на смену ей пришло нечто новое. Перед войной и после появилось множество приборов связи. В казармах Шёнеберга на меня свалилось много скучной канцелярской работы. На обед в столовой подавали невкусное блюдо – капустные листья в теплой воде. Вечером за Плегером заходила молодая жена, и каждый раз он был занят. Он просил меня пойти с ней в кондитерскую и подождать его, пока он не придет. Плегер был служащим в международном экспедиционном корпусе во время «боксерского восстания»[13] в Китае в 1900 г. на строительстве телеграфной линии Тянцзин – Пекин. Воспоминание о высказывании английского адмирала Сеймура – «Немцы – на фронт!»[14] – было частью его рассказов в его китайской комнате, наполненной шелковой вышивкой, бронзовыми божками и вырезанными из бумаги светильниками.

Из моей меблированной комнаты на втором заднем дворе открывался печальный вид на кусочек неба. Дома назывались «садовыми»; они стояли там, где раньше был сад. Ночью лестничная клетка и кухня кишели черными тараканами.

Казначей высылал из Нюрнберга мое содержание очень нерегулярно, и в конце недели, обедая в «народной кухне», куда приходили люди неимущие, я мог позволить себе только шпинат и капусту. Важнее для меня было выкроить денег на театр, который я посещал почти ежедневно. Любимыми авторами были Ведекинд, Зудерман, Ибсен, Стриндберг и другие драматурги-реалисты. Посещал Оперный и Государственный драматический театр, слушал оперетту с Фритци Массари, смотрел комедийные пьесы с Паленбергом и «Тетка Чарлея» с Гуидо Тилыпером. Наконец, я старался расширить свои знания с помощью «культурно-просветительских фильмов», в которых сам доктор Магнус Хиршфельд выступал за отмену 175-го и 218-го параграфов уголовного закона. Они были так же малоинтересны, как и яркие ревю, в которых под страусиными перьями и блестящей мишурой просвечивало обнаженное тело. Я видел, как боксировал чемпион Германии в тяжелом весе Отто Флинт. За спринтерской гонкой наблюдать было интереснее, когда случались массовые «завалы», и потом их разбирали, приводя в порядок спицы и кости. Гонка за лидером за мощным мотоциклом круг за кругом была успокаивающей. Лошадиные скачки, прежде привилегия кавалеристов, потеряла спортивный интерес; все вращалось теперь вокруг сделанных ставок.

На каждом углу продавали американские сигареты, шоколад и подобные им товары, которые привозили через «дыру на Западе», то есть беспошлинно. Нескончаемая череда процессов спекулянтов, в которых были замешаны чиновники, в основном восточные иммигранты, не могли убедить всех в том, что новые времена будут лучше старых. Вечером я пошел на лекции в Высшее коммерческое училище, обучение в котором, несмотря на уговоры доктора Забеля, я так и не смог продолжить. Я брал уроки печатания на машинке и занимался каллиграфией, хотя и без явного успеха. Попытка заняться политикой также ни к чему не привела. Мне мало импонировало общение с руководителем-коммунистом, который все еще носил мундир Генерального штаба, как и компанией благородных дам из Общества Луизы. Будучи участником добровольческой части при гвардейском кавалерийском корпусе, я хранил в шкафу винтовку 98[15] с патронами. Каждую ночь со стороны районов Берлина Моабит и Веддинг доносилась стрельба. Местность вокруг Королевских конюшен из-за боев накануне Нового года была сильно разрушена.

Мне довелось наблюдать, как через Бранденбургские ворота проходил со своим небольшим отрядом колониальных войск отважный защитник Немецкой Восточной Африки генерал фон Леттов-Форбек. Только немногие среди зрителей отдавали должное их славным победам. Повседневная суета и торгашеский дух мешали признать их человеческое величие. В 1917 г. должны были доставить на дирижабле медикаменты, боеприпасы и другие необходимые вещи бойцам в Восточной Африке. Дирижабль, пролетая над Египтом, получил по радиосвязи непроверенное сообщение об их капитуляции и был преждевременно отозван назад. Это было наглядным примером принятого спонтанно ошибочного решения при отлично функционирующей связи. Дирижабль без остановки пролетел свыше 7000 км.

Учредительное собрание в Веймаре попросило солдат-ветеранов выделить охрану. Министр обороны Носке привел сплоченный боеспособный полк. Повсюду формировались добровольческие корпуса, чтобы вновь восстановить потерянный порядок. Фронтовики не хотели мириться с тем, что объединение «Спартак», ведомое коммунистами-инструкторами из России, захватило власть в столице страны. Задолго до того, как разразилась революция, в городе уже находились на нелегальном положении тысячи дезертиров. В Прибалтике против нашествия большевизма сражалась «Железная дивизия». Мы поддерживали необходимым оборудованием множество объединений, даже добровольческий корпус генерала Авалова-Бермондта, чьи офицеры в русской белой форме кирасиров напоминали опереточных персонажей. Находясь вдали от Мюнхена, я услышал о его освобождении от советской власти после тяжелых кровопролитных боев[16].

Участвовали добровольцы из всех немецких областей. Правительство смотрело на их самопожертвование как само собой разумеющееся, об этом много не говорили.

Несмотря на горькую прелюдию – неслыханно жесткие условия перемирия и презрительный жест маршала Фоша, сделанный им в сторону немецких парламентеров в Компьеньском лесу, условия навязанного мирного договора были подобны взрыву бомбы. Где затерялись 14 пунктов американского президента Вильсона, закладывавших основу для установления мирных взаимоотношений между народами? Где осталось «право на самоопределение наций» при размежевании пограничных областей Германии, Австрии, Венгрии и Болгарии? Всеобщая воинская повинность была запрещена; Германии разрешалось иметь наемную армию в 100 тысяч военнослужащих с 12-годичным сроком службы. Вместо 25 армейских корпусов формировались 7 пехотных и 3 кавалерийские дивизии. Запутанные формулировки по отдельным пунктам соглашения запрещали иметь все эффективные рода войск: тяжелую артиллерию, бронетанковые части, подводный флот, авиацию и противовоздушную оборону. Организация войск была прописана до последней запятой. На одном собрании, посвященном покорному принятию неслыханного диктата, я слышал страстные слова протеста депутата рейхстага Штреземана. На Унтер-ден-Линден я видел у подножия памятника Фридриху II Великому пепел сожженных французских знамен. Студенты захватили их в цейхгаузе, чтобы помешать их передаче. Среди тех, кому должны были вынести обвинительный приговор в «военных преступлениях», был также генерал-лейтенант фон Егер, который в 1914 г. сжег якобы населенный пункт Ремервилль. Я предложил себя в качестве свидетеля, чтобы доказать его непричастность к этому делу, так как я находился при нем весь тот день. До рассмотрения дела не дошло. Но престарелый генерал, которого я часто встречал в Мюнхене, трогательно меня благодарил.

Плегер постарался спасти от передачи ценный прибор связи, прежде чем его окончательно опечатают. Согласно договору склад с аппаратами связи передавался гражданскому «Консорциуму и.». Военный персонал становился простыми служащими. За содержание штата и наем помещения было заплачено около 2 миллионов. Когда спустя несколько недель мы посетили эту контору в Тирпарке, она буквально кишела какими-то темными личностями, которые поставляли наш ценный прибор в Чехию, Польшу и Южную Америку и Восточную Азию. Я был сыт по горло этой коррупционной деятельностью, разочарован таким исходом начатого с добрыми намерениями дела и не захотел сменить мундир на такую должность. Также не могла меня привлечь перспектива давать моим товарищам спекулянтам советы в качестве банковского служащего в обмен на их ценные бумаги.

Летом 1919 г. в Груневальде состоялись спортивные армейские соревнования. Ежедневно я посещал их как зритель. Здесь еще господствовала атмосфера добровольного подчинения в противовес всеобщему духу неповиновения. В соревнованиях участвовали выдающиеся спортсмены, которые продолжали носить мундир, такие как немецкий десятиборец старший лейтенант фон Хальт, служивший прежде в баварском полку лейб-гвардии. В первый раз я видел тогдашнего победителя марша с полной выкладкой капитана Дитля. Было понятно, что дружественные соревнования быстро сплотили участников и зрителей.

1 октября 1919 г. я прибыл в Фюрт в чине командующего ротой связи 24-й бригады рейхсвера, чей штаб располагался в Нюрнберге. Она относилась к так называемой «армии переходного типа» в 100 тысяч солдат. Подразделение было размещено в небольшой новой казарме, которая была выстроена специально для 3-го баварского батальона обоза инженерных войск. Среди солдат были и те, которые хотели остаться при своих прежних профессиях, и те, кто еще не нашел ничего лучшего. Солдатские советы исчезли. В нашем распоряжении имелись лошади, ручное огнестрельное оружие и квартиры. Занимающий постоянную должность в качестве начальника роты сидел в министерстве в Берлине и был лично неизвестен. Командиры менялись каждые две недели: Дрекслер, Шлее, барон фон Хартлиб, барон фон Ов-Вахендорф, Оберхойсер. Командирами роты были постоянно мой друг Фритч и я. Фритч возглавлял в роте радиоподразделение, я – телефонное. И при этом не было и речи ни о рациях, ни о телефонных аппаратах. Поскольку и то и другое отсутствовало. Я знал об ужасном состоянии складов, которые были просто разворованы. Хельферрих ополчился на главного хранителя оборудования, когда я написал рапорт о хищении аппаратов связи. Он спровоцировал лавину.

Я был вызван к майору Шуберту при группе командования рейхсвера в Мюнхене, затем к капитану Фогту, адъютанту инспектора войск связи в Берлине, и повсюду начальство просило меня держать рот на замке. Мы продолжали играть роль солдат связи, не имея никаких средств связи. Необходимо было снова формировать роты, представлявшие собой закрытые дисциплинированные сообщества. Мы были в этом предоставлены сами себе. Сначала каждая рота организовала первенство по футболу, ведущими игроками были командиры рот. Поэтому игры были слишком официальными. Фрич и я передали функции капитанов более подходящим для этого игрокам. Затем мы приступили к занятиям легкой атлетикой. Тренером был ефрейтор, который занимался в клубе тяжелой атлетикой. Он проводил соревнования по плану, проявляя грамотный подход к делу, так что шансы участников на победу были невелики. Мы отказались от бега на стометровую дистанцию и марша с полной выкладкой, которые больше подходили для тренировок пехоты, и сосредоточились на непривычных спортивных соревнованиях. Мы стали лучшей в бригаде командой в перетягивании каната и беге патрульных подразделений на 3000 м. Продолжились занятия, начатые еще в Баварии, по бросанию гранаты в цель. Бег на 3000 м с тремя сопровождающими проводил я сам. Мы занимались бегом по пересеченной лесной местности сначала в спортивных костюмах, затем в форме, в походном снаряжении пехотинца. На армейском чемпионате в 1920 г., и тоже на стадионе, в Груневальде, нас было четверо. В перетягивании каната мы уступили крепким баварским парням. В бросании гранаты и беге на 3000 м мы смогли занять призовые места. Обещание привести к победе трех человек команды стало тяжелым бременем для командира патрульных подразделений, который под приветственные крики своих товарищей все же прошел третьим круг почета.

В Фюрте мы искали для нашего духового оркестра коней белого цвета, на которых не было спроса, и нашли целых четырнадцать. Музыканты получили приказ громко протрубить. Когда нюрнбергские мальчишки закричали «А вот и четырнадцатая!» и наш музыкальный взвод превратился, как и было прежде, в капеллу пехотного полка, мы были довольны. Мы проводили полевые учения, выезжая в направлении Херсбрукка и Эрлангена, устраивали стрельбы и квартировали, и хозяйские дочери танцевали с нами.

Весной 1920 г. налаженная созидательная работа была прервана Капповским путчем. Незадолго до этого Нюрнберг посетил генерал фон Леттов-Форбек, командир прусской бригады рейхсвера. Он говорил о помощи Немецкой Восточной Африке. В его честь войска были выстроены для парада, нелюбимые синие нашивки были сняты и заменены прежними офицерскими знаками отличия и погонами. Сейчас генералы Люттвиц и фон Леттов-Форбек встали на сторону Каппа, роль которого и его друзей в событиях так и осталась до конца невыясненной. Генерал фон Мель вывел баварскую бригаду рейхсвера из-под удара, однако забастовка генералов вспыхнула и здесь. Мы взяли под контроль почтовые телеграфные линии в Нюрнберге и окрестностях, чтобы ненадежные элементы не могли использовать их для связи с какими-либо учреждениями. У меня был подготовлен для этого головной убор и удостоверение главного смотрителя почты. В красном Фюрте нас забрасывали камнями и пивными бутылками с криком: «Собака Носке!» Майор Шлее заявился из Нюрнберга в гражданской меховой куртке, под которой он носил два турецких ордена и на портупее два больших пистолета. Во время войны он командовал большой радиостанцией «Османие» под Константинополем. Мы выдвинулись, чтобы взять казармы под защиту, в которой не было необходимости. Нюрнберг послал бронепоезд, за связь в котором отвечал я. У него были открытые наполовину грузовые вагоны, защищенные бетонными блоками, с бронированным локомотивом в центре состава. Впереди был прицеплен пустой вагон – в случае минирования пути взорвался бы он один. Вооружение бронепоезда состояло из 88-мм зенитной пушки, которую имели на вооружении подлодки, из минометов, тяжелых и легких пулеметов. Был выделен один пехотный взвод в качестве маневренной штурмовой группы. Мы поддерживали телефонную связь с командирами всех вагонов, для связи с гарнизоном у нас была радиостанция, с частями вне поезда – светосигнальные аппараты, с Нюрнбергом – почтовые голуби. В первом испытании бронепоезда, совершившего рейс в Бургленгенфельд, Ваккерсдорф в округе Швандорф-ин-Байерн и Зульцбах-Розенберг в округе Амберг, я принимал участие еще осенью 1919 г., когда наши орудия во взаимодействии с пехотой и артиллерией должны были показать противнику нашу силу. Тогда операция против коммунистов закончилась без стрельбы. Теперь бронепоезд получил приказ отправиться в Саксонию. Хоф был первой нашей остановкой в пути, там мы стояли целую неделю и читали ежедневно в газетах об «акциях» коммунистического главаря Макса Хёльца в Плауэне и Фалькенштайне, о том, как он шантажировал и поджигал имения зажиточных текстильных фабрикантов. Мы должны были дождаться подхода пехоты и выступить с ними вместе, стараясь не попасть в засаду. При освобождении Мюнхена такой же, но только открытый сверху бронепоезд был закидан с моста гранатами, и команда понесла большие потери. Затем мы стояли в бездействии у вокзала в Плауэне, ночью двигались через Рудные горы, чтобы задержать Хёльца в Айбенштокке. Передвигаясь не по железной дороге, он был маневреннее нас и, перейдя чехословацкую границу, направился в Россию. В Фалькенштайне мы стояли три недели на вокзале и спрашивали себя, зачем мы здесь находимся – может, для того, чтобы зажиточные горожане, которые позволяли делать с собой что угодно, не понесли материального убытка? В Баварии с целью дать отпор всякому сброду крестьяне и городские жители объединялись в союзы, которые обеспечивали населению безопасность и сохранность имущества. В 1919 – 1920 гг. повсюду в Германии вспыхивали восстания. Солдаты, защищавшие прежде страну от внешнего врага, должны были теперь – неблагодарное занятие – исполнять полицейские функции в гражданской войне против собственного народа.

В конце лета 1920 г. генерал фон Мель посетил расквартированные в Нюрнберге и Фюрте части, которые должны были влиться в наемную армию. Я вошел в комиссию, занимавшуюся отбором офицеров для баварской полиции. Многие мои доблестные товарищи хотели в ней служить, потому что согласно Версальскому договору не могли остаться в рейхсвере из-за ограниченного в него набора.

1 октября 1920 г. 7-й (Баварский) батальон связи расположился в наших старых казармах на Лазаретштрассе, 7 в Мюнхене. В штабе состояли майор Шуберт, командир; майор Прюгель, капитан Руст и адъютант старший лейтенант Рейн. 1-й ротой связи со взводом почтовых голубей командовал мой дядя капитан Хаубс, 2-й ротой со взводом радио-разведки – капитан Петри. Фритч и я были старшими офицерами роты, но на более низкой должности, чем в прошлый год. В роту пришло большое пополнение, среди молодых офицеров – Клейншрот, Хальдер, Мюсбах, Винтер, к ним вскоре присоединились Зеемюллер, Эттнер, Зеллинг, Кнабль, Маултч и Фукс. Началась будничная служба мирного времени. Весь наш богатый боевой опыт, который мы получили в своей специальности, быстро заставили забыть. На офицерских занятиях мы изучали тактику по учебнику 1900 г., который нам представил майор Прюгель, и при этом нас учили, что из тяжелой полевой гаубицы стреляют с платформы. Ему не пришлось пережить того, что выпало на нашу долю. Шуберт проявил большой интерес к моим спортивным занятиям, так как сам когда-то занимался спортивной гимнастикой. При каждом подходящем случае он делал стойку на руках, и казалось, что он только тем и занимается, что тренируется на брусьях во дворе казармы. Я легко выполнял спортивные нормативы. По воскресеньям я тренировался с вахмистром Хубером или совершал пробежки.

Гораздо больший интерес, чем надоевшие занятия, вызывали наши тайные поездки. Мы прятали оружие, которое еще не было учтено контрольными комиссиями союзных держав. По ночам мы, молодые офицеры, одевшись похуже, загружали грузовики винтовками и пулеметами и вывозили их в сельские сараи или монастыри, тогда обычно их закрытые ворота широко раскрывались перед нами.

Организатором тайных складов оружия был капитан Рём. Иногда в казарме появлялись французские или итальянские офицеры, совали свой нос в списки личного состава и спрашивали об имеющемся оружии и почтовых голубях. Последние были на моем попечении. Чтобы наиболее полно выполнить все предписания Версальского мирного договора, все гарнизоны получили предписания о том, какие голубятни разрешалось держать. Больше всего голубей, оставшихся от прежних времен, было в крепости Ингольштадт. Они должны были вылетать с сообщениями в строго определенном порядке, связывая воедино все гарнизоны. Я хотел сам составлять планы и контролировать их обучение. Почтовая голубиная сеть должна была заменить телефонную сеть в случае саботажа. Моя должность имела то преимущество, что я располагал сведениями обо всех баварских гарнизонах, хотя имел смутные представления об их расходах. Голубями нужно было обмениваться каждые два дня, и лететь они должны были строго в одном направлении – только в свою голубятню. Мои солдаты были опытными голубятниками, старавшимися добиться наилучших результатов. Еще больший объем работы выполняли две переносные голубятни, которые должны были менять свое место каждые пять дней. Оставаясь надолго на одном месте, голуби привыкали к окружению и летели именно туда, а не возвращались в родную голубятню. Несмотря на все усилия, лошади могли перевезти подвижные голубятни только на 5 км.

У нас был один общий гарнизонный дом офицеров для всех воинских подразделений Мюнхена, он располагался в бывшем клубе 1-го Баварского пехотного полка на Винцер-штрассе. В казармах лейб-гвардейского полка на Тюркен-штрассе находилась полиция земли Бавария, с которой мы были в дружеских отношениях. Это особенно проявлялось во время осенних и весенних сезонов охоты. Участвовали в ней армейские кавалеристы, служащие полиции и гражданские лица в красных сюртуках. Руководителем охоты был принц Альфонс, который смело вверил себя полицейской лошади.

Во время проведения в Мюнхене традиционных праздников рядом с кронпринцем генерал-фельдмаршалом Рупрехтом Баварским был генерал Людендорф. Генерал посетил на Рождество 1920 г. связистов в погребке Лёвенбройкеллер, он говорил о больших достижениях войск связи и неоценимой помощи с их стороны для командования в мировой войне.

Укрепление экономики и стабилизация внутриполитической обстановки вновь пробудили память о павших на войне. Были возведены памятники, которые были отражением искусства того времени и имевшихся в распоряжении скульпторов средств их исполнения. Торжество их открытия объединило выживших. На поле битвы 1806 г. под Йеной[17] – будущим центром оптико-механического производства – «Памятник светосигнальщикам» напоминал о погибших солдатах этого рода войск.

На Казерненхоф возле наших мюнхенских казарм в 1922 г. был возведен памятник из бетона в честь погибших солдат баварских частей связи. Ненависть ограниченного победителя и ослепление соотечественников привели к тому, что памятник в 1946 г. был взорван и осквернена память о наших мертвых. Достоинству столицы Баварии соответствует памятник, поставленный перед Музеем армии, в виде мощной каменной глыбы, под которой покоится мертвый боец. Автором его был немецкий скульптор Блеекер. Длительные обсуждения проекта единого немецкого монумента, посвященного павшим воинам, привели к различным предложениям и бесконечным спорам. На удивление простым решением стал в итоге небольшой храм памяти недалеко от цейхгауза, в прошлом замковая караульня в Берлине. Через отверстие в крыше внутрь льется солнечный свет, проникает сияние звезд, снег и дождь падают на Могилу Неизвестного Солдата.

Траурные мероприятия по случаю смерти короля и королевы, возвратившихся в свою резиденцию в 1921 г., были устроены со средневековой пышностью. Мне было поручено особое задание. Начало и окончание колокольного звона на отдельных колокольнях, время вступления многочисленных музыкальных капелл, певцов и хоров, само передвижение траурного шествия – все это мне предстояло регулировать.

Я должен был установить на церковных башнях, пропилеях и других наблюдательных пунктах телефонные подключения и светосигнальные устройства, работавшие по сложной схеме, которые координировали разрозненные действия и объединяли их в одно целое. Подходящие для этого радиоаппараты еще не были изобретены.

В программу одногодичной подготовки связистов входил марш-бросок на 250 км, с выходом в район учений дивизии на тренировочном полигоне Графенвёр. Отношение к нам со стороны хозяев, у которых мы останавливались на постой, было различным. Рабочие кирпичной фабрики в Эргольдсбахе, которые были последовательными социал-демократами, охотно вспоминали время своей службы. Нас плохо принимали зажиточные крестьяне в окрестностях Регенсбурга, у них не было для нас ни одного доброго слова. При въезде в города и большие деревни играл наш духовой оркестр, впереди шла лошадь с литаврами. В дни отдыха наши музыканты устраивали концерты. В Графенвёре часто бывал министр рейхсвера доктор Геслер, на посту бургомистра Регенсбурга и Нюрнберга он проявил себя как государственный служащий большого ума. Всегда изысканно одевавшийся, в котелке и с визиткой, он не искал встреч с нами, молодыми офицерами. Мы охотно предоставили ему право представлять наши интересы в рейхстаге.

Во время отпуска в 1921 г. я имел счастье познакомиться с будущей супругой, уроженкой Бремена. Не говоря уже о ее доброте и красоте, она обладала всеми качествами, которыми отличается человек, достойный любви.

После наступления Нового, 1922 г. я отправился обучаться ходьбе на лыжах в Оберштауфен в Алльгойских Альпах. Курс вел лейтенант Винтер, который, в свою очередь, обучался этому в Кемптене в батальоне горных стрелков. Это были счастливые недели, посвященные только спорту; со мной были десятка три солдат, бывших, как и я, новичками в ходьбе на лыжах. Вдали от казарменной дисциплины и железной дороги, по которой шло наше снабжение, на чистом воздухе и в легкий морозец мы тренировались на учебных горках, выходили в ближние и дальние маршруты по девственным снегам, сиявшим на солнце. Три недели закончились многодневной экскурсией в Рицлерн и незабываемым спуском с горы Высокий Ифен.

1 февраля 1922 г. меня перевели в Кассель. Прежде министерство рейхсвера направило запрос земельному коменданту о возможности перевода меня, простого старшего лейтенанта, в Гессен. Старший офицер подразделения связи во

2– м Генеральном командовании подполковник фон Майер, чьим адъютантом я становился, приветствовал меня вопросом, женат ли я или только собираюсь это сделать. Он произнес: «Женатые – только наполовину солдаты». Я был другого мнения. В нашем штабе были также полковник Морневег, который отвечал за работу стационарной радиостанции в деревне Нидерцверен (ныне в черте Касселя), и старший инспектор Вайраух, специалист по приборам связи. Мне, как связисту, и делать было особенно нечего. Поэтому кадровик передал мне горы личных дел. Тщательно поработав с ними, я должен был высказать свои предложения, кого из действующих офицеров и офицеров запаса следовало повысить в чине или наградить Железным крестом.

В Касселе кроме нашего штаба располагался также штаб 3-й кавалерийской дивизии и 16-й конный полк. Командир дивизии генерал-лейтенант фон Эшборн был настолько страстным наездником, что для всех заинтересованных офицеров Генерального командования и своего штаба ежедневно проводил занятия в офицерской конной школе. Впереди гарцевал его начальник штаба полковник фон Рундштедт, затем начальник оперативного отдела и начальник отдела материально-технического снабжения штаба, и последним был я, как самый младший. Для коней полагались переносные ясли, а нам – по большому стакану коньяка. Рундштедт поджидал меня перед препятствием, подогнув шенкеля, командовал и поправлял. Затем выпивал за наше здоровье. Прошло несколько дней, прежде чем он снова был с нами. Его привезли на деревенской подводе, его нога была в гипсе. Он расположился рядом с беговой дорожкой, лошади были распряжены. Обучение конной езде продолжилось. Осенние охоты, которые устраивал фон Эшборн в горной местности в окрестностях Касселя и в долине Фульды, были подлинной отрадой. Даже подполковник Майер принимал участие в конной охоте, прочих престарелых офицеров Генерального командования редко можно было увидеть верхом. Затем снова наступало краткое время работы, прерываемой в плохую погоду продолжительными беседами. Я изучал недавно вышедшую книгу «Сражение на Марне, 1914 год», автором которой был генерал фон Куль, и «Воспоминания о войне» Людендорфа и не нашел в обеих ничего о проблеме военной связи. Меня потрясли книги Эрнста Юнгера «В стальных грозах» и «Борьба как внутреннее переживание», которые возвышались до поэтики в описании душевного состояния храбрых молодых офицеров.

Фон Майер был одним из опытнейших и успешных практиков нашего рода войск. В свою бытность командиром армейских частей связи в 4-й армии он был награжден Гогенцоллернами орденом Саксен-Эрнестинского дома. Он рассказывал мне о зарождении телеграфных подразделений. Перед началом войны он был адъютантом генерального инспектора королевских прусских войск связи. Напрасны были его попытки разузнать в условиях развертывания и сосредоточения войск тактические соображения Генерального штаба и побудить его учитывать при постановке оперативных целей вопросы обучения связистов и снабжение их приборами связи. Его потряс отказ наладить систему связи в сражении на Марне в 1914 г.

Теперь приходилось все начинать сначала с имевшимися в нашем распоряжении ограниченными средствами и малыми силами. Фон Майер подготовил командно-штабное учение, в котором должны были принять участие 5-й (Вюртембергский) и 7-й (Баварский) батальоны связи на местности к югу от Ульма. Мы сравнили с нашими задачами, обогащенными опытом минувшей войны, цели, поставленные во время последних маневров телеграфных частей перед войной. Мы рассмотрели, какие системы связи существовали в войсках, и постарались принять попутно во внимание их тактику и техническую часть. Что касается положения противника и передней линии, оценки действий и твердого командования частями, то таким большим учениям не хватало практики. Тем не менее они прошли без достойных упоминания разногласий, если принять во внимание различные точки зрения двух вспыльчивых командиров – майоров Мартини и Шуберта.

Учения были причиной того, что мой свадебный отпуск в июне 1922 г. был сокращен на одну неделю. Отпуск на Андреасберг в Ганноверш-Мюндене в месте слияния рек Фульда и Верра был заветной мечтой. В последующие месяцы чины и награды отошли на задний план, и после службы я отправлялся на прогулку в замковый парк Вильхельмсхёе и буковые леса. Из окон нашего небольшого жилища была видна вдалеке долина Фульды, по вечерам – море огней в лежащем ниже городе.

Городской парламент Касселя под управлением обер-бургомистра Шейдемана не мог предложить ничего достойного, как и состоявшиеся ранее политические собрания. Отдавалось предпочтение симфоническим концертам в Штадтхалле. Мы слушали лекции о «закате Запада» Шпенглера, который волновал тогда умы.

Тяжелым было известие об оккупации Рурской области французами, которое показало, насколько мы бессильны и какой сильный противник нам противостоит. Будучи дежурным офицером, я должен был регистрировать сообщения 4-го военного округа и передавать их дальше по линии. Согласно Версальскому договору, в демилитаризованной зоне, протягивавшейся на 50 км к востоку от Рейна, не должно было быть ни одного немецкого солдата.

Служба свела меня со штаб-офицером батальона связи в 3-й кавалерийской дивизии капитаном Бернаи. Это была одна из самых необычных личностей нашего рода войск. В годы своей военной юности он служил в колониальных частях немецкой Юго-Западной Африки. Бернаи рассказал об атаке на плато Ватерберг, во время которого впервые в военной истории в бою были применены четыре различных средства связи: телеграф, телефон, радио и гелиограф. Он был бескомпромиссным, инициативным одиночкой. В написанной им брошюре «Основные средства связи» он подчеркивал необходимость постоянной телефонной связи высшего командования с передовой. Бернаи во время войны успешно занимался этой задачей в своей дивизии. Теперь он продумал и обосновал свои требования и дал конкретные предложения по их выполнению. Бернаи не учел одного – полевой кабель пригоден только для ближней связи, но не может обслуживать дальнюю связь. Во время командно-штабных учений шесть взводов связи кавалерийского полка обозначили свое местоположение голубым, красным, зеленым и желтым цветом, а несчастные кавалеристы на вьючных лошадях тянули бесконечный основной кабель. Их главной задачей в учениях было постоянно «подтягивать» полевой кабель к передовым саперным частям. Когда же Бернаи построил на одиноко возвышавшемся холме телефонную станцию, военное руководство не захотело ей пользоваться. Его намерения не осуществились.

Несмотря на это, Бернаи был прав, когда говорил о необходимости постоянной связи между штабами и нижестоящими инстанциями, между сражающимся фронтом и тылом. Многие его идеи, тогда высмеянные, были позднее осуществлены. Бернаи выпустил вторую брошюру. Он высказывался в пользу стратегического планирования, когда провода будут делаться из прочного материала, обеспечивающего лучшую слышимость. Бернаи смотрел далеко в будущее, но практически его идеи при нем не могли быть реализованы.

По своим служебным делам я часто сталкивался с инспектором частей связи полковником Ветцелем. В это время еще только начинавшегося возрождения армии каждый разговор с ним давал повод для размышлений и новых инициатив. Он входил в группу видных инспекторов, которых собрал генерал Сект. Это были: Блейдорн, инспектор артиллерии, фон Посек, инспектор кавалерии. Ветцель был долгое время начальником оперативного отдела Генерального штаба под командованием Людендорфа. Единственный путь для старых телеграфистов совершенствоваться в своей специальности – служба в армии – был закрыт. Нам повезло: теперь установились равноправные отношения между родами войск, мы стали представлять собой постоянную составную часть дивизии, а не анонимные мобилизационные части, как в 1914 г. Ветцель впервые понял, как налаживать связи с командованием. Его личность гарантировала нам надежный статут у дивизионного командования.

Марка продолжала обесцениваться. Железная дорога не поспевала за ценами, и время от времени билеты дешевели. Я использовал каждый день отпуска, чтобы съездить вместе с молодой женой в Бремен, Регенсбург, на море или в горы.

Весной 1923 г. вышел срок службы моего служебного коня, и он был передан в мою собственность. Я нашел покупателя, готового заплатить за него 23 тысячи марок. На эту сумму можно было приобрести пианино. Но продавец пианино не сдержал своего слова, данного накануне, и потребовал две тысячи марок сверху. Тогда я даже и не подумал заявить о спекулянте в полицию. Покупка обошлась мне дороже на один фунт масла.

Зимой я готовился к экзаменам в нашем военном округе. Мне предстояло их сдавать при 5-м военном округе в Штутгарте. Вслед за двухнедельной тренировочной конной поездкой по Вюртембергу под командованием майора Муффа, в отсутствие начальника штаба полковника фон Бломберга, состоялся вторичный отбор. 1 октября 1923 г. мы, шесть человек, прибыли в Штутгарт, Ольгаштрассе, 6, для продолжения обучения на офицера штаба. Мы представляли почти все рода войск: Альмендингер, Друм, Хайм, Байсвенгер, Швабедиссен и я. Нам требовалось какое-то время, прежде чем мы, практики, найдем необходимые точки соприкосновения с нашими преподавателями, теоретиками, которых мы воспринимали с недоверием. В наибольшей степени мы отстранялись от них, когда они заводили разговор о демократии и своих соотечественниках в Рудных горах. Об этом говорил выдающийся преподаватель тактики и эстет Муфф и в еще большей степени майор Гейер. Первый служил во время войны в железнодорожном отделе Генерального штаба и с наибольшей похвалой отзывался о своем тогдашнем начальнике генерале Тренере. Гейер всю войну был в помощниках у Людендорфа, который называл его «молодым офицером Генерального штаба тончайшего ума». Его циничным критическим замечаниям не хватало человеческой теплоты, подобным образом он относился и ко всему окружающему.

Только что начавшееся обучение было прервано путчем Гитлера в Мюнхене[18]. 9 ноября 1923 г. командующий генерал Рейнхардт собрал свой штаб и говорил о Мюнхене и баварцах. В авангарде они проявляют исключительные атакующие качества, в целом – надежные солдаты, но для командования они не подходят. Затем Муфф обратился к нам и задал вопрос, могло ли произойти нечто подобное в Штутгарте. Он попросил нас выйти на улицу в штатском, чтобы услышать, что говорят люди, и потом рассказать об этом. Событие не произвело никакого впечатления на рассудительных швабов. Под вечер наше жилище посетил лакей в ливрее и пригласил меня к командующему. Рейнхардт был крайне любезен и спросил, какое впечатление на меня произвела его утренняя речь. У меня не было оснований отягощать его открытое мнение моими представлениями, характерными для баварца. Довольный, он отпустил меня.

Связь с Мюнхеном я потерял с начала 1922 г. Мне, собственно, написали в Кассель из командования военного округа, что при принятии присяги мне не следовало упоминать о моих «обязательствах перед баварским правительством». Несмотря на это, я продолжал считать себя частью баварского контингента. Несколько дней спустя я стал свидетелем, как генерал Рейнхардт комментировал мюнхенский мятеж собравшимся вокруг него фенрихам его дивизии, которые вернулись из Баварии после того, как их мюнхенская военная школа была распущена. Он мог себе это позволить. Генералу, последнему военному министру Пруссии, мы рассказывали о наших попытках добиться взаимопонимания с унтер-офицерами и личным составом, что было очень важно для нас, молодых офицеров. Рейнхардт считал ошибкой наши сборы оружия, державшиеся в тайне от контрольной комиссии союзных держав. До того как это оружие потребуется, появится новое и лучшее. Со временем мы начинали все больше ценить этого великого солдата. Первый раз он посетил наш урок французского языка. Наши результаты были ужасны. Он позволил нашему гражданскому учителю уйти и только после этого сделал пару замечаний о важности изучения иностранных языков и продемонстрировал свое прекрасное знание французского языка. 27 января 1924 г. мы были у него в гостях вместе с учителями и нашими дамами. Его первый тост был за человека, чей 65-й день рождения мы праздновали в этот день, – кайзера Вильгельма II.

Капитан Шпанг пробудил в нас глубокий интерес к военной истории. Он широкими мазками живописал перед нами картины разных походов и битв – Фридриха II Великого в XVIII в., с Наполеоном в начале XIX в., войн 1866 г.[19] и 1870 – 1871 гг.[20], вплоть до мировой войны. С помощью схем он показывал, как полководец принимал то или иное решение. Капитан Шперрле беспрерывно рассказывал об авиационных эскадрильях и авиационных дивизиях. Артиллерийский офицер штаба всю зиму рассказывал о снарядных трубках и содержимом снаряда. Самыми скучными были уроки штабного офицера из подразделений войск связи. Он ограничивался только тем, чтобы объяснить разницу между демпферированной и недемпферированной рацией. Как должен будущий офицер штаба обращаться с этой техникой и устанавливать связь, не было сказано ни слова. Советник посольства сравнил конституции Бисмарка и Веймарскую. Этого было явно недостаточно, в его лекциях не упоминалось международное право, конвенция 1-й Гаагской конференции о законах и обычаях сухопутной войны, Женевская конвенция.

Осень 1923 г. была омрачена инфляцией. Марка страшно обесценилась. Заработок в миллионы и миллиарды новых банкнотов нужно было сразу тратить на хлеб, масло, бытовые предметы домашнего обихода, прежде чем и эти деньги потеряют в цене. Рентная марка представляла собой купюру в виде единицы с 12 нолями. Крайне скромным было жалованье в 180 новых марок женатого обер-лейтенанта с 10-летним стажем. Хотя ужин в Касселе состоял в основном из жареного картофеля и хлеба с маргарином, это не могло поколебать наше жизнелюбие и нашу надежду на лучшие времена. Зато, по крайней мере, весной расцвел Ремшталь[21]. Клецки по-швабски и другие швабские изысканные блюда пополнили наше бременско-баварское меню. Вместе с нашими учителями мы отправились в двухнедельную конную поездку по весеннему Вюртембергу. Сады в цвету были невыразимо прекрасны. Крестьяне подносили кувшины сидра сначала коноводам, а потом нам, чтобы утолить жажду; обстановка была непринужденной. Когда мы наконец-то вечером располагались на ночлег в чистых комнатах, наступало время «ужина». Это значило, что наши пустые желудки принимали одну или две «четверти» вина. Затем, как правило, нам предлагали аппетитное жаркое из телятины с клецками.

Летом 1924 г. я был командирован на семь недель в 5-й артиллерийский полк на учебный плац Мюнзинген. Сначала я обучался в конной батарее капитана фон Берга, потом – в моторизованной батарее капитана Хаазе. Последний прилагал большие усилия, чтобы мы поняли, от каких факторов зависел выход на позицию и ведение огня и поддержка пехоты. Несколько недель я провел на светометрической, топографической и звукометрической батареях разведки. Не вдаваясь в подробности, я уяснил для себя их назначение. Затем прошли батальонные и полковые учения пехоты. Мы получили почетное задание доукомплектовать двумя орудиями сопровождения тяжелую артиллерию батальона. И в завершение прошли дивизионные учения на равнинной местности, которые продолжались днем и ночью без перерыва, как в условиях войны, под командованием генерала Рейнхардта. Я отвечал за подвоз боеприпасов на батарее Берга и отдавал приказы на огневой позиции. Расчеты на дальность стрельбы были не всегда верны, но возможности для проверяющих оценить результат никак не представлялось. Каждый раз, как только они собирались это сделать, двух холостых залпов было достаточно, чтобы их лошади тут же скакали прочь. Одного или двух часов сна на охапке соломы в перерывах между стрельбами вполне хватало.

Первый год на занятиях мы учились командовать усиленным пехотным полком, второй год – дивизией. Теперь нас ждал так называемый год практической подготовки в частях. Командир 5-го батальона связи в Канштатте[22] майор Тон по-дружески предложил мне помочь получить назначение к нему. Но я с молодой женой хотел оказаться в привычной обстановке в Мюнхене. Это должно было мне помочь на новом месте службы.

Новый командир на Лазаретштрассе майор Прюгель заявил, что теперь мне дается замечательный шанс выкинуть из головы все напрасные мечтания о службе в штабе. До того, как приступить к строевой службе, я был командирован на две недели на Мюнхенскую скотобойню. Здесь полковой ветеринар пехотных частей вел для обер-лейтенантов курс санитарного осмотра мяса. Начальство исходило из предположения, что в будущей войне из-за нехватки ветеринарных врачей войсковые офицеры будут вынуждены сами при забое выявлять вредные для солдатского питания части туши и их вырезать. В просторном помещении мы наблюдали за забоем бессловесных животных, совали свои носы в их туберкулезные легкие, рассматривали больные лимфатические железы. Мы увидели массовый забой свиней, сидели перед прозекторами и искали трихин. Особое впечатление оставил цех по переработке требухи. Нам было тяжело присутствовать при забое лошадей. Было поучительно познакомиться с работой мясника, хотя бы нам и не пришлось в будущем заниматься этим ремеслом.

В чине старшего ротного офицера я поступил во 2-ю роту под командованием капитана Лёвенека. Он был необычайно усерден по службе, но настроен холодно по отношению к солдатам. В прошлом он был рабочим на железной дороге, пилотом дирижабля, шофером, но имел еще и небольшой опыт в службе связи. Этот свой пробел он пытался компенсировать муштрой. Мне была отдана под начало ротная конюшня. Возчики были люди старые и крепкие, которые, можно сказать, не подходили для службы связистами, но были отличные кавалеристы. Мы теперь имели собственное ремонтное депо. Я отдал приказ молодым ремонтирам первого года службы, призванным на 5 лет, являться ко мне утром к 6 часам. Старых ремонтиров обучал полковник кавалерии Людвиг, он также вел занятия в офицерской кавалерийской школе с 11 до 12 часов. У меня между тем было еще конное отделение унтер-офицеров роты. Для строевой подготовки ездовых оставалось только 6 – 8 человек, это были фуражиры и подсобные рабочие. На пятом или шестом году обучения для них это было нелегким делом. День начинался с объезда вокруг казарменного двора. Командир, сидя на мощном белом жеребце, пускал его шагом, рядом шел конюх, который докладывал о происшествиях во время ночного дежурства. Затем выезжал конный корпус трубачей с литаврами. Завершал утренний смотр командир дивизии – генерал артиллерии барон Кресс фон Крессенштейн. Он внимательно осматривал каждое конное подразделение, но мы были всегда на высоте, и о нас отзывались как о лучшей части дивизии. Однажды на беговой дорожке моя лошадь взбрыкнула и ударила меня копытом по бедру, так что я рухнул как подкошенный. Посочувствовавший мне штабной врач прописал для лечения огромной опухоли на месте кровоизлияния «природный массаж» – то есть прогулки пешком, а поскольку я хромал, то мне предписывалось совершать их в штатском.

Один переведенный к нам из Северной Германии офицер нанес обычный визит командиру. На следующее утро на собрании офицеров майор ясно дал понять, что подобное проявление вежливости недопустимо. Как-то раз женатые старшие офицеры и обер-лейтенанты сошлись вместе в городе за кружкой пива. На следующее утро нам сделали замечание, что старший офицерский состав не может встречаться с младшими офицерами в отсутствие начальства. И это не обсуждается. Долгое время продолжалась холодная война между командиром 1-й роты капитаном Русвурмом и командиром. Капитан был коренной баварец, но как солдат сформировался вне Баварии. Теперь командир смотрел на него как на пруссака и плохо относился к нему. Мы же поладили с ним очень быстро, тем более наши жены, когда обе родили почти в одно и то же время по девочке. Мы, мужчины, забывали о неприятностях по службе, становясь на лыжи в конце недели. Арендованная на всю зиму 1-й ротой усадьба в горах во Фрасдорф-Хоэнашау использовалась для военной подготовки. Каждый приходивший тренироваться приносил свой паек. Заготавливали и кололи дрова сообща. По вечерам, прежде чем заснуть на жесткой постели под шерстяным одеялом, пели родные песни. Каждое воскресенье находились добровольцы, старавшиеся не упустить возможности поупражняться на свежем воздухе на заснеженных склонах.

Я так пристрастился к военной истории, что выписанную зимой из министерства рейхсвера книгу «Средства связи в военной кампании на Марне в 1914 г.» проработал внимательнейшим образом. Архив министерства выслал мне журналы боевых действий корпусных и армейских подразделений телефонной связи, которые, к сожалению, велись отрывочно. Через переписку различных составителей я попытался заполнить существовавшие пробелы и согласовать между собой схемы, отражавшие ход оперативных действий, в первых томах архивных работ. Это был очень кропотливый труд, заполнявший на протяжении многих месяцев мои свободные вечера.

От попытки прослушать курс лекций по истории пришлось снова отказаться. Доцент, бывший офицер Генерального штаба, так и не смог продолжить рассказ дальше предыстории Шлезвиг-Гольштейнского конфликта 1864 г.[23] Занятия чешским языком с доцентом из Праги продолжались несколько дольше.

В июне проходили горные тренировки, их устраивали обычно каждый год совместно с батальоном горных егерей, подразделением горной артиллерии Ландсберга, саперами и двумя нашими взводами. Это были самые замечательные тренировки года. Отвлекшись от посторонней обыденной суеты, весной в окрестностях горных курортов Шлирзе, Тегернзе, Партенкирхен, Оберсдорф и других подобных мест мы прокладывали линии связи для командования и патрулей; оборудовали позиции радиостанциями и средствами светосигнальной связи. Начальство, подобно нам, должно было пешком подниматься в горы. Они шли на это добровольно, как будто им предстояло передвигаться на лошадях или автомобилях. Берлин неодобрительно смотрел на все это и не собирался выделять средства на развитие горных войск. Наш быт и наши настроения были для берлинских инспекторов непривычными. Во время совместных парадов наши тяжелые горные ботинки и кожаные наколенники контрастировали с их обычными суконными брюками и сапогами с двухшовным голенищем. В центре внимания был командир батальона в Кемптене майор Дитль. Он был сверхтребователен к себе и своим солдатам в горах и зимой и летом. Мы гордились тем, что четыре недели в году проводили вместе с ним и во время каждой напряженной тренировки покоряли несколько вершин.

Командование рассматривало автомобильный транспорт только как средство роскоши. Большинство офицеров в 1925 г. не имело никаких водительских прав. При этом в войска все больше поставлялось транспортных средств, чья мощность на много превышала мощность конной тяги. Во время тактических занятий на местности все офицеры были конными. Во главе выросших вдвое или даже втрое моторизованных телефонных частей и подразделений радиосвязи был технический инспектор Шлафхойзер. Спустя год после службы в роте я получил водительские права. Мне подчинялся автомобильный взвод, который объединял всех шоферов и моторизованные части штаба и роты. Теперь мне не нужно было смотреть сквозь пальцы на каждую поездку. Большая часть времени уходила на то, чтобы какую-то деталь смазать маслом, вычистить или покрасить или поставить автомобиль на просмотровую яму для проверки.

Каждые два года проходили аттестации. Надо было «уведомить» аттестуемого об имевшихся недостатках. Командир указал мне на один сомнительный момент в моем поведении – я часто оспаривал мнение начальства. Присутствовавший при этом дивизионный командир барон фон Кресс заметил, что иногда это были похвальные ошибки. Критика должна была принудить слабых командиров раскрыть карты и допустившим ошибку дать возможность исправиться.

Летом 1925 г. состоялась учебная поездка в Падерборн со всеми штабными офицерами последних лет из всех военных округов. Из наших шести офицеров был вызван в Берлин на заключительный 3-й учебный курс только Алльмендингер. Мой письменный труд был снова отклонен, чем я был разочарован. Начальник инспекторов войск связи вызвал меня в Берлин; он сообщил мне, что моя оперативная оценка действий войсковых служб не соответствует действительности. Но вот представленная информация настолько ценна, что в несколько иной форме он мог бы ее сам охотно переработать. Оригинал моей работы мне так и не отдали. Я опубликовал ее затем в черновом варианте без гонорара в нескольких номерах «Ф-Флагге», журнале войск связи, редакторами в котором были майор Плегер и капитан Бойттель. В течение года они опубликовали много небольших статей о случаях, в которых средства связи сыграли особую роль в «Ф-Флагге», «Милитер-Вохенблатт» и «Дойчен Вер».

Мои статьи касались организации связи в сражении при Танненберге[24] и радиограммах Самсонова, и в Мазурском поозерье, отсутствии связи в 1-й кавалерийской дивизии во время сражения под Гумбинненом[25]. После окончания дивизионных учений в Графенвёре Главнокомандующий 2-й группировки генерал Рейнхардт устроил прощальный вечер для офицерского корпуса 7-й дивизии перед выходом в отставку. Мы так сроднились с ним, обладавшим столь обширными познаниями и отзывчивым сердцем, что у многих храбрых солдат текли по щекам слезы. Сам железный командир дивизии барон фон Кресс произнес несколько благодарных слов. После отбоя, когда отзвучала вечерняя зоря, мы отправились в казино. Генерал Рейнхардт сидел между двумя высокопоставленными русскими офицерами, которые приняли участие в учениях. Затем он встал за столом и начал говорить нам, молодым офицерам, о той прекрасной профессии, которую он выбрал. Он напугал русских, когда осушив в последний раз стакан за наше здоровье, бросил его в стену.

Во время отпуска в 1926 г. в Швейцарии у меня появилось впечатление, что граждане Швейцарской Конфедерации, считавшиеся истинными демократами и бдительными защитниками Отечества, по нашим понятиям были такими же ярко выраженными милитаристами, что и мы. Все их мысли и дела вращались вокруг одного – выполнения нормативов по стрельбе и проходивших каждый год учений. К тому же эти незаметнейшие гражданские обращались друг к другу «господин капитан» и «господин майор». В то время как наши казарменные дворы были пусты, Люцерн был полон новобранцев, которые в любую минуту были готовы к строевой подготовке. Взволнованный, я смотрел на скульптуру «Умирающий лев» Торвальдсена, посвященную памяти швейцарских гвардейцев при штурме дворца Тюильри, видел я и Чертов мост близ Сен-Готарда, рядом был вырублен в скале православный крест в воспоминание о павших в 1799 г. солдатах Суворова[26].

Начальник командования сухопутными войсками генерал фон Сект провел в январе 1926 г. в Силезии первые учения для командиров и связистов. Это были большие маневры без привлечения боевых подразделений, в которых приняли участие все подразделения связи дивизии и высших штабов германской сухопутной армии. Наши полевые кабели и телефонные линии были проложены на большом пространстве, но слишком ограниченном для установления оперативных связей – без твердых границ и базы для постоянной сети связи – кабельной и открытой проводной.

У нас появились первые моторизованные радиостанции. Автобусы были слишком большими и слишком тяжелыми, моторы их – слишком слабыми, так что автобусы застревали в песке и были менее маневренны, чем конные штабы. Возможно, именно тогда Сект начал сомневаться в возможности надежного управления большими массами войск. В замке Зоммерфельд нас ожидал радушный прием.

На маневры 5-й и 7-й дивизий к югу от Вюрцбурга прибыл генерал-фельдмаршал фон Гинденбург. Отчетливо был слышен его низкий, грудной голос, когда в ответ на критику он делал умные замечания.

В октябре я пробыл три недели в Праге, чтобы совершенствовать свои познания в языке. Я вновь наслаждался видами прекраснейшего города Европы, где оставалось так мало немцев. Здесь, казалось, их язык исчез, на нем разговаривали только в «Немецком доме». Если к кому-либо обращались на чешском и ему было трудно ответить и он отвечал на немецком: «Я не понимаю по-чешски», ему в ответ говорили: «Я немец, но нам, всем 28 тысячам пражских немцев, не следует больше пользоваться родным языком». Немецкому театру недоставало немецкой музыки и немецких пьес. В чешском Национальном театре ставили прежде всего Сметану и Дворжака.

Я жил в чистой чешской гостинице и в течение трех недель не произнес ни слова по-немецки. Словарный запас, приобретенный в Мюнхене, позволял мне заказать пиво, богемские клецки и другие деликатесы или задать вопрос на улице. Но понять ответ, произнесенный быстро и с множеством согласных во фразе, было невозможно. Конечно, мне было интересно взглянуть на чешских солдат. Как и в Швейцарии, казармы не пустовали. С завистью я осматривал на Градчанах новенькие моторизованные зенитные пушки, которые нам, к сожалению, было запрещено иметь. Перед дворцовой резиденцией президента Масарика стоял почетный караул в форме чешских союзов добровольцев. Традиция должна была быть воссоздана всеми имевшимися средствами. Иллюстрированный журнал помещал на своих страницах множество сентиментальных, не имевших с подлинной историей ничего общего картинок, изображавших «Чешского Гонзу», этакого чешского Ганса, в глуши Сибири[27]. В одно воскресенье вся широкая торговая площадь с чудесным ренессансным зданием ратуши заполнилась солдатами. На возвышении-трибуне стояли в пестрой форме французы вместе с инструктором генералом Миттельхаузером, югославы и румыны. Контейнер с землей из Добруджи, с полей Вердена и Италии, пропитанных и чешской кровью, был замурован в стену старого немецкого здания. Множество из тех офицеров, что прошли парадным строем под музыку немецких и австрийских военных маршей, сражались, возможно, на противоположной стороне фронта.

Достойная сожаления новость из Берлина застала меня в Праге. Командующий сухопутными войсками генерал-полковник фон Сект был отправлен в отставку, потому что ему было известно, что сын немецкого кронпринца принял участие в маневрах. Сект пользовался среди нас безусловным уважением за простое солдатское поведение, за его труды в деле нашего воспитания. Мы были благодарны ему, что он научил нас нейтрально относиться к внутриполитическим конфликтам.

1 декабря 1926 г. после восьми с половиной лет службы обер-лейтенантом и 13 лет службы в армии, я стал капитаном. Вакантного места командира роты не было, так что я и дальше продолжал командовать автомобильным взводом. После сдачи экзамена на вождение образовалась очередь офицеров на получение водительских прав. Передвижение на автомобиле в городе стоило огромных нервов, и это при скорости 30 км в час. Более приятное чувство пробуждали поездки в горы. Зимой в Мисбахе, когда выпадало много снега, мы предпринимали попытки повысить проходимость наших стандартных автомобилей. Ставить машины на полозья мы начали еще раньше. Я попытался также заимствовать опыт зимних учений в Обераммергау и Гармише, проводившихся Управлением вооружений сухопутных войск. Командиру доставляло большое удовольствие наблюдать за тем, как гостей в страшный холод сажали на заднее сиденье мотоцикла, поставленного на лыжи, и везли, раскачивая, как на качелях.

Новый командующий сухопутными войсками генерал Хейе приветствовал на нашем казарменном дворе большой гарнизон Мюнхена. Мы стояли в строю на протяжении нескольких часов, пока он передвигался с редкой ловкостью в своих особых сапогах, обращаясь с краткой речью к каждой роте. О том, как пользовались его деланой любезностью, ходило много анекдотов. Он упразднил инспекторов, отведя им второстепенную роль. В дальнейшем инспекторами в войсках связи были генералы из Генерального штаба других родов войск. Это были бравые офицеры, которые не представляли никакого вреда, но не понимали, как дальше развивать наше дело по мере совершенствования техники.

Весной 1927 г. я был командирован в Берлин на три месяца на курсы по подготовке автомобильных специалистов. Приходилось заниматься расчетами и экспертизами, но была и практическая работа. Мы разбирали моторы и снова их собирали, мы посещали берлинские заводы, где нас встречали не всегда приветливо. По очереди мы управляли большими автобусами вместе с другими курсантами.

Улицы Берлина были снова ухожены. Я наслаждался театром, музыкой и прогулками по Унтер-ден-Линден и Курфюрстендамм. В Берлине меня посетил шведский капитан Таге Карлсверд. На основании немецких данных, в том числе и моих статей в журнале, он издал книгу о средствах связи в битве на Марне в 1914 г. Теперь он искал в рейхсархиве и других местах подобный материал о Восточном фронте. Он пригласил меня приехать в Швецию.

В северо-западном предместье Берлина Глиникке вместе с небольшой группой зрителей я наблюдал за траурной процессией, сопровождавшей тело погибшего во время конных состязаний принца Сигизмунда из династии Гогенцоллернов от его виллы до места погребения в замковой капелле. Дорога была пустынна и шла через весенний лес. Как в старые времена, за гробом впереди вдовы и детей шел любимый конь усопшего. Случайно я оказался и на подобном траурном мероприятии; хоронили генерала Гофмана, бывшего начальника штаба на Восточном фронте, сменившего Людендорфа, у которого он был начальником оперативного отдела штаба. Гофман написал одну ценную, но язвительную книгу «Война упущенных возможностей», в которой говорил о половинчатости многих усилий. Теперь можно было только сожалеть о преждевременной смерти известного деятеля. Он заслужил почетное погребение на Кладбище инвалидов среди прусских солдат. В раздумье я читал надгробные надписи на могилах великих людей, среди них барона Манфреда фон Рихтгофена, рядом с которым я стоял когда-то.

В Моабите, где находилась наша школа и жил я, не все было гладко за блестящим фасадом. Жильцы были сама вежливость. Однако в воскресенье тон задавали коммунисты. Я видел, как маршируют тысячи людей одетых в форму Рот Фронта. Впереди шагали в ногу горнисты, синхронно делая рукой отмашку и четко держа строй. Командиры взводов и групп служили раньше, вероятно, в прусской гвардии. Это было впечатляющее зрелище, говорившее о том, что в жизни государства появился новый фактор силы. В завершение курсов нам устроили учебную поездку в Нюрнберг. В городках Зульцбах и Максхютте, где мы когда-то выступили против коммунистов, коллективы предприятий после семи прошедших лет стали с большей симпатией относиться к военным. Мы услышали от горного инженера Вагнера, что в массах господствуют национал-социалистические взгляды. После того как я сдал экзамен по теории и получил свидетельство специалиста по военным автомобилям, я должен был пройти обучение с шестью солдатами, чтобы получить водительские права шофера грузовика.

Отпуск вместе с женой и дочкой на острове Боркум на Северном море прервал неожиданный вызов из Мюнхена. Я стал адъютантом в батальоне. Мне пришлось включиться в дневной ритм работы командира. После утренней поездки верхом и работы в канцелярии в полдень он отправлялся в офицерскую столовую, где администратором был его бывший старший вахмистр Тишнер вместе с женой. Он проводил каждый день с крайним педантизмом и не выказывал никаких чувств, рассматривая мелкие дисциплинарные вопросы, жалобы, взыскания. Его уровень технической подготовки сводился к знанию полевых кабелей, телефонной и светосигнальной связи в примитивных, не меняющихся границах, дивизионного опыта. Перед каждым большим учением он обращался к своему знакомому в штабе и просил его заранее так расположить его батальон, чтобы у начальства не могло возникнуть никаких претензий с точки зрения тактики. Он старательно избегал давать какие-либо самостоятельные поручения нам, молодым офицерам, совершенствовать нашу военную и моральную подготовку. Его карьера окончилась 31 января 1928 г. производством в подполковники. Незадолго до этого он оказался в лазарете, избежав необходимости обратиться с прощальным словом к подчиненным. Ни одному из офицеров он не пожал руки, за моим исключением: я явился к нему, лежавшему в постели, чтобы доложить о своем отбытии. Слишком тесные отношения между отдельными офицерами превратили их в плохих мелких чиновников.

Отряд трубачей находился в непосредственном подчинении адъютанта, и обращение с ним требовало дипломатического такта. Тяжелее всего приходилось иметь дело с дирижером Братуном, который ежедневно поглощал немереное количество пива; он был человек гражданский, но хороший музыкант. У него и его подчиненных было одно важное поручение: зарабатывать деньги, военная форма была средством для этого. Они выступали на концертах, билеты на которые раскупали заранее, в погребке «Лёвенбройкеллер» и других местах. Все они были плохими солдатами. Но они были визитной карточкой батальона, поэтому музыканты старались иметь военный вид и чтобы лошади выглядели ухоженными. Для обоснования необходимости расходов на капеллу музыкантов учили на санитаров и светосигнальщиков. Из этого ничего не вышло. Но важнее всего было то, что капелла являлась чудесным средством прививать в части корпоративный дух и способствовала тому, чтобы население с большим пониманием и интересом относилось к солдатам, которых оно редко видело, но платило за них налоги.

Новому командиру удалось выдержать среднюю линию, не уклонившись ни влево, ни вправо. Он сумел получить большое преимущество тем, что предоставил нам, командиру 1-й роты и моему другу Рейну и мне – командиру 2-й, полную свободу для самообразования и в наших служебных делах. Батальон от этого не пострадал. Наконец, после почти 14 лет службы, я обрел свою гавань. Начиная с того времени, когда я был командиром взвода, я знал каждого человека. Состав менялся каждый год: уходили солдаты, отслужившие 12 лет. На их место приходило большое количество новобранцев, которых тщательно отбирали после экзаменов. Участвовали в этом и врачи-психологи. Отказов почти не было. Мы также отдавали себе отчет в том, что в условиях безработицы многие мужчины хотели получить документ, дающий права для гражданских лиц на социальное обеспечение, который мог помочь при устройстве чиновником на какой-либо даже незначительный государственный пост, конечно, если кандидат проявит достаточные усилия и сдаст соответствующий экзамен. После 4 месяцев обучения на пехотинца в учебном батальоне пехоты новобранцы поступали в роту. В течение первых лет службы в наемной армии каждый верил в то, что за 12 долгих лет он сумеет стать квалифицированным связистом. Но человеческих способностей на это явно недоставало. Один больше подходил для этой специальности, другой проявлял способности в чем-то другом. Готовность роты гарантировали 80 ефрейторов. Это были наемные солдаты на 6 – 12-м году службы, в профессиональных качествах которых сомневаться не приходилось. Старший вахмистр Колер, позднее Ктон и другие вахмистры и унтер-офицеры поступали здраво, внешне незаметно, но эффективно командовали своими частями и учебными подразделениями.

Роты были теперь частично моторизованными. Каждая рота имела около сотни кавалерийских и ездовых лошадей, 14 лошаков или пони, используемых в качестве тягловой силы в горной местности, и 20 автомобилей. Среди них были две легковые машины – «Хорьх» и «Ауди», мотоциклы, грузовики и автобусы. Не принимая во внимание меняющуюся форму исполнения служебных обязанностей, к ним относились строевая служба и стрельбы, к технической службе каждой роты связи – строительство телефонных линий, сооружение радиостанций и радиосвязь, сооружение светосигнальных устройств и светосигнальная связь, отдел кодировки, обслуживание двигателей и горная служба. Только почтовые голуби были исключены как технически устаревший вид связи. Такая многосторонность была излишне сложна, и при немногих исполнителях – нерентабельна. Она не могла привести к высокой эффективности. После двух лет моего командования такой ротой связи в ней произошли изменения: при перемене персонала были образованы 1-я телефонная рота и 2-я рота радиосвязи.

Техническое обучение, которое проводилось зимой, завершилось тренировочным обучением телефонной и радиосвязи в марте, длившимся без перерыва 10 дней. Базой для этого служили лыжные хижины рот и гостевые дома. Началась подготовка к высокогорным учениям. Автомобили были поставлены в гараж, а водители стали погонщиками. Лошаки весь остаток года отдавали свой овес ротным лошадям, питались только мелкой соломенной сечкой, и их запрягали в повозки с фуражом. Недель за шесть до учений их переводили на питание овсом, с каждым днем увеличивая рацион.

Во время маршевых учений у них по бокам слева и справа висело по тюку прессованной соломы, которые можно было легко сбросить, ничего не разбив. Когда лошаки вновь отправлялись в путь медленным шагом, солому заменяли корзинами и ящиками с приборами связи. Во время первых учений в горах было много падений в пропасть. Некоторые животные были слишком большими, пугались на узкой тропе и вместе с грузом срывались. Лошади ломали при падении вытянутые ноги, лошаки вцеплялись в лошадей и вместе благополучно скатывались вниз. В горах мы начинали с тренировочных маршей, чтобы люди освоились с подъемами и спусками, и только потом вместе с другими частями приступали к учениям по установке связи. Едва ли бы нашелся в роте в этом живописнейшем окружении хоть один человек, который не отдавал бы всего себя своему делу. Никогда не забудется марш на восходе солнца в Обераммергау под многоголосую песню «Кто хочет в радости идти, иди навстречу солнцу» или ночной бивак моей роты на высотах Блауэн-Берге за Кройтом. Однажды командир дивизии генерал фон Лееб посетил роту в горах под Оберстдорфом. Мы продемонстрировали ему работу на марше первых переносных раций «Ахемо». Закончив разговор на одной небольшой вершине, генерал расстегнул свой мундир, взял у сопровождавшего его офицера альпеншток и спустился по склону, у нас на виду, без остановки широкими прыжками, к своему автомобилю, который поджидал его внизу на расстоянии в тысячу метров. Чтобы поддержать у берлинцев интерес к горным частям, позднее стали устраиваться показные учения, к месту проведения которых зрители прибывали на фуникулерах. Для наблюдения за скалолазами на склонах альпийского пика в Кройцеке прибыл генерал Хейе и сопровождавший его военный атташе Гартенштюле. Я также видел японца Осиму, который начал непривычное для него восхождение, но из-за длинных ног своих коллег американцев отказался от этой затеи. Во время подобной тренировки у приюта на Небельгор-не горные егеря в кожаных штанах, сев на зад, скатывались вниз по заснеженным гребням. Спуск на веревках по скальной стене горных стрелков, попавших под камнепад, привлекал меньшее внимание собравшихся, чем хохотавших и кричавших зрительниц, неудачно попытавшихся повторить спуск егерей.

Положение службы связи во время маневров жестко зависело от приказов штабов и их «тактического руководства». Штабы должны были выбирать неизвестные, часто менявшиеся наблюдательные пункты и обеспечивать связь, по которой передавались донесения различного объема, активизировать ее. Один руководитель не мог заботиться обо всем на большом пространстве. Он должен был проверять, нормально ли работает связь, приходят ли своевременно донесения, какому условному тактическому положению они соответствуют. Удовлетворяют ли они всем требованиям вышестоящего командования, было несущественным. То, что можно попытаться назначить для установки и обеспечения связи незанятых унтер-офицеров роты, не укладывалось в их представление о тактике. Но недостаточно было только «установить связь». Учения радистов проходили на большой территории. Для них старательно писались «сценарии». В них указывалось до минуты время переноса наблюдательных пунктов, текст и время передачи каждого сообщения. Все ответственные за разработку тактики при проведении учений получали целые тома этих обязательных установок. Отправленное сообщение необходимо было вовремя направить получателю и затем проверить, правильно ли оно было получено. Для этого командировали офицеров штаба, которых эта работа почтальоном повергала в невыразимую скуку. Понятно, что к таким учениям было потеряно доверие, когда офицер-связист в высоком чине часами выяснял, правильно или нет было отправлено сообщение, и обещал провести разбор учений в ближайшие месяцы. Целые центнеры этих радиосообщений так и не пережили эту проверку. Во время учений было сделано много ошибок невоенного характера. Было много пауз в учениях, поскольку все было расписано по времени. Это противоречило характерной особенности войск связи, чьи задачи, в отличие от других родов войск, должны были выполняться беспрерывно от начала боевых действий до их окончания.

Желанную помощь я получал от ежегодной трехмесячной командировки для штабных офицеров в батальонах связи. Мюнхен был особенно предпочтителен. В роте одновременно было шесть обер-лейтенантов и старшие офицеры других родов войск. Рота проводила учения в городе и на открытой местности, длившиеся в течение трех недель; в частях, располагавшихся концентрическими кругами вокруг гарнизона, были образованы тактические штабы. Иногда их усиливали войсковыми средствами связи, тогда прибывали офицеры по поручениям или адъютанты для подключения к связи более мелких частей. Кульминационным пунктом были командно-штабные учения, к которым командир дивизии привлекал сами штабы.

Сначала отрабатывались самые простые приемы. Телефонистов упорно учили пользоваться позывными. Было поучительно наблюдать, как штабные офицеры в пылу разыгрываемого сражения забывали о них или вообще не обращали внимания на эту, как им казалось, помеху, за что телефонистов наказывали. Я принял участие в больших учениях на переправе через Дунай у Нойбурга-ан-дер-Донау, обер-лейтенант Траут, в чьем подчинении я находился, командовал «частями радиоразведки», которые раньше назывались частями Арендта. Вблизи Мюнхена усилители вызывали только сильные шумы, но на Дунае нас ожидал полный успех. Хотя наступавшие части знали, что защитники переправы пользуются различной аппаратурой, их неосторожные разговоры выдали время и место наступления, и эффект внезапности был потерян.

Светосигнальные части, которые призваны были дублировать телефонную связь, редко находили применение. Штабы вполне могли разместить их наблюдательные пункты в неподходящем месте. Имел место парадоксальный случай, когда штабы, находясь на удалении до 2 км от светосигнального поста и на такое же расстояние проложив к нему телефонные кабели, не могли поймать световой сигнал, поскольку он распространялся на расстоянии одного километра.

Радиосвязь усовершенствовали в 1925 г. «Средняя рация 17» с потрескивавшим искровым разрядником и более сложные в устройстве Б– и И-аппараты – последние рации мировой войны – были заменены на отличные недемпфированные 20-ваттные на конной тяге, предназначенные для внутренней связи в дивизии, в 1929 г. появились 5-ваттные для внутренней связи и улучшенные 100-ваттные на машинах для оперативной связи.

Впоследствии ротные связисты считали делом чести обеспечить четкую и быструю связь. При помощи секундомера измерялось время передачи сообщения, шифровки и вызова, дешифрирования, все недочеты были по возможности сведены до минимума. Мирную церковную тишину еле слышно работавших аппаратов Морзе нарушили шумы радиопомех, доносившихся из приемника. Одна часть роты работала с передатчиком генератора помех, другая была на радиосвязи. Помехи должны были мешать нормальной связи. При наличии опытных радистов постановщики помех не добивались никакого успеха. Подведение итогов учений как в казарме, как и на открытой местности последовало сразу же по их окончании. Разработчики тактики подготовили образцы таблиц, которые нужно было составлять постоянно. Из них можно было узнать требуемое среднее время – самые лучшие и наихудшие показатели, и в них фиксировались грубые ошибки при передаче сообщений.

В августе 1928 г. я побывал у капитана Таге Карлсверда в Стокгольме. С завидным упорством он занимался сбором всех фактов, касавшихся работы связистов и средств связи в немецкой армии, сражавшейся на Западном и Восточном фронтах в маневренной войне 1914 г. Он намеревался написать об этом книгу. Мы продолжили обсуждение этой темы во время ответного визита Карлсверда в Мюнхен в 1930 г. Было лестно узнать, что в Швеции достижения немецких солдат нашли глубокое признание. У нас на родине слышались, к сожалению, другие голоса.

Каждый раз, бывая по случаю в Берлине, я встречался с генералом Ветцелем. Уйдя с поста начальника войскового управления, он стал советником Чан Кайши в Китае, затем редактором «Дойчен Вер» и «Милитер Вохенблатт». Ветцель сам писал о том, что отсутствие связи в войсках в сражении на Марне в 1914 г. имело негативные последствия. До этих пор военные историки в своих работах только вскользь упоминали об этом факторе. Мне запомнились трезвые замечания генерала Ветцеля. В свободное время я писал в упомянутых журналах о тех событиях великой войны, в которых войсковая связь сыграла важную роль.

В августе 1929 г. жена родила мне сына. Я был в это время на учениях под Ноймаркт-на-Ротте[28]. Перед моим возвращением в Мюнхен генерал барон фон Кресс в течение 36 часов инспектировал батальон. После продолжительного марша рысью в колоннах по совсем незнакомой местности, с которой он заранее сам тщательно ознакомился, генерал осмотрел конское снаряжение в 6-м взводе. Затем был открыт «ураганный огонь», отвечавший условиям военного времени, при помощи которого он затруднял установление и функционирование связи, поскольку бойцы несли потери и уничтожались материальные средства. Бывший боец, сражавшийся в Палестине, на Синае и Кавказе, по выдержке и выносливости не имел себе равных, как и в знании новых видов вооружения и уставов по тактике, и в полководческих способностях действовать на большом оперативном театре военных действий.

Затем три недели я провел в разъездах, побывав в Страсбурге, Южной Франции и Испании, познакомился с древней культурой и с новыми достижениями цивилизации и промышленного прогресса на международной выставке в Барселоне.

Версальский договор запретил иметь резервистов и офицеров резерва, которые прежде были связующим звеном с окружающим обществом. Без понуждения и всякого давления сверху повсюду возникали союзы бывших военнослужащих. В войсках связи они образовывались в бывших гарнизонах: в Берлине – бывшие 1-й и 5-й батальоны, во Франкфурте-на-Одере – 2-й, в Кобленце – 3-й, в Карлсруэ – 4-й, в Мюнстере – 6-й, в Дрездене – 7-й.

В Мюнхене между военнослужащими, состоящими на действительной службе, и их бывшими соратниками из Товарищества баварских войск связи под руководством окружного головы Келлера и Объединением офицеров баварских войск связи сложились добрые отношения. Это позволяло шире взглянуть на мир поверх казарменных стен. На встречах каждый раз присутствовал полковник в отставке Шелленбергер. В пределах всего рейха действовал Союз военнослужащих войск связи под началом неутомимого полковника Плегера. В их журнале «Ф-Флагге» рядом с ценными статьями публиковались новости Союза, пытавшегося постоянно поддерживать интерес к нему у председателей правления.

Кадровая политика предполагала постоянное омоложение немногочисленного офицерского корпуса, и многие опытные офицеры были вынуждены преждевременно уходить в отставку. Не всегда удавалось попросить их об этом в наиболее тактичной форме, у многих уволенных осталось чувство горечи. В рейхе не было работы для еще молодых специалистов, но во многих других странах требовались немецкие офицеры-инструкторы – доказательство того, что вывалянное в грязи злобной «немецкой» прессой солдатское образование признавалось и ценилось за границей. Немецкие офицеры преподавали в Турции, Китае, различных южноамериканских государствах. С некоторыми странами происходил обмен офицерами. В мою роту был командирован на три месяца чилийский капитан, прекрасно говоривший на немецком и бывший замечательным знатоком тактики. В Китае, где уже полвека оказывалось предпочтение немецкому образованию и немецким университетам, у Чан Кайши были советниками полковник Бауэр, генерал Ветцель, генерал-полковник фон Сект, генерал фон Фалькенхаузен. Майор Хаубс и капитан фон Кнобельсдорф преподавали там предмет «Служба организации связи».

В роте радиосвязи будничную работу выполняли за меня три офицера: Зеллинг, Маульч и барон фон Берхем. Нам помогали замечательные вахмистры и унтер-офицеры. Самым лучшим из них я предложил учиться на радиста. Они стали ценными техническими служащими и продолжили плодотворно трудиться в войсках и штабах.

Внутренняя служба оставалась в моей ответственности. Дисциплинарные взыскания играли второстепенную роль. «Тайные осведомители» все больше уклонялись от исполнения своих двусмысленных обязанностей, пока наконец эти реликты недобрых времен солдатских советов окончательно не исчезли. Я мог без этих помощников поговорить с любым подчиненным, и он со мной. Счетовод работал по-прежнему. Ему приходилось больше иметь дело с начальником финансовой части, чем со мной. Я мог свободно распоряжаться паушальной суммой и нес за нее ответственность. Прежний командир большую часть выделенных на цели образования средств не использовал и вернул. Теперь эти деньги оставались в роте. Я мог перенести полевую подготовку унтер-офицеров в незнакомую местность или организовать призовую стрельбу. Вместе с каптенармусом из унтер-офицеров я подобрал пять комплектов обмундирования, в том числе для солдат в увольнительной. В роте прошел «медосмотр», результаты которого доказали поразительную точность расчетов каптенармуса. В Якобе Брее я обнаружил выдающегося вахмистра по конюшне. Он умел обходиться с людьми и животными и сам был великолепным наездником и учителем конной езды. На «Фейерверке» он взял много призов на соревнованиях. Я перевел наиболее старых кавалеристов в автомобильные подразделения. Их обучение шло не так быстро, как у молодых механиков, но они были надежными водителями грузовиков. Лучшие кавалеристы на лучших лошадях участвовали в осенних и летних охотах, которые всегда превращались в веселый и яркий праздник. Принц Альфонс на старый манер добродушно шутил в компании старых солдат, особенно на пикнике после охоты и на рождественские праздники. Была известна его шутка: «Мои кавалеристы мало понимают в телеграфии. Я объяснял им ее следующим образом. Вы тянете за хвост длинную таксу сзади, и раздается лай впереди. То же самое и с телеграфом – длинным проводом. Беспроволочный телеграф устроен так же, но без таксы».

Каждый военнослужащий получал много нарядов, так что во время строевой подготовки на нелюбимом казарменном дворе едва ли набиралась десятая часть личного состава. Несмотря на это, в роте всегда был порядок. Роту можно было часто видеть при исполнении разных обязанностей. Был праздник Тела Христова, нам предстояло выстроиться шпалерами вдоль пути следования торжественной процессии. Я, сидя в седле, вел ее к площади Максимилианплац, впереди нас шел отряд трубачей. Два дня спустя евангелический дивизионный пастор, прервав свою проповедь в казарме, пылая гневом, ворвался в мой кабинет: «Господин капитан, вы водили на праздник Тела Христова протестантов. Я доложу о вашем поступке командиру дивизии». Действительно, это был неприятный случай. Старший вахмистр насчитал среди вольноопределяющихся 80 католиков, и еще столько же человек записалось. В праздничный день постоянный заместитель вахмистра приказал перед выходом из казармы рассчитаться только 80 солдатам и доложил мне об этом. Я знал каждое имя в роте, всех жен моих подчиненных, знал о слабых сторонах, заботах и желаниях каждого, вот только о вероисповедании я их не расспрашивал.

К роте относилась постоянная радиостанция «Мюнхен» на Спортплац перед казармой. Отряд самых лучших радистов ежедневно поддерживал связь с Берлином и другими военными округами, через нее шла и часть служебной переписки. Небольшие гарнизоны имели свои радиостанции, которые работали каждый день по несколько часов. Для мюнхенской радиостанции были построены две мачты из стальной сетки, заменив ими старые деревянные.

В 1930 г. при Центральном почтовом управлении рейха в берлинском районе Темпельхоф были организованы общие учебные курсы для офицеров связи сухопутной армии и военно-морского флота. Офицеров-связистов на них представлял полковник Плегер. Мы прослушали интересные обзорные лекции в этом ведущем техническом учреждении. Обмен опытом, полученным в работе со столь вариативной техникой, и ее использование совместно с другими частями рейхсвера было уже вопросом частным.

Живительные горные тренировки имели одно преимущество. В пределах страны были только предгорья, Центральные Альпы давали единственную возможность для «высокогорных походов с целью отработки тактики». В роте образовали патрули, в которые входили командир и пять солдат. Летом Зеллинг взбирался с ними на Тоди (3614 м) и Юнгфрау (4158 м). Зимой, уже под мартовским солнцем ходил я с пятью солдатами, опытными горными восходителями, заслужившими в качестве поощрения возможность пробежаться на лыжах в горах Сильвретты. Мы пересекли этот горный массив с востока на запад и с запада на восток. Переходя от одной хижины к другой, мы видели возвышавшиеся рядом на свыше 3000 м вершины: Пиц-Буин, Пиц-Тасна, Драйлендершпитце и другие, на них еще не проложили канатную дорогу. Затем мы спускались по мощному леднику, фирн ослепительно блестел на солнце. Загоревшие до черноты, так что на нас обращали внимание, мы посетили Давос, Понтрезину и Брегенц, где наш последний день посвятили отдыху.

В Тюрингии, оказавшей нам сердечный прием, в 1931 г. прошло учение рот радиосвязи 5-го, 6-го и 7-го батальонов связи; многочисленные внутренние границы напомнили о минувших временах партикуляризма. О чистоте улиц в пределах бывших узких границ заботились столичные в прошлом власти. Отношение к соседям в приграничных местностях было хуже, чем между чужими странами. Во взаимодействии частей, чего не практиковалось раньше, совершенствовалась радиосвязь, заимствовался чужой опыт, и отдельные ошибки уже не повторялись. Наши роты сработались настолько, что командирам для руководства нами достаточно было одного незаметного знака. Командующий полковник Закс по результатам первых двух дней учений присудил нам первенство по скорости передачи сообщений и наименьшему числу ошибок. Затем были официально объявлены эти результаты, чтобы ни у кого не было тайной обиды.

После возвращения с маневров для меня была неожиданной новость о моем переводе 1 октября 1931 г. в Кёнигсберг в Восточной Пруссии в должности штаб-офицера войск связи 1-го военного округа. Прощание с моей ротой, которой я командовал четыре года и которая стала одной большой семьей, далось мне исключительно тяжело. Я и мой вышестоящий командир майор Лёвенек часто спорили, но и он все меньше стал вмешиваться в мои дела. Даже выдающийся командир дивизии генерал фон Лееб хвалил не один раз мою роту. Теперь меня меньше пугала дальняя сторона, чем канцелярская работа.

Двое суток в пути по железной дороге дали мне время вернуться в воспоминаниях к последним десяти годам моей жизни. Фундаментные стены сгоревшего в поражении пышного здания имперской немецкой армии оказались настолько прочными, что выдержали еще землетрясение пятилетней гражданской войны. Затем небольшое чистенькое здание – рейхсвер – соответствовало значению находившейся вокруг государственности. Средство для восстановления бывшего величия и значимости без всяких внешних украшательств отсутствовало. Вполне осознанно жители дома одарили налогоплательщика своим безукоризненным ручным трудом. Обитатели верхних, светлых этажей прошли через столько испытаний телесных и духовных, что за ними было признано право быть руководителями государственного предприятия. Они не были холодными и трезвыми рутинерами или унифицированными генеральными директорами, но умными, имевшими жизненный опыт, сердечными людьми, которые внутренне и внешне научились управлять собой и совершенствовали попечительство. Стоит только назвать командиров 7-й Баварской дивизии, с которым меня свела судьба и по службе, и чисто по-человечески: генералы риттер фон Мёль, фон Руйт, барон фон Кресс и риттер фон Лееб были сильными личностями. Они заслужили доверие своих подчиненных тем, что понимали как само собой разумеющееся обязанность военнослужащего выполнять приказ. Они подтвердили правоту одного изречения, которое так сформулировал Освальд Шпенглер в докладе перед командованием мюнхенского военного округа: «Мольтке после немецко-французской войны 1870 – 1871 гг. превзошел в одном пункте Бисмарка. Это касалось выстраивания иерархии офицерского корпуса в сравнении с таковой тогдашнего чиновничества. Мольтке при повышении в звании сдал так много экзаменов и прошел столько аттестаций, что решительно разделался со всеми своими недочетами. Тем самым он побудил других постоянно совершенствовать свои знания, чтобы результат свидетельствовал о качественных и важных достижениях и только лучшие назначались бы на ответственные должности. Средний чиновник не чувствовал себя обязанным заботиться о своем дальнейшем образовании, тем более когда он получил постоянное место работы. При всем своем безразличии и преждевременном старении вплоть до 65 лет он не мог быть отстранен от дел».

На вокзал на Фридрихштрассе, откуда я отправлялся в дальний путь в сторону Берлина и дальше, прибыли Бриан[29] и Лаваль[30] для переговоров с правительством рейха. Несколько жидких голосов прокричали: «Да здравствует Франция!» В Европе еще не установился прочный мир. Обещания Версальского договора, как, например, всеобщее разоружение, были не выполнены, только нас, немцев, он принудил к этому.

Поляки, чехи, итальянцы, французы – у всех была всеобщая воинская повинность. Германия спустя 12 лет после войны продолжала оставаться в неравноправном положении. «Польский коридор» разделял немецкое государство на две части. Немецкие солдаты на участке между Коницем[31] и Мариенбургом[32] должны были сдать свое оружие, даже штыки, в пломбированные товарные вагоны. Польские кондукторы проверяли билеты в любое время суток.

Ранним дождливым утром 1 октября 1931 г. в Кёнигсберге[33], одетый в светлый спортивный костюм, я стоял на Кранцер-Аллее на остановке трамвая, едущего в направлении города. Мой новый шеф, начальник штаба полковник фон Рейхенау, еще до войны, тогда в чине лейтенанта прусской гвардии, занимался спортом. Отличавшийся наследственной полнотой, которая заставляла его наклоняться немного вперед, он не пропускал ни дня занятий бегом и теннисом. Прежде он был командиром 5-го батальона связи в Каннштатте[34], потом – инспектором войск связи. Он был в курсе наших проблем, но они его не интересовали. Он предоставил мне свободу деятельности на моем новом месте работы, и, когда я просил его о чем-нибудь, он охотно шел мне навстречу. Его интересы сосредотачивались на внутриполитических вопросах, которые он обсуждал в конце недели в кругу знакомых. По возвращении он отрабатывал карамболи[35].

Командующий 1-м военным округом генерал фон Бломберг был разносторонне образованным аристократом. Слушать его продуманные критические замечания было наслаждением. Имея жену и пятерых детей, он был примером образцовой семейной жизни. В его прихожей я часто встречал офицеров-канцеляристов, видел посетителей и слышал их разговоры. Чаще всего мне приходилось доставать ему книги. Он прочитывал все новинки политической и военной тематики. Бломберг зачастую длительное время отсутствовал, участвуя в заседаниях Комитета по разоружению в Женеве.

Моя служба свела меня с начальником оперативного управления штаба подполковником фон Салмутом, который ясно и по-деловому, но с некоторой долей услужливости излагал свое мнение. Небольшой штаб связистов был подобран очень удачно. Технический обер-инспектор Пестингер, великолепный знаток своего дела, разрабатывал аппарат войсковой связи, коммутаторы и радиостанции для военного округа и гарнизонов, занимался тарифами и доставкой оборудования. Офицер ландвера обер-лейтенант Клейндинст, старательнейший человек, который мне когда-либо встречался, все нескончаемые списки личной подготовки и схемы связей при мобилизации держал в голове и порядке.

Горы бумаг в моем кабинете все так же росли. Из-за сигар, выкуриваемых мной одна за другой, воздух был отравлен. Голова уже с утра была тяжелая. И тогда я прекратил курить раз и навсегда. Постепенно я обрел смысл и понимание многих дел, которыми мне было нужно заниматься, прежде всего это: связь между рейхом и нашим отдаленным военным округом, связь между командованием военного округа и гарнизонами, районами формирований войск и пограничными территориями, стационарные радиостанции и станции прослушивания, аппараты, собаки связи, частные вопросы подготовки к мобилизации, учебные занятия для офицеров штаба.

Командование военного округа переехало в три новых здания на Кранцер-Аллее, которые для вражеских самолетов должны были выглядеть как жилые дома. Полуподвальный этаж имел мощное бетонное перекрытие. Здесь располагался коммутатор. Ежедневно велись разговоры о вражеских бомбардировщиках, против которых не было действенной защиты. С той стороны границы от поляков слышались на повышенных тонах требования репрессалий и ввода войск в провинцию, которую защищал небольшой отряд солдат. Подобное происходило в 1923 г. в Рурской области, занятой французами. Проводная связь с рейхом поддерживалась по двум подводным кабелям, которые выходили на сушу в Пиллау[36], где среди береговых батарей располагался усилительный пункт системы передачи с ЧРК. Покрашенный в белый цвет, он представлял собой со стороны Данцигского залива прекрасную цель. Значение подводного кабеля по-разному оценивали флотский офицер капитан-лейтенант фон Фридебург и морской комендант Пиллау с его штабом. Мнения были прямо противоположными: одни утверждали, что в первую же ночь конфликта кабель выловят и перережут, другие говорили, что противник его не найдет, да и не будет он о кабеле тревожиться.

Междугородные кабели из Пиллау, Эльбинга[37], Алленштейна[38] и Инстербурга[39] сходились в Кёнигсберге в шахте перед зданием центральной телефонной станции на Херкулесплац. Отверстия в решетчатой крышке люка, выходящего на тротуар, предоставляли прекрасную возможность перерубить кабель осколком или повредить его каким-нибудь другим способом в результате диверсии. Мной были сделаны предложения, как обезопасить эту жизненно важную связь. Предложения, где речь шла о паре сотен марок, рассматривались целый месяц в трех министерствах; в пределах этого треугольника бумаги ходили туда-сюда: от министерства почт рейха в министерство рейхсвера, затем в министерство внутренних дел рейха, в «компетенции» которого была воздушная оборона. Дело окончилось ничем. У стационарной радиостанции имелась большая деревянная мачта, крепившаяся множеством растяжек. Одно случайное попадание могло нанести непоправимый урон этому сооружению и оборвать резервную связь. Я предложил возвести стальную мачту без промежуточных опор, как в Мюнхене, которую построили два года спустя. Цитадели Кёнигсберга по условиям мирного договора было оставлено несколько тяжелых орудий армии рейха. Крепостной холм был соединен с кабельной сетью цитадели. Средства для строительства были так неумело использованы, что невозможно было вести переговоры между фортами, не говоря уже о переходе к почтовой телефонной междугородной связи.

Офицер связи в цитадели был старше меня, все обостренно воспринимавшим. Поэтому было затруднительно предлагать ему какие-либо рационализаторские планы. Мы пупинизировали[40] телефонную сеть цитадели и добились в работе необходимого взаимопонимания. В укреплениях Лётцена[41] мы обнаружили забытый всеми крепостной кабель, который мы также пупинизировали и вновь восстановили телефонную крепостную сеть. Комендант крепости проявил большую заинтересованность в поиске. Его офицер штаба, мой старый учитель военной истории Шпанг, оказал мне большую поддержку. Инспектор войск связи генерал фон Бонин и я побывали в его бывшем батальоне в Лётцене. Активной поддержки всем моим начинаниям я от него не получил. В Восточной Пруссии фон

Бонина называли «красным полковником», потому что он на посту начальника штаба 1-го военного округа попытался привить офицерам социал-демократические взгляды с помощью организаций подобного толка. В аграрной провинции он потерпел фиаско. Старики охотнее поддержали консервативного депутата рейхстага фон Ольденбурга-Янушау. Молодежь стояла за национал-социалистов, которые были готовы защищать приграничную провинцию. Никто из немногочисленных социал-демократов, соратники которых в рейхе были известны своими антивоенными взглядами, не надеялся, что им окажут действенную поддержку в деле защиты большевизма.

Начальник 7-го отделения контроля (связи), чья помощь была бы особенно ценна для меня, считал тренировки в горах более важным и занимательным занятием. Мне так и не удалось его увидеть в течение двух лет моего пребывания в Восточной Пруссии. При желании вполне можно было бы совместить работу и развлечения. Однажды мой друг дипломированный инженер капитан Бойтель прибыл в Пиллау для инспектирования 20 телефонистов флота. В мою бытность штабным офицером войск связи я должен был проинспектировать сотни таких телефонистов 1-го дивизиона, но флоту потребовался для этого дипломированный инженер из Берлина, вместо того чтобы поручить ему, например, рассчитать здесь проект модернизации крепостной телефонной сети. Начальником вновь построенной радиоприемной станции кенигсберской цитадели был мой подчиненный обер-лейтенант Рандевиг, один из самых изобретательных молодых офицеров-связистов и в то же время завсегдатай всех вечеринок в казино. Несмотря на это, мы с ним быстро нашли общий язык. Начальника крепостной радиостанции, тоже моего подчиненного, надо было всегда подталкивать, с Рандевигом дело обстояло наоборот. Его нужно было скорее сдерживать.

В приграничных районах провинции, где ощущался недостаток в обычных средствах связи, люди на свои средства восполняли их в целях обороны страны; им было чуждо бюрократическое мышление. Я не получал от них никаких счетов за выполненную ими работу, хотя местной телефонной сети от нее была одна только польза. Почтовый советник Келер, председатель комитета по надзору за строительством телеграфной сети в Гумбиннене, проложил линию связи через заброшенную пустошь Роминтер[42]. Новую телефонную станцию в Лётцене он доукомплектовал параллельно подключавшейся аварийной подстанцией в подвальном помещении, которая приводилась в действие одним переключением простого тумблера. Председатель комитета по надзору за строительством в Алленштейне почтовый советник Вестфаль оборудовал бесплатно в подвале нового почтового отделения Ортельсбурга[43] подобную аварийную подстанцию. Он вместе со мной объехал свой пограничный округ, и мы остановили готовую начаться автоматизацию почтовых мест. Она привела бы только к сокращению почтовых работников, которые прекрасно ориентировались в местных условиях.

Клейндинст постарался разыскать в архивах донесения о наступлениях русских в 1914 – 1915 гг. Результат обработки богатого материала был крайне поучителен. В 1914 г. отсутствовало всякое взаимодействие между военным командованием и почтой рейха. Еще не было понимания того, насколько важен сбор разведданных через почтовую сеть, ведь именно через нее войска связывались друг с другом. Представление о тотальной войне, требовавшей предельного напряжения сил и средств, было еще впереди. Впервые заронили мысль о ней казаки. Так случилось, что отважные и сознательные почтовые служащие, которые вплоть до вторжения неприятеля и даже какое-время спустя после него сидели за своими аппаратами, не знали всех ценностей их наблюдений. Ни один дешифровальщик не задумался о том, что на территориях, не занятых войсками и за которыми не велось наблюдение, можно было через гражданские линии собирать сведения о противнике, вместо того чтобы задействовать кавалерию. Когда в сражении при Танненберге в августе 1914 г. Людендорф попробовал связаться с помощью почты с 1-м резервным и 17-м корпусами, наступавшими с флангов с целью охвата противника, обнаружилось, что почтовые служащие в панике бежали. На многих рабочих местах никого не оказалось. Все забыли даже отключить связь. Уцелевшая телефонная сеть так и не была использована. 8-е телеграфное управление тыла, перед которым могли быть поставлены подобные задачи, бездействовало в Диршу[44], как до сражения, так и во время его. Опытные тактики могли, вероятно, не иметь никакого представления о своих задачах и возможностях.

О результатах моих исследований я рассказал на учебных занятиях в Обществе офицеров-резервистов, говорил я и о соответствующих возможностях современного положения. Мы напечатали карту в масштабе 1:100 000, на которой цветом отметили все почтовые линии и места конечных подключений для районов сосредоточения всех тех соединений, которые подлежали мобилизации. Из нее можно было узнать, как выйти на связь с передовыми и соседними частями или гражданскими учреждениями.

Рейхсканцлер фон Папен посетил Восточную Пруссию, чтобы на пустоши в Роминтере подстрелить оленя, как он это проделывал ранее вместе с кайзером у своего охотничьего замка. Папен заявил при посещении Гумбиннена, что экономия требует упразднения главного почтового управления. На следующий день Келер посетил меня и попросил о помощи. Рейхенау составил подписанную Бломбергом телеграмму министру рейхсвера с просьбой в целях обороны страны сохранить важное учреждение. В течение недели пришел положительный ответ. Меня обрадовали перспективы моей дальнейшей деятельности. Молодые почтовые советники, уже видевшие себя «в рейхе», были разочарованы.

Каждую зиму треть всех войсковых аппаратов связи подвергалась проверке. В основном все они функционировали нормально. Я познакомился со всеми небольшими гарнизонами на границе, с офицерами-связистами и знал все взводы, как и их командиров. В декабре 1931 г. в сильный снегопад я посетил учебные курсы собак связи на учебном плацу Арюс. Эти храбрые животные были теперь в пехоте и артиллерии. Теперь линии связи получили продолжение в собачьих следах. Причем в местах их пересечения не происходило путаницы, у собак пехоты и собак артиллерии было разное чутье. Однажды вечером мы сидели с лесничими, когда раздался сигнал тревоги: на плацу волк. Чья-то шутка, что это сбежавшая собака, не подтвердилась. В этот же вечер был застрелен матерый волк, который пришел из Польши через пустошь Йоханнис-бургер. Один старый солдат на чисто выметенном учебном плацу в Арюсе, в самом дальнем заброшенном уголке немецкого рейха – на ледяном Востоке, охваченный воспоминаниями, рассказывал о рейхсканцлере Брюнинге. Он знал его как отважного командира пулеметной роты времен войны. Ему передавались наша вера в успех и надежда покончить с бедственным положением в рейхе и избежать опасности войны. Или целый ряд «чрезвычайных приказов» вел к успеху?

Многие пограничные гарнизоны имели мрачный вид. Люди коротали длинные ночи в казино. У многих пристрастие к алкоголю играло не последнюю роль. Меня удивляло, что двое ротных командиров не находили ничего необычного в том, что задолженность их рот превысила 100 тысяч марок. Мне доставляли головную боль даже тысяча или две тысячи марок, когда в Мюнхене у моей роты накапливались задолженности за форму и тому подобное. Мой конюх ефрейтор Дашнер доставил моего коня из Мюнхена в Кёнигсберг. Он хотел, привыкший служить под моим началом, перевестись в Восточную Пруссию. После восьми дней раздумий он попросился обратно в Мюнхен. Человек из баварского леса не мог приспособиться к непривычному поведению людей другого склада.

Везде встречались зальцбургские названия: Ульмер, Неслингер, Зиннхубер. Земля, с которой 200 лет назад были изгнаны ее предки, не видела ни одного из них. В то время как для нас не было никакой границы между Германией и Австрией, для местного населения это была далекая, все еще католическая страна. К католицизму жители Восточной Пруссии испытывали недоверие, как и в отношении католической Польши, ее недружественного соседа, расположившегося между ними и рейхом. Это противостояние напомнило о временах первой битвы под Танненбергом в 1410 г., когда поляки одержали победу над рыцарями Тевтонского ордена[45]. Я прочитал книгу «Генрих фон Плауэн» Вихерта и побывал в этих исторических местах. Другим справочником о важных исторических событиях был «Путеводитель по полям сражений в Восточной Пруссии» полковника фон Рейхенау.

Мне было нелегко освоиться на новом месте. Здесь мои способности вряд ли могли принести какую-либо пользу. Служба в гвардии, аристократическое происхождение, страсть к охоте, карточная игра. Не завел я и никаких «связей в местном обществе». Пока не приехала моя семья, я самостоятельно выбирался на экскурсии в выходные. Я ездил на побережье Балтийского моря, Куршскую косу, в Пиллау, на фабрику янтаря в Палмникен[46], в Брюстерорт[47]. Большинство впечатлений были неповторимы. В Кёнигсберге рвы и валы цитадели, берега Замкового и Верхнего прудов покрывал ковер ярких цветов. По вечерам в старом винном ресторане «Блутгерихт» в замке меня согревало бургундское. Постоянно дул свежий ветер, преимущественно «Казацкий зефир» с востока. Однажды в отеле «Кройц» меня привлекла в меню «баварская ливерная колбаса». На серебряном подносе официант принес несколько ломтиков холодной колбасы – известного баварского национального блюда. Поданное холодное баварское пиво не имело никакого вкуса. Непогода заставляла прибегать к общепринятым напиткам в качестве противоядия от сырости и ветра. По поводу грога ходила непременная шутка – для него необходим ром, по возможности сахар, вода излишня. Летом требовалось холодное пиво; для полезности добавлялась «беленькая», чистейшая картофельная водка.

В темный ноябрь приехала моя семья. Квартира была прекрасна, но ее продувало с востока на запад и с запада на восток. В продуваемой ветрами комнате, несмотря на большую кафельную печь, невозможно было жить. Западные архитекторы не приняли во внимание своеобразный климат страны.

Проходившие распродажи облегчали ведение домашнего хозяйства. Цены на рынке были в два раза меньше мюнхенских, в гостинице, правда, цены были вдвое выше. Никогда прежде нам не доводилось видеть такого изобилия дешевых окороков, гусей, карпов, как в Кёнигсберге. Для отдыха от канцелярских забот я отправлялся зимой на полуостров Земланд у Раушена[48] или совершал пробежку на лыжах вместе с женой по заснеженной узкой полосе песчаного пляжа, с одной стороны от которого бушевал прибой, с другой поднимался крутой обрывистый берег. Весной, когда мы шли из Кранца[49] в Розиттен[50], нам преградил дорогу могучий лось. Мы сошли с велосипедов и рассматривали его в восхищении какое-то время, пока он не скрылся в лесной глуши. Мы наблюдали, как парил над дюнами в потоке восходящего воздуха планерист. В Розиттене на орнитологической станции нас встретил профессор Тинеман, он рассказывал нам не только о кольцевании птиц, но и о местных обычаях. На конном заводе Тракенен, в охотничьем замке кайзера в Роминтене (ныне Краснолесье), мы наблюдали за великолепными быстроногими жеребцами. На небольшом пароходе мы плавали по Мазурским озерам в окружении бесконечных лесов. В глубоком благоговении мы стояли перед памятником Танненбергской битве[51] и воспринимали его не как символ победы в когда-то бывшей кровавой битве, но скорее как устремленный к небу знак, предупреждавший народы Востока: «До этого места, и ни шагу дальше!» Одна из боковых ниш памятника была посвящена бойцам телеграфных и иных войск связи, павшим на Первой мировой войне. Мы побывали в замках ордена в Западной Пруссии в Мариенвердере[52] и Мариенбурге[53], видели памятники с надписью: «Эта земля останется немецкой». Мало кто из местных жителей знал обо всех этих красотах родной земли.

В марте 1932 г. полковник фон Рейхенау совместно с офицерами генерального штаба и офицерами-связистами повторил на местности – на высотах Егерхёэ и у Ангебурга[54] – сражение в Мазурском поозерье в 1914 г. В полдень мы прошли на буерах по Швенцайт-Зе и на лыжах большое расстояние по слежавшемуся снегу Мауэр-Зе. Постоянно дувший сильный ветер нанес метровый слой снега в ветровой тени и оголил, превратив в застывшую наледь, наветренные склоны. Затем энергичный капитан приступил к бурной деятельности, чтобы напомнить о забытой всеми провинции. Она была все так же мало населена, и, казалось, правительство рейха списало ее, что и являлось конечной целью воинственного соседа. Рейхенау отправил обер-лейтенанту Мартину из тренировочного батальона сенсационное сообщение: «Внимание! Говорит Остмарк. Сегодня ночью польские войска перешли границу Восточной Пруссии». Это сообщение выглядело настолько правдоподобным, что ему многие поверили. Мартин, один из лучших знатоков бесчисленных пограничных инцидентов, наглядно описал, как незащищенные пограничные казармы рейхсвера подверглись неожиданному нападению польских войск.

Посыпались жалобы, что теперь неопределенность и опасения умножатся, кредиты будут отозваны. Правительство рейха заявило, что агрессивные действия в отношении провинции приведут к ответным мерам и ситуация, подобная оккупации Рура, не повторится. Было решено укрепить «Хейльсбергский треугольник». Версальский договор запрещал строительство оборонительных сооружений в приграничной 50-километровой полосе. Хейльсберг[55], расположенный в центре провинции, не подпадал под этот запрет, с тактической точки зрения он имел выгодное местоположение. В течение кратких летних месяцев 1932 г. были возведены внушительные для того времени укрепления, говорившие о готовности к обороне. Все это, начиная от покупки земли для строительства до выполнения работ согласно принятым планам, было блестящим достижением саперов и тех, кто помогал им. Наше участие заключалось в обеспечении связи – в прокладке крепостного кабеля в зоне обороны. Удалось обеспечить надежную связь между наблюдательными пунктами и боевыми позициями, командными пунктами и частями. В техническом плане мы удачно применили многожильный кабель и армирование. Как и в предыдущих случаях, просьба о помощи не находила никакого отклика и у инспекторов, и у военного управления. Это давало то преимущество, что никакие предписания, принятые за столами, крытыми зеленым сукном, не тормозили работу связистов, которые подладились под быстрый темп саперов. Вот только завершение строительства привело к политическим осложнениям. Город Эльбинг (Эльблонг) прислал безработных, которые вместо того, чтобы работать, доили для себя коров на лугу и преследовали крестьянских девушек. Их пришлось отослать обратно. Во время учения по противовоздушной обороне, которое охватило всю провинцию, мы выставили 600 наблюдателей за воздухом и караульные противовоздушные команды и проверили их готовность. В заключение я устроил учебную воздушную тревогу для жителей Кёнигсберга. Вместо того чтобы не мешать горожанам вовремя спуститься в подвалы, коммунистическая пресса призвала народ выйти на улицу и помешать «фашистским закулисным силам» злоупотребить его доверием.

Летом 1932 г. в Тюрингии прошли учения войск связи всех армейских дивизий. Маневры готовили подполковник Шмидт, начальник инспекции войск связи, и капитаны Винтер и Расп. Им удалось придать маневрам на большой территории энергичное «свободное течение» в максимально приближенных к боевым условиях. В качестве представителей 1-й дивизии я, вместе с несколькими подразделениями телеграфной и радиосвязи, и капитаны связи Шмундт и Фангор прибыли в исходное место расквартирования в Баварию, в Хоф. На месте нас встретили бело-голубые баварские, белозеленые саксонские и бело-черные прусские флаги. Но приветствовали подобным образом не нас, а отмечали День артиллериста полевой артиллерии, к празднованию которого ожидалось прибытие кронпринца Рупрехта Баварского. Сразу по приезде нас пригласили на торжественное мероприятие. Вопрос был довольно щекотливым, так как требовалось соблюсти некие правила. В Хофе не было гарнизона, к которому я мог бы присоединиться. Я обратился за советом к командующему гарнизоном Нюрнберга. Первым вопросом капитана Боденшатца было: «Будет ли личный состав приветствовать Рупрехта как короля?» Этого предусмотрено не было. Я задал еще один вопрос: «Уместны черно-красно-золотые флаги?» Это не имело отношения к делу. Говорить об этом в последний момент выглядело бы глупой отговоркой гостей, приглашенных к нашему досточтимому хозяину. Итак, мы отправились на праздничный вечер, больше не поднимая вопрос о флагах. Мои офицеры были усажены за отдельный стол. Я представил их кронпринцу, который дружески нас приветствовал. Отряд трубачей из бывшего 6-го полка полевой артиллерии из Фюрта в старой униформе, к которой полагался красный плюмаж на шлемах, играл военные марши. Генерал фон Гюслинг приветствовал генерал-фельдмаршала. Затем подошли государственные служащие: бургомистр и председатель окружного управления. Для них Рупрехт был некоронованный король, которому они оказывали соответствующие почести. Подобное случилось впервые в индустриальном городе, который прежде называли красным, как и Хохбург.

Когда кронпринц прощался со всеми, мы сидели в кругу старых генералов и придворных. Нас потрясло, как они были далеки от проблем, которые были для нас первоочередными. «Польский коридор» и опасность войны для отдаленной провинции были для них, здесь, к югу от Майна, так же далеки, как в «Фаусте» Гёте: «…там далеко в Турции народы бьются». То, что они не имели никакого представления об учениях радистов, было для почетных престарелых господ объяснимо. Учения шли без перерыва целую неделю. С помощью наших радиостанций мы поддерживали связь с корпусом и соседями, одновременно по карте согласно плану мы проигрывали ситуацию с несуществующей телефонной связью. За это мы заслужили особую похвалу от инспектора полковника фон Бонина и его начальника подполковника Шмидта. При окончательном подведении итогов в Моксион-отеле в Зальфельде мы услышали о нейтральной широкоохватной проволочной сети, подключенной в учебных целях к почте рейха.

В осенних маневрах в Восточной Пруссии 1-я пехотная дивизия противостояла конной бригаде из 1-го и 2-го конных полков, прибывшей с восточной границы. Подобно тому как саперы блокируют железнодорожное сообщение, военные подразделения почты должны прерывать телефонную и телеграфную связь. Однако привычные мероприятия были недостаточны. Советник почт Келер был готов пожертвовать уже действовавшей линией связи Гольдап[56] – Даркемен[57]. Это значило, наряду с его уже проложенными линиями связи, выбросить деньги на ветер.

На последний день учений, которые должен был проводить 1-й отдел командования в Берлине в лице генерала Хассе, замок Дона-Шлобиттен[58] был выбран для размещения штаба. Была поставлена задача – организовать обширную сеть связи для командования и всех промежуточных инстанций и приступить к ее использованию. 1-й батальон связи получал необходимых специалистов из дивизии. Мы подключали нашу сеть только к почтовой связи. Для эксплуатации сети мы привлекли телефонисток из Кёнигсбергской цитадели. Это были замечательные специалисты, последние представители бывшего Женского корпуса связи, сформированного в 1918 г. Тем самым мужчины-телефонисты высвобождались и могли быть использованы на фронте. Полковник Хот, начальник оперативного управления штаба, как только прибыл по месту командировки, сразу же взялся за телефон, стоявший на ночном столике, чтобы проверить, как действует связь, и услышал милый женский голос. Он принимал и раньше участие в маневрах и всегда сталкивался с равнодушным отношением личного состава. Церемониал размещения на постой в княжеском замке был торжественным действом. Ливрейные лакеи допустили при этом только одну ошибку – за ужином они наполнили бокал вином лишь один раз наполовину. Затем присутствовавшим была предложена одна посредственная сигара и одна небольшая бутылка пива. Это не могло утолить нашу жажду после целого дня жары и пыли. В окрестностях замка не было ни одного ресторана. Мы, молодежь, объединились с гувернером. Он – учитель физкультуры – по рекомендации Рейхенау должен был тренировать имевшего слабое здоровье их светлейшество. Вечером мы распили с ним ящик пива, добытого не совсем легальным способом. Маневры проходили по плану. Командованию был важен результат. В последний день появился министр рейхсвера генерал фон Шлейхер. Бледный и обрюзгший кабинетный червь был разительной противоположностью жилистому генералу Хассе, стройному генералу фон Бломбергу и загорелым офицерам соединений. То, что Шлейхер рассказал нам о коневодстве, было для нас, солдат, которые здесь на границе принимали близко к сердцу важные вопросы, чистым пустяком. Вечером многочисленное семейство Дона собралось в избранном кругу. Шлейхер заставил ждать себя полчаса. Затем он сказал молодой княгине, не извинившись, с непередаваемым нахальством: «Ну, теперь мы можем пойти обедать».

Напоследок редкие представители далекого города рейха хотели услышать нечто важное. Кузен князя прошел с небольшой группой через огромнейший зал аудиенций замка, затем провел всех в роскошную спальню и с понятной гордостью сказал: «В этой постели в качестве гостей моих предков спали все правившие Гогенцоллерны начиная с Фридриха II Великого». В одной из гостиных лежали на полу и висели на стенах турецкие ковры и стояла шахматная доска с фигурками из слоновой кости. Этот ценный предмет подарил когда-то германский император одному из князей Дона за храбрость, когда тот в сражении под Веной захватил шатер турецкого султана.

При проведении маневров поместья и замки играли важную роль для постоя. Был составлен своего рода «календарь постоя». Радушное отношение к солдатам выказывали как в замках, так и в «усадьбах» зажиточных крестьян. Много было выпито и съедено. Обширная, недавно освоенная страна рождала щедрых и великодушных, возможно, несколько грубоватых людей. Владельцы поместий и хуторяне гарцевали на местных замечательных лошадях. Летом можно было наблюдать, как по полю несется галопом запряженная четверкой лошадей подвода. Напротив, дома безземельных крестьян имели заброшенный вид. Ничто не говорило о любви к домашнему очагу – ни один ставень, ни один забор, ни сад при доме. Неудивительно, что патриархальные консерваторы, которые прозевали момент социального надлома, теряли голоса избирателей в пользу новой партии. Гостиницы в небольших городках были неухожены. Собственно, в Гумбиннене[59] на мое требование принести меню следовал один и тот же ответ: «Есть котлета с огурцом, бутерброд с сыром или колбасой». Огурцы нейтрализовали жир. Сыр был представлен засохшим тильзитером, колбаса была твердокопченой. Тратилось больше денег на выпивку, чем на нормальную еду. Зимой я проводил одну неделю в Алленштейне[60], другую – на учебе офицеров-резервистов в Гумбиннене, что было в основном повтором занятий почтовиков рейха. Однажды в Кёнигсберге я созвал на совещание почтовых служащих высшего и среднего звена. После официальной части они ожидали, что я выставлю им бочку баварского пива и свиные колбаски с кренделями для угощения на моей квартире. После еще долгое время вспоминали о том, что все эти чиновники, которые ежедневно видят друг друга на работе, первый раз за всю их долгую почтовую службу собрались вместе у меня и поднимали тосты на брудершафт.

Егерский батальон в Ортельсбурге[61] в новых казармах «Граф Йорк» сохранил старую традицию и в охотном деле. У него был «Соколиный двор», на котором обер-лейтенант Кнабе держал соколов, ястребов и орланов-белохвостов. Подобно конной охоте Средневековья кавалеристы мчались галопом, а над ними парили хищные птицы, готовые наброситься на зайцев, кроликов и уток. С усмешкой рассказывали о том, как встречали офицеров, переведенных из рейха на дальнюю границу. Об их приезде узнавали еще на предыдущей станции. В ранних зимних сумерках к поезду подавались сани в окружении конных солдат, увешанных карабинами. Прибывшему офицеру шептали на ухо, что местность кишит волчьими стаями и потому необходимо на всякий случай обезопасить себя. Потом ехали через темный лес, солдаты постоянно постреливали в воздух, у пассажира в санях росло чувство тревоги. Сделав огромный крюк и прибыв наконец в часть, новичка поздравляли с тем, что он выпутался из опасной ситуации, и все заканчивалось приветственным тостом. Розыгрыш могли устроить и во время облавы на дикого кабана. На охотника, сидевшего в засаде, выпускали домашнюю свинью, выкрашенную до черноты с помощью сапожной ваксы. То-то было потехи после меткого выстрела.

Осенью 1932 г. начальник штаба фон Шаппуи вместе со мной посетил министерство рейхсвера, где полковник фон Бредов, начальник управления министерства, и министериальди-ригент Клаузенер, представлявший министерство внутренних дел рейха, объявили на довольно нервном заседании о запрете штурмовых отрядов. Сложные внутриполитические отношения, в которые вмешалось правительство рейха, были безрадостны. Нам предстояла задача защитить находившиеся под угрозой границы и поставить на учет каждого добровольца. Небольшие боеготовые гарнизоны не могли удержать провинцию. 11 декабря 1932 г. на учебных курсах в школе артиллеристов и связистов в Йютербоге по радио мы услышали речь нового рейхсканцлера фон Шлейхера. Она нас глубоко разочаровала.

Гитлер был пару раз в Кёнигсберге, он останавливался у пастора военного округа Мюллера. Ни для кого не было тайной, что он по вечерам беседовал с ним и Рейхенау. В середине января 1933 г. Мюллер пришел ко мне в приемную Бломберга и Рейхенау. Он показал мне документ министра рейхсвера, в котором «брауншвейгский регирунгсрат Гитлер» приглашался на его служебную квартиру для встречи. Мюллер раньше служил на флоте и был примерным военным капелланом. В замковой церкви, где венчались на царство прусские короли, висели знамена восточнопрусских полков, под которыми они ходили в атаку вплоть до последней войны включительно. За каждым богослужением, когда почти все офицеры гарнизона и даже небольшое число католиков заполняли всю церковь, громко звучала военная музыка. Один только вид этого часто производил на меня глубокое впечатление. Большая заслуга Мюллера была в том, что он содержал в порядке военные кладбища в самых живописных местах вблизи полей сражений. Повсюду на табличках были известные имена храбрых немецких солдат последней войны, и среди захоронений выделялась тщательно ухоженная могила с надписью: «Неизвестный русский солдат».

Нас застали врасплох события 30 января 1933 г.[62] Мы были недалеко от большевизма, о методах которого мы много узнали еще в Баварии. Мы понимали, что растущее число голосов за коммунистов с их радикализмом привело с другой стороны к реакции, которая действовала при помощи тех же радикальных методов. В ответ на проводимую коммунистами даже в рейхстаге политику измены родине начали появляться объединения, в которых наряду с авантюристами действовали энергичные бойцы добровольческого корпуса, о которых правительство некогда плохо отзывалось. Пока для нас ничего не изменилось, разве что генерал фон Бломберг стал министром рейхсвера, фон Рейхенау – начальником министерского управления. Сменившие их генерал фон Браухич и полковник Гёпнер имели больше времени для войсковой работы, в том числе это касалось 1-го батальона связи. Его командир был человеком слабым, его боевые офицеры Штамер, Кутчер, Негенданк, Хан чаще действовали самостоятельно. Об этом пошли слухи; моя роль дипломата – замолвить словечко о батальоне – была делом нелегким. Браухич вскоре попытался вместо гаулейтера Коха с его пролетарскими замашками найти более сговорчивого человека для приграничной провинции. Он хотел встретиться с Гитлером, чтобы обсудить этот вопрос, но последний поддерживал Коха, поскольку тот обеспечил ему голоса избирателей.

После военных бедствий преодолеть разобщенность и тяжелую безработицу не смогли ни «президентский кабинет», ни «чрезвычайные меры», но мы попытались поселить в солдатских сердцах надежду на человека из народа, который в стальной буре ураганного огня заслужил Железный крест 1-го класса.

Мои усилия улучшить связь с рейхом и в самой провинции на этот раз сопровождал успех. Новый рейхсминистр почт Онезорге, который в противоположность предыдущим министрам мог мыслить стратегически, озаботился в наикратчайший срок выполнить наши пожелания: третий морской кабель из города Леба[63] в Померании получил новую радиоусилительную станцию недалеко от батарей Пиллау. Для полевого кабеля на линии фортов в Кёнигсберге был оборудован пункт подключения к сети связи цитадели. Подвал кёнигсбергской телефонной станции, где располагался кабель, получил бетонное перекрытие. Автоматизация в пограничном округе была отложена. Одновременно проснулся интерес к армии: мой друг Фрич оказался представителем Управления вооружения сухопутных войск, он намеревался заменить непрочный подводный кабель дециметровой радиосвязью между Земландом и Померанией.

Летом 1933 г. Браухич отдал командующему кёнигсбергской цитадели полковнику Хейцу приказ о проведении командно-штабного учения батальона связи и других частей связи. Он сам тщательно проверил многие подразделения. Я сопровождал его вместе с начальником оперативного управления штаба капитаном Бушенхагеном, который раньше служил в частях связи.

До этого я отдыхал с моей семьей, как и в прошлом году, в Нойтифе[64] недалеко от Пиллау. Только для нас были и необозримый пляж на приморской косе[65], и прибой Балтийского моря.

Морская служба Восточной Пруссии переправила нас в Сопот. Мы любовались прекрасным городом Данциг; Версальский мирный договор, не спросив мнения его жителей, отделил его от рейха[66]. Зажиточность и дух немецкой Ганзы преодолела века. Жалкое зрелище представляла служба на Троицу в просторной Мариенкирхе. Усталый священник произносил проповедь общине в двести престарелых прихожан в храме, который был возведен для тысяч верующих.

Из Баварии я взял с собой своего коня восточнофризской породы. Это было могучее животное, которое принимали то за ирландскую лошадь для охоты, то за ломовика. У нее была прекрасная поступь, но она была слишком медлительна для быстрой восточнопрусской охоты. Один важный чин – штандартенфюрер штурмовых отрядов – купил с выгодой у полковника Гёпнера его коня. Этот человек сопровождал меня в поездке в Берлин в Военную академию.

Прощание с этой землей, которая своими красотами – морем, лесами и озерами, своими мужественными людьми и полями сражений наших предков в борьбе с Востоком – вошла и поселилась в моем сердце, далось мне нелегко. Для моих детей, которые путали восточнопрусский диалект с мюнхенским, расставание было не таким тяжелым.

Начальник Военной академии, в целях конспирации называвшийся тогда «офицер учебных курсов в Берлине», полковник Рудольф Шмидт провел летом 1933 г. учебную экскурсию по маршруту Кёнигсзе – Алльгой. Поднявшись на фуникулере в кавалерийских сапогах на вершину Цугшпитце, я был рад, что меня не видел в этом подъемнике ни один мой старый спутник в горных походах. Шмидт вместе с начальником Войскового управления генералом Адамом подыскивал нового учителя тактики. Меня наметили преподавателем предмета «Служба связи». Опытный преподаватель Шмидт, бывший офицер Генштаба и командир роты связи, задавал мне спонтанные вопросы, из которых я понял, как он видит роль моего предмета в решении поставленных им задач, и в итоге мне, как первому учителю-специалисту нового предмета, он предоставил свободу действий. Я вспомнил время, проведенное на штабной работе десять лет назад, и решил с наибольшей пользой применить свой опыт. В академии было два учебных курса на третьем, два на втором и три на первом году обучения. Я избегал в лекциях говорить о чисто технических темах и затрагивал вопросы техники лишь в той мере, в какой они были важны для связистов в управлении войсками. Далее я намеревался сократить небольшое количество часов, посвященных тактике, с трактовкой которой не был бы согласен преподаватель тактики. В первый год я давал материал в рамках усиленного полка, на второй – дивизии и третий – корпуса. Я пытался в своем предмете раскрыть в максимальной степени все его взаимосвязи. Именно ощущение того, что сеть радиосвязи объединяет все инстанции сверху донизу и соединяет тебя с соседями и на частях связи лежит постоянная обязанность эту связь поддерживать, в корне отличает ее от других родов войск. Артиллерист решает свои задачи на поле боя – от разведки цели и до открытия огня, сапер овладел умением устройства переправ, и тем исчерпывается их непродолжительная ограниченная задача. Нельзя представить сеть связи без взаимодействия с главным командованием. Руководитель курсов третьего года обучения подполковник Паулюс привлек меня к решению своей задачи – научить высшее руководство действовать в условиях войны. Его лекции, а часто и мои регулярно посещал болгарский военный атташе полковник Драганов. У него был Железный крест за Первую мировую войну, и говорил он по-немецки без акцента. Частые разговоры с ним во время учебных поездок и позднее в его доме выявили единство во взглядах профессиональных офицеров с этой и той стороны границы. Последний третий год вел подполковник Ойген Мюллер. Он присутствовал на каждой моей лекции. Это поначалу мешало мне, но потом показало мне значимость моих занятий и дало возможность шире рассмотреть некоторые темы. Наиболее поучительными были штабные учения по карте, которые штабные офицеры перед завершением своего трехгодичного обучения проводили сами. Некоторое их волнение и скованность были очевидны. Стиль «командования» каждого отражал будущие его особенности у командира или штабного офицера. Шмидт присутствовал на учениях постоянно, как и «специальный учитель» капитан фон Цильберг из службы обеспечения, и я в качестве «учителя связи». Шмидт иногда просил нас высказать свою точку зрения и обосновать наше тактическое видение, внося тем самым оживление в рутинный ход экзаменов. Кроме того, он часто вносил изменения в тактику, когда экзаменующиеся менялись ролями, и привлекал также иностранный опыт военного руководства. За это он подвергался резкой и циничной критике. В Военной академии никогда не разбирались стратегия и военные операции, проводимые в отношении какой-либо страны. Учителя тактики вторых курсов не проявляли особого интереса к моей работе. С такими преподавателями первых курсов, как фон Шелл, Линдеманн, Блюментритт, быстрее находили общий язык. Мой бывший командир роты из Мюнхена, в настоящем командир 3-го батальона связи в Потсдаме, майор Русвурм, был настолько щедр, что снабдил меня телефоном и радио-установкой для большей наглядности обучения в академии.

Мы провели так называемые «штабные учения», в которых был задействован дивизионный штаб со всеми консультантами согласно штатам военного времени, в здании академии. Были представлены начальники, подчиненные и соседи, соединенные телефонной и радиосвязью. Была наглядно продемонстрирована необходимость в быстром получении и передаче донесений и приказов при наличии большого количества референтов и связистов, работавших в охваченном суматохой и при постоянной нехватке времени верховном штабе. Это было полной противоположностью штабным учениям, проводившимся в условиях избытка времени и в спокойной обстановке. Проводились также обычно в дополнение к штабным командно-штабные учения в полевых условиях при плохой и хорошей погоде, днем и ночью.

На втором курсе плодотворно сотрудничал с Военной академией швейцарский капитан Берли. Аргентинский военный атташе майор Раттенбах, слушавший лекции майора фон Шелла, был не совсем приятной личностью. Он имел привычку во время нашей поездки по городской железной дороге настойчиво приставать ко мне с непубличными вопросами. На следующий год к Шеллу вернулся из годичной командировки в США майор Ведемейер. Другой учебный курс читали два китайца. Один был прилежен, второй – лентяй. В связи с войной Японии против Китая японский военный атташе Осима не мог добиться ответа на вопрос, почему они еще здесь.

Новая профессия преподавателя открывала для меня новые возможности. Поскольку я имел небольшое количество лекционных часов, у меня было много свободного времени для занятий днем и ночью. Правда, на подготовку к лекциям у меня уходило времени в три раза больше, чем на преподавательскую работу на кафедре. Каждый четверг в большом зале военного министерства устраивались доклады, авторами которых были не только люди науки, выступали с сообщениями о состоянии дел в своей области некоторые рейхсминистры. На смену своим неизвестным предшественникам, которые не проявляли никакой заботы о солдатах, пришли достойные деятели, как Гюртнер, граф Шверин фон Крозиг, Онезорге, Фрик и Геббельс. Они всячески избегали высказывать свое мнение по военным вопросам. После бесконечных дебатов о требовании Версальского договора полного разоружения, в реализации которого Германия значительно продвинулась, в отличие от остальных стран, было само собой разумеющимся, что Гитлер заявил о выходе Германии из Лиги Наций.

Ежедневная утренняя прогулка верхом совершалась в Тиргартене, где собирался высший свет столицы рейха, и породистые лошади несли седоков по ухоженным дорожкам для верховой езды, где встречали знакомых, и посвященные шептались и злословили о злодеяниях штурмовиков. Пеструю картину представляла публика, собиравшаяся каждую неделю под звуки оркестра на открытом манеже у вокзала «Зоологический сад», здесь были женщины-амазонки, лица гражданские и военные в форме. Трубачи своей игрой горячили лошадей, которых всадники заставляли то идти шагом, то переходить на рысь и галоп. На второй год я стал заниматься конным спортом в лесу Груневальд; там я со своим фракийцем наслаждался утренним одиночеством в бесконечных сосновых лесах с небольшими озерами. В семь часов взнузданный конь уже стоял перед моим жилищем в районе Берлина Шмаргендорф. Через 10 минут, миновав «Дикого вепря» и «Уголок роз», я оказывался в лесу. Прекрасный город давал возможность встретить много знакомых. С моими баварскими товарищами Рейном и Распом я встречался выпить пива. Жена и дети посещали театр, зоопарк, музеи и универмаги, ходили на прогулки в лес. По случаю я посетил в министерстве авиации майора Мартини, который с несколькими офицерами связи перешел из сухопутных войск в люфтваффе для организации группы воздушной связи. В академии было несколько боевых офицеров-летчиков, как Зейдеманн, не потерявших связь с армией. Их охотно принял преподаватель люфтваффе полковник Клепке. Специалист по воздушной разведке, он преподавал и другие предметы военного летного дела.

На лекциях говорили о важности так называемого вертикального охвата, эту задачу решали парашютно-десантные войска. Никто не придавал этому значения, и говорили об этом с насмешкой, как о развлекательном материале для газет. Преподаватели так планировали свои лекции, что у них оставалось время для продолжительных поездок. Две зимы я провел с третьим курсом в Оберйохе в Баварии, катаясь на лыжах.

Военная академия располагалась в казармах бывшего гвардейского полка полевой артиллерии в Моабите, это был малопосещаемый и непривлекательный берлинский район тюрем и казарм. Шмидт хлопотал о строительстве нового здания в западных районах города по образцу Университетского городка. Его просьбу отклонил его друг, всемогущий начальник главного управления сухопутных войск полковник Фромм. Это обошлось бы слишком дорого, так как нужно было строить конюшни для нескольких сотен лошадей Моабита. Мысли командиров сухопутных частей и их начальства постоянно вращались вокруг одного и того же – лошадей, больших суммах на их содержание, уход и обучение, и при этом получался минимальный коэффициент полезного действия на выходе. Я сам вырос в общении с этими благородными, достойными любви созданиями. Однако если мы бы открыли глаза, то мы должны были бы признать, что пришло другое время – более мощных машин, которым был не нужен овес и требовалось меньше людей для их обслуживания.

В марте 1934 г. во Дворце спорта на Потсдамерштрассе состоялось торжественное мероприятие Союза Кюфхёйзера. Я представил мою жену 87-летнему президенту Германии, который был в форме прусского генерал-фельдмаршала, в остроконечном шлеме и с маршальским жезлом. Начальник штаба СА (штурмовых отрядов) рейхсминистр Рём произнес длинную путаную речь. Ему обещали, что он станет военным министром рейха и вермахт вольется в СА. Мы были уверены, что Гинденбург никогда не согласится на это.

1 мая на Темпельхоферфельд я наблюдал сплоченную толпу в миллион человек. Тот, кто прочувствовал ненависть гражданской войны, слышал речи о классовой борьбе и забастовках, пережил злоупотребления вооруженной силы из-за слабости правительства, должен был только радоваться, видя, как рабочие и служащие и их работодатели объединяются в общенародный союз без всякого военного вмешательства человека с ружьем.

Три недели спустя жена подарила мне нашего третьего ребенка – девочку. Прошло несколько часов после ее рождения, и на Троицу над ее родным городом величественно проплыл гордый цеппелин.

Была командировка в Гольштейн, на побережье Балтийского моря, к военным морякам в Киле. Нашу яхту качал свежий бриз.

В Берлине после путча Рёма ничего не изменилось. О жертвах среди членов СА сожалели мало. Генералы фон Шлейхер и фон Бредов подпали под подозрение. У них не было никакой связи с частями, которые об этом ничего не знали. О смерти фон Кара[67], Клаузенера и мести всем остальным, не имевшим к этому никакого отношения, узнали лишь позднее. Такая вопиющая внесудебная расправа была позором для Германии.

Затем в летной школе в Брауншвайге подполковник Линдеманн прочел свой курс, который посетили учитель авиаторов полковник Клепке и я в качестве гостя. После устрашающего инструктажа о том, каким способом необходимо совершить прыжок на парашюте в особо опасной ситуации, мы приступили к ежедневным полетам на самолетах различных типов. Для привязанных к земле новичков было трудно ориентироваться в воздушном пространстве без исходных данных. Стартовала машина против ветра, затем описывала высокую кривую и только затем брала курс на цель. Прежде чем пилот успевал ориентироваться по карте, он уже был над целью, например над вокзалом, где он должен был пересчитать вагоны. Авиатора раздражал надоедливый парашют и гурт в открытой машине, очки и ветер. Опытный пилот сам помогал наблюдателю, если раньше видел цель.

В прошлом году право наблюдателю пройти первым, когда все еще находились на земле, объясняли как пожелание благополучного возвращения. У нас случалось и такое, когда какой-нибудь пилот, несмотря на предупреждение, играл с ручкой парашюта, последний раскрывался, и помощник пилота обеими руками лихорадочно запихивал парашютный шелк в хвостовую часть самолета, чтобы его не намотало на винты. Мы практиковали также сбрасывание вымпелов с донесениями, полученными при боевой тактической разведке. Некоторые сбрасывали в пикирующем полете жестяные банки, планшеты с картами и схемами. Спокойно прошел полет на «Юнкерсе-52». Мы легли на курс по компасу и определили угол сноса, испытали работу бомбосбрасывателя. Самым волнующим был полет на истребителе, и нас еще вдобавок укачало. Делать мертвую петлю запрещалось, разрешался только иммельман. Подъем шел круто вверх до мертвой точки, затем машина опрокидывалась влево или вправо и с возрастающей скоростью устремлялась вниз. Мы получили задание атаковать воздушную и наземную цель. В воздухе висел макет, который нужно было поразить снизу. Я находился в турели, оснащенной пулеметом, и, поборов свой страх, начал делать упражнения на прицеливание, когда, как мне показалось, нам грозит столкновение с другой машиной. Затем самолет спикировал вниз. Хорошо, что радиопеленгатор вышел из строя, иначе он показал бы, что я очень редко попадал в цель. Результаты проходивших одновременно занятий по теории полетов были весьма скромны. Преподаватель предмета «Связь и средства связи» капитан Заттлер, который некогда в Мюнхене сменил меня на посту командира роты радиосвязи, показывал фотоснимки самолетов Первой мировой войны, вместо того чтобы рассказать о радиосвязи в воздухе и навигации. Практические полетные задания ставил лейтенант фон Берхем, тоже из моей роты в Мюнхене, получивший направление в авиацию. Все только обустраивалось. Нам были важны сами полеты, которые часто отменяли из-за того, что некоторых наших товарищей укачивало. Клепке отважно летал ежедневно с пилотами – офицерами штаба, которые пилотировали спортивные машины. Нам было не по душе подобное сопровождение. Мы сомневались в их авиаторских способностях.

В Брауншвайге нас застало известие о смерти президента Германии генерала-фельдмаршала фон Гинденбурга. Для нас это был величайший командир, великий старик. Каждый его поступок отличало неподражаемое достоинство. Его краткие критические замечания, касавшиеся военных учений, попали в самую точку. Появившиеся тогда враждебные брошюры Людендорфа, который определенно был великим стратегом, были бестактны и нарушали военную дисциплину. Кто решит, в конце концов, что важнее: вынесенная командиром исчерпывающая и правдивая оценка сложившегося положения или принятие главнокомандующим решения и его исполнение, часто вопреки интересам подчиненного. Мы преклонялись перед Гинденбургом за его веру в Бога, за то, что он исполнил свой долг, оставшись верен конституционной присяге. Мы сожалели о происках закулисных деятелей, которые его окружали и намеревались использовать в своих целях, после того как его искренние призывы к единству не нашли никакого отклика. В Брауншвайге мы были одеты в гражданское, поскольку создание люфтваффе все еще ото всех скрывалось. Все произошло очень быстро, когда несколько часов спустя после получения известия мы были приведены к аморфной присяге «фюреру и рейхсканцлеру» начальником гарнизона. Почему мы не должны были подчиняться нашему военному министру, который пользовался доверием вермахта?

На мой отпуск пришелся послеродовой период моей жены, и я был не нужен дома. Три недели я провел в разъездах по Эстонии и Финляндии. Знакомство с нетребовательными, суровыми и свободолюбивыми людьми, жившими на природе, среди лесов и тысяч озер, расширило мой кругозор и познакомило с чужими обычаями.

В штормовую ночь на Балтике при переходе из Хельсинки в Штеттин[68], возвращаясь домой, я, еще не зная об этом, был произведен в майоры. На приказе стояла подпись Адольфа Гитлера. Из моих 40 лет 23 года я был на военной службе, и каждые 8 лет меня повышали в звании – до обер-лейтенанта и затем капитана. Осенью 1935 г. в Военной академии произошли значительные изменения в персональном составе. Начальником стал генерал от инфантерии Либманн, до этого он был командующим 5-м военным округом. Полковник Шмидт получил 13-й пехотный полк в Штутгарте. Вместе с ними сменились многие преподаватели тактики. Учителями военной истории стали уволенные в отставку старшие офицеры, такие как полковник Рудольф фон Ксиландер и генерал-лейтенант Метц. Генерала Адама, теперь начальника Генштаба, сменил генерал Бек. Либманн ясно заявил во время нашей встречи с ним, что результаты обучения в академии недостаточны. Штабных офицеров не следует учить принятию решений, необходимо, чтобы в будущей своей работе они могли правильно составлять приказы. При этом они не должны придумывать себе задачи и руководить штабными учениями, для этого есть учителя. 25 лет назад, когда он посещал старую Военную академию, о таких глупостях не было и речи. Он не мог понять, почему надо действовать по-другому, чем тогда. Преподаватели тактики жаловались на новую работу, но принимали во внимание новую, а точнее говоря, старую постановку задач. Либманн был доброжелателен и вел себя по-рыцарски. Но, возможно, разница в возрасте между преподавателями и учащимися была слишком велика, чтобы он мог восстановить с ними живой контакт, бывший у его предшественников. Он получил обычную служебную квартиру генерала-командира на вилле в Далеме. Мы были приглашены на новоселье. Собрание в прихожей продолжалось длительное время. Затем пришло известие о неприятном происшествии. В ярко освещенном помещении был поставлен роскошный буфет. Возвышались горки своего фамильного серебра и унаследованного от родственников. В эту часть дома забрался вор и украл серебряные тарелки и отдельные серебряные приборы.

Фокстерьер, который яростно облаивал каждого посетителя, на этот раз даже не шевельнулся, и никто из присутствующих не заметил вора. Пришлось удовольствоваться простой жестяной посудой из ближайшей пивной.

В то время некоторые штабные офицеры из войск связи были последними своего года призыва. Инспекция намеревалась обойтись без офицеров штаба, однако различные должности этих оперативных частей с очевидностью требовали штабной работы, которая предполагала взаимодействие отделов штаба. Я говорил об этом с инспектором генералом фон Клюге. Он был настолько любезен, что посещал мои лекции и был согласен со мной. На его ожидаемые предложения занять высокий пост я ответил отказом. Осенью лучший офицер подразделений связи полковник Фильгибель с «сохранением своих обязанностей» был назначен инспектором. Проявилось мелочное отношение при назначении на такой беспокойный пост человека столь выдающегося ума согласно старшинству, чтобы назначить его инспектором в чине генерала: тогда он смог бы обойти некоторых сослуживцев. Я доложил ему о проблемах в своем подразделении и назвал ряд имен людей, которые прежний начальник штаба держал в частях и которые теперь снова оставались в штабе, а не возвратились к прежнему месту службы. «Я позабочусь о материальном обеспечении этих людей», – был его неудовлетворительный ответ. Впрочем, ему бы самому следовало побыть в штабе. Ранее в 4-м военном округе в Дрездене он написал реферат «Офицер информационно-разведывательной службы абвер». Войска связи приветствовали первого инспектора из своих рядов. После генерала Ветцеля, который поднял престиж связистов и придал их деятельности второе дыхание, четыре его преемника принесли мало улучшений и новых инициатив. При Фелльгибеле после медленного взлета последовал крутой подъем.

Занятия в академии прерывались в четверг докладами. Я слушал доклад о геополитике риттера фон Нидермайера, который, будучи специалистом в восточных языках, был направлен во время войны в Персию (Иран) и Афганистан, чтобы поднять восстание местных племен против британцев. Военный атташе в Лондоне генерал барон Гейр фон Швеппенбург рассказывал о Британской империи. Впечатлил доклад генерала Отта, военного атташе в Токио. Он поведал об упорных тренированных и нетребовательных японских солдатах, которым было достаточно одной горсти риса, о японских офицерах и их скудном довольствии на полигоне и во время маневров. Начальники различных отделов военного министерства говорили об исключительном преимуществе националистического взгляда на мир и считали, что было бы само собой разумеющимся выучить «Майн кампф» наизусть.

В День памяти павших в 1935 г. Гитлер объявил о восстановлении всеобщей воинской обязанности, как это было в большинстве европейских стран.

Обер-лейтенант Хаубс вернулся из Китая, он получил приказ привезти в Берлин отделение китайцев-военных. Он пригласил меня на два официальных обеда. Первым был немецкий прием в «Эксцельсиоре». Угощали огромным карпом, затем – венским шницелем, наложенным до краев в большие тарелки. Китайцы продолжали любезно посмеиваться, но ужин был для них, с таким количеством блюд, выражением варварского обжорства. Их «реванш» имел место в китайском ресторане. На крошечных тарелочках и в таких же мисочках были разложены мизерные порции изысканных блюд. С точки зрения их, имевших за собой тысячелетнюю культуру, мы были выскочками. Чан Кайши предпочитал немецких советников. Он учреждал школы, чтобы готовить инструкторов для армии, которые имели европейский характер и такой же внешний вид, потому что в этой стране мандаринов, философов и людей искусства на солдат столетиями глядели, как на разбойников. Теперь генерал фон Рейхенау посетил его. По многим причинам он предложил придать новый импульс старой дружбе с китайцами. Гитлер отклонил это предложение и предпочел выбрать в союзники, как казалось, более мощную Японию.

Весной 1935 г. Военная академия была один день в гостях у гестапо на Альбрехтштрассе. Гейдрих превзошел себя в любезности и представил своих лучших сотрудников, чтобы те прочитали доклады о врагах государства.

В Ланквице (район на юге Берлина) подполковник Паулюс, сменивший подполковника Гудериана на посту командира 3-го автомобильного батальона, показал свои роты. Гудериан положил в основу новых боевых частей предписанный Версальским договором моторизированный обоз. Паулюс провел на казарменном плацу друг за другом танковую роту в виде картонных муляжей, мотоциклетную стрелковую роту, разведывательную танковую роту, роту противотанковой обороны. Я стоял рядом с генералом Либманном. Он проворчал: «Все это чушь». Я набрался смелости спросить его, на основании чего он сделал такой вывод. Он сказал: «Автомобили все опять застрянут в песке и болотах, как это произошло во время учений 1926 г. в Силезии». То, что восемь лет без перерыва продолжались работы по совершенствованию автомобильного транспорта, прошло мимо его внимания; то же самое можно было сказать и о имевших недостаточное представление о технике его старых боевых товарищах.

Рассказывали, что как раз в это время Гитлер просил Паулюса при проведении учений по карте показать ему пример современной тактики. Опытный учитель вместе со своими офицерами провел без малейшего сбоя уже не раз отрепетированный маневр. Гитлер, видимо, был настолько поражен сжатым чеканным языком приказов, логикой оценки положения, верностью принятых решений, что он заранее наметил выдвинуть Паулюса на один из наиболее важных постов.

Заставить людей понять тонкость техники связи было еще сложнее, чем в случае с моторизацией. После завершения двухгодичной преподавательской деятельности мне предстояло принять участие в командно-штабных учениях, которые в 1935 г. проводил в Силезии генерал фон Рундштедт. Я возглавил группу слушателей академии. Эти маневры были одной из самых больших неудач, которые мне когда-либо довелось пережить в моей служебной карьере.

Кроме иностранцев среди приглашенных был глубоко уважаемый мной генерал-майор в отставке Ханс фон Майер, мой бывший командир в Касселе. Он, покачивая головой, постоянно повторял, что об этом нам было хорошо известно еще в 1918 г. На вооружение был принят новый полевой телефон с одним элементом, микрофон сразу отказал, телефонная связь по проложенным по всем правилам проводам между дивизией и корпусом постоянно прерывалась, телеграфная связь отсутствовала. Поставленные со складов коммутаторы с клапанами оказались с дефектом, они еще больше усугубляли ощущение катастрофы. При этом отказала техническая связь. Старые, опытные штабные офицеры – «генералы в коричневом», цвете тогдашней формы связистов, как будто только что набранные из земельной полиции, стояли в бездействии, тут и там, отдельными группами.

Вместо того чтобы на следующий день маневров задействовать по тревоге все незанятые силы и устранить обнаруженные недостатки, событиям позволили развиваться по уже написанному сценарию. Был сформирован полк армейской связи из строительных команд с грузовиками и офицеров-резервистов. Сделано это было без какого-либо представления о моторизированном передвижении, не говоря уже об использовании рельефа местности и маскировки, поэтому полк представлял собой скорее ряд дорожных заграждений. Это был настоящий позор. Во всех дивизионных и корпусных штабах служили офицерами мои бывшие ученики. Почти все телефонные линии связи, которые я живописал в красках в моих лекциях на протяжении двух лет, не действовали. Они не постеснялись, самодовольно ухмыляясь, поставить это мне на вид. Единственным положительным моментом больших учений было большое количество ошибок, которые еще предстояло разбирать в течение четырех лет. Фелльгибель и его группа затем озаботились провести ряд необходимых усовершенствований.

Еще раньше в 1935 г. вместе с первым курсом я принял участие в поездке, завершающей учебный год, в Восточную Пруссию. На месте сражения под Гумбинненом (20 – 21 августа 1914 г.) молодой штабной офицер рассказывал о битве. Его надменные высказывания о тогдашних командирах и их солдатах было невозможно слушать.

Я дополнил сказанное несколькими словами о роли 1-й кавалерийской дивизии, которая, осуществляя опережающее преследование, расположилась на левом фланге. У нее не было под рукой четырех радиостанций, находившихся в полковом обозе второго разряда. Командир, тогда еще обер-лейтенант, Шрадер ждал их прибытия. Обоз был захвачен частями гвардейского кавалерийского корпуса хана Нахичеванского Хусейна. Командующий 8-й армией фон Притвиц в течение двух суток, не имея радиосвязи и в отсутствие телефонного сообщения – русские перерезали провода, – ничего не знал о своей кавалерии, которая тем временем успешно атаковала противника с тыла. Вероятно, под впечатлением имевших место тяжелых потерь вечером 20 августа он передал Ставке Верховного главнокомандования по кое-как проложенной линии связи предложение отвести свою 8-ю армию за Вислу. На следующий день считавшаяся пропавшей кавалерийская дивизия возвратилась с пятьюстами пленными. Штаб дивизии никогда больше не передавал свою радиостанцию в обоз. Как-то мы, три старых бойца, сидели вечером: преподаватель тактики Линдеманн, учитель военной истории генерал Метц и я. Мы обсуждали вопрос, как равнодушным молодым офицерам, которые еще не слышали свист пуль, внушить почтение к окружавшим их военным кладбищам и сделать близким и понятным героизм павших, а также много других факторов, физических и психических, которым, помимо тактики, подвержен фронтовик. Я рассказал о примерах, достойных подражания, которые я вычитал из книги Рейхенау о полях битв: гренадерское знамя за одержанную победу, оборона осажденной со всех сторон крепости Лётцен, первое сражение при Танненберге (Грюнвальде) в 1410 г., поражение рыцарей Тевтонского ордена в противостоянии с Польшей.

Меня обрадовал в последний вечер в Мариенвердере молодой офицер, который сказал, что им следует во многом пересмотреть свои взгляды. Мы посетили в этот день замок Нойдек, куда нас привел сын умершего год назад фельдмаршала фон Гинденбурга. Он первым указал нам на любимую картину своего отца, висевшую в небольшой гостиной. На ней был изображен пехотный лейтенант, который вместе со взводом с гранатой в руке устремляется в атаку. «Вы гаранты победы, а не умники-теоретики», – были слова старого солдата.

После пары недель отдыха на побережье Балтийского моря под Кольбергом[69] меня командировали на танковые учения в Мюнстере. Генерал Лутц и полковник Гудериан должны были продемонстрировать свою тактику на примере пяти учебных маневров для многочисленных представителей других родов войск, немецких военных атташе и военнослужащих, сформированных к осени 1935 г. трех танковых дивизий. Части новых военно-воздушных сил усилили глубокое впечатление от стремительного движения и парализующей мощи накатывавшихся одна за другой танковых волн. Мы все ясно поняли, что началось новое время борьбы и новых командиров. Штаб дивизии и существовавшая прежде 3-я кавалерийская, а в будущем 1-я танковая дивизия под командованием барона генерала фон Вейхса еще только проходили обкатку. На удивление маневренных радистов этой дивизии возглавил капитан Хан. Главнокомандующий сухопутными войсками барон генерал фон Фрич отдал распоряжение, что было странно при тех мерах секретности в отношении собственного персонала, о неожиданной приостановке формирования моторизированной колонны. Маневры завершились в несколько минут сюрпризом. Первый большой успех маневренного управления войсками при помощи танковой радиостанции, обладавшей новыми возможностями, выглядел убедительно.

С 1 октября 1935 г. я был назначен командиром 38-го подразделения связи бронетанковых войск 2-й танковой дивизии. После 17 лет зачастую самой примитивной деятельности я в 41 год снова был командиром дивизионных связистов, заняв то же самое положение, что и в 1918 г. на фронте в 22 года. 2-я танковая дивизия была в стадии формирования. В Вюрцбурге располагался штаб дивизии и мое подразделение. Танковая и пехотная бригады находились в Майнингене. Остальные гарнизоны были в Бад-Киссингене, Швайн-фурте, Бамберге и Корнвестхайме под Штутгартом. 1 октября прибыли солдаты, составившие костяк моего подразделения. Это были сверхсрочники и вахмистры бывшего мюнхенского батальона связи в полиции земли. Ими командовал бравый капитан Экмайер, с которым был также начальник финансовой части штаба Шнейдавинд. Командир дивизии полковник Гудериан прибыл из Берлина, чтобы осмотреть мое подразделение. Отвечая на его приветствие, я сказал, что рад служить в этом великолепном гарнизоне родного города моего отца и деда и что это для меня большая ответственность. Я обещал, что мы вместе с бойцами добьемся наилучших результатов в радиосвязи, стрельбе и вождении автомобиля. Затем в Хофгартене играл оркестр швайнфуртского танкового полка в черной танкистской форме. Вечером Гудериан, подарив ящик «Штейнвейна», обозначил цель моего труда: воспитать из солдат бойцов, а не тыловых техников и обеспечить бесперебойную связь между штабом дивизии и частями всех родов войск при каждом маневре и в каждом положении, тем самым поддерживая управление войсками. Гудериан вспомнил то время в 1914 г., когда он, командир легкой радиостанции на конной тяге в кавалерийской дивизии, принимал участие в битве на Марне. Во время продолжительных маршей связь снова и снова обрывалась, и кавалерийские корпуса и дивизии в отсутствие средств управления не могли решить поставленные перед ними задачи.

Он хотел показать, как с помощью быстрой радиосвязи можно усилить боеспособность, внезапность действий и скорость принятия решений. Как добиться этого, не знали тогда ни он, ни я. Сначала было необходимо выработать тактику боя и маневра, как и создать радиочасти в танковых войсках. Я обещал во всем следовать его смелым планам. Он высказал также пожелание, чтобы я привел в порядок мои заброшенные казармы. Для этого мне надо было срочно выехать в Штутгарт в Управление нашего территориального 5-го военного округа. Здание казарм в Фауленберге из красного кирпича за последние несколько лет использовалось для самых разных целей. Баварское государство не отпускало на его содержание никаких средств. Облупленные стены во всех комнатах, кишевших паразитами; лестницы с прогнившими ступеньками и провалами, при плохом освещении опасные для жизни, – так выглядели казармы. Начальник армейского строительного ведомства в Вюрцбурге заверял меня еще в августе 1935 г., что до въезда моего подразделения ремонт будет своевременно закончен. Теперь был октябрь, и ничего не было сделано; и было под вопросом, будет хотя бы наполовину закончен ремонт и наведена чистота в оставшиеся несколько недель до приезда сверхсрочников. Старший советник по вопросам строительства в Штутгарте едва не спустил меня с лестницы. В полиции, куда он меня по недоразумению направил, выставили невыполнимые требования; ее строительное управление ни в чем не разобралось и ничего не обещало. К высоким чинам пробиться было невозможно. Обескураженный, я отказался от дальнейших попыток. Гудериан в Берлине был более успешным, стремясь помочь нашему подразделению. Спустя неделю ответственные чиновники предупредили о своем приезде, ждали также старшего советника по вопросам строительства и интенданта военного округа из Штутгарта. Когда рано утром я вошел в казарменное здание, вероятно, с полсотни рабочих везде, где только можно, стучали молотками, клали кирпичи, красили. Штуттгарцы обратили внимание берлинцев на то, что необходимо выполнять все требования военных. Я был настолько простодушен, что поверил этому, да еще угостил комиссию коньяком и бутербродами. На следующий день я не поверил своим глазам.

От всей бурной деятельности не осталось и следа. Рабочие не пришли. Была построена настоящая «потемкинская деревня». Обращения с протестом затерялись в бюрократических инстанциях.

15 октября 1935 г. Военной академии исполнилось 125 лет. С юбилейной датой совпал переезд в отстроенные просторные казармы в Моабите. Появился Гитлер, десять минут спустя всех приветствовал Геринг, яростно посмотрев на присутствовавших. Начальник Генерального штаба генерал Бек произнес перед избранными гостями, преподавателями и штабными офицерами праздничную речь. Он высказывал умные мысли, но при этом несколько путался, и потому зачастую его было трудно понять. Его аскетическая внешность, тонкие губы, задумчиво прикрытые глаза, взгляд, устремленный на большие пальцы, прижатые к кулакам, придавали ему невольное сходство с Мольтке. Необычные аплодисменты, холодное рукопожатие и быстрый уход Гитлера говорили об атмосфере крайнего недоверия с обеих сторон. Вечерняя встреча в отеле «Кёнигсхоф», в которой участвовал вернувшийся из Китая генерал-полковник фон Сект, к сожалению смертельно больной, знаменовала праздничное завершение моей преподавательской деятельности. Спустя время меня опять пригласили в Берлин с предложением возобновить ее.

Прошла неделя, и вюрцбургские казармы посетил военный министр рейха фон Бломберг. Он сердечно приветствовал меня как старого знакомого и без моей просьбы задал начальнику военного округа полковнику Руоффу неприятный вопрос: почему округ своим гостям из танковой дивизии предоставил запущенные казармы. Между тем они постепенно обживались. Затем полковник Гудериан предложил мне место в своем вагоне для поездки в Берлин на совещание командиров 16-го танкового корпуса под командованием генерала Лутца[70]. Гудериана командировали один раз к генералу, когда Лутц командовал 7-м автомобильным батальоном в Мюнхене, и там он проникся идеей моторизации. Один из самых ярких успехов Гудериана заключался в том, что ему удалось привлечь в танковые войска из кавалерии большую и лучшую часть офицерского корпуса. Ему была присуща манера поведения, сложившаяся на протяжении нескольких поколений, – это была не обремененная ничем атакующая устремленность к цели, которая соответствовала характеру новому роду войск. И не важно, шла ли речь о драгунской и гусарской тактике стремительных стрелков-мотоциклистов и разведчастей бронетанковых войск, или имевших место в прошлом фронтальных атаках тяжеловооруженных кирасир и улан с целью прорыва, или современных сплоченных танковых атаках. Многие были не расположены к новой службе, но теперь, подобно технически обученным водителям, которые влились в моторизированные пехотные части танковых стрелковых полков, они были готовы с полной самоотдачей служить новому делу. В Вюнсдорфе нам были продемонстрированы прототипы автомобилей вездеходов. Гудериан мог по праву гордиться первыми практическими результатами его первых инициатив.

Сотня мюнхенцев привезла великолепный серо-голубой «Мерседес»-кабриолет, бывший служебный командирский автомобиль, и вместе с ним прибыли четыре грузовика с аппаратами связи и ящиками с красивой униформой. Мундиры были темно-зеленые, брюки черные и темно-серая шинель. В отличие от нашей защитной, серого цвета униформы, на мундиры пошло не лучшее сукно, и они были выкроены портным. Я разрешил надевать в увольнительную темно-зеленые мундиры с серыми погонами и черными брюками. У них были несомненные преимущества, особенно в глазах девушек, в сравнении с формой стального цвета. К тому же я сохранял серую униформу для торжественных мероприятий.

Из бывших полицейских, основы моего подразделения, вышли выдающиеся унтер-офицеры, каких только можно было пожелать. Оговорюсь с самого начала, что многие из них стали во Второй мировой войне офицерами, и среди них вахмистры Колер, Крекль и Ленер. Поскольку было подано много заявлений от добровольцев, выбирали самых лучших, имевших техническое образование и подготовленных к солдатской службе.

Эти люди должны были считаться не только с тем, что им придется поменять прекрасный столичный город на провинцию. Ведь их жены и невесты проживали теперь в Мюнхене. Я разрешил им уезжать в конце недели домой, пока они не найдут в Вюрцбурге подходящей квартиры или невесты. Новый офицерский состав представляли капитаны Рёмштедт, Экмайер, Штамер и обер-лейтенанты барон фон Пекенцель, Лоренц, фон Девиц, лейтенант Вульф и Штойер. Я был для них не только командиром, но и офицером, служившим в рейхсвере. Теперь прибывали офицеры из полиции различных земель, а также унтер-офицеры и офицеры, призванные из запаса. Каждый обладал своим опытом работы. Из них постепенно складывался коллектив, что соответствовало моим планам.

Подразделение было полностью моторизованным. Тяжелым было расставание с моим рысаком, которого приобрело государство. Отказ от конной тяги означал решительный поворот. Вместо живого существа, которым управляли без видимого стороннего понуждения, как было написано в кавалерийских уставах – «силой мысли всадника», теперь брались в расчет более надежные, мощные, быстрые и бронированные лошадиные силы моторов. Эта техника входила в тесное взаимодействие с нашей невидимой, более быстрой электрической техникой связи.

За исключением фон Экмайера, у офицеров и вахмистров не было водительских прав. Для начала мы получили несколько старых учебных автомобилей, двухместные машины «Ганомаг», которые были без дифференциала и напоминали вездеходы, и две открытые танковые тележки. Все эти движущиеся средства использовались постоянно, чтобы способствовать дальнейшей моторизации и, по меньшей мере, получить права. Почти с каждым молодым офицером при первой поездке что-то случалось. Затем полученный в автокроссе опыт повысил безопасность и усовершенствовал умение водителей. Осенью пехотинцы и артиллеристы выехали на лошадях на охоту в поля. Мы собрались к месту старта на наших автомобилях-вездеходах и тронулись по жнивью по намеченным заранее направлениям. Было много общего с конной охотой в наших действиях, когда надо было принимать быстрые решения в неожиданных обстоятельствах, преодолевая водные участки и крутые спуски и склоны. Не хватало только ощущения быстрого коня под собой, но, несмотря на это, водителям приходилось на длинных маршрутах преодолевать множество самых невообразимых препятствий. Артиллеристам покровительствовала святая Варвара, нам – святой Христофор. Пример подобной охоты привел майор Циммерманн, командир 15-го отряда истребительно-противотанковых войск, мой сосед по казармам в Фауленберге, в их вновь отстроенной лучшей части. Затем провел подобную автоохоту майор Неблих, специалист по вопросам моторизации при штабе дивизии, я последовал за ним. В сравнении с конной охотой преимущество было в том, что всех слушателей могли взять в автомобиль и основательно протрясти. Участие в такой охоте радостно возбуждало. Кто только в ней не участвовал. Начиная от начальника труд армии, выполнявшей имперскую трудовую повинность, генерала в отставке Хенрици, офицера старой школы, до дивизионного священника, обер-бургомистра, и далее до начальника военного округа и гаулейтера. Один раз проехался полковник Гудериан.

Количество получивших водительские права офицеров и вахмистров росло. Теперь это не было для нас проблемой. Но пришло время посадить за руль радистов, подобная задача рассматривалась как сама собой разумеющаяся. Некоторые опасались появления вредных расстройств, наподобие морской болезни, и потому было относительно немного желающих служить на моторизованной радиостанции. Был соответствующим образом оборудован автобус – в качестве передвижной учебной аудитории с аппаратами Морзе, чтобы с самого начала приучить новобранцев на ходу выслушивать сообщения и разборчиво писать. Мы установили также специальные устройства для создания шумовых помех, которые возникали на определенной волне казарменной сети связи, чтобы радисты сразу же смогли привыкнуть к неизбежным посторонним шумам на их рабочих частотах. К тому же мы отказались от ненужного заполнения каждый раз шапки над радиограммой, вместо этого стали пользоваться формуляром, размером с чековую книжку, который я распорядился отпечатать.

В дождливую и ветреную погоду или в ночное время невозможно было пользоваться многостраничной «Таблицей сигналов». Мы переработали ее в «Радиотаблицу» размером в руку, наклеенную на фанеру, которая давала возможность управлять танковой дивизией и подчиненными ей частями других родов войск, условные сокращения тактических понятий передавались короткими зашифрованными сигналами. Они были подобны сигналам горна или трубы, с помощью которых в прошлом командиры пехотных рот, батальонов и полков или эскадронов подавали свои четкие команды. Что касается радиосвязи в самой дивизии, то вскоре возник вопрос: сосредоточить ее в одной или нескольких больших машинах, наподобие радиоузла на военном корабле, или разделить согласно отдельно поставленным задачам на линии радиосвязи. Мы выбрали последнее, и вскоре нас ожидал успех. Никогда мы не ждали ни уставных предписаний, которые не имели в прошлом прецедентов, ни медлительных инспекторов: все они не понимали, зачем нужна унификация и заданные нами темпы развития радиосвязи. Гудериан проверил, как проходит строевая подготовка на казарменном дворе. Она была короткой по времени и действенной и содержала в себе необходимые элементы действий солдата в разных ситуациях, начиная со знакомства с оружием и обращения с ним, проведения стрельб и до слаженности действий и поведения вне службы. Вскоре был сделан упор на техническую подготовку, поставлена ясная цель: солдат, как и само его подразделение, должен научиться автоматически работать со своей радиоустановкой в самой тяжелой ситуации.

Затем прибыл генерал Фелльгибель с адъютантом капитаном Мюгге. Он увидел, как мы принялись за новое дело, быстро понял самое существенное в нем и в своей непринужденной манере одобрил его. Еще оставалось достаточно времени, чтобы показать ему сокровища искусства Вюрцбурга – работы Тильмана Рименшнейдера и Бальтазара Ноймана. Я сделал это в роли гида, чем я охотно занимался во внеслужебное время в этом несравненном городе.

После этого посещения я получил еще большую свободу самому выстраивать свою работу, за одним исключением – из Берлина регулярно наведывался командир войск связи 16-го танкового корпуса полковник Лёвенек, некогда мой командир роты. Ситуация повторилась. Он отдавал распоряжения, которые касались и двух других танковых дивизий. Как я понял, главной задачей, по его мнению, было унифицировать связь между частями корпуса. Он старался добиться этого с небывалым рвением, пусть и в роли нелюбимого начальника.

После того как закончилась подготовка инструкторов, появились первые новобранцы, призванные по закону о всеобщей воинской повинности. По своему составу они не походили на добровольцев 1913 – 1914 гг. и на наемных солдат рейхсвера и были другими. Их предварительная подготовка в гитлерюгенде и в Имперской службе труда упрощала нашу задачу. Они должны были выполнить свой воинский долг, хотя и быстро осознали мелкие неудобства казарменной замкнутой жизни и необходимость порядка и поддержания чистоты. Воспитатели должны были довольствоваться тем, что они имели. Это не был отборный состав, это была обыкновенная рядовая молодежь. Отношения между командирами и подчиненными в новой народной армии развивались органично на фундаменте авторитета старших и более опытных и доверии молодых, которые почувствовали правоту начальников и теплоту их опеки. Хотя зачастую призывник и не мог понять, какие усилия надо приложить, чтобы достигнуть цели: воспитать радистов танков – храбрых, закаленных солдат и отдельных бойцов, уверенных в себе, способных найти выход из любого положения. Эту задачу надо было решать, располагая только небольшим количеством аппаратов радиосвязи и ограниченным числом автомобилей, в отсутствие устава и новых офицеров. Однако нашлось много добровольных помощников, решившихся преодолеть все трудности. Третья часть молодых призывников была родом из Восточной Франконии, треть – из Рейнской области и треть – швабы. Было интересно наблюдать за ними, когда они знакомились друг с другом и общались. Выходцы из Рейнской области, бывшей уже 15 лет нейтральной зоной, были проворны, иногда поверхностны и еще не знали, что такое дисциплина. Франконцы были рассудительные, швабы старательные и ловкие, отпускавшие с некоторым высокомерием шутки, на что рейнландцы, тоже имевшие чувство юмора, не знали, что ответить. Работая с людьми, мы поняли по ним, что, может быть, это не так уж и плохо, что машины и аппаратуру поставляют с запозданием и не полностью за один раз. Мои офицеры были первыми, кто разочаровал меня. В первые недели я не беспокоил их во внеслужебное время и простодушно полагал, что они используют его, чтобы познакомиться с памятниками Вюрцбурга, насладиться красотами Майна и отведать франконских вин. Они же каждое воскресенье бегали в пивное заведение близ вокзала. Мне помог это обнаружить один капитан роты, родом из Северной Германии, который за целый месяц так и не удосужился ни осмотреть городской крепости, ни пройтись вдоль Майна. Каждый понедельник в состоянии глубокого похмелья он жаловался мне по всяким пустякам или предлагал сделать для роты что-нибудь изначально невыполнимое.

Занятия продолжали идти своим чередом, а я посвящал вторую половину дня воспитанию офицеров, пытаясь сплотить наше небольшое подразделение. Каждому офицеру выделялся автомобиль, легковой или грузовой, без шофера, мы выстраивались в колонну и отправлялись в путь. Я ехал первым. Вышеупомянутый капитан пять лет учился в Техническом институте, но диплом так и не защитил, затем последовала тоже безуспешная двухгодичная учеба в Военной академии. После 17 лет службы он так и не нашел время получить водительские права, теперь ему необходимо было это сделать.

Мои экскурсии помогали лучше познакомиться с окружающей местностью и увидеть ее культурные сокровища: алтарь Тильмана Рименшнейдера (р. ок. 1460 – ум. 1531) в Креглингене, «Штуппахская Мадонна» Маттиаса Грюневальда (р. после 1460 – ум. 1528), торговая площадь в Мильтенберге, замок Вертхайм были целью учебных поездок. Мы отправлялись осматривать произведения Рименшнейдера, в старый университет в стиле рустика, в Лузамгертляйн к могиле Вальтера фон дер Фогельвейде[71]. Мы слушали музыку.

Насладившись пением и игрой на фортепиано молодой исполнительницы, любители музыки отправлялись на филармонические концерты в Хуттен-Зелен и, в довершение всего, на Моцартовский праздник в Вюрцбургской резиденции и Хофгартене. Незабываемое впечатление оставлял дирижер и композитор Герман Цильхер, слушатели в тишине выходили из княжеского зала и спускались по лестнице, спроектированной Бальтазаром Нойманом, плафон над которой украшали росписи Джованни Тьеполо. Я убедился в успешности моих попыток воспитания, прежде всего в области моторизации и в меньшей степени – культуры.

Штаб нашей дивизии располагался в «красном доме», барочном дворце Грайффенклау, построенном из красного песчаника, рядом со старым вокзалом. Штаб 15-й пехотной дивизии занимал один из барочных домов, стоявших с обеих сторон дворца. Командир дивизии генерал-лейтенант Бранд обратился с просьбой к полковнику Гудериану продемонстрировать танковую тактику командирам пехотных и артиллерийских частей во время штабных учений. Гудериан проделал это с присущей ему уверенностью и мастерством. Он провел командные учения – старые рода войск против новых. То, что танковым войскам в итоге способствовал успех, нельзя было объяснить его заинтересованностью в этом. Но его коллега из 15-й пехотной дивизии неожиданно пригласил на это мероприятие генерала Тайера. Генерал начал в своей циничной манере: «Господа, английский генерал Фуллер[72]учит этой тактике по-другому». Затем танковые войска и командование он подверг уничижительной критике и закончил как-то так: «Вопрос о правильной организации танковой дивизии окончательно не решен, еще меньше можно сказать о ее тактике. Поэтому я запрещаю офицерам 5-го корпуса заниматься подобными вещами». В пехоте и артиллерии среди наших товарищей пошли разговоры, что их генерал-лейтенант, должно быть, более прав, чем наш полковник. Гудериан воспринял бестактную выходку с удивительным спокойствием. Причину этого я понял позднее, после его рассказа о бесчисленных попытках министерства за последние годы помешать ему в его революционном деле создания нового рода войск и их тактики. Он изучил военную историю, прочитал немногочисленные работы о танках генерала Фуллера и капитана Лиделла Гарта[73] и понял, что и в других странах, где, как ему казалось, его дело ожидает успех, происходило то же самое. Он увидел, что в Англии боролись за создание танковых частей, в Австрии генерал Эйманнсбергер выступал в их поддержку с железной логикой в словах. Со своими командирами Гудериан всегда был благожелателен, когда видел, что они следуют его высокому полету мысли и первым практическим шагам в новом направлении. В таких случаях, видя проявление передовой инициативы, он не скупился на похвалы. Когда же он сталкивался с непорядками и нерадивостью состава, то говорил об этом без обиняков.

Было наслаждением служить под командованием Гудериана, наблюдать от месяца к месяцу за все новыми успехами в его деле. Каждые полгода он собирал своих командиров в Вюрцбурге. За редкими исключениями, он разрешал женщинам ехать в служебных вагонах. Любезная госпожа Гудериан везла их через наш прекрасный город на их квартиры. Вечером в нашем офицерском клубе устраивался простой ужин в непринужденной обстановке.

Известие о рождении крепкой малышки, четвертого ребенка в нашей семье, вынудило меня покинуть ротное празднование Рождества. Встречать праздник вчетвером с тремя детьми, в отсутствие матери, было малорадостным и бессмысленным занятием. Когда отсутствовал отец, все воспринималось по-другому. Уже в январе Лёвенек приступил к обучению командиров танковых радистов в Оберхофе. У нас оставалось время пройтись по только что выпавшему снегу по Ренштейгу (древняя пограничная дорога между Тюрингией и Франконией. – Пер.) и насладиться живописными видами Тюрингенского леса. После бесснежных северогерманских зим меня сильно тянуло в Альпы. Подразделение получило серию новых машин, которые нужно было обкатать. Дело шло медленно, однако представляло для начинающих некоторую опасность. Одна машина без сопровождающего стояла наготове для молодых офицеров. Троим капитанам я разрешил поехать домой. Чтобы пресечь возможные злоупотребления, езда в воскресенье была запрещена. Для того чтобы полностью использовать неделю, я вынужден был начинать работу в понедельник в 0 часов. На завтрак мы приходили в казармы для радистов на Лазаретштрассе в Мюнхене замерзшими и немного уставшими. С моим другом Рейном, командиром мюнхенского 7-го батальона связи, в наших старых казармах я делился опытом обучения и воспитания личного состава. Те офицеры, что приехали из Вюрцбурга и еще не знали баварскую столицу Мюнхен, знакомились с ним. Потом они предложили свой план празднования карнавала на Масленицу. Во вторник отправились в Гейтау, где остались машины. Мы поменяли нашу шоферскую одежду на форму горных частей и закинули за спину лыжи. Потом мы поднялись на Кроттенталь-Альм, где побывали в гостях у моей старой роты. Горная хижина была пуста, мы должны были сначала протопить печь и принести воду, затем поджарить большие куски взятого с собой бифштекса. Радостное настроение еще более подняло значительное количество согревающих алкогольных напитков, напрасны были мои предупреждения. На следующий день такой отдых с неизбежностью дал о себе знать. На Ротванд мы все-таки поднялись, а вот спускались с опасением. Молодым не хватало навыка, многие первый раз встали на лыжи. Непрерывная цепочка следов мотоциклетных колясок указывала на место выгрузки. Тренировочный подъем совершали на те скалы, на которые было легче взобраться с помощью специальных альпинистских приспособлений и устройств. Наиболее отчаянные пытались носить дрова, сразу же проваливаясь по пояс в снег. Я радовался, когда в вечерних сумерках без происшествий привел свой «детский сад» снова в Гейтау. Мы переоделись и поехали в Унтераммергау, где нас ждал постой; была чудесная холодная ночь, снег и горы освещала полная луна. В 5 часов утра в среду мы стояли при 20-градусном морозе перед нашим вагоном, готовые к посадке. Затем были зимние Олимпийские игры в Гармише-Партенкирхене. Сидя среди празднично одетых зрителей, мы смотрели соревнования лучших спортсменов: бег с прыжками, фигурное катание. Вечером, в свете прожекторов, прошел хоккейный матч между Германией и Канадой. Ночь в Унтераммергау была для нас короткой. В четверг мы были зрителями международного забега военных патрулей. Наконец, мы наблюдали бег на длинные дистанции в таком месте, где склон переходил в пропасть, казалось, предстояло сделать головокружительный прыжок.

Интересно было наблюдать за поведением солдат разных стран во время этого испытания на мужество. Каждый вел себя по-разному: кто-то испытывал неуверенность и крайнюю усталость или проявлял отчаянную храбрость, как победители-итальянцы. После последней ночи в Унтераммергау к вечеру пятницы без остановок мы добрались до Вюрцбурга.

На Пасху 1936 г. в Штутгарте умер от эмболии один из известнейших и любимейших офицеров войск связи мой друг майор и дипломированный инженер Бойттель, командир 35-го батальона связи. Я стоял, потрясенный, над его могилой. Работая в Управлении вооружений сухопутных войск, он стал создателем полевого кабеля, позднее ставшего хлебом насущным нашей лучшей проводной связи во Второй мировой войне. Трудно было заменить его и на посту неутомимого, достойного уважения редактора «Ф-Флагге», официального журнала для всех бывших и ныне служащих военных связистов.

Наша квартира в Вюрцбурге находилась напротив башни с машикулями, которая была шедевром Бальтазара Ноймана, строителя крепостей, который смог превратить в произведения архитектурного искусства даже военные сооружения. Для массированного ведения огня на круглой башне было расположено пять батарей, расположенных одна над другой, которые обеспечивали все 360 градусов сектора обстрела. Для того чтобы отвлечься от вождения, я ходил пешком в казармы обедать со своими офицерами, которые посещали один и тот же офицерский клуб, что и офицеры 15-го истребительно-противотанкового батальона и штаба танковой дивизии. 7 марта перед обедом, случайно включив радио, мы услышали речь Гитлера: «В этот момент немецкие батальоны переходят Рейн…» Мы осознавали судьбоносное значение этого решения. К радости от сознания того, что позорные кандалы демилитаризованной зоны сброшены, примешивалась обеспокоенность тем, что мы пошли ва-банк против могущественного соседа, войска которого стояли на границе.

Нам было запрещено проводить маневры на Рейне или в Пфальце, показывать нашим солдатам Хайдельберг и новые автострады рейха. На следующий день на своем «Мерседесе» я провел разведку местности, которая могла стать полем очередной битвы. Под Мангеймом я стоял впервые за 18 лет – в благоговении на берегу великой реки Германии. На другом берегу я посетил родной город, место рождения деда со стороны матери. Из ворот города Людвигсхафен-ам-Райн вытекали тысячные толпы рабочих, направлявшихся в свои жилища в пригороде. На краю улицы, почти незаметные, лежали три человека за тяжелым пулеметом, с дулом, обращенным на запад. Была ли это солдатская игра? В первый раз я вел свою машину по прямой как стрела трассе, направляясь через Дармштадт во Франкфурт-на-Майне. Меня впечатлило решение транспортного вопроса, я увидел надежные и безопасные дороги будущего. Во Франкфурте я должен был разыскать расквартированный здесь батальон. В штабе командующего войсками этого района и в полицейских казармах, находившихся в состоянии высокой боеготовности, я обнаружил стальные шлемы, разнообразные виды заграждений, до рогаток включительно, ручные гранаты для переноски на поясе. Меня интересовало, как здесь работает связь. Меня подмывало спросить, был ли приказ сверху об этом следствием нечистой совести, или важное решение просто исказили промежуточные инстанции. Я был не против того, чтобы в новых гарнизонах играли военные оркестры, солдаты в парадной форме перебрасывались с девушками шутками, офицеры и вахмистры вместе с уважаемыми местными лицами сидели за кружкой пива. Но они были не в состоянии противостоять армии противника, если бы таковая появилась. При всей опасности положения голословно утверждалось, что мы хозяева в своем доме. Разочарованный, я возвращался домой.

На следующий день меня вызвал Гудериан. «Теперь все настроены серьезно», – были его слова при нашей встрече. Я рассказал о своих впечатлениях от поездки на Рейн.

В целях повышения боеготовности и реализации учебной программы, не выполненной и наполовину, мы должны были провести мобилизацию и занять исходные позиции на войсковом тренировочном полигоне Мюнзинген. Нам отводилась роль только заградительного отряда без боевой поддержки танковых полков. Гудериан терпеть не мог поставленной нам задачи «сковывающей обороны», рассматривая ее как пагубную полумеру. Все его усилия по организации наступательных действий дивизии полностью не были приняты во внимание. Пришлось действовать по-иному. Он провел несколько больших учений, чтобы опробовать на практике тактику принуждения. Я обратился с просьбой о помощи к почтовому советнику Рёдеру, уполномоченному по телеграфной связи дирекции почт рейха в Штутгарте. Для установления связи на больших площадях предстоявших маневров было недостаточно имевшихся частей связи. Они были необходимы для поддержания связи отрядов во время боя. Советник пошел мне навстречу, и я получил необходимую поддержку. Мы могли быть довольны результатами учений. Костяк наших офицеров и унтер-офицеров был настолько профессионален, что своим примером увлек за собой и недоучившихся призывников. С той стороны границы все было спокойно.

Я пригласил в поездку моего командира роты, который еще не получил водительских прав, несмотря на все увещевания, поскольку не хотел зависеть от мнения своих подчиненных. Выкурив вместе пару сигарет, я попросил его сменить место службы. Робкий протест не был принят во внимание. Спустя два часа мы вернулись, он гордо сидел за рулем. Затем я поговорил о том же самом с его коллегой капитаном Экмайером, который уже давно обучался управлять автомобилем. Он также получил важные задания. Было решено, что с предметом его постоянных забот – водительскими правами – он разберется еще в этой жизни.

Гудериан получил приказ вместе со своими командирами переправиться через Рейн и разведать местность в Пфальце и Саарской области с целью формирования заградотрядов. На здешней благословенной земле цвели фруктовые деревья. Не хотелось говорить о войне при виде всего этого великолепия. Наши обычные торговые грузовики имели гражданские номера, и мы тоже были в гражданском. Однако вся эта маскировка была явно недостаточна. Между городами Фёльклинген и Саарбрюкен вдоль дорог стояло местное население. Оно проголосовало недавно большинством в 95 процентов голосов за воссоединение с немецким рейхом. Теперь все ждали приезда министра рейхсвера, который, вне всякой связи с нашим заданием, встал и приветствовал нас в нашем маскарадном одеянии: «Да здравствует рейхсвер!» В Нойштадте на Вайнштрассе гаулейтер Бюркель пригласил нас на дегустацию вин. Встреча прошла в молчании в ресторане «Цум Вайнторн», находившемся в начале Вайнштрассе, непосредственно на французской границе. В сумерках мерцали огни города Вейсенбурга[74] в Эльзасе, это было историческое место первого сражения баварцев в войне 1870 – 1871 гг. Мы не хотели раздражать французов никакой нарочитой демонстрацией силы, но только подтвердить, как само собой разумеющееся, тот факт, что суверенное государство должно защищать свои границы. Бюркель проникновенно говорил о соседней пограничной стране и ее достойной сожаления судьбе[75]. Такие слова можно было нередко слышать в этом уголке рейха после плебисцита в Сааре.

Европа примирилась с «оккупацией Рейнской области», мы вернулись в Вюрцбург и продолжили наше прерванное обучение. Позднее рассказывали, что англичане отговорили французов предпринять ответные репрессивные меры, как это было в случае занятия Рура; говорили, что немцы якобы располагают тридцатью танковыми дивизиями. Это было явной ошибкой при передаче информации или просто слухом, но люди верили этим сказкам и доверяли Гитлеру. Хорошо, что противная сторона не знала подлинного соотношения сил и не представляла себе плачевное состояние боевой мощи наших танковых частей.

Обычно обучение ротного состава и батальонов связи танковых войск завершало тактическое занятие на местности при значительном участии приданных соединений связи и «командира-тактика». Это требовало расходов со стороны государства и подготовительных мероприятий для организации небольших маневров. Только для регистрации нашей заявки нам было нужно получить согласие пяти военных округов, я же занимался вопросами расквартирования военнослужащих. Я ограничился одним днем, приняв во внимание Тюрингию и Гессен, и решил познакомить моих подопечных с историческими областями нашей родины – Восточной Франконией и Средней Франконией. Сначала мы провели последних два дня недели в городке Ротенбург-об-дер-Таубер, это были замечательные дни весеннего цветения. В конце следующей недели мы были в Нойштадт-ан-дер-Айш, где ожили мои юношеские воспоминания и меня с моими бойцами ожидала сердечная встреча. Конечно, в эти дни отдыха был устроен бал, и после трудовой недели можно было отдохнуть, кружась в танце, а люди постарше вместе с хозяевами бала вспоминали свое солдатское прошлое. Мне не пришлось пресекать какие-либо выходки. Мои замечательные вахмистры имели самобытный темперамент и юмор, которому знали меру, и служили хорошим примером еще не уверенным в себе юношам. Мне пришлось сделать печальный вывод: пасторы с церковной кафедры предостерегали девушек от общения с солдатами. Случалось, что в некоторых деревнях Восточной

Франконии отказывались принимать военных на постой. Когда после такого случая, огорченный, я привел колонну загорелых солдат в одну тюрингенскую деревню, то нас встретили крестьянки и предложили стол и кров, с надеждой, что их дочерям представится возможность потанцевать. В Гессене, Средней Франконии, Вюртемберге и Бадене – везде повторялось одно и то же. Везде нас гостеприимно принимали, как на родине. Подобные размышления занимали меня наряду с текущей работой по организации учений. Каждый раз боевая подготовка проходила по одному и тому же плану: выступление и занятие походных позиций, развертывание и атака, преследование, оборона, отступление в движении. Она продолжалась без перерыва 24 часа, начиналась днем и заканчивалась ночью или наоборот. В гарнизоне я определял заранее исходное положение по карте и на основе данных условий местности; затем, до начала учений, обсуждал в общих чертах ее проведение с офицерами-тактиками. Это не были обученные офицеры штаба, а обычные армейские адъютанты, офицеры для поручений, работники штаба дивизии. Прошло некоторое время, прежде чем они привыкли к таким маневрам, без привлечения других родов войск; требовалась лишь некоторая доля воображения, и только, и вскоре они уже с энтузиазмом принимали в них участие. Чтобы уже начавшая складываться радио– и телефонная сеть могла действовать в условиях, приближенных к боевым, для нее требовалась «начинка». Одного командира полка проинструктировали – как только противник при атаке отступит, перейти к его преследованию и сообщить об этом в штаб дивизии при помощи рации или телефонной связи и принять для этого соответствующие меры.

Когда офицеры-тактики не справлялись со своей задачей в связи с тем, что командные пункты часто меняли свое местоположение, то находили следующий выход – подключали корпусную связь для передачи приказов по рации или телефону, и тогда вся система снова начинала действовать. Важно также было проверить, оборудована ли на месте расположения военной части соответствующая база для обеспечения маневренности танковой дивизии, подобно тому как в прошлом эскадроны кавалерийского полка на учебном плацу по сигналам трубы пускали коней в галоп. Мы были на правильном пути.

Теперь мне предстояло выполнить одно дело. Я не мог решить, какие новые ключи выбрать для обеспечения безопасности работы, в случае если противник будет вести радиоразведку. Для их испытания я привлек одну разведроту, которая должна была играть роль противника. Капитан Кари со своей ротой из Мюнхена сразу с заинтересованностью откликнулся на мое предложение. Меня ожидал поразительный сюрприз: моя быстрая радиосвязь работала с такими длительными перерывами, что наше расположение было сразу же раскрыто. Настоятельно необходимо было в самое ближайшее время пересмотреть и выработать новые принципы сохранения тайны радиосообщения. Это было довольно сложно сделать, но лучше, чем прятать голову в песок. Я вспомнил машиниста паровоза на железной дороге у озера Аммерзе, когда после долгих учений я решил сначала провести сбор личного состава и только затем отправиться маршем на новые квартиры. Я осмотрел внешний вид отряда в присутствии приглашенного мной хозяина, давшего нам приют. Нам недоставало только музыки, которая сотни лет во всем мире сопровождает солдата. Почти во всех моторизованных частях военнослужащие предлагали способы передвижения военных оркестров: в коляске мотоцикла или на открытых грузовиках. В итоге музыканты моторизованных полков передвигались пешим порядком. Музыку было лучше слышно в реве проносившихся мимо автомобилей, чем при постоянном гудении моторов, которые заглушали ее. Теперь в обеих моих ротах не было музыкантов, так что об их проблемах мы особо не задумывались. Однако каждой воинской части необходимо было иметь свой «парадный марш». Я выбрал торжественный марш баварцев, который впервые должен был прозвучать в исполнении духового оркестра Вюрцбургского пехотного полка во время приведения новобранцев к присяге. Праздник должен был состояться напротив казарм в присутствии горожан, и первое выступление оркестра должно было пройти как надо. Поскольку для пехотинцев нашли лучшее занятие, чем тренироваться с нами, я поручил купить граммофонные пластинки, а солдатам пройтись перед громкоговорителем строевым шагом. Ничего из этого не вышло. На пластинке был другой такт, и солдаты потеряли шаг. Нам пришлось воспользоваться метрономом. Подготовка продолжалась два часа. Солдаты старались после недели тренировок произвести благоприятное впечатление, пройдя строем перед тысячами зрителей. Во время учений на местности аппаратура для музыки монтировалась, по предложению опытного радиста Ляйхера, в небольшом автобусе. Я подумал об этом перед нашим первым выездом. Автобус был спрятан в сарае без крыши, стоявшем у входа в небольшое местечко, где должна была пройти моторизованная колонна. Пластинки с прекрасными армейскими маршами лежали наготове. Через квартирмейстера было передано приглашение бургомистру вместе со мной встретить на марше сотню грузовиков с солдатами. Он поблагодарил. Это было одно из самых замечательных событий в его жизни. В глубоком волнении он даже не заметил, откуда шла «консервная музыка». Я и дальше продолжал использовать это примитивное техническое устройство, которое радовало солдат, девушек и старых бойцов не только маршами, но и танцевальной музыкой.

В Ройзендорфе близ Вильдфлеккена, в горном массиве Рён, я нашел подходящее дачное место для моих четверых детей. Это было моей ошибкой, поскольку все считали меня экспертом по проведению эвакуации, которая предстояла в связи с переменой места войсковых учений. Об этом я не имел ни малейшего представления. Местность была очень живописная, но беднейшая из бедных. В результате наследственных переделов господствовала чересполосица. Мелкие крестьяне-бедняки владели небольшими земельными участками и засевали одну или две пахотные борозды картофелем, свеклой и зерновыми культурами. На каждом крошечном лужке сидели старуха или ребенок и пасли одну корову. Бесхозяйственность для постороннего человека выглядела гротескной. Но жители были привязаны к родной земле и мало пеклись о непроизводительном труде. Теперь они могли выбрать лучшее место для переселения, но неизвестность, что их ждет впереди вдали от родных мест, подавляла всякое намерение. Деревня стала целью для артиллерии и была обречена на уничтожение, предстояли учебные уличные бои. Неделю лил беспрерывный дождь. Положительным моментом были появившиеся повсюду белые грибы, которых я вместе с двумя помощниками собрал столько, что их хватало на ужин, и этот дешевый и полезный продукт можно было насушить на всю зиму. Когда случались редкие погожие дни, семьями посещали Кройцберг, где можно было выпить монастырского пива, или гору Вассеркуппе (950 м), которая дарила незабываемое воспоминание о бесшумно парящих белых птицах. Памятник наверху на горе Крейцберг (928 м) в виде орла всем павшим молодым авиаторам мировой войны оставлял глубокое впечатление.

На двух машинах восемь офицеров и вахмистров ездили в Берлин посмотреть Олимпийские игры. Я приобрел для личного состава абонементы. Одна часть бойцов смотрела открытие игр и соревнования по легкой атлетике, я посетил конные состязания и закрытие игр. Берлин в праздничном наряде был незабываем. Старое здание ратуши, прежде запыленное и почерневшее от дыма и грязи, было окрашено в светло-розовый цвет. Декоративные парки перед замком были украшены яркими знаменами. Самым большим достижением была спортивная арена «Рейхсшпортфельд», имевшая удачное архитектурное решение. Старый стадион в Груневальде, где я столько раз наблюдал за скачками – один раз я стоял рядом с рейхспрезидентом Эбертом, – и где 16 лет назад я участвовал в патрульной гонке на 3000 м, уступил место громадному стадиону на 100 тысяч мест, в комплекс которого входил плавательный бассейн и другие сооружения. Стадион венчала Олимпийская башня с олимпийским колоколом, на которой в камне были увековечены имена всех победителей игр.

Идеальная, внешне невидимая организация соревнований впечатляла, шла ли речь о стартах, показе результатов или чествовании победителей под национальными флагами и лавровыми венками, которыми увенчивали спортсменов девушки. Царила атмосфера единения всех народов, которая связывала воедино все расы и нации, кроме Советской России[76], всех участников и зрителей. Снова мы видели Гитлера, окруженного всеобщим обожанием, которого все присутствующие встречали радостными аплодисментами. Мы приветствовали рекорды возгласами ликования. То, что среди золотых медалистов было много немцев, радовало нас не из чувства шовинизма, эта радость была выражением чувства вновь обретенного равноправия в мире. Мы смотрели футбольный матч между Австрией и Италией; гандбольный матч, шедший в проливной дождь, в котором Германия выиграла у Австрии, в перерывах которого по громкоговорителю сообщили о ряде побед немецких спортсменов в соревнованиях по гребле. Самым большим событием стали последние состязания – сложный для выполнения охотничий конкур-иппик. Победителем становился не один спортсмен, важен был командный зачет. В скачках по пересеченной местности и выездке участвовали по три представителя от каждой страны. Германия стояла в общем зачете на первом месте, вот только ротмистр Вангенхейм при падении сломал правую ключицу. Он должен был пройти полосу препятствий, чтобы не была дисквалифицирована команда. Ротмистр держал поводья в левой руке, правая, забинтованная, висела на перевязи. Вероятно, из-за этого он упал вместе с лошадью перед сложным препятствием. Согласно жестким правилам соревнований, он должен был сам без посторонней помощи вновь сесть в седло и не выйти за лимит времени. Проявив волевые качества, ему удалось это сделать и закончить соревнования под ликующие крики болельщиков. Я рассказал об этом случае в качестве примера настоящего боевого духа моих юных офицеров. Три немецких наездника одержали победу, несмотря на допущенные промахи. Последнюю золотую медаль по праву можно было записать на счет Вангенхейма. Моим соседом на трибуне случайно оказался командир 2-го пехотного полка в Майнингеме в Тюрингии полковник фон Фёрст, бывший гусар. Эта мирная борьба за лавровый венок победителя так впечатлила нас, что мы решили отправиться вместе в одной каюте на следующую Олимпиаду 1940 г. в Токио[77]на новом лайнере организации «Сила через радость». В наступавших сумерках олимпийский огонь, доставленный бегунами эстафетой через страны Южной Европы из Греции, был потушен. В последний раз прожекторы осветили над стадионом пять олимпийских колец, знак мирных спортивных связей народов пяти континентов, представители которых приехали в Берлин и встретили самый радушный прием. Мы были горды тем, что мы видели и пережили. И мы были горды, вне зависимости от того, шла ли речь о похвале, которой удостоилась наша страна после трех с половиной лет мирного восстановления, об американской ли прессе Хёрста[78], визите ли Ллойд Джорджа[79] к Гитлеру, в прошлом его ожесточенного противника, о высказываниях ли Черчилля о ефрейторе, который освободил свою страну от позорных оков и воспитал молодежь через труд под лозунгом «Общественная польза выше личного блага», о тысячах ли гостей со всего мира. Иностранные государства доверяли Гитлеру, видя его мирные достижения в социальной и хозяйственной областях деятельности.

Осенью 1936 г. прибыли новобранцы, их подготовка к тому времени была усовершенствована. Мы проводили занятия в казармах и сразу же, по их окончании, обсуждали совершенные ошибки и затраченное на выполнение нормативов время. Из приказов и донесений прошлых маневров вахмистры выбирали, как им казалось, наиболее важные и делали на постоянно менявшихся картах их привязку к произвольно взятым населенным пунктам, тактические действия при этом не подлежали обсуждению. После того как мы получили для танковых частей командирскую машину, радиосвязь стала играть определенную роль, но она имела еще большее значение в частях связи. Мы работали с диктофонами, чтобы каждый радист научился говорить внятно и понятнее и чтобы боец, который принимал сообщение, слышал бы его слово в слово. Передвижная учебная аудитория – автобус – работал в роли вызываемой станции. Мы получили четырех-и шестиколесную бронированные дозорные машины и учились управлять ими, что нам было непривычно; это была передвижная радиотелеграфия. Экипаж командирской и дозорной машин на колесах, обмотанных цепью, имел черную форму танкистов с желтым кантом войск связи. Генерал Гудериан предпочитал черный цвет формы не потому, что он якобы имел какой-то тайный смысл и был олицетворением силы, но в силу практической необходимости, чтобы в тесном, грязном танке на комбинезоне не были заметны масляные пятна. Ну а обвисшие наружные карманы убрали, чтобы обезопасить танкиста от несчастных случаев. Мой коричневый уступил место лимонно-желтому цвету войск связи; я сменил цвет в шестой раз. Рассказывали, что, когда Гитлер рассматривал образцы боевых знамен и штандартов, ему не понравился шоколадно-коричневый оттенок флага. Части связи военно-воздушных сил сохранили свою коричневую форму, поскольку у летчиков был тот же желтый цвет, что и у нас.

Баварское правительство отреставрировало крепость Мариенберг, в прошлом резиденцию архиепископов в давние времена их противостояний с городом Вюрцбургом и которая после войны служила временным жильем. Великолепные залы со старинной мебелью говорили о высокой культуре и чувстве вкуса прежних владельцев. Властям пришла удачная мысль устроить прием для гостей во время торжественного открытия во внутренних покоях и на террасах, с которых открывались живописные виды. Статуи Девы Марии, покровительницы города, украшавшие многие дома, были заново позолочены, все фасады отчищены от вековых наслоений и покрашены, находившиеся в небрежении памятники барочной архитектуры восстановлены. На доме, где жил Бальтазар Нойман, была открыта памятная доска с барельефом. Поскольку он был полковником артиллерии при дворе архиепископа, комиссия по организации праздника решила произвести по этому случаю орудийный салют. Однако одному гарнизонному офицеру пришла в голову абсурдная идея использовать старый устав гарнизонной службы, согласно которому почести воздавались только умершему генералу, и поэтому почтить память великого немецкого архитектора таким способом отказались.

Подготовка велась не только в частях, но и на уровне вышестоящих инстанций, тактическая – в дивизии, в службе связи это было обязанностью инспекции войск связи. Генерал Фелльгибель провел выезд в поле в Обервизентале в Рудных горах, организованный просто идеально. При оценке тактики учений я оспорил только роль танковой дивизии, которой отводили позицию на фланге, и решающее значение в наступлении придавалось кавалерии, как в 1914 г. Генерал Гудериан учил нас другому. Он ставил перед бронетанковыми подразделениями оперативные цели, которые предъявляли повышенные требования к частям связи.

Вместе с капитаном Зауберцвейгом, преподавателем тактики в училище связистов, мы отправились в Судеты походить на лыжах в окрестностях Иоахимсталя, где немецкие горняки рассказывали нам о своей жизни и условиях работы в Чехословакии.

Весной 1937 г. после трех с половиной лет службы в чине майора я стал подполковником и, в качестве подарка, получил новую казарму. Выше по течению Майна строилась для другого подразделения казарма, которая досталась 38-му танковому батальону связи. В местоположении и плане строительства уже было невозможно что-либо изменить. Я мог только сослаться на распоряжение потратить один процент от всей суммы на художественное оформление. Так как военное строительное управление не располагало на это временем, оно поручило эту задачу мне. Из Вюрцбурга приехали скульпторы и художники, которым я дал задание по оформлению входа и написанию картин для столовой. Праздник переезда в просторные и чистые казармы разочаровал архитектора, причиной этого стал генерал Гудериан, приказавший повернуть план постройки на 180 градусов. Были также построены помещения для техники, склады, мастерские, незаметные с улицы, и жилые дома, выходившие фасадом на нее с видом на прекрасный город. Мы чувствовали себя отлично, несмотря на большие расстояния, имея обустроенный быт и образцовую кухню. Штабной казначей Шнейдавинд всегда оказывал материальную поддержку военнослужащим в особых личных обстоятельствах. Мы вместе с ним несли серьезную ответственность за все денежные расчеты.

Ему приходилось также отвечать за солдатское обмундирование. Самым благодарным и одновременно неблагодарнейшим занятием была организация снабжения личного состава продовольствием. Казначей делил свои труды с «кухонной комиссией», стараясь обеспечить калорийность и разнообразие блюд и способ их подачи. Как всегда и везде, были недовольные. Сложнее обстояло дело с буфетом. Основываясь на прошлом опыте, я отклонил предложение о сдаче его в аренду и отказался от помощи зажиточных крестьян в поставке довольствия, но выбрал более сложный путь – организацию «самостоятельного хозяйства», за которое я нес личную ответственность, именно оно давало много преимуществ казарменным покупателям. Немолодая заведующая, состоявшая в штате, занималась вопросами закупки товаров и продажи. Столь важный для Баварии продукт, как пиво, поставляли небольшие окрестные пивоварни, качество его было выше, чем у городских пивоварен. При этом особое значение имела его своевременная доставка. Итак, солдаты получали дешевые напитки и товары, как в городе. В итоге после реализации товаров оставалась большая выручка, так что всем гарантировалась щедрая добавка во время обычных праздников и учений.

На аэродроме под Вюрцбургом располагалась эскадрилья дальней разведки новых военно-воздушных сил. Нам пошли навстречу, и в рамках наших учений с авиаторами была установлена двусторонняя радиосвязь, что способствовало повышению боеспособности частей, и в наше распоряжение была также предоставлена ближняя разведка. Учения на местности 1937 г. прошли на большой территории в окрестностях Вюрцбурга. Завершив учения в горах Таунус, конец первой недели мы провели в живописном Михельштадте в Обергессене (в Оденвальде), в конце второй местом отдыха стал городок Лаутербах у Фогельсберга. Я так долго в одиночестве день и ночь участвовал в маневрах, покрывая большие расстояния. Затем рота разведки проверяла работу наших радистов.

Результат наших усовершенствований был удовлетворительный. Завершило маневры двухдневное командно-штабное учение, которое проводил генерал Гудериан в низкогорном массиве Рён с командиром генералом Лутцем. Я мог быть доволен как состоянием связи, так и результатами двух лет трудов батальона. Нужно было считаться с претензиями зеленых мундиров.

«Сила через радость» устраивала представления в театрах, которые посещали солдаты и гражданские лица разных профессий. Мне необходимо было достать в этой организации билеты на какую-нибудь поездку, чтобы расширить свой кругозор. Наконец вместе с женой мы отправились в путешествие в Норвегию. В прошлом путешествие в Скандинавию всегда откладывалось по финансовым соображениям. «Сьерра-Кордоба» с 900 пассажирами на борту вышла из Бремерхафена в открытое море, курсом на север. Мы наслаждались солнечной погодой, морем и изысканным питанием в отсутствие всякой политики. Кульминационным моментом поездки было посещение Ставангер-фьорда[80] с его черными скалами, белоснежными ледниками, одиноким Бергхёфеном, которые вызывали в памяти мотивы музыки Эдвара Грига к драме Г. Ибсена «Пер Гюнт». Мы доплыли до Бергена. Большой лайнер, водоизмещением 13 тысяч тонн, который раньше ходил в Южную Америку, отвечал всем морским традициям; утром пассажиров будил оркестр, затем следовал завтрак за небольшими столиками, которые обслуживали стюарды, потом загорали на солнце, лежа в шезлонгах, вечером были танцы в ресторане. Поразительным контрастом весело настроенной толпе на нашем судне был английский прогулочный корабль, призрачный и погруженный в молчание, проплывший мимо нас по глади красивейшего фьорда. Лишь только одна престарелая леди в вуали, стоявшая на палубе, молча взглянула на наших смеявшихся пассажиров.

На тренировочном войсковом плацу Графенвёр в учениях 7-го корпуса под командованием генерала фон Рейхенау участвовал 3-й танковый полк 2-й танковой дивизии из Бамберга. Генерал Гудериан на своем «Мерседесе» отвез своего начальника оперативного отдела штаба майора фон ле Суира и меня в пансионат во «Франконской Швейцарии», откуда нам было удобней ежедневно добираться до места учений, но в качестве только зрителей. Несмотря на предложение командира полковника Гарпе дождаться подходящего момента, полк получил категорический приказ – предпринять фронтальную атаку и уничтожить 27-й истребительно-противотанковый егерский батальон. Критика главнокомандующего генерала фон Бока выразилась во фразе: «У пехотинцев уже нет того страха перед танками, как в 1918 г.». Гудериан был в бешенстве и сразу же обратился при посредничестве начальника управления кадров генерала фон Шведлера с просьбой о встрече с бароном генералом фон Фричем, командовавшим сухопутными войсками. Она состоялась перед началом следующего этапа учений, она происходила на наших глазах, но слышать мы ничего не могли. В результате энергичных ходатайств в пользу своего дела и корректного поведения главнокомандующего были внесены поправки в соотношение сил и приняты во внимание возможности старых и новых родов войск.

Гудериан попросил фон Рейхенау закончить маневры, чтобы в дальнейшем можно было принять в расчет маневренность и дальние цели бронетанковых войск. В последний день мы наблюдали охватывающую танковую атаку во фланг противника в результате удачного маневра, вызвавшую замешательство среди обслуги конной тяжелой батареи. На командном пункте отступившей 7-й дивизии стояло лишь одно забытое дивизионное знамя. Это была тактика, учитывающая фактор внезапности, которой нас учил Гудериан.

В маневрах вермахта в Мекленбурге штаб 2-й танковой дивизии с шестью 100-ваттными радиостанциями на небольших внедорожниках Kfz 17 с экипажем из четырех человек (на базе среднего внедорожника «Хорьх-901») участвовал в качестве посредника. Мы прошли маршем через Айзенах, Тюрингенский лес и Гарц до места сбора в Шверине. Я остановился на постой у бывшего министра. Он сердечно меня приветствовал, заявив, что мекленбуржцы и баварцы всегда были лучшими друзьями. Осторожно я попытался прояснить этот до сих пор неизвестный мне отрадный факт. Он был когда-то представителем Мекленбурга в бундесрате и с удовольствием рассказывал, как мекленбуржцы и баварцы часто выступали совместно против пруссаков. Учения начались в

Рейбунгене. 3-я танковая дивизия не успела вовремя заправиться горючим и подошла слишком поздно. Только на следующий день мы участвовали во впечатляющей танковой атаке. Противник в лице генерала Фалькенхорста, командира дивизии, выдвинул свой командно-наблюдательный пункт на передовую линию в имение Тетеров, откуда можно было вести наблюдение за исходной позицией танковых частей противника. Он находился в доме имения, за тонкой кирпичной стеной. Немногочисленные связисты считали себя в безопасности. Тогда вперед двинулась танковая рота. Железнодорожный рельс, которым запирали ворота, взлетел высоко в воздух, изогнувшись дугой. Потом подъехала пехотная рота на мотоциклах. Захваченный врасплох штаб дивизии, несмотря на протест, был выведен из строя на пару часов.

Необычно большое число транспортных средств на дорогах приводило к образованию пробок и аварийным ситуациям. В последний день маневров гостям, в числе которых были Муссолини и английский фельдмаршал Деверелл, была продемонстрирована танковая атака. Проводил ее генерал Гудериан. Он не собирался просто показывать танки и был против их переподчинения. Ле Суир и я уговорили его использовать предоставившуюся возможность и показать большое танковое соединение в атаке, по крайней мере схематично. Мы поехали в 1-ю и 3-ю танковые бригады. До них был доведен приказ, что на следующий день они переходят в подчинение генерала Гудериана и что теперь вместо их командира мне предстояло возглавить подразделение связи. Я попросил радиста из взвода связи танковой бригады сообщить мне частоты, на которых он работает, и позывные. По ночам мы приходили в черной танкистской форме, чтобы впечатлить всех окончательно. Я пристроился в тесном легком танке I у ног Гудериана, ведь я был его офицером-связистом. Мы поддерживали радиосвязь с обеими танковыми бригадами. 900 танков в непрерывном потоке шли мимо нас в течение 2 часов. Одна наша линия связи вела в штаб, вторая, несколько более протяженная, была проложена на позиции артиллерии. Полковник Берлин, наш артиллерийский офицер, руководил по радиосвязи ее передислокацией. Вторая радиостанция находилась в распоряжении полковника фон Зейделя, который должен был согласовывать действия своих частей с временем налета авиации.

В октябре 1937 г. военный министр рейха фон Бломберг в Висбадене в торжественной обстановке вручал знамена и штандарты, среди которых было наше желтое знамя 38-го батальона связи танковых войск.

С младшими офицерами батальона я прошел на лыжах в Богемском (Чешском) лесу вдоль границы по маршруту Лам – Графенау – Фрайунг – Пассау. Впечатленный видом мертвого города, который был отрезан от Австрии бессмысленной границей, я говорил в ратуше о замечательных временах, когда Германия и Австрия еще составляли единое целое, народы этих стран не знали границ в общении. То, что спустя три недели мы снова окажемся в Пассау и искусственные границы с обеих сторон под ликование населения падут, было тогда лишь чудесной мечтой.

В начале февраля 1938 г. в Рудных горах прошли зимние автомобильные соревнования, которые я приехал посмотреть из Дрездена. Это был прекрасный город. Вечером, постояв в галерее у Сикстинской Мадонны Рафаэля, я слушал в опере божественное сопрано Эрны Закс в «Виндзорских насмешницах». Наутро за завтраком в глаза бросились крупные заголовки газет, сообщавших о переменах в вермахте. Фон Бломберг и фон Фрич по непонятным причинам были уволены в отставку, вместе с ними был отстранен целый ряд генералов, среди них генерал Лутц из 16-го корпуса. Вместо него был поставлен Гудериан. Гитлер становился главнокомандующим вермахтом, Кейтель – начальником штаба Верховного главнокомандования вермахта, фон Браухич – главнокомандующим сухопутными войсками.

Что все это должно было значить? Нам оставалось надеяться на то, что наши компетентные руководители в верхах знают, что делают.

Генерал Лутц покидал 2-ю танковую дивизию в Вюрцбурге. После парадного построения перед резиденцией и завтрака в нашем офицерском клубе были выделены бронированные дозорные машины для сопровождения генерала на вокзал.

Генерал Гудериан вернулся из Берлина и рассказал нам о речи, которую произнес Гитлер, обращаясь к генералам: «Я создал вермахт не для парадов, но чтобы с его помощью делать политику». Какова наша роль в этом, Гитлер так и не сказал. После объявления всеобщей воинской повинности в 1935 г., занятия Рейнской области в 1936 г. нас ожидали новые неожиданные события в развитии мартовских идей.

В первые дни марта 1938 г. новый командир 2-й танковой дивизии генерал Фейель вместе с офицерами выехал в поле в Айфель на западной границе Германии. По дороге мы посетили мощные древнеримские сооружения в Трире. Я проехал на своем «Мерседесе» по гоночной трассе «Нюрбургринг», делая на поворотах крутые виражи, затем 10 марта в Трабен-Трарбахе мы участвовали в дегустации прекрасных мозельских вин. Неожиданно нас вызвали в Вюрцбург; наша дивизия была поднята по тревоге, и были вызваны все командиры. К утру я уже был в своей казарме. Грузовики, многие с надписями – названиями пивоварен на бортах, стояли наготове. Боеприпасы и НЗ были уже выданы.

Я выехал в направлении Пассау во главе батальона. Было бы лучше еще на марше выявить все недочеты, связанные с недостаточной подготовкой водителей и наличием еще необкатанных новых машин, потому что в Пассау мало что можно было сделать. Из штаба 16-го танкового корпуса прибыл начальник оперативного отдела штаба и потребовал соединить его по рации с полком «Лейбштандарт СС «Адольф Гитлер» и полком зенитной артиллерии «Герман Геринг», которые в этот момент уже вышли из Берлина и были на марше. Это было довольно затруднительно, поскольку в моем распоряжении не было средств связи, дальность действия которых превышала бы 100 – 150 км. Более того, я еще точно не представлял, в каком месте находится наш батальон. Мы забыли в спешке подключить телефонную связь к почтовой сети. Я нанес всю имевшуюся информацию на карту. Утром прибыл начальник корпусных частей связи майор Кучер и дал мне новую ориентировку. 12 марта в 7 часов утра Гудериан, теперь командующий 16-м танковым корпусом, в пассауской школе произнес зажигательную речь о необходимости ускоренного марша на Вену по просьбе австрийского министра внутренних дел Зейсс-Инкварта. Опасения, что нас встретит вооруженное сопротивление, постепенно развеивались. Рассказывали, что австрийские танки быстрее и маневреннее наших и что на границе стоит целая австрийская дивизия. В целях подчеркнуть наши мирные намерения Гудериан отдал приказ скупить в Пассау все знамена с изображением свастики и установить их на каждом автомобиле. Его приказ заканчивался словами: «Я хочу увидеть, какие части моей дивизии быстрее первыми войдут в Вену». После отдачи приказа в Пассау появились ее основные подразделения, которым там предстояло заправиться горючим. Ими было пройдено 550 км за 20 часов. Мой батальон также был среди них, опасения мои ушли.

Генерал Фейель сел в четырехосную бронированную дозорную машину моего батальона, я был при нем офицером связи. Мы обеспечивали радиосвязь со 2-м танковым мотоциклетным батальоном и 5-м разведбатальоном, которые были на марше впереди нас. Другие подразделения связистов батальона, находившиеся позади нас, поддерживали связь с 7-м разведбатальоном танковых войск, который южнее у Шердинга форсировал реку Инн, и с расположенной в тылу танковой бригадой. При ярком свете солнца город Пассау и австрийский берег на противоположной стороне тонули в море флагов. Первым сюрпризом на австрийской земле был дорожный щит со словами: «Держитесь левой стороны!» Сидя рядом с малоопытным водителем, я спросил генерала Фейеля, должны ли мы соблюдать эти правила движения. Он взял ответственность на себя, к тому же недоставало карт. Мы предполагали, что на отрезке Дуная, через который переходили еще древние Нибелунги, должна существовать «Дорога в рейх». Надежды не оправдались. Дорога на Линц была узкой, и некоторые ее обледеневшие участки поднимались на высоту до 800 м. Все населенные пункты на нашем пути были украшены флагами, везде нас встречал ликующий народ. Мы установили радиосвязь, так что командир дивизии всегда знал, где находятся его подразделения. Около 15:30 мы приблизились к Линцу, когда вышедший нам навстречу офицер полиции известил нас, что фюрер находится в городе. Генерал Гудериан отдал приказ остановиться. Радиосвязь, которая до того работала бесперебойно, внезапно прервалась. Мы встали на рыночной площади Линца, подключив радиостанцию к проводам трамвая, которые вызывали помехи при отправке и приеме сообщений. Я выслал подразделение связистов на невысокий холм в окрестностях города, и связь наладилась. Через австрийскую почтовую сеть я попросил бургомистра Санкт-Пёльтена передать немецким частям приказ Гудериана. Это мне удалось.

Тем временем наше подразделение построили в одну шеренгу; мы застыли в строю, чувствуя себя прескверно после двух бессонных ночей, да еще с пустыми желудками. За нами стояли тысячи жителей обоего пола города Линца. Разговор с ними был содержательный. Они спрашивали: «Почему у ваших солдат столь здоровый вид и по ним незаметно, чтобы они недоедали? Нам рассказывали, что все немцы при Гитлере голодают. Только взгляните на наших бледных солдат». Немецкие солдаты, которые раньше ничего не видели, кроме казармы, смешались с толпами горожан. С балкона ратуши к присутствующим обратились новый глава правительства Зейсс-Инкварт, английский репортер Уорд-Прайс и еще многие другие, которые приветствовали аншлюс. Выступления перемежались маршевой музыкой из громкоговорителя. Только с наступлением темноты появился Гитлер, горячо приветствуемый ликующей толпой. С ним в автомобиле ехали генералы Кейтель и Гальдер. В то время как Гитлер в своей речи с балкона ратуши объявлял о завершении аншлюса, я стоял внизу под ним с его адъютантом полковником Шмундтом, который рассказывал о незабываемом впечатлении от торжественной встречи в Браунау и других городах. Гудериану приказали продолжить движение.

В полночь 2-й пехотный мотоциклетный батальон первым вошел в Вену. Мы дождались утра следующего дня, воскресенья, чтобы продолжить движение. Непривычные левосторонняя езда и обгон с правой стороны, дикая спешка и переутомление солдат привели к многочисленным несчастным случаям. В Мельке огромная толпа горожан вышла на улицу перед бенедиктинским монастырем. Командующий генерал фон Бок напрасно пытался обогнать длинную колонну. Он решил проехать параллельно ей. Там он и застрял, все прохожие были отброшены в сторону. Под вечер мы приблизились к Вене.

Без перерыва сопровождал нас в городе клич: «Один народ, одно государство, один вождь!» Автомобильная колонна едва продвигалась в человеческом водовороте. Ее постоянно рассекали при прохождении через поперечные улицы, так что мы представляли маловпечатляющее зрелище. При каждой остановке мне приходилось пожимать тянувшиеся ко мне руки женщин и девушек, которые смеялись и плакали. Люди в черной форме стояли на подножках автомобилей. Наконец мы получили небольшую передышку. Мы выехали из города в отведенное нам место расквартирования в Клостернойбурге. Было очень холодно. Усталые, мы разошлись по квартирам. После нескольких часов сна мы должны были снова вернуться в город, чтобы встать в оцепление к приезду Гитлера. Автомобили, на которых мы должны были отправиться в Вену, были ужасно грязными. Поэтому нас посадили в автобусы, и потом несколько часов мы стояли перед тысячами людей на Мария-Хильфер-штрассе. Распространился слух, что среди зрителей скрывается человек, готовящий покушение. Охрана выстроилась в два ряда, один – повернулся к публике, другой – к улице. Всех нищих убрали. Въезд прошел в быстром темпе за стеной мотоциклистов и бронированных дозорных машин, в одну минуту все проехали. В отеле Бельвю в штабе дивизии я получил приказ участвовать на следующий день в параде в честь фюрера. Теперь предстояло помыть машины. Было 10 градусов мороза. Мы были подняты в 2 часа ночи и принесли с собой только что вскипевшую воду. Честь быть в первых рядах приятна не всегда. Под утро мы закончили и направились для предварительного смотра на Верингерштрассе. Из Вюрцбурга доставили наши штандарты. Генерал Фейель проехал вдоль колонны и нашел, что машины батальона имеют слишком тусклую маскировочную окраску. Машины других частей блестели и лоснились от масла. Это нужно было исправить. В ближайшей аптеке мы купили льняное масло и ветошью смазали металлическое покрытие, так что с автомобилей просто капало.

В тот момент, когда пришел приказ о выступлении, выяснилось, что отсутствует самый нужный человек – знаменосец. Он сидел в уютной обстановке в парикмахерской и брился. Ускоренно он погрузился в бронированную дозорную машину. Он ехал передо мной в четырехколесной машине, я вслед за ним ехал стоя в шестиколесном бронетранспортере. Радист сидел за мной за рацией и передавал мне все, что говорил диктор о параде и соединениях. Также впереди шел 38-й танковый батальон связи, не готовившийся к параду заранее, но заслуживший похвалу. Мы наблюдали за австрийскими подразделениями, среди которых был батальон гвардии в белой кожаной униформе и небольшим стягом с изображением Божьей Матери, Аугсбургскую пехотную дивизию. Гитлер стоял перед памятником императрице Марии Терезии среди необозримых толп народа. Улицы, словно лучи, сходились к круглой площади, бывшей идеальным местом для парадов. Еще во время подготовки к параду мы слышали речь Гитлера из Хофбурга[81], его слова: «Присоединение моей родины Австрии – величайшее событие моей жизни».

Перед отелем, где остановился Гитлер, был выставлен усиленный пост 38-го танкового батальона связи в черных мундирах танкистов с желтыми нашивками войск связи. Против этого возражал генерал фон Бок, сказавший, что такой почетный пост должны занимать пехотинцы; на это генерал Гудериан ответил, что подобного события в Вене еще не бывало.

Нас поставили на постой во Флоридсдорфе, промышленном пригороде, основном месте невиданно кровавой гражданской войны 1934 г. Во многих предместьях после Первой мировой войны появились жилые районы, чья архитектура свидетельствовала о том, что они строились еще до гражданской смуты.

Заводы не работали. Мы видели неописуемую нужду. Повсюду на углах стояли нищие, клянчившие милостыню, прижимавшие к груди пару геллеров. Их лишили пенсии, вместо нее выплачивая пару сотен крон. Теперь они покупали на нищенские подачки водку, чтобы она помогла заглушить голод. Наши обе полевые кухни раздавали остатки из общего котла стоявшим к ним в очередях детям. На следующий день пришли пятьдесят нищих женщин, потом их число увеличилось до двухсот. Мы кормили их из наших кухонных запасов и тем, что ежедневно оставалось. В итоге пришло пять сотен женщин с детьми, которые ждали, когда их покормят. Полевые кухни готовили еду трижды в день. Я поехал к командиру дивизии и попросил его о поставке провианта, так как собственные запасы закончились. У интенданта возникло сомнение, не хочу ли я вместе с казначеем провернуть какое-либо дельце. Войти в мое положение он не захотел. Я угрожал из-за его бесчестного поведения вызвать его на дуэль. Фейель решил вопрос. Батальон получил мешки с бобами и свиное сало. Мы начали раздачу нуждающимся людям горячей пищи. Вместе с солдатами-санитарами мы организовали санитарную часть, в которой бедные женщины, бывшие на грани голодного обморока, могли получить помощь. Однажды два дивизионных священника в военной форме пришли в обеденное время. Я провел их к длиннющим очередям у походных кухонь. Одна женщина похвалила наших солдат, австрийцы вместо помощи стреляли в народ. Правительство устроило на налоги, поступавшие от бедняков, ужасные кухни. Люди по-прежнему голодали. Полевые же кухни нашей армии выдавали такую сытную еду, что желудки голодающих едва могли ее переварить.

Наконец я попросил о переводе батальона в другой район города. О наших воспоминаниях от Вены я попросил кандидатов в офицеры написать статьи для нашей вюрцбургской гарнизонной газеты. Я попросил о выплате вознаграждения, готовясь к переезду из Флоридсдорфа. Мне выдали около одной тысячи марок, и я распорядился купить на них шоколад. Мой поступок поверг всех, кто получал у нас пропитание, в изумление. Для детей бедняков это была первая плитка шоколада в их жизни. Во Флоридсдорфе я квартировал в зажиточной австрийской семье. В мою честь был устроен семейный прием, на котором больше говорили по-английски и по-французски. Сразу же после обоюдного представления хозяйский сын спросил меня о грузовиках с надписью «Вюрцбургская дворцовая пивоварня» на Паркплац и поинтересовался, какие грузовики ему следует использовать для своей пивоварни. Эта бестактность не была характерна для доброжелательных горожан.

Наше пребывание в Флоридсдорфе завершилось балом. Мы пригласили членов гимнастического общества вместе с их женами и дочерьми. Пришли прелестнейшие, одетые очень просто, девушки. Я с радость вспоминаю, как я танцевал с одной из них «Венский вальс». От отцов мы узнали, что все они национал-социалисты и сидели в концентрационных лагерях при прежних властях. Теперь нас ждал переезд в тихое предместье, застроенное виллами, Дорнбах-Нойвальдегг вблизи Венского леса. Наша 2-я танковая дивизия установила дружеские отношения с одной австрийской дивизией, той самой, что прикрывала границу. Ее называли «Быстрой дивизией». Мы продемонстрировали друг другу наше оружие и аппараты, сначала это сделали мы на учебном поле в Штоккерау, потом они – на полигоне Кайзерштайнбрух.

Генерал Хубицки, командир австрийцев, показал нам свой небольшой танк «Фиат». Экипаж его состоял из двух человек. Мы стояли перед высокой стенкой песчаного карьера, а они медленно съезжали по крутому склону вниз. Танк перевернулся несколько раз. Будь это наши танки, поломки было бы не избежать. Австрийцы выбрались из-под танка, все в масле, но невредимые. Затем они продемонстрировали стрельбу из пневматических винтовок с 10 м по маленьким фигурам.

Мы устроили совместно с австрийцами дружеский вечер. Все они были лет на десять нас старше, тяжело пережившие экономические неурядицы последних лет. Большинство их жен были вынуждены подрабатывать, они держали шляпные и подобные им магазины. Нас спрашивали о занятиях наших женщин. Вскоре мы обнаружили, что австрийцы имели лучшую техническую и тактическую подготовку после окончания своих замечательных школ, чем большинство наших офицеров, вынужденных обходиться простыми средствами в условиях постоянной экономии на всем. Моим добрым товарищем стал подполковник Шустербауэр, начальник связи «Быстрой дивизии».

Поскольку мы не знали, сколько мы пробудем в Вене, мы посещали музеи, церкви, дворцы этого несравненного города искусств, его театры – Оперный, Бург и другие, побывали в живописных окрестностях.

Мы сидели за столиками и пили молодое вино в Гринцинге[82] и Гумпольдскирхене[83] посреди цветущих роз и под навесом вьющейся виноградной лозы, читали Нестроя и Раймунда и слушали Шуберта. Мы были в Бургенланде, на озере Нойзидлер-Зе, в винном погребке близ ратуши в старинном городке Руст мы пробовали терпкое красное вино, разговаривали с хорватами, которые жили уединенной деревенской жизнью; они радостно приветствовали нас как немецких виноделов.

В Айзенштадте мы посетили замок графа Эстерхази, могилу его придворного капельмейстера Гайдна, еврейское гетто, которое все еще запиралось на железную цепь. Будучи опытными гидами, знавшие множество достопримечательностей австрийских и близлежащих венгерских земель, мы познакомились с типичным представителем старой дунайской монархии, с чьим семейством мы вскоре установили тесные дружественные связи. Его семья была родом из Моравии, он был офицером полевой артиллерии, затем офицером венгерского Генерального штаба. У него были большие имения в Австрии, Чехословакии и Венгрии. Для него было само собой разумеющимся, что он говорил на языках народов этих стран, а также знал английский и французский, разбирался во всех национальных особенностях и взаимоотношениях наций, живших вместе в Австрийской монархии на протяжении столетий.

Мы провели конец недели в одном из его венгерских имений к югу от Рааба[84]. Он показал конный завод чистокровных пород лошадей, стада крупного рогатого скота и скотный двор с раздельным содержанием каждого животного, свинарники, блестевшие такой чистотой, что в них можно было завтракать. Слуги имения пригласили нас в опрятные домики, перины высились горой. С другом нашего гостеприимного хозяина венгерским военным атташе в Вене мы обсуждали будущее балканской политики. Нам доверяли. Надо было использовать наследство старой кайзеровской империи. В другой раз я съездил в Будапешт. Я наблюдал за сменой караула перед резиденцией правителя страны адмирала Хорти. В каждом венгерском городе, зачастую даже на вокзалах, была выложена из разноцветных камней и живых цветов карта страны, на которой были показаны территории, которых Венгрия лишилась в результате подписания Трианонского договора 1919 г.: на западе земли отошли к Австрии, на юге – к Югославии, на востоке – к Румынии, и на севере – к Чехословакии.

Настоятель из Дорнбаха приходил ко мне в мое отсутствие. Я велел передать ему через жену, что Пасху намереваюсь праздновать здесь. У него были манеры светского кавалера, во времена монархии он был полковым священником в чине полковника. Он подчеркнул, насколько глубоко архиепископ Иннитцер, его кардинал, разделяет идеи аншлюса. Его прихожанин Зейсс-Инкварт согласился принять власть при условии, что останется католиком. Его желание исполнилось.

Он хотел бы видеть во время службы в своей церкви больше моих солдат. Будто я не хочу свидетельствовать о единстве государства и церкви. Это тесное слияние религии и политики я не принимал. Я был один с моей женой на празднике Воскресения в соборе Святого Стефана. Духовник на кафедре извинился за отсутствие военных на службе. Большой собор был заполнен наполовину. Приезд кардинала был захватывающим зрелищем.

Начальник оперативного отдела штаба 2-й танковой дивизии подполковник фон ле Суир провел короткое, захватывающее большую территорию командно-штабное учение, в котором тактиками были адъютанты бригады и соединений. Это была прекрасная возможность для отработки маневренного управления радиосвязью с помощью батальона связи. На учения один раз приезжал генерал Фелльгибель. Я обратил его внимание на то, что настроенные на прием и отправление сообщений 100-ваттные радиостанции работают на расстоянии только 100 или самое большее 150 км, с трудом покрывая имеющие тактическое значение территории. Он ответил, что в случае реальной опасности мы можем рассчитывать наполовину на результаты наших учений и наполовину на наши силовые резервы.

Когда после нескольких месяцев неизвестности было объявлено, что дивизия остается в Вене, женатые офицеры перевезли свои семьи в пустовавшие дома и лишь затем начали искать подходящие квартиры. Для расположения батальона предоставили помещения казарм в Мейдлингере. Там находилась австрийская школа связистов, большие мастерские по сборке аппаратов связи, гарнизонный манеж, склад боеприпасов для ручного огнестрельного оружия, запасы дров для гарнизона; в гараже стояли мощные тягачи «Австро-Даймлер», которые в 1914 г. перевозили 305-мм мортиры. В бывших магазинных помещениях были обустроены просторные дешевые квартиры для офицеров. Здание для имевших семьи офицеров имело полуторные комнаты, на три комнаты полагался один общий туалет. Эти квартиры занимали ранее сверхсрочники, ушедшие со службы еще в 1919 г. Несколько офицеров школы нанимали кухарку, которая готовила им обед. Чтобы процесс принятия пищи проходил эффективнее, там, в отдельном помещении, состоятельные унтер-офицеры ели обед за офицерским столом. Много сверхсрочников жило у подруг вне казармы. Все здание должно было быть продезинфицировано и подготовлено для обустройства квартир и всего, что не касалось служебной части батальона.

Снова я начал свои ходатайства к армейскому строительному управлению, начальник которого, немец из рейха, давал обещания сделать все для переезда батальона и принятия новобранцев к осени. Я высказал свои сомнения, когда встретился с начальником штутгартского главного строительного управления.

Больше всего меня интересовал буфет. Как и кухня, он располагался в подвальном помещении и был страшно грязным. Появился арендатор-толстяк со своей женой, с такими же формами. На мой вопрос об арендной плате они ответили, что она составляет 1 шиллинг в месяц, потому что буфет был отдан в аренду инвалиду войны. Мои сомнения относительно инвалида были вскоре развеяны, это был отец арендатора, умерший несколько лет назад.

Цены были соответственные, в казарме они должны были быть ниже, чем в ресторанах по соседству. Супруги, толстяк и толстушка, присваивали себе всю выручку. Она была небольшой, так как продавать табачные изделия запрещалось. У ограждения был построен киоск, в котором торговала военная вдова; одно окошко с прилавком выходило на казарменный двор, другое – на улицу. Она также платила за аренду один шиллинг в месяц. Невозможно было мириться с тем, что солдаты должны были оплачивать счета. Кроме того, хозяин заключил договор с крупной пивоварней, который тоже был невыгоден. На ее предупреждение он ответил безуспешной жалобой к самому Гитлеру. Качество пива после этого улучшилось, буфет был переведен из подвала на первый этаж. Что касалось табачного вопроса, то мне было разрешено стать владельцем табачного киоска, о чем было объявлено в буфете. Кроме того, я мог продавать знаки почтовой оплаты. Военная вдова получила лавку с большим оборотом в городе. Продажами буфета мы теперь распоряжались сами, как это было в Вюрцбурге, так что солдаты должны были быть довольны чистотой и ценами.

В начале сентября 1938 г. моя семья переехала из Вюрцбурга в Вену. В наших гарнизонных помещениях и наших новых казармах разместилась только что сформированная 4-я танковая дивизия. Тем временем на политическом небосклоне начали собираться темные тучи. Судетские немцы требовали «возвращения домой» – в рейх. Чехословакия так и не предоставила им обещанную автономию и относилась к ним как к гражданам второго сорта. Гитлер подготовил наступление на Чехию и Моравию. 2-я танковая дивизия была выдвинута к границе к западу от города Знаим (чешский Зноймо). Штаб дивизии и батальон связи расположились в деревне Герас с аббатством премонстрантов[85].

Мы посетили аббата, который часто посещал свои приходы по ту сторону границы. Он рассказал, что он там увидел. Мы обнаружили на небольшом удалении тесные ряды бетонных бункеров и перед ними противотанковые стальные ежи. Наши соображения заканчивались ровно там, где они были должны начинаться. Во время военных учений я и другие командиры получили приглашение на партийный съезд в Нюрнберге. Мы присутствовали на торжественном вручении знамен штурмовым отрядам, посетили ночной концерт и салют; отмечали День вермахта, два пехотных полка проводили показные учения, а над нами пролетали новые типы самолетов. Прекрасный средневековый город, украшенный знаменами, представлял незабываемое зрелище. В «городе, дающем силу через радость» можно было посетить завод «Фольксваген», который на сэкономленные тысячи марок давал возможность простому человеку приобрести автомобиль, в чем нас Америка давно обогнала. Гитлер, опираясь на помощь гениального профессора Порше, построил в городе завод «Фольксваген», когда автомобильная промышленность так и не смогла выпустить недорогую малолитражную машину. Необходимо было решить еще одну задачу. Полковник фон Шелл, будучи помощником статс-секретаря и одновременно командиром автомобильной роты, должен был провести стандартизацию различных бесчисленных типов автомобилей и сократить их до минимума. Мы надеялись, что присущая ему энергия, уравновешенность и знание американских проблем, а также организаторские способности в деле замены неэкономичных поводьев на моторизованный трос приведут к успеху. На фронте результаты его дел заметны не были.

В батальоне связи было около 200 автомобилей 48 различных типов. Наладить снабжение запчастями при массовом износе техники было немыслимо. Эти и подобные мысли не давали солдатам покоя, когда должен был состояться выбор между войной и миром, между жизнью и смертью.

Гитлер во время торжеств не сказал ни слова о конфликте с Чехословакией. Случайно я получил билет на заключительное собрание съезда. Даже сейчас он полчаса говорил о проблемах мира, затем разразился гневной речью против Бенеша в Праге, врага Германии и союзника Советского Союза, который не держит своих обещаний, сравнил Чехословакию с авианосцем, глубоко проникшим в его страну. Речь Гитлера означала войну. В «Гранд-отеле» я попытался доложить генералу Гудериану о своем отъезде. Мы пировали во время чумы. Блестящие туалеты дам, иностранные мундиры, ордена и фраки иностранных миссий, все они грелись в лучах славы Гитлера и льстили ему. С ближайшим поездом ночью я выехал в сторону границы к своим подчиненным в ожидании наступления.

На конференцию в Мюнхене собрались государственные деятели Европы и еще раз спасли мир. Наши пожелания совпали с намерениями французов и англичан, Даладье и Чемберлена приветствовали как миротворцев после их возвращения, так же как и в Мюнхене. Теперь мы ожидали решения лорда Ренсимена, который должен был утвердить новые границы. 2 октября мы стояли в маршевых колоннах перед шлагбаумами на австрийско-чехословацкой границе. Генерал Фейель скомандовал: «Дивизия, вперед марш!» В небольшом городке Нойбистриц[86] нас сердечно приветствовали судетские немцы. Штаб дивизии вместе с батальоном связи остался здесь. Меня назначили комендантом городка. Последовало обычное торжество братания. Прибыл командующий Лист и спросил, есть ли какие-либо пожелания. Я доложил ему, что несколько деревень в северном направлении, которые населяют истинные немцы, еще ждут освобождения и просят меня быть их бургомистром. Мы привезли деревянные указатели с названием «Граница рейха». Я поехал вперед в своем автомобиле. У въезда в городок стояли пожарная команда и духовой оркестр. Ликующее население встречало нас букетами цветов, а меня даже увенчали венком. Болезненными были удары яблок, которыми забрасывали машины с желанием угостить нас, от них спасали только стальные шлемы. Мы видели на лицах слезы счастья от вновь обретенной свободы после стольких лет угнетения. Теперь мы надеялись на мирное развитие событий. В воскресенье я распорядился включить громкоговоритель, чтобы люди могли послушать музыку. Тут я услышал голос Гитлера, выступавшего в Саар-брюккене. Он обрушился с негодованием на Чемберлена, с кем он только что подписал консультативное соглашение, и на Рузвельта, в резких выражениях обвиняя их. Теперь уже невозможно было ждать мирного решения вопроса. Мы вернулись в Вену. Ремонт казарм в Мейдлингере, несмотря на все обещания, так и не был закончен. Я обратился с настоятельной просьбой к командиру дивизии, чтобы в дело вмешался генерал, командующий 17-м корпусом. День спустя прибыл генерал-интендант с красными генеральскими нашивками и мертвенно-бледным лицом. Его первые слова были: «Вы досаждаете своими просьбами военному руководству». Я ответил: «Я только напоминаю об обещании подготовить отвечающие всем требованиям казармы для приема первых австрийских новобранцев». В ходе осмотра помещения он наглядно убедился в его неготовности. В день моего рождения 11 декабря 1938 г. батальон после парадного построения и прохождения торжественным маршем перед командиром дивизии вселился в новые казармы. По случаю переезда был организован праздничный завтрак в просторном помещении, использовавшемся как гараж для автомобилей, для чего были накрыты длинные столы, за которыми сидели солдаты всех трех рот.

Батальон был усилен 3-й ротой, входившей в австрийскую «Быструю дивизию», отныне 9-ю легкую дивизию. Костяк ее личного состава составляли военнослужащие войск связи из рейха. Замечательный командир роты капитан Поленц в короткий срок добился того, что его рота сработалась со старым батальоном, а его австрийцы нашли общий язык с подразделениями из Северной Германии. Новобранцы, которые поздней осенью пополнили все три роты, прибыли из Вены. Они опасались прусских унтер-офицеров, прощаясь с плачущими матерями и невестами перед воротами казармы, а теперь были приятно разочарованы. Баварский говор был им родствен. Обеды готовили венские поварихи, в основном мучную пищу. У каждого была своя чистая кровать. Образ их жизни практически не изменился. Многие из них, закончив школу, так и не смогли найти работу. Они торговали вразнос лимонами и шнурками. У многих никогда не было своей постели, не говоря уже о чистом белье. Одна часть призывников была ужасно худа, другая страдала ожирением. Но их школьное образование – это касалось прежде всего горожан – было выше всяких похвал. К тому же они проявили сноровку и настойчивость в учебе и вскоре стали прекрасными радистами в танковых частях.

Во время торжественного акта первые австрийские новобранцы были приведены к присяге, и новым частям вручены знамена и штандарты. Вечером в Хофбурге был построен гарнизон. У памятника эрцгерцогу Карлу, победителю при Асперне[87], стояли в лучах прожекторов старые, овеянные славой желтые знамена австрийской армии, которые реяли над ее полками при освобождении Европы от власти великого Корсиканца, в битвах за Силезию против прусского короля.

Напротив них были, символически изображая непреходящие традиции отважных немецких солдат, знамена нового вермахта. Генерал Лист нашел подходящие для момента тактичные слова о единстве вермахта, низложившем границы, которые не признало прошлое.

Мы попытались, располагая ограниченными возможностями, научить офицеров хорошим манерам. Для этой цели был организован танцевальный час для младших офицеров, который также посещали молодые дамы.

В Берлине генерал Гудериан был назначен инспектором особых подразделений, объединявших кавалерийские и моторизованные части. В его штаб перешел из службы снабжения подполковник фон ле Сюир, наш бывший начальник штаба.

Я получил задание провести штабное учение в присутствии инспектора генерала Фелльгибеля. Старшие офицеры в Вене играли роль зрителей и критиков. Это были полковник Шрадер из командования авиационной группы, полковник Шуберт из штаба корпуса с офицерами двух его дивизионных батальонов связи и офицеров резерва и, конечно, командир дивизии генерал Фейель.

Я разыграл ситуацию, в которой мы оказались, когда стояли на чехословацкой границе еще перед Мюнхенским соглашением. Нельзя было терять время на обдумывание ситуации, даже если цели операции были еще недостаточно известны. Теперь я хотел показать прорыв танковой дивизии с приданными ей средствами связи, происходивший в несколько этапов, многочисленные перемещения командных наблюдательных пунктов и управление войсками на марше с помощью радиосвязи, радиограмм и переговорной таблицы.

В феврале 1939 г. около семисот командиров армии получили приглашение приехать в Берлин. На заседании рейхстага в Кроль-Опер мы слушали Гитлера. Он открыто говорил о национал-социалистском движении и требовал от нас его понимания. Он говорил о недостаточном жизненном пространстве немцев, не обозначая целей внешней политики. О своих будущих планах Гитлер сказал следующее: все великие исторические личности – Цезарь, Наполеон – были созидателями, он также хочет строить. Он начал с автобанов, чтобы создать современный транспорт и сделать народ мобильным. Его желанием было также подключить к этой системе пребывающие в забвении старые города. Необходимо было создать грандиозные сооружения – символы Великой

Германии. В Гамбурге возникла необходимость в увеличении транспортных потоков через Эльбу. Выход был не в строительстве второго туннеля под Эльбой, но возведении самого большого моста в Европе; он был бы ответом американским водителям и оставлял бы глубокое впечатление у всех проезжавших по нему. При всех его далеко идущих планах именно армия была источником постоянно возникавших проблем. Это разочаровывало его после всего того, что он для нее сделал – повысил ее значение и авторитет, дал ей новое и отличное оружие. Какую роль мы были призваны сыграть в его будущих планах, он не распространялся.

Затем нас пригласили посетить новую рейхсканцелярию. Шпееру удалось построить великолепные залы. Подлинные материалы – камень, дерево, кожа, металл, свет и цвет – прекрасно сочетались друг с другом, великолепный орнамент из цветов на стенах и столах усиливал праздничное настроение. Гитлер сидел за одним из круглых столов и был горд своей домом-резиденцией, где подавали изысканную еду и напитки. Многочисленные лакеи в голубых ливреях с серебряными шнурами и черных коротких шелковых штанах подавали вино и немецкое шампанское. Курить воспрещалось. Когда хозяин дома удалился, мы осмотрели залы приемов и зал заседаний правительства с тяжелыми резными креслами и кожаными портфелями рейхсминистров. Только гораздо позже я узнал, что этими вещами никогда не пользовались.

С младшими офицерами мы поднялись на Хоэ-Вейтш походить на лыжах. Горный приют был заброшен, и я предложил, вопреки желанию всех остальных, спуститься вниз. К ночи мы все собрались в гостинице внизу в долине. Обратный путь пролегал через городок Мариацелль. Вместе со старшими офицерами роты я побывал в Бад-Гойзерне, что лежит у подножия гор Дахштайн. Они обсуждали с унтер-офицерами, куда им лучше направиться. На пару дней мы отвлеклись от монотонной службы, к тому же представилась возможность ближе сойтись друг с другом, обсудить дела, на что не оставалось в гарнизоне времени.

Снова приближались мартовские иды. Снова шла неожиданная мобилизация. Теперь нашей целью был Брюнн (Брно), столица Моравии. Теперь нас ждала уже не «цветочная война», но орудия чешской армии. Я выехал, до выступления дивизии, в Порлиц (чешский Погоржелице, ныне пригород Брно), самый северный с немецким населением городок в Судетах. Теперь он находился южнее новой чешской границы. На почте я спросил, какие меры предпринимаются для того, чтобы сохранить секретность передаваемых по телефонной линии сообщений. По этому вопросу им никаких инструкций не поступало. Тогда я попросил сделать все технически возможное, чтобы на той стороне границы не было перехвачено сообщение о сосредоточении и развертывании немецких войск. Мне обещали это сделать. Затем пришел бургомистр мирно спавшего городка, поскольку ему стало известно о приходе солдат. Он хотел знать, когда можно будет ожидать нескольких тысяч беженцев из Брюнна (Брно), чтобы он успел приготовить для них временные убежища. Мне было об этом ничего не известно, я сам только недавно приехал из Вены. Бургомистр рассказал о демонстрации немецких студентов, которые сожгли здание таможни на границе. В остальном все было спокойно.

Когда пришел батальон, мне удалось забыться на пару часов в беспокойном сне на связке соломы, в неведении, что принесет следующий день. 15 марта 1939 г. выдалось холодным, шел снег.

Население Брюнна (Брно) высыпало на улицы. Прием, оказанный нам, был более холодным, чем в Австрии, но и здесь раздавались приветствия и было много цветов. Батальон разместился в прекрасно оборудованной чешской школе. Штаб дивизии обосновался в роскошной новой резиденции военного округа, вероятно, в финансировании строительства участвовали и французы. Одновременно в другом крыле здания работали чехи, распустившие свою армию. Мои солдаты воспользовались имевшимися средствами телефонной связи. После проверки распределительного щита выяснилось, что к важнейшим канцеляриям были подключены линии прослушивания, с помощью которых контролировали работу своих сотрудников. Мы безуспешно, наблюдая за чехами, пытались узнать, как они реагируют на наше открытие. Мой батальон должен был наблюдать за расформированием батальона тяжелой артиллерии в Брюнне (Брно). Командиром его был легионер представительной внешности, награжденный многими орденами, не знавший ни слова по-немецки и ничем не выдавший своего отношения к нашим требованиям. Связь установил старательный майор, ранее служивший в австрийской армии и говоривший по-немецки. Я посылал к нему ежедневно адъютанта, чтобы передать ему необходимые указания. Потом мы стояли вдвоем и смотрели за тем, как вывозят с казарменного двора тяжелые гаубицы; нам передали образцово устроенные склады с комплектами обмундирования, ручным огнестрельным оружием и различными аппаратами. Мы испытывали чувство неловкости, поскольку наш приказ выполнялся беспрекословно.

Нас приветливо встречали в Немецком доме. Состоялось торжественное прохождение частей генерала Листа, потом так же встречали Гитлера. Каждый раз новый начальник штаба хлопотал о переводе моих дозорных машин в танковый развед батальон. Ради интересов престижа моего батальона связи я обратился с протестом против подобных приказов к командиру дивизии и имел успех. Служебные взаимоотношения между начальством и подчиненными не были безоблачными.

Дивизия подчинялась 18-му Зальцбургскому корпусу, начальник его частей связи был человеком скромным. Доступен был полковник Шрадер, состоявший при командовании; с ним и его замечательным штабом я непосредственно общался в Вене.

В Брюнне (Брно) нас поразило, как много домов были украшены флагами со свастикой. За этим стояла организация Геббельса, чьи портреты здесь не вызывали всеобщего интереса. Мы посетили расположенное поблизости поле битвы при Аустерлице[88], сталактитовые пещеры, оружейный завод, где на складе лежали произведенные для румынской армии тысячи единиц вооружения. Мы пробовали изысканные блюда богемской чешской кухни с пльзенским пивом. В кафе Гранд-отеля я сидел вместе с полковником Роммелем, комендантом ставки Гитлера. Он рассказывал о стремительном марше на Прагу и Градчаны. Чехи пригласили нас на торжественное представление оперы «Русалка» Дворжака, это было величайшим наслаждением. Лицо города во многих местах исказили возведенные в американском стиле кубические строения обувного короля Баты и других предпринимателей. Над городом возвышался замок Шпильберг, который Габсбурги использовали как тюрьму для неугодных политических деятелей. В прошлом он играл роль наподобие концентрационного лагеря. Подземные темницы и тяжелые оковы соответствовали сильным натурам.

Мы посетили Злин, город Баты. Его передовое производство выпускало практичную обувь по низким ценам и было вне конкуренции. Все рабочие и служащие предпринимателя жили только в построенных им квартирах, покупали только в его магазинах. Однообразные кирпичные постройки не блистали красотой, но они стояли не кучно, а на некотором расстоянии друг от друга, и жизнь в них была более здоровая, чем в старых городских домах.

2-ю танковую дивизию не предполагали оставить в гарнизоне Брюнна (Брно). Так что, проехав через Никольсбург (чешский Микулов), прелестный городок, в замке которого в 1866 г. было заключено перемирие между Пруссией и Австрией, и, миновав далее на пути плодородные виноградники и поля Нижней Австрии, мы вернулись в Вену.

В начале мая 1939 г. генерал Фелльгибель организовал совместное путешествие командиров частей связи сухопутных войск и новых войск связи люфтваффе. Оно началось в Галле в здании большой и еще общей для всех школы связистов. Летчики продемонстрировали свое оборудование, армейцы – свое. В расположении тренировочного полка военно-воздушных частей связи в Кётене было наглядно показано, как выполняются задания авиации дальнего действия. Ежедневно оттуда вылетал самолет на Триполи, чтобы на таком удалении провести ориентировку и установить радиосвязь. При этом офицерский корпус в новых частях был занят мало, в то время как многие штабные офицеры и «генералы в коричневом» из сухопутных частей связи должны были чуть ли не постоянно выполнять важные задания. Мы наблюдали за гидрогенизацией угля в «Лойнаверке»[89]. Я проехал через Дрезден и Прагу и вернулся в Вену. Затем я провел неделю на Вольфганг-Зе с Фейелем, где танковая дивизия проводила штабную игру на непривычной гористой местности. Оставалось время проехать на машинах через весенний Зальцкам-мергут[90] к озеру Кёнигсзе и далее по высокогорной дороге Гросглокнер. Затем состоялись тактические учения на местности батальона связи по желанию командования дивизии тоже в горной местности. Они проехали через Мариацелль – Леобен и далее на Грац, вдоль границы с Югославией и Венгрией через Южную Штирию и Бургенланд и вернулись в

Вену. Между тем на прошедшие учения, как и на всю страну легла тень судьбоносных событий.

В конце июня меня командировали в Висбаден в части связи 12-го корпуса. Согласно моему мобилизационному предписанию мне предстояло занять должность командира 596-го полка связи 1-й армии. Я легкомысленно отнесся к назначению, полагая, что не все ли равно, куда меня направят. Новые казармы корпусного батальона связи, которым командовал майор Аренс, возвышались над Рейном. В Пфальце я ознакомился с системой связи, расположенной в тылу Западного вала.

Затем прошли штабные учения для командиров частей связи, которыми командовал генерал Фелльгибель. На них присутствовал также генерал Гальдер. Я был офицером штаба руководства учениями 15-го корпуса. Среди задач были: ввод в бой армейского полка связи, прокладка магистральных полевых кабелей связи для моторизованных частей, использование небольших телефонов на несущей частоте, установление передвижной радиосвязи. Прогресс по сравнению с учениями 1935 г. был заметным. Мы проложили за день 50 км основного магистрального полевого кабеля связи, обеспечивавшего безупречную слышимость и своевременное переключение связи на каждый наблюдательный пункт. Таких результатов прежде не удавалось добиться в условиях военного времени. Передвижной усилитель и многократно используемые портативные полевые аппараты полностью оправдали себя. Полевые телефоны и телетайпы, как и их микрофоны, находились в полной исправности с тех пор, как отдел новых разработок Управления вооружений сухопутных войск возглавил генерал Гиммлер. Разработчики тактики в штабах получили возможность с помощью телефонной и радиосвязи выйти на оперативный простор. Перед завершающим обсуждением учений я встретил в Касселе у входа в «Штадтхалле» Гудериана.

«Куда вы получили назначение после мобилизации?»

«В армейский полк связи в тылу Западного вала.

«Чушь – вы мне нужны в моем новом танковом корпусе. Фелльгибель должен пересмотреть свое решение».

Мы вдвоем отправились к Фелльгибелю. Он сослался на своего начальника штаба подполковника Тиле, а тот – на начальника оперативного отдела. Последний с обычным высокомерием заявил, что генерал в отъезде.

Ради короткого отдыха в беспокойной жизни солдата мы отправились в расположенный в Венском лесу Ваксенек, где семейная пара и четверо детей мирно отсыпались на одном тюфяке. Шестеро постояльцев горячо благодарили хозяйку, когда она поставила на стол замечательное лакомство для детей и взрослых – абрикосы в тесте, которые запекают, опустив в жидкое масло. Над всем нашим бытом нависла угроза грядущей войны. Мы ясно понимали, что это не будет «цветочная война». И в это время жена ожидала через полтора месяца рождение нашего пятого ребенка.

Мы, старые бойцы последней войны, часто глупо шутили, что мы хотели быть только лишь зрителями в будущей войне, наблюдая со стороны за противостоянием враждующих соседей, или, самое большее, исполнять обязанности начальника вокзала. Теперь дела обстояли совсем по-иному. Отношения с Польшей все больше обострялись. То, что уже давно назрела необходимость в окончательном урегулировании всех спорных вопросов, нам стало ясно еще в Восточной Пруссии.

21 августа, в полной боевой готовности, мы выдвинулись к Пойсдорфу, вблизи словацкой границы. Мы знали поставленные перед нами задачи, разведали местность, проверили проводную связь, которую подготовили Шрадер вместе с техническим инспектором Майром и подполковником Кольха-уэр из комендатуры частей связи вермахта в Вене. Посреди бесконечных виноградников, расположенных в окрестностях города, мы сидели в старых подвалах и пробовали замечательное вино из бочек. Мы видели первые нефтяные вышки близ Цистерсдорфа.

Большой неожиданностью стал пакт, заключенный Сталиным и Риббентропом. До этого я простодушно полагал, что конфликт ограничится Польшей и что, пока не вступил в силу приказ о мобилизации на Западе, я смогу провести свой батальон через Карпаты. Генерал Фейель сообщил мне, что и на Западе проведена мобилизация. Повышение в звании до полковника было слабым утешением при расставании с батальоном, которым я командовал четыре года, при расставании с танковыми частями, в становлении которых я участвовал с самого их зарождения, познав все особенности управления этим родом войск. Теперь скорость и маневренность этих машин должна была пройти проверку. Даже если на войне каждому можно было найти замену, мне хотелось показать, что и я что-нибудь да значу, пренебречь всем приобретенным опытом, так как теперь речь шла о том, чтобы добиться успеха в нашем деле.

Прощание с батальоном было кратким. Бойцы научились всему, что было необходимо. Офицеры в результате разных учений сработались со штабами. Унтер-офицеры были непревзойденными командирами взводов и отделений. Юные радисты были готовы решать поставленные задачи. Становление соединений связи во время аншлюса Австрии, кампании в Судетах и марша на Брюнн (Брно) поставило перед нами разнообразные задачи. В случае войны для них было необходимо найти практическое решение. Капитан барон фон Пекенцелль принял командование. Я отправился через Ольмюц (Оломоуц) и Брюнн (Брно) в Вену. Проезжая по Шубертринг, я не смог отказать себе в намерении еще раз получить подтверждение о моем переводе на Запад. В штабе военного округа я застал начальника материально-технической части штаба майора Зауберцвейга, сидевшего в пустом кабинете. Тысячи бумаг с календарными сроками мобилизации поступали беспрерывно. Это был результат бесконечной и напряженной организационной работы в самых сложных местах: на стыке немецких, австрийских и судетских соединений; на границе между Австрией, Протекторатом Богемия (Чехия) и Моравия и Словакией. Все шло как по маслу. Ничего не помогло, мне надо было отправляться на Запад. Все это было будничными событиями. Никакого воодушевления по поводу войны, как это было в 1914 г., когда весь немецкий народ был охвачен одним чувством, не наблюдалось.

Я провел дома всего четыре часа. Позже, на вокзале в Регенсбурге, я встретился со своей матерью, которая во второй раз провожала в поход теперь уже трех сыновей, и нашей старшей дочерью, приехавшей сюда в гости. 26 августа в 13 часов я прибыл в Висбаден.

В воскресенье 27 августа, 25-летнюю годовщину сражения под Танненбергом в Первую мировую, я явился в штаб 1-й армии, располагавшийся в курзале Бад-Кройцнаха. Все были в нервном и возбужденном состоянии. Громоздкий, напоминавший военный корабль бункер еще не был готов. Бетон был сырым. В бункере температура поднималась до 50 градусов, по стенам стекали потоки воды, она доставала уже до щиколоток. Вокруг плавали деревянные настилы, а ноги все равно были мокрыми. В гаражном подвальном помещении собирали армейский коммутатор, что было нецелесообразно. В довершение всеобщей неразберихи выяснилось, что строительная компания, оказывается, не имела специалистов по эксплуатации коммутатора. Отсутствовали схема проводной связи – было неизвестно, где находятся корпуса, – и список абонентов. Начальник армейской связи действовал энергично, но не в его власти было завершить подготовительные работы, за ходом которых следил находившийся в Висбадене начальник штаба полка. Он дождался прибытия резервистов, поделил их на десять рот, выделил аппараты связи, оружие и машины.

Я побывал везде, даже в роте пропаганды, которой командование полка уделяло особое внимание. Капитан роты доктор Каттерманн, в прошлом пехотинец Первой мировой войны, верил в будущее этого нового рода войск, пробудив интерес и у меня. Вечером в курзале в одиночестве я отпраздновал перевод бутылкой хорошего вина. В возрасте 45 лет, имея за спиной 26 лет военной службы, теперь мне, уже в звании полковника, предстояло решать новые задачи.

В этот день я переехал в Бад-Кройцнах, поселившись в отеле «Кауценбург». Там, где теперь работал полковой штаб, по странному стечению обстоятельств в 1917 г. находился штаб начальника связи. В штабе начальника армейской связи царило возбуждение. Офицеры сидели в здании курзала в гостиничных номерах среди перин, ванн и чемоданов; у них не было даже обычных столов. Документация была в соответствующем состоянии. Отсутствовала хоть какая-то карта или схема, которые давали бы возможность работать и отдавать приказы. Специалисты по телефонной связи черпали информацию об использовании почтовой проводной сети из записной книжки. От множительных аппаратов отказались, повсюду мерещились шпионы. У входа в штаб мне повстречался армейский адъютант. Обратившись ко мне по-дружески, он спросил, не знаю ли я имен дивизионных командиров и командующих генералов. Командующий якобы вполне может его об этом спросить. Даже войдя в его положение, я не мог ничем помочь ему. Что касается использования полевого коммутатора-16 с клапанами, предназначенного для армейского коммутационного пункта, я отдал распоряжение вывесить схему проводной связи, которая постоянно дополнялась. Два часа спустя мне предстояло явиться к начальнику армейской сети связи. Он так же, как и я, был полковником. Теперь он предупредил меня об окружавших нас шпионах, в этот раз среди шоферов в гараже. Он отдал приказ убрать пояснительную схему. Телефонисты должны держать все ключи в голове. Некогда он возглавлял в школе связистов отдел, ответственный за написание инструкций; теперь, от волнения, он забыл обо всех своих и чужих предписаниях.

Я доложил о своем прибытии командующему генералу фон Вицлебену и начальнику штаба полковнику Миту. Они работали далеко от своих войск в канцелярии курзала.

Полк находился теперь в месте расквартирования. Эксплуатационный батальон железной дороги прибыл из Гофгейсмара, 2-й батальон – из Брауншвайга, штаб полка и 3-й батальон формировались в Висбадене. Общая численность составляла 1269 человек, из них 16 процентов кадровые военнослужащие. Остальных призывников требовалось прежде всего обучить своим обязанностям, одновременно привлекая к решению боевых задач. В 22:00 начальник армейской связи вызвал меня на аллею перед зданием курзала участвовать в принятии присяги. Завтра ранним утром должна была начаться война с Польшей, и Кройцнах замер в ожидании интенсивных авианалетов.

Гитлер выступил перед рейхстагом с речью к нации. Я думал с тяжестью на сердце о своем батальоне, которому предстояло воевать в Польше. Здесь, на нашем участке, ничто, казалось, не предвещало возникновения конфликтной ситуации.

Штаб охватило еще большее волнение, чем прежде. Был получен строгий приказ – разместить абонентские аппараты для их сохранности в залитом водой убежище. В штабе обер-квартирмейстера в соседнем пансионе Брогзиттер паниковали больше всех. Рядом с домом проложили по скальному основанию узкие деревянные мостки, которые вели к углублению, вырытому в песке. Я получил приказ установить для обер-квартирмейстера в этой яме 70-сантиметровой глубины четыре полевых телефонных аппарата. Кроме нас, связистов, никто не потрудился оставить на 5 минут помещение канцелярии, чтобы увидеть эту глупость.

Я ехал через Толай и Санкт-Вендель в Ландштуль. Здесь почтовая служба прокладывала полевой кабель. В помощь ей выделили одну роту. Штаб 24-го корпуса, который в мирное время располагался поблизости в Кайзерслаутерне, еще не знал, куда придется перенести свой командный пункт. Бункер на Западном валу был слишком сырой и очень тесный. Как и в 1914 г., не были заранее предусмотрены подключения к ставке Верховного командования, что было само собой разумеющимся во время наступления в Польше. Корпусной коммутационный пункт находился в новых казармах под Ландштулем. Командиром полка был полковник Мельцер. Здесь содержались в суровых условиях беженцы, привезенные отовсюду.

11:00 часов – Англия объявила нам войну, 17:00 – объявление войны Францией. Стоила ли этого Польша? Гитлер в своей игре ва-банк недооценил Англию, лавина стронулась.

Альцай – Нойштадт-ан-дер-Вайнштрассе – Шпайер – Вормс – Майнц. На Рейне специально сформированное инженерное подразделение установило понтонную переправу вместо разбомбленного моста.

Я наблюдал за работой по укладке кабеля в траншею близ Вейленбаха. Штаб 24-го корпуса уже в третий раз менял место своего расположения, теперь он разместился в здании школы в Киндсбахе, и уже не мог рассчитывать на защиту Западного вала.

Наконец-то я на Западном валу. В штабе полагали, что он не выдержит наступления французов. Я проехал вдоль грандиозного укрепленного рубежа от Мерцига на правом фланге до Саарбрюккена. Он соответствовал стремлению Гитлера – произвести наибольшее впечатление. Широкие поля перегораживали различного вида противотанковые заграждения, на флангах возвышались незамаскированные бетонные надолбы. Только в городе Мерциг бункеры, которые использовались для жилья, имели незаметную маскировку. Внутри они были оборудованы со знанием дела, начиная от надежной защиты входа, постов для часовых, оружейных комнат и заканчивая помещениями для личного состава, складами и системой вентиляции. Бойцы производили самое лучшее впечатление. Они чувствовали, что находятся в безопасности, и полагались на надежность оборонительных сооружений. Со стороны французов не наблюдалось никаких приготовлений к наступлению. Печальное впечатление оставлял некогда столь оживленный Саарбрюккен и опустевшая область.

Ворота государственного главного почтамта в Саарбрюккене были открыты. Ни одного служащего не было видно во всем здании, куда подевалась охрана почты? На телефонной станции пустовало множество столов. Шесть солдат из батальона связи дивизии заняли пустующие рабочие места телефонисток. Здесь имелся богатейший выбор линий дальней связи: Берлин, Центральная Германия, Верхняя Силезия и, что удивительно, приграничный Люксембург. Если бы я лучше говорил по-французски, то мог бы заказать разговор с Парижем. Администрация горных предприятий время от времени пользовалась этими линиями связи, так как никто не мог подслушать их переговоры. В машинном отделении в подвальном этаже на столе лежал топор, которым кто-то хотел разбить аккумуляторы в случае прихода французов. Теперь командованию полка связи оставалось только гадать, когда почтовые служащие успели столь быстро покинуть свои места. Ценнейшее оборудование не использовалось. Каждое подключение штабных работников к почти неиспользуемой кабельной сети требовало отправки сообщения в Берлин и затем отсылки его обратно. Переведенное в Санкт-Вендель саарбрюккенское почтовое управление рейха не обладало достаточными полномочиями. Не служивший в армии ответственный работник, представлявший интересы телеграфа, оказался бессильным что-либо сделать.

Я сидел среди курортников за чашкой кофе; шло представление, и я наблюдал за курзалом и Кауценбургом. Боковые двери курзала открывались и закрывались, через них проходили гуськом по сходням в сырое убежище писарь с пишущей машинкой в руках, генерал в красных штанах, снова писарь, затем офицер штаба в красных штанах и прочие; в общей сложности прошло человек сорок. Публика в зале удивлялась: впервые в таком виде были представлены защитники отечества. Незаметно я покинул зал и направился в свой штаб.

Полк армейской связи был захвачен врасплох воздушной тревогой. В бункере на этот случай мест предусмотрено не было. Вражеские самолеты так и не появились.

В сфере армейской телефонной сети сталкивались интересы пяти почтовых управлений рейха. В отсутствие единого подхода сформировалась крайне сложная сеть связи. Специалистом в области телефонной связи в полку был один из опытнейших радистов и офицеров Первой мировой войны капитан Викоп. По профессии аптекарь из Дармштадта, он служил радистом на Востоке – на Евфрате и Тигре, в Багдаде и Дамаске. Здесь он был не на месте. Я поехал в Мангейм к старшему почтовому советнику Келеру, стоявшему во главе телеграфного строительного управления, моему другу из Гумбиннена, который ждал назначения в армию. Вместе мы посетили командование военного округа. Ему было разрешено уйти со своей должности, и я взял его с собой. Теперь можно было приступать к планомерной работе. 1-м батальоном командовал капитан Вейсхаупт, также старший почтовый советник из Франкфурта. Они оба были представлены в Берлине министру почт рейха Онезорге, который предупредил их, что они должны ясно себе представлять, что их повышение в звании будет производиться как у рядовых солдат. Служба связи вплоть до высшего армейского командования входила в компетенцию почтовой службы; с ее примитивной техникой могли управляться и солдаты. Об общем плане довести войну до победного конца разговоров не было. Оба новых военнослужащих здесь были особенно ценны. К ним присоединился бывший работник почтовой службы капитан Винд, специалист по телетайпу, затем служивший в почтовой охране. Он был в Месопотамии в последней войне, рассказывал о том, как он, будучи кавалеристом, участвовал в патрулировании в Курдистане и Аравии.

С целью помочь малоимущим телефонистам каждый абонент получал к своему аппарату список подключений. Мне приказали все их сдать по той простой причине, что они представляли ценные сведения для шпионов. Как раз в это время прислал свой отзыв полковник Мит, который в обращении к начальнику связи армии благодарил за проявленную инициативу. Именно благодаря спискам он смог связаться со своим штабом. На основании этого начинание было санкционировано и ошибочно принятое решение отменено.

В это самое время в Польше генерал Гудериан в присущей ему манере вел свои танковые соединения от победы к победе. К северу от Карпат 2-я танковая дивизия, в составе которой был мой батальон, продвигалась стремительно вперед. А здесь шла обычная мирная жизнь.

В Идар-Оберштайне состоялось совещание в присутствии двух почтовых служащих, на котором решался вопрос о месте подключения города к проходившему через него полевому кабелю. Я взял с собой старших офицеров Вейсхаупта и Келера. Это было ошибкой с моей стороны. Им не пришлось выступить в качестве технических советников, они оказались втянуты в бесполезные пререкания со своими коллегами. Обоснованное предложение было отклонено. Мою досаду смягчило великолепное украшение из бирюзы, топазов и аметистов, купленное для жены и дочери. По возвращении меня ждала телеграмма из Вены, сообщавшая о появлении на свет мальчика. Моя жена чувствовала себя хорошо. С души свалился камень.

В Кобленце я встретил своего друга полковника Рейна, который был командиром полка связи в расположенной севернее от нас 16-й армии. Наше нынешнее положение мало чем отличалось. Четыре горных батальона связи из Зальцбурга, обученные полковником, сражались в Карпатах. Сам же он находился здесь, в мирной обстановке, на Западном валу. Мы были едины во мнении, что нам уже не служить в наших дивизиях. Снова вспомнилась старая поговорка: «На Востоке бойцы отважные, на Западе простые пожарные».

Я посетил капитана доктора Альта, который командовал батальоном связи дивизии, в 1918 г. был моим адъютантом, он рассказывал о Польше.

Поездка Вадерн – Примсталь, куда прибыла 212-я дивизия. Она была сформирована в Верхней Баварии как дивизия ландвера. Я знал ее командира генерала Эндресса, который в 1917 г. был начальником материально-технической части штаба 6-й армии. Батальоном связи командовал полковник Дрекслер, который по прошествии 25 лет был так же бодр духом. Мой брат Эдуард, капитан резерва при батальоне, командовал взводом. Лейтенанты резерва, которые еще в прошлую войну были офицерами, в юбилей битвы при Танненберге были произведены в старшие офицеры. В дивизии ротами и взводами командовали четыре старших офицера.

Генерал-полковник барон фон Фрич, командир 3-го артиллерийского полка, погиб в пригороде Варшавы!

Стояла осень. Утренние туманы были прохладны. Я беседовал с генералом Дитлем, который возвратился из Польши вместе со своей 3-й горной дивизией. Я предположил, что на Западе все решится мирным путем, после того как французы упустили возможность для наступления, когда наше положение было шатко. Теперь прибывали все новые войска с Востока. Я ездил ежедневно в роты, которые постепенно осваивались на новом месте. Их подготовка была столь разносторонняя, что они смогли бы выполнять и более масштабные задачи. Начальник связи армии был согласен с тем, что 3-й батальон капитана доктора Хильдебранда должен быть переведен на Западный вал. Эксплуатационная рота обер-лейтенанта Шретценмайра заняла центральную телефонную станцию Саарбрюккена, строительные роты восстановили соединение между почтовой и войсковой линиями связи и кабельной сетью укреплений. Усиленные части дивизий находились в предполье с той и другой стороны границы вплоть до предполья линии Мажино. Воинские части часто обнаруживали в этой безлюдной местности вражеские линии связи, к которым они подключались. Связь между постами поддерживали собаки связи.

В кино я смотрел кинохронику и видел торжественный парад немецких и русских подразделений в Брест-Литовске (Бресте). Их приветствовал генерал Гудериан и какой-то русский генерал[91]. Старшие офицеры Экмайер и барон фон Пекенцелль, а также мои соседи в Вене: амтманн Майр, обер-лейтенант Перси и лейтенант Дитц были награждены за Польшу Железным крестом. В отличие от черно-белого прусского Железного креста, он имел черно-бело-красную орденскую ленту, прусскую королевскую корону заменила свастика.

Я ездил в штаб 3-го батальона в Кузеле. Майор Хильдебранд уверенно командовал ротами и держал ситуацию под контролем.

Майор Карн, из Управления вооружений сухопутных войск, приехал из Берлина со своими помощниками и приборами для проведения практических экспериментов. Один майор из школы армейских связистов в Галле хотел увидеть большие армейские коммутаторы и военные сети связи на позициях. Я спросил его, не важнее ли изучение опыта Польского похода. Ответ был таков, что это единичный опыт, который никогда не повторится, и поэтому знакомство с ним едва ли должно представлять интерес. Одни и те же достойные сожаления ошибки тех, кто так и не ощутил вдохновения танковой атаки, кто не управлял батальонами на оперативном просторе и не преследовал врага, чей менталитет ограничивался одной позиционной войной без нанесения решительного удара! Такая точка зрения была мне неинтересна. На Западном валу почти не наблюдалось боевой активности. Началась «странная война». Французы называли ее «зитцкриг» (нем. sitzen – сидеть. – Пер.) в отличие от «блицкрига» в Польше.

Три дня фронтовых поездок: стоя перед взорванной башней Гинденбурга в Сааре, я осматривал линию Мажино. В последние дни с обеих сторон велся артиллерийский огонь, который в сводках вермахта описывался как «оживленный». Мы прошли через минные поля под Меттлахом. Разлагавшиеся трупы коров на выгоне, подорвавшихся на прыгающей шрапнельной мине, издавали зловоние. Даже пустовавшие дома были заминированы. Были потери среди забредших сюда солдат, хотевших чем-нибудь поживиться, а вместо этого взлетевших на воздух. Нас вез всегда инициативный капитан Альт. В Саарлаутерне (Зарлуи) меня поразил вид крепости, построенной Вобаном[92], имевшей внешне много общего с современными крепостями.

В Фёльклингене на почте дюжина телефонисток, о которых забыли при эвакуации, продолжали выполнять свои обязанности и обслуживать коммутатор. Они, обеспечивая связь управлению шахт в Рёхлинге, спали на матрацах в здании почты, поскольку не решались войти в опустевшие дома.

Надбавки, которые полагались почтовым служащим, тем, кто здесь работал и следил за порядком, чье положение ухудшалось с каждым днем, не получали совсем. Рота Шретценмайра располагалась в Саарбрюккене в просторной гостинице, в которой командир роты поддерживал образцовый порядок. В Альтхайм-Медельсхайме я подъехал на следующий вечер с капитаном Каттерманом к передовым окопам. Французские войска на линии Мажино так же, как и мы, не выказывали желания воевать. Рота пропаганды предприняла попытку воздействовать на боевой дух противника. Каттерман установил громкоговоритель напротив французских позиций. Пытались убедить их не воевать. Заводили пластинки, привезенные из Франкфурта-на-Майне, с последними парижскими шлягерами. В эту ночь не пришло никакого ответа с той стороны. Не было ни одного выстрела. После возвращения в Цвайбрюккен я провел ночь в камере для заключенных в здании суда, находившемся в ведении коменданта гарнизона. Постель была чистая, необычным было только отхожее место и двери, не имевшие изнутри запора и только ручку снаружи. Агитационная рота должна была рассказывать о всех неприятных конфликтах с французами, когда-либо имевших место. Ее армейская газета «Курьер Западного вала» начала публиковать роман «Андре и Урсула», историю нежной любви между французом и немкой. По требованию министерства пропаганды публикация была преждевременно прекращена.

В агитационной роте работал замечательный коллектив журналистов, фотографов, радиодикторов, художников. Каттерман поддерживал строжайшую дисциплину. При первой вакцинации довольно многие падали в обморок. Теперь все были заняты организацией досуга в воинских частях и продолжали вести пропаганду, высмеивая противника в карикатурах. Я часто присутствовал при обсуждении кандидатов, выдвинутых для производства в офицеры. В городе Бад-Мюнстер-ам-Штайн, месте расположения роты, я всегда чувствовал себя как дома.

В целях подготовки к возможной в будущем кампании против Франции 2-й батальон полка был переподчинен полку связи группы армий «А» в Кобленце. Батальон выполнил свою задачу: было восстановлено движение транспорта с востока на запад по мостам через Рейн. На казарменном дворе в Кобленце я передал батальон новому командиру полка полковнику Ошману. Затем я нанес визит начальнику связи войсковой группировки генералу Лёвенеку. В комендатуре связи вермахта я попросил полковника Шнейдера предоставить необходимую документацию для организации системы защиты почтовой сети на Западном валу. В Саарбрюккене на наши пробные вызовы от французов на границе часто приходил ответ, что служило доказательством того, что некоторые линии связи продолжали действовать. Шнейдер не хотел показывать этот секретный материал, хранившийся в его железном сейфе, хотя один экземпляр уже был послан на фронт, но не попал по нужному адресу. Эти данные были тщательно обработаны. Что может помочь в случае ошибки? Этим занимались только роты 3-го батальона.

Я услышал по радио о награждении Рыцарским крестом генерала Гудериана. Все, кто был рядом с ним, с признательностью рассказывали, как он в тяжелый момент боя на передней линии увлек за собой не только танки, но и пехоту. Рота Поленца вернулась из Польши вместе с 4-й легкой дивизией и после радостной встречи отбыла в наши венские казармы.

Дорога на боевые позиции и обратно занимала 7 часов. Для экономии времени выгоднее было разбивать на ночь бивак в поле. Я и майор Карн побывали во взводах радиоразведки дивизии. Результаты их работы имели решающее значение.

Французы почти не выходили в эфир; их телефонные линии были слишком удалены, чтобы можно было осуществлять подслушивание, непосредственно подключиться удавалось лишь случайно в предполье. Отсутствовала главная линия связи для «ближней разведки». Армейская рота радио-разведки довольствовалась лишь «дальней разведкой». Карн использовал свои приборы для слежения за короткими волнами и машинными передатчиками. У него был также громадный динамик для извлечения из него мощных звуков. Применять эту аппаратуру в противостоянии с противником было напрасным занятием, так как звуковые волны имели очень небольшой радиус действия и быстро исчезали. Мы экспериментировали и в этом направлении.

В полку пришла пора отпусков. Каждый мог получить двухнедельный отпуск, включая новогодние праздники. Вместе с другими многодетными отцами я отправился домой для встречи Рождества.

Подготовка к наступлению велась вяло. В его возможность мало кто верил. Было необходимо оборудовать коммутационные пункты и при этом ввести противника в заблуждение относительно их реальной мощности. Заниматься только телефонной связью было явно недостаточно. Несмотря на это, мы попытались выжать из нее все возможное. В подвале здания курзала в Бад-Дюркхайме был установлен коммутатор, какой используется в штабе армии. Нельзя было с уверенностью утверждать, узнали французы об этом или нет и сделали ли они вывод о подготовке наступления в этом месте. Впрочем, все это выглядело неубедительно, когда в то же самое время кинохроника показывала сцены братания на Верхнем Рейне. Стало известно и о готовности королевы Вильгельмины к посредничеству, пока противостояние еще не окончилось военным столкновением.

Нас потрясло известие о покушении в мюнхенской пивной[93], причины которого остались неясны. Полковник Гиммлер из Управления вооружения, которое достигло с 1935 г. больших успехов в усовершенствовании военной техники, посетил группу, работавшую над аппаратами прослушивания. Мне рассказывали о полученном нами боевом опыте в Польше.

Новый начальник связи группы армий полковник Шрадер придал новый импульс делу. Он получил пряжку к Железному кресту 1-й степени за обеспечение надежной связи в 14-й армии Листа[94] в Польской кампании. Шрадер был настолько отзывчивым человеком, что с ним можно было говорить обо всех вещах. Я сопровождал его во время объезда Западного вала и при посещении дивизий, батальонами связи в которых командовали старые знакомые: капитан Фукс, капитан Хубер, капитан Бётцель, полковник Дрекслер. Мы посетили много бункеров, проверяли аппараты связи в укрепрайонах, иногда выслушивая нарекания о сложностях их подключения. Никто не был доволен сетью телефонной связи, невозможно было определить, что действительно было сделано и что только продумывалось. Только немногие могли признать, что пользуются надежной и готовой к использованию сетью связи. Для обеспечения безопасности необходимо было продлить ее на некоторое расстояние перед линией обороны.

В Польше жертвой автомобильной аварии стал хороший товарищ по 1938 году подполковник Шустербауэр. Его похоронили в Вене.

В кафе я не раз встречал полковника Хельвига, начальника комендатуры полевой связи, которого так же мало загружал работой начальник армейской связи, как и полк связи. При этом армия имела четыре корпуса. Благодарной задачей было бы выработать единый взгляд на проводную сеть в процессе ее перехода из наземного в подземное положение, в местах ее подсоединения к почтовой сети и полевой армейской и корпусной сети, а также к кабельной сети укреплений. Мы же занимались только отдельными вопросами.

Почта рейха обеспечила большое количество подключений к полевому кабелю, который проходил недалеко от Бад-Кройцнаха. Капитан Келер соединил сеть с бункером. При этом в русле реки, протекавшей поблизости в каменистом грунте, был произведен взрыв. Мы были готовы к тому, что кратковременное наводнение дойдет до бункера и сделает местность вокруг недоступной. Если не упоминать Гамеле-на[95], это не вызвало столь большого волнения, как начало невидимой войны.

Снова поездка по корпусам. В Ландау находился 9-й корпус. Он прикрывал район от Верхнего Рейна до Карлсруэ на южной границе Пфальца. Командиром был генерал Гейер. Начальник связи корпуса подполковник фон Буттлар проявил бестактность при встрече. Он сказал, что в случае начала войны он всех связистов стал бы считать пехотинцами. Было удивительно видеть, как умный и логично мыслящий человек не мог владеть своими чувствами.

Для награждения нескольких военнослужащих, которые вступили в перестрелку с французами в предполье и попали на минные поля, как обер-лейтенант Шретценмайр, я получил несколько Железных крестов 2-й степени, которые я отправил в Саарбрюккен. Майор Карн уехал в Берлин на полтора месяца. Мы смогли обеспечить его лечение.

Во Франкфурте-на-Майне прошли похороны попавшего в катастрофу работника роты пропаганды. Я посетил полковника Шрадера в штабе группы армий «Ц» на Вилле Мумм. Озлобленный вид начальника оперативного отдела штаба Винценца Мюллера не соответствовал его роду деятельности. Вечером я отправился к моему другу Пальму. Он постарел. Детей у него не было. Он показал мне старинную ратушу Рёмер и другие достопримечательности своего родного города. На следующий день я побывал в Дармштадтских казармах 38-го батальона связи танковых войск, который полтора месяца находился на отдыхе в Вене. За три месяца было столько пережито, приходилось решать столько задач, что теперь я чувствовал себя здесь чужим. Они прошли боевое крещение и приобрели боевой опыт, и моя служба здесь на Западном валу не могла произвести на них впечатление.

В мой день рождения я поехал с полковником Шрадером в Саарбрюккен. Мы посетили дивизии и склады с техникой в укрепленном районе, которые здесь были в изобилии. Шрадер не был солдатом-канцеляристом. Он быстро находил решения различных практических и организаторских вопросов. К тому же у него были хорошие связи с влиятельными людьми.

Мой брат Эдуард был переведен в штаб частей связи укрепленного района. Младший, Тео, в прошлом судебный советник в Мюнхене, ставший ефрейтором сил противовоздушной обороны, напрасно ожидал налета вражеских самолетов. Как и в мирное время, он стал работать у генерального советника по вопросам строительства Гисслера, «главного уполномоченного по вопросам строительного хозяйства в 7-м военном округе».

После того как почти весь полк побывал в отпусках, я провел 10 дней вместе с семьей в Вене.

Четыре старших ребенка были доверчивы и радостны, к самому младшему я должен был сначала привыкнуть. Моя отважная жена освоилась с централизованно управляемым хозяйством, ордерами и «распределением продуктов по карточкам». Со своей подкупающей любезностью она хорошо сходилась с венскими торговцами и соседями, да и со всеми людьми, выходцами из других немецких земель, куда меня приводила моя служба.

Еще перед Новым годом поток отдыхающих скрытно вновь покатился на Запад. В рождественский сочельник бункер на Западном валу и высоты Шпихерер-Хоэн посетил Гитлер и главнокомандующий сухопутными войсками генерал-полковник фон Браухич.

Бункер главного командования сухопутных войск наконец высох, так что с чистой совестью мы могли переместить в него все техническое оборудование. Обер-лейтенант Вернер смонтировал собственноручно распределительный щит и полевой коммутатор-16 с клапанами. Теперь между бункером и штабом в курзале была установлена телефонная и телетайпная связь. Ледяные порывы ветра обрушились на отель «Квеленхоф». Наши кабели, проложенные на большой глубине на скальном грунте, ничто повредить не могло.

Генерал Фелльгибель посетил Бад-Кройцнах. Я провел с ним вечер. Он спросил меня, не хотел бы я занять пост начальника связи армии в штабе 7-й армии. Я с радостью согласился. Фелльгибель рассказал, что генерал Йозеф Русвурм, занимавший пост начальника связи 6-й армии, получил пехотную дивизию. Это был первый случай, когда офицер войск связи стал «армейским командиром». Свое положение начальника связи вермахта и начальника отдела в Генеральном штабе Фелльгибель считал прочным. Совсем по-иному обстояло дело, когда он был начальником полевой телеграфии в 1914 г. Теперь генерал Гальдер своевременно посвящал его во все намерения руководства и на своем участке ответственности мог заранее провести организационные мероприятия и подготовить технику к боевым действиям.

4-я легкая дивизия перешла в подчинение командующего армией в Вене. Я нанес визит командиру дивизии генералу Хубицки и командиру роты Поленцу. Они пришли к пониманию того, что смешанная рота связи для дивизии недостаточна, и сформировали вместо нее батальон, как это было во всех пехотных и танковых дивизиях с 1917 г.

Я доложил полковнику Шрадеру во Франкфурте о своем отбытии. Он пожелал мне всего доброго на моем новом посту; я оставался в его подчинении. Потом была передача дел моему сменщику полковнику Херману, окутанному непроницаемым облаком сигаретного дыма, не представлявшему, что его ожидает.

После пяти месяцев командования полком я прощался с ним с чувством выполненного долга. Полк выполнил свои задачи, вот только полученный боевой опыт был ничтожным. Одновременное исполнение обязанностей начальника связи армии и командира полка и занятие обычной штабной работой оправдало себя. Здесь не действовал принцип «даю, чтобы ты дал», но все зависело от самих людей.

Командование 7-й армии находилось во Фройденштадте в Шварцвальде. Отношения между штабными работниками были патриархальными, в отличие от строго официальных в штабе 1-й армии в Бад-Кройцнахе. Командующим был генерал артиллерии Долльманн, прежде начальник оперативного управления штаба 7-й дивизии, начальником Генштаба – генерал-майор Фишер фон Вейкершталь, начальником оперативного управления штаба – майор Шнивинд, известный мне по службе в Мюнхене. Полковник Штеммерман ранее был одновременно начальником связи армии и командиром армейского 531-го полка связи. Теперь я переходил в его подчинение. У него был примерно такой же служебный стаж, как и у меня, и он был в моем возрасте. Штеммерман знал, что хотел. Его линии связи были в отличном состоянии. Он по справедливости поделил между нами обязанности своего штаба. Нам были поставлены четкие задачи, и потому сотрудничество складывалось между нами прекрасно. В мой штаб входили следующие офицеры. Деловой и всегда готовый помочь молодой обер-лейтенант адъютант Ктон; в прошлом обер-амтманн и почтовый служащий рейха с техническим образованием капитан Вильдермут, прекрасный специалист, еще в Первую мировую войну произведенный за храбрость из пехотинца в офицеры; и капитан Рейнеке, который со знанием дела перестроил линии связи укрепрайона. Нельзя не упомянуть также технического обер-инспектора Штойделя, содержавшего в порядке аппараты связи. Работать с ними было одно удовольствие. Мы, вюртембержцы и баденцы, серьезные и веселые, подшучивали друг над другом и работали профессионально, создавая в большом штабе благотворную обстановку. Полк связи армии проложил к коммутатору главного командования армии на усилительном пункте в городке Кальв десятки полевых кабельных линий дальней связи, которые укладывались на деревянные решетки близ дороги на Шварцвальд. Это соответствовало тогдашнему уровню техники, высокочастотные аппараты отсутствовали. Правый фланг армии у Карлсруэ примыкал к 1-й армии, левый упирался в город Дёррах у швейцарской границы. Между ними располагались бункеры Западного вала на Верхнем Рейне, некоторые непосредственно на берегу, другие в глубине. Подземные, протяженные помещения у Баден-Бадена и Фрайбурга-им-Брайсгау, предназначенные для расположения командно-наблюдательных пунктов корпуса, еще только строились. Кабели к ним были большей частью подведены, и только на оборонительных сооружениях на более отдаленных позициях продолжалась работа. Кабели укрепрайона, которые шли в направлении фронта, были небольшого диаметра, в обратном – становились уже многожильными и крупногабаритными, подсоединявшимися к почтовой сети. Тянущиеся непрерывно жилы кабеля для обеспечения лучшей слышимости были дополнительно пупинизированы. Сеть состояла из перпендикулярно расположенных к линии фронта линий связи и параллельно ему идущих трех поперечно проложенных линий. Первая проходила через наблюдательные пункты батальона, ее кабель имел десять парных скруток; вторая – на расстоянии 3 – 4 км от линии соприкосновения с противником, имела два кабеля с десятью парными скрутками, третья – на расстоянии 20 км от фронта, изначально пупинизирована и подсоединена к почтовой сети. Последняя могла быть проложена на большее расстояние от кабельной сети укрепрайона. 3-е поперечное соединение проходило за фронтом 1-й армии у Гермерсхайма, для укладки магистрального кабеля было пробурено русло Рейна. В тылу 7-й армии 3-е поперечное соединение проходило по гребню Шварцвальда. Я наблюдал за прокладкой алюминиевого кабеля нового типа, проходившего через почтовое отделение. Старший почтовый советник Рёдер из министерства почт рейха, инспектируя укрепления Западного вала, подчеркнул необходимость действенной и профессиональной поддержки их строительства. Сотрудничество с многочисленными строительными подрядчиками, которые прокладывали и монтировали кабели, их подключение и эксплуатация входили в обязанности войск связи укрепрайона, которые были в подчинении командующего армией. Командиром этих войск связи был полковник Бёкслер в Баден-Бадене. На каждом участке корпуса существовал штаб войск связи укрепрайона, которому подчинялись роты, занимавшиеся подключением кабеля, и взводы, прокладывавшие кабель и поддерживавшие его в рабочем состоянии.

Кроме них существовали команды радистов, для нужд связи использовались также почтовые голуби и собаки связи. Ее организации дало начало строительство укрепрайона «Гейльсбергский треугольник», и за последние годы она окончательно сформировалась. В военном министерстве рейха эти войска курировал полковник Клейндинст из группы «N».

Фронт протяженностью в 160 км порождал некоторые проблемы для начальника связи армии, и среди них вопрос сотрудничества с начальниками связи корпуса и дивизии. На передней линии с той стороны реки были видны бункеры линии Мажино. Редко раздавался выстрел. Скоростные поезда и товарные с углем шли беспрепятственно на виду у всех с обеих сторон фронта, направляясь в Швейцарию. Начиналась весна, и возобновились поездки на природу, несмотря на «чудную войну» с посещением прекрасных баденских виноградников, где можно было насладиться маркграфским и кайзерштулем и блюдами из форели. На склонах Шварцвальда располагались замаскированные орудия, предназначенные для ведения настильного огня, обслуга которых состояла из военных моряков. Развернутые в сторону Эльзаса, батареи были подсоединены к системе связи.

На швейцарской границе было необходимо провести разведку, чтобы решить, что можно сделать для противодействия французскому прорыву у Базеля. Швейцарцы на постах в глубоких окопах опасались «датско-норвежской оккупации страны», нам кричали что-то обидное, что мы «воры». В Келе, в прошлом часть немецкой крепости Страсбург, мы искали старый крепостной кабель, чтобы с его помощью попытаться подслушать переговоры французских телефонистов. Остатки телеграфного кабеля были или сильно проржавевшими, или надежно укрытыми, так что нас ожидала неудача. Майор Шмид-Бургк из Управления вооружений сухопутных войск привез громадные микрофоны, которые поставил на берегу Рейна, чтобы можно было услышать разговоры личного состава в бункерах линии Мажино. Но их заглушал шум речных волн.

Потом мы получили известие, что к нам передислоцируется итальянская армия. Мы наметили местоположение будущих штабов и подключения к нашей сети, переложили кабели командования, чтобы избежать возможных трений и разногласий. Количество армейских дивизий значительно сократилось. Одна за другой они отбывали на фронт наступления. Среди них был 3-й батальон полка связи армии. Я получил задание штаба провести переговоры с главным командованием сухопутных сил о районе обороны нашей армии.

Итак, в первый раз я пришел в Генеральный штаб сухопутных войск на учебный войсковой плац Цоссен под Берлином. Лагерь «Майбах» был замаскирован под жилой район. Отдельные дома имели защиту от осколков и на случай газовой атаки. Все они соединялись под землей и были поделены на отделы Генерального штаба. Я явился к начальнику связи сухопутных войск генералу Фелльгибелю и посетил начальника его штаба полковника Тиле. Как и следовало ожидать, мои усилия были безуспешны. Батальон полка связи армии нужен был на фланге наступления. 7-я армия должна была обойтись без него. Ее действующие дивизии были также передислоцированы. Тиле показал мне коммутационный пункт «Цеппелин». Он был на глубине 20 м, к нему сходились со всех сторон коридоры, кабели которых были подключены к полевым кабелям почты рейха. Широко ветвились коридоры убежищ и эксплуатационных помещений телефонных и телетайпных коммутаторов. Образцовая и надежная центральная телефонная станция легко могла установить связь с фронтом сухопутной армии.

Оборудование было создано в гармоничном сотрудничестве инспекторов войск связи и сотрудников почты рейха. Станция сохранилась до конца войны.

Итальянцы так и не прибыли. Планы форсирования Верхнего Рейна надо было менять, слишком мало сил было в нашем распоряжении. К тому же не хватало переносных радиостанций, мы предполагали использовать собак для установления связи с плацдармами. Случайно посетивший нас эксперт по животным-«связистам», оценив скорость течения, высказал мнение, что доберманы и овчарки не смогут с ним справиться. Он намеревался раздобыть ньюфаундлендов. К этому вопросу мы больше не возвращались. В апреле 1940 г. мы были поражены известием о наступлении в Данию и десантах в Норвегии. Все наши симпатии принадлежали Дитлю, нашему товарищу по горным восхождениям, который не терял присутствия духа в, казалось бы, безвыходной ситуации[96]. Каждый вечер Шнивинд звонил своему брату, служившему при командовании военно-морских сил, чтобы узнать о текущем положении дел.

Затем наступило 9 мая, мы услышали громовые раскаты артиллерийских залпов – это тяжелые орудия вели обстрел Эльзаса, и почти одновременно, во второй половине дня, бомбы начали падать на Фрайбург-им-Брайсгау. Самолеты неожиданно вынырнули из облаков, и в городе не успели объявить воздушную тревогу. Трагическим следствием авианалета была гибель нескольких школьников. В штабе войск связи укрепрайона также были убитые и раненые. Спасаясь от бомб, они пытались убежать с казарменного двора, вместо того чтобы сразу лечь на землю. На следующий день я посетил раненых во Фрайбурге, видел на улице оцепеневших горожан.

Ход военных действий был засекречен от общественности. Во время Польской кампании обнаружилось, что поляки, после уничтожения своих средств связи, узнавали об истинном положении на фронте из сводок вермахта. Теперь ежедневно о последних событиях получал информацию только узкий круг штабных работников. Все яснее на карте вырисовывался танковый клин, направленный на Маас у Седана. Фронт был прорван севернее линии Мажино. Неужели все усилия последних пяти лет в организационном и техническом плане, все изменения в тактике танковых войск и в управлении танковыми соединениями в бою при помощи радиосвязи начали воплощаться в жизнь? Прежнее унижение не должно было повториться!

18 мая в 22 часа позвонил Тиле и сообщил мне – телеграмма подобного содержания пришла вскоре после этого – о моем новом назначении. Мне было необходимо передать все дела полковнику Штеммерману и прибыть завтра в Бастонь, в Южной Бельгии. Я доложил командующему и начальнику штаба о своем отбытии, встретился со Штеммерманом и начал готовиться к поездке. 19 мая 1940 г. мы выехали из Фройденштадта: мой адъютант обер-лейтенант Кюн, писарь с пишущей машинкой, шофер и я. Со мной было немного багажа, в чемодане лежал еще редкий тогда портативный радиоприемник. Все мы разместились в БМВ с откидным верхом. В течение трех следующих недель наш крошечный штаб осуществлял мобильное руководство, отдавая приказы и на ходу принимая неожиданные решения. После этой памятной поездки по Франции я снова оказался в штабе 7-й армии в Кольмаре. Мы завтракали в Майнце, обедали в Люксембурге, во второй половине дня мы были уже в штабе группы армий «А» в Бастони. Я доложил о своем прибытии моему старому приятелю генерал-майору Лёвенеку, начальнику связи группы армий, который наконец рассказал, чем мне предстоит заниматься. Я назначался начальником связи формируемой танковой группы генерала Гота, для чего батальон связи 15-го корпуса следовало усилить. Гот должен был прикрыть справа открытый фланг танковой группы фон Клейста, приближавшейся к атлантическому побережью.

Во время краткой остановки на марше Лёвенек и его советник полковник Грубе, доктор технических наук из Управления вооружений сухопутных войск, обсудили опыт, полученный соединениями связи в быстрой маневренной войне. Они отметили успешную прокладку полевого кабеля для танковой группы фон Клейста, кропотливые попытки своевременно восстановить поврежденную французскую и бельгийскую неизолированную проволочную линию связи, успешную деятельность частей радиосвязи.

В вечерних сумерках продолжилось движение через узкий коридор, который проделали танковые корпуса, наступавшие на запад, пехотные дивизии еще не подошли. Близ Живе мы переправились через Маас. Мосты и прилегающие к ним дома были взорваны противником; мычали недоенные коровы. Улицы были пустынны. Между городками Бомон и Авен ночью мы видели уничтоженную при обстреле французскую колонну. Тысячи мертвых лошадей и опрокинутые машины тянулись бесконечными рядами вдоль дороги. Все населенные пункты были покинуты, имели призрачный вид. Наконец, после 700 км пути, из которых последние 200 км пришлись на пробитый танкистами коридор, мы обнаружили в Фавриле 61-й батальон связи танкового корпуса Гота[97].

Я принял командование без осложнений. Батальон под командованием подполковника Кремзера и штаб танковой группы был мне знаком со времени командно-штабных учений подразделений связи в 1939 г., тогда я был офицером штаба руководства. Батальон имел эксплуатационно-строительную роту, две линейно-кабельные роты и роту радиосвязи; он был усилен линейно-кабельной ротой 40-го полка связи оперативного отдела штаба и тяжелой радиостанцией учебной роты радистов. Штаб, в лице генерала Гота и его начальника штаба полковника фон Бернута, дружески принял меня. Имея в прошлом опыт общения, полученный во время многих учений, сразу же между нами установилось взаимопонимание в решении поставленных задач.

20 мая танковая группа фон Клейста подошла к Амьену, к вечеру этого же дня вышла на побережье. Танковый корпус Гота[98] наступал на правом фланге из Форе-де-Мормаль. Я встретил там генерала Рудольфа Шмидта, командующего 39-м танковым корпусом, который только что прибыл из Голландии и принял командование над 5-й и 7-й танковыми дивизиями.

Он все еще с огорчением вспоминал о пожаре Роттердама. Капитуляция города произошла слишком поздно, и генералу не удалось вовремя связаться по рации с немецкой авиацией, чтобы предотвратить воздушный налет. Непосредственная связь «воздух – земля» для военно-воздушных сил еще не предусматривалась, хотя техническая возможность для этого уже существовала. Командир 439-го батальона связи подполковник Мень выдвинулся вместе со штабом вперед и не знал, когда подойдет его батальон, обеспечивавший продвижение нескольких корпусов в направлении с востока на запад. Поэтому потребовалась срочная помощь со стороны батальона связи танкового корпуса. 5-я танковая дивизия ожесточенно сражалась против чернокожих французов, которых мы видели вблизи; 7-я танковая дивизия генерала Роммеля продвинулась у Камбре далеко на запад. За Ландресиле-Шато поблизости от Авуана я столкнулся с передовыми строительными частями, прокладывавшими основной полевой кабель ко второму штабу корпуса Гота, где находились командующий 15-м моторизованным корпусом генерал Гёпнер, начальник штаба полковник Шаль де Больё и командир его батальона связи подполковник Кучер. Личное знакомство практически всех офицеров небольшой стотысячной армии облегчало каждый выход на связь.

21 мая я проехал с моим небольшим штабом вдоль основного кабеля связи к югу до Камбре, пока не нашел коммутационный пункт полка связи 4-й армии, подключившейся к нашему кабелю. Танковая группа[99] Гота была подчинена 4-й армии. Обращение к высшей инстанции было безуспешным. Начальник связи армии полковник Терке действовал разумно, но не уделял внимания структуре связи. В Бурлоне необходимо было выбрать второй командно-наблюдательный пункт.

Я разыскивал место подключения к сети связи, известное мне еще по Первой мировой войне в сражении на Сомме. Одна пожилая женщина показала в центре городка место, заросшее крапивой. Здесь, объясняла женщина, стоял замок. Однако граф на немецкие репарационные деньги отстроил его в Южной Франции, потому что следующая война должна была опять пройти по этому месту. 24 часа назад мы были в Фавриле, а 22 мая в 7 часов – выступление штаба в Бурлон, полковник фон Бернут намеревался отправиться следом сразу по завершении телефонных переговоров. Едва мы успели войти в Бурлон, как со стороны Камбре, через который мы только что проехали, донесся шум боя. Мы с генералом Готом шли по улице, забитой плохо вооруженными солдатами обозной части, и я вызвался подняться на церковную колокольню. «Идите, но только медленно! Мы должны быть внешне спокойны, иначе разразится паника!» Я никогда не забывал это предостережение бывалого солдата и всегда вспоминал о нем в подобных ситуациях. Даже с колокольни ничего не было видно. Мы подготовились к обороне. Бернут явился только несколько часов спустя. Атакованный с севера англичанами, он собрал зенитные батареи и отбившихся от своих частей солдат и отбил атаку. Бернут получил за храбрость и успех в бою Рыцарский крест.

В следующие дни продолжилось дальнейшее наступление на запад танковой группы Гота, а затем она повернула на север. При этом она постоянно отражала на открытом правом фланге попытки прорыва попавших в кольцо английских и французских солдат. Моей задачей было поддерживать связь с помощью протяженного полевого кабеля между выдвинутой вперед 4-й армией, танковой группой Гота и другими танковыми корпусами. Последним, а часто и дивизиям я должен был предоставлять возможность подключения, и таким образом складывалась замкнутая сеть связи. Потом я посещал корпуса и дивизии с целью уяснения обстановки, выслушивал доклады их соединений связи о полученном опыте и особенностях управления связью. В зависимости от характера командования результаты их работы были различны. Самый богатый опыт имел генерал Роммель, особенно что касалось тактического руководства, а также гениального использования им радиосвязи. Роммель применял в своей дивизии так называемую ударную линию. Это была воображаемая линия в атаке на всех направлениях между двумя пунктами обыкновенной карты, на которой положение всех указанных пунктов определялось с помощью простой линейки в сантиметрах и миллиметрах, отмеренных вперед, и прямоугольника в боковом направлении. Это обеспечивало быструю передачу сообщения и его скрытность. Когда Роммелю необходимо было задействовать артиллерию, он передавал по рации координаты нужных целей на линии начальнику оперативного отдела штаба майору Хейдкемперу, который сообщал их, в свою очередь, артиллеристам. Рассказывали про один случай, имевший место, когда он вышел к атлантическому побережью.

Радиограмма от Роммеля: «Сосредоточьте огонь всей артиллерии на пункте … ударной линии!» Первый офицер Генштаба определил пункт на своей карте, и оказалось, что он находится в море. Офицер просит перепроверить. Яростный ответ: «Исполнять мой приказ!» Хотя и в большом сомнении, приказ был выполнен. Вечером в штаб вернулся довольный Роммель: «Сегодня я потопил два миноносца, которые пытались уйти». Его метод оправдал себя.

25 мая на почте в Аррасе я вел поиски кабелей, проложенных из Парижа в Англию. Они были перерезаны. Я встретился с комендантом города подполковником Траутом из 41-го пехотного полка. На месте кровавого сражения Первой мировой войны под Аррасом я столкнулся с 20-й моторизованной дивизией, которая плотным огнем отразила попытку прорыва англичан. На почте в Бетюне в рабочем состоянии были кабели, связывавшие Лилль и Дюнкерк. Мы вывели их из строя. В воскресенье 26 мая я побывал в 3-й танковой дивизии, батальоном связи которой командовал майор фон Бер, и 4-й танковой дивизии, во главе батальона связи которой был майор Лойбль. Последний в 1918 г. был командиром моего батальона радиосвязи дивизии. Теперь в его батальоне служил ряд офицеров, которых готовили в 1935 – 1936 гг. в Вюрцбурге. На въезде во все большие населенные пункты виднелись огромные воронки от авиационных бомб, которые разделяли миллиметры. Если бы не пикирующие бомбардировщики, разрушений в городах было бы меньше.

По дорогам Северной Франции в разных направлениях тянулись обозы охваченных паникой и страхом гражданских беженцев, которые мешали продвижению войск. Все их бедствия были на совести французского правительства. Определенно среди мирного населения не было бы столько жертв, если бы люди не покидали свои дома. В Бетюне в Первую мировую войну был разрушен кафедральный собор, который был восстановлен на немецкие репарационные деньги. Теперь он остался неповрежденным. В Ла-Басе я видел разрушенный мост, подобный тому, который был взорван в 1916 г. в Первую мировую войну. Каждый раз мы наталкивались на могилы бойцов, павших при Аррасе в 1914 – 1918 гг.

29 мая мы предприняли попытку с запада, от Обурдена, где находился 39-й моторизованный корпус, выйти к Лиллю. На городской окраине взорванный мост интенсивно обстреливали. Как нам позднее стало известно, старая цитадель, несмотря на отступление французов, храбро защищалась под командованием энергичного коменданта. На западной окраине Лилля пересекались полосы атаки 7-й танковой дивизии на нашем правом фланге и 7-й пехотной дивизии на левом фланге 6-й армии. В Армантьере я искал в почтовом отделении полевые кабели, проложенные в направлении Англии. По приказу французских властей они были уже перерезаны. Комендантом города был майор Гофман из 12-го пехотного полка, в прошлом офицер связи 2-го пехотного полка в Мейнингене. Он сидел в одном помещении с французским мэром, ветераном Первой мировой войны, возглавлявшим французских солдат-ветеранов, который знал Германию и так же глубоко сожалел о новой войне, как и мы. В долгом разговоре мы пришли к единому мнению, что наши народы тоже не желали этой войны. Какой-то помешанный официант в бистро просил нас собрать всех его питомцев, которых он теперь опекал и которых бросил в панике его коллега, когда пришли немцы. Мы не могли ему помочь. На нашем пути мы встретили бредущих нам навстречу сотни пленных, не охраняемых никем и которые не проявляли к нам никакого интереса.

30 мая танковая группа Гота была расформирована. В течение двух следующих дней у меня было достаточно времени обменяться полученным опытом с нашими соединениями связи, входившими в состав танковой группы фон Клейста (командир связистов полковник Вурстер), 38-го армейского корпуса (полковник Вайс) и 2-й моторизованной дивизии (майор Штерн фон Гвяздовски). Я встретил полковника Герке и с ним генерала Фелльгибеля, который отдал должное нашим действиям. Первый этап Французской кампании был победоносно завершен, прорыв немецких танков – «взмах серпа», как назвал его Черчилль, – удался.

1 июня 1940 г. я доложил генералу Готу об отбытии, здесь же он вручил мне пряжку Железного креста 2-й степени. В приказе главного командования сухопутных войск говорилось: «С 1 июня 1940 г. полковник Праун, начальник связи при командовании 7-й армии, назначается начальником связи 556 особого назначения. Это означало перевод с повышением на должность «Б» (командир бригады), начальник связи армии, с должности «Р» (командир полка), но эта должность больше подходила мне, чем спокойная штабная работа в позиционной войне. Я отправился к новому месту назначения через Люшё – Аррас – Авринкур в Синьи-ле-Пти, где располагался штаб генерала Гудериана, сформированный из офицеров 19-го танкового корпуса танковой группы[100]. Он принял командование над танковой группой для продолжения наступления в южном направлении[101]. Гудериан все еще был разочарован тем, что его танки остановили перед самым Дюнкерком, что помешало окончательно взять в кольцо англичан, которым разрешили беспрепятственно вернуться на свой остров. Но он по праву гордился своими бронетанковыми войсками и оперативными наработками, оправдавшими себя в деле. Многие его замыслы осуществились: прорыв к северу от линии Мажино с переправой через Маас у Седана, в этот успех верили только Гитлер, фон Манштейн и он; основная часть высших немецких военачальников отклонила это намерение как бесперспективное; его тактическое руководство танковыми войсками при продвижении вперед, когда, не обращая внимания на открытые фланги и сбросив путы снабжения, они получили свободу действий – «никогда прежде в операциях, развивавшихся на большую глубину, снабжение не играло столь незначительной роли, горючее и продовольствие доставалось на месте, боеприпасы использовались мало». В голове маршевых колонн находились мортиры, которые несколькими мощными залпами сокрушали сопротивление. Растянутое, обстоятельное сосредоточение и развертывание войск с легким вооружением все больше и больше поддерживалось тяжелым оружием.

Затем я приветствовал 80-й батальон связи бронетанковых войск во главе с командиром подполковником фон Яроцки, поинтересовался их опытом и тем, что они думают об идее генерала Гудериана управлять танками при помощи радиосвязи и прошел ли проверку полевой коаксиальный кабель связи. Я доложил о прибытии начальнику связи группы армий в Шарлевиле генералу Лёвенеку и полковнику Шуберту, начальнику связи 12-й армии генерал-полковника Листа, которому мы подчинялись в Руминьи, где я давал указания по разработке исходной сети связи. Были друзья из Вены – Бейхеле, Майр, которые подготовили здесь, как и перед Польской кампанией, надежную базу для проводной связи. У меня оставалось затем в распоряжении шесть дней, чтобы побывать в корпусах и дивизиях танковой группы, поговорить с командирами, офицерами Генштаба и начальниками связи, бывшими в большинстве моими старыми знакомыми. В 39-м моторизованном корпусе генерала Шмидта во время боевых действий был смещен начальник связи: подполковника Меня сменил майор Войтун, который быстро освоился на новом месте.

В состав корпуса вошли 1-я и 2-я танковые дивизии и 29-я моторизованная дивизия. 4 июня я был представлен генералом Фейелем к Рыцарскому кресту, капитан Экмайер, командир моего старого 38-го батальона, получил Железный крест 1-й степени. Его средства связи, и прежде всего радиосвязь, доказали свою действенность, ведь мы трудились ради этого все пять мирных лет под руководством нашего учителя Гудериана. Командиром 41-го танкового корпуса был назначен генерал Рейнгардт, начальником связи был подполковник Руммель. Ему подчинялись 6-я танковая дивизия с начальником связи майором Мюгге, 8-я танковая дивизия с начальником связи капитаном Римером и 20-я моторизованная дивизия. Я получил сведения о четырех мостах через реку Эна, местах перехода четырех танковых дивизий, которые должны были следовать за наступавшей пехотой. В тылу располагался полк связи танковой группы, который перед предстоявшим наступлением был преобразован следующим образом. Выделен эксплуатационный батальон для нужд штаба, в который входили также телефонные отделения по обслуживанию полевого кабеля для дальней связи, и две роты радиосвязи. 1-я рота обеспечивала тактическое руководство с помощью отделений радиосвязи в тылу, по флангам и на передовой линии и подчинялась командующему; 2-я рота – для офицеров связи люфтваффе для целей оперативного управления и воздушной разведки. Строительный батальон имел четыре роты по обслуживанию полевого кабеля для дальней связи, две роты 80-го батальона связи танковых войск под командованием капитана Хаммершмидта и обер-лейтенанта Реми, роты усиления – для связи с 12-й армией под командованием обер-лейтенанта Зеека и для связи с 18-й армией под командованием обер-лейтенанта Эйхорна. Их задачей было обеспечить бесперебойную связь от основного кабеля танковой группы, начиная от ее нахождения вплоть до штаба 12-й полевой армии, вне зависимости от направления и скорости наступления. За два дня до наступления неожиданно и без всякой просьбы с нашей стороны пришло подкрепление: штаб «начальника связи 556 особого назначения» отдал приказ немедленно командировать в 7-ю армию обер-лейтенанта Ктона, писаря и водителя БМВ. Ура организационной работе!

Офицеры, служащие и водители грузовых и легковых автомобилей еще ни разу не видели танка, не говоря уже о том, чтобы они могли проникнуть в тайну управления танками при помощи радио и узнать о возросшей мощности полевого основного кабеля. Здесь большую ценность имел слаженно работавший небольшой штаб, чем большие, малоподвижные штабы, зависевшие от «начальников». Просить главное командование сухопутных войск об изменении приказа! Оно располагалось недалеко в большом бельгийском селении Шиме. Я встретил полковника Тиля и майора Хана, которые начали убеждать, что неразумно проводить персональные перестановки во время военной операции. Мне пришлось позвонить оттуда полковнику Штеммерману, который по-дружески согласился сохранить за мной мой штаб и начать подбирать замену из нового штаба. Обратно в Синьи-ле-Пти, где начальник нового штаба майор доктор Брух получил отчетливый приказ, затем вслед за боевыми частями, так и не показавшись в штабе группы армий.

Было наслаждением в следующие две недели, теперь в танковой группе Гудериана, в которой каждая машина несла на себе букву «Г», импровизировать с каждым на месте отдаваемым приказом, когда два батальонных командира следовали каждому моему желанию. Они были не против отдачи мной приказов на марш непосредственно командирам рот передовых строительных частей. Вечером 8 июня прибыли в Беньи к исходному пункту. После проверки работы связи было несколько часов отдыха в полусне на охапке соломы. В 4:45 утра был открыт ураганный огонь вдоль реки Эна, после которого в атаку пошла пехота. Успех сопутствовал 17-й пехотной дивизии под командованием генерала фон Фитингхоффа на правом фланге 13-го корпуса, но у Ретеля был удержан один плацдарм вместо четырех.

Генерал Вейган сменил медлительного Гамелена. Французы стали сопротивляться отважно и упорно. Немецкие танки встречали сопротивление в местах, совершенно не подходящих для боя.

10 июня в нашем распоряжении было уже два временных моста. Сначала танки 39-го моторизованного корпуса, а затем 16-го моторизованного должны были занять плацдарм. У Ретеля командиры моторизованных и танковых соединений не могли прийти к единому решению, кто должен первым пересечь реку по временному мосту. Штаб танковой группы южнее реки Эна расположил в Буа-де-Сивиньи свой командный пункт на местности. Но коаксиальный полевой кабель, к которому подсоединялась телефонная связь обеих корпусов и 1-й и 2-й танковых дивизий, проходил вблизи предмостного укрепления. Стремительный начальник оперативного отдела штаба 1-й танковой дивизии, подполковник Венк, всегда был в курсе дела. 11 июня главнокомандующий сухопутными войсками генерал-полковник фон Браухич и командующий 12-й армией генерал-полковник Лист встретились в перелеске, который не просматривался противником. Наконец плацдарм был расширен, и вслед за передовым отрядом последовали передовые саперные части. В 17:30 Гудериан перенес свой штаб в оставленный французами Жунивиль в Шампани. Несколько часов спустя была установлена телефонная связь. Предварительные расчеты производили роты Зеека и Реми.

Генерала Гудериана можно было видеть только рано утром и поздно вечером. После короткого сна он садился в свой «автомобиль для транспортировки рядового состава», позднее получивший название бронетранспортер, вместе со своим адъютантом и лейтенантом Вюншем из роты связи и отделением радиосвязи. Благодаря связистам он мог в любое время связаться со штабом, и когда он прибыл на участок фронта, где наносился главный удар, и когда информировал начальника штаба об обстановке и отдавал приказы. Полковник Неринг поддерживал в штабе танковой группы твердую дисциплину. В нескольких автобусах работали начальник оперативного управления штаба подполковник Байерлейн, офицер информационно-разведывательной службы майор Эштор и офицеры связи от авиации. В самой непосредственной близости действовали отделения радиосвязи или перемещались непосредственно со штабом, так что радиосвязь с армейскими и танковыми корпусами, с дивизиями и авиачастями никогда не прерывалась. Сменялись радиограммы, передавались с помощью радиосигнала кодированные распоряжения и приказы, чтобы в кратчайшее время стало известно о передовых группах, направлении маневра, месторасположении штабов. Коаксиальный полевой кабель был проведен на командные пункты, чтобы обеспечить добавочную телефонную связь и с тылом, и с передовыми позициями.

13 июня 1940 г. Мы повернули на юг, затем юго-восток и восток. Передислоцировались в Сюип. 1-я танковая дивизия форсировала канал Марна – Рейн. Усилитель располагался в Вальми – мы вспомнили о Гёте, который в 1792 г. слушал здесь канонаду сражения[102] и заявил: «Здесь и с сегодняшнего дня открывается новая эпоха мировой истории, и вы можете сказать: вы были при этом». Относилось ли это и к нам? Во всяком случае, теперь наметилось завершение прорыва на юг, после того как мы 14 июня в 7 часов услышали подводившую итоги сводку вермахта об успешном завершении кампании в Норвегии и о сдаче в 13 часов Парижа. Мы повернули в направлении Шомона и вместе со штабом вошли в Сен-Дизье; в виде исключения нам пришлось ждать несколько часов, пока поврежденный полевой кабель не был починен.

15 июня был памятный марш по долине Марны на Лангр вслед за 1-й танковой дивизией, которая прорвалась здесь под перекрестным огнем французов. Противник еще оказывал сопротивление 41-му танковому корпусу, расположившись в линию и находясь на расстоянии 100 км позади нас. Ему было бы легче рассечь в глубокой долине длинную колонну, в основном без боевых частей и эффективного оружия, или по меньшей мере обстрелять ее. Но ничего не случилось кроме того, что командир 521-й части полковой связи 12-й армии полковник Арнольд, который хотел увести колонну из-под огня, был взят в плен французами. Он сумел договориться с одним французским полковником и был обменян на двух старших офицеров.

Снова прорыв имел успех. Операция развивалась в стремительном темпе, так что мы едва поспевали за ней.

В Лангре, прекрасном старом городке, лежавшем на господствующей над местностью возвышенности, мы встретили наконец жителей, среди которых были эвакуированные сюда эльзасцы; увидели лавки, где можно было что-то купить, и закусочные, где по карточкам можно было пообедать и заплатить. После многих недель бивачной жизни мы могли пользоваться ватерклозетом, водопроводом и постельным бельем. Гудериан рассказывал, как он увидел передвигавшиеся на возвышенности ничего не подозревавшие французские моторизованные части. Ему посоветовали, что было бы лучше, в отсутствие боевых частей, быстрее ехать вперед и для безопасности штаба взять заложников. Он отклонил предложение, потому что при неблагоприятном развитии событий могли пострадать невинные люди. Я не забывал впредь в подобных ситуациях о его рыцарском поведении и никогда, несмотря на многочисленные советы, не брал заложников.

На этот раз полевой кабель подвели не раньше 4 часов утра, в день прокладывали до 100 км. Сразу же у 12-й армии и танковых дивизий обоих корпусов появилась возможность вести переговоры. Без задержки кабель повели дальше в направлении Гре – Безансон. В воскресенье 16 июня в Лангре воцарился полный мир. Мы посетили кафедральный собор и повстречали епископа, который так же, как и мы, стоял на крепостной стене и всматривался в даль. 17 июня в 7 часов прибыл штаб танковой группы, чтобы поздравить генерала Гудериана с днем рождения, ему исполнялось 52 года. Потом он отъехал в сторону Гре. Вскоре пришла его радиограмма: «Немецкие самолеты-бомбардировщики появились над нашими позициями в Гре. Предупредите пилотов с передней линии!» Офицер связи военно-воздушных сил не знал, к какой части они относятся, что это за эскадра. Тогда еще не существовало оперативной связи с люфтваффе. Тогда мы радировали непосредственно их главнокомандующему и попросили его передать наше сообщение соответствующей летной части. Это был не самый удобный и легкий путь.

В этот день было отмечено самое большое достижение – проложено около 150 км коаксиального полевого кабеля. Впереди была рота Хаммершмидта. Штаб 12-й армии располагался теперь в 250 км за нами. Мы подключили шесть усилителей, и все равно слышимость была плохая. 100-ваттные радиостанции также с трудом могли обеспечить нужную радиосвязь. Они вышли на максимальный радиус действия, это был предел. У нас не было тяжелых радиостанций. Тот новый этап, о котором я предупреждал генерала Фелльгибеля во время учений связистов под Веной, наступил: был достигнут предел дальности действия наших замечательных 100-ваттных аппаратов. Он заметил тогда: «Когда вы на войне будете проходить 100 км вместо теперешних пятидесяти, можете быть довольны, у вас еще останутся резервы мощности». Подобные слова произносили всего лишь год назад во время командно-штабных учений войск связи. Утверждали, что моторизованные соединения столь мобильны, что будут для решения поставленной задачи покрывать в день более 50 км. Теперь же несколько дней мы проходили почти по 100 км, один раз – 150 и технически достигли максимального радиуса действия. Однако прекрасно обученные и получившие опыт в боевой обстановке радисты ловили даже самый слабый сигнал. В течение семидневного перехода штаба из Лангра в Аван, расположенного в 6 км к юго-западу от Безансона, шел постоянный обмен радиограммами с частями, несмотря на увеличивавшееся расстояние. Мосты через реку Ду, лежавшие на пути в Безансон, были взорваны, в городе все еще был враг. 29-я моторизованная дивизия вышла к швейцарской границе и замкнула большое кольцо вокруг французской армии.

Передовые части 1-й танковой дивизии устремились на восток на Бельфор. Петен просил о перемирии. Вечером в небольшом замке в Аванне обер-лейтенант Курт Гудериан поздравил своего отца с днем рождения. Он приехал с майором Штахом, который был назначен командиром 439-го бронетанкового батальона связи. За две недели до этого на эту должность собирались назначить майора Войтуна, прекрасно знавшего свое дело. Представление о тяготах сражения у кадровиков отсутствовало начисто. Прошение об освобождении с этой должности на эту дату было отклонено. Утром 18 июня я доложил генералу Гудериану перед его отъездом, что 1-я танковая дивизия заняла Бельфор.

В Безансоне в большой воронке, образовавшейся после взрыва моста, мы обнаружили разорванный полевой кабель. Наши умелые телефонисты сумели воспользоваться толстыми жилами кабеля для обеспечения нормальной связи на большом расстоянии. Никто не рассчитывал на помощь с этой стороны, никакая учебная программа не могла предусмотреть подобный случай. Плохо было лишь то, что никто на своем месте не подумал о немедленном использовании случайно обнаруженных на территории Бельгии и Франции неизолированных проволочных линий связи и не принял во внимание опыт, приобретенный начиная с 1914 г. Лёвенек знал о многих случаях неудачного оперативного использования телефонно-телеграфной сети; все занимавшиеся этим вопросом оставались в неведении, как обеспечить противоиндукционную защиту во время скручивания проводов, в отличие от применявшегося метода их простого скрещивания. Самодельные временные линии связи были также асимметричным ответом на проблему, нужен был профессиональный подход для их многократного использования.

Штаб миновал Безансон и долину реки Ду и добрался до Монбельяра, в прошлом старого немецкого города Мёмпельгард. Танковая группа была передана в подчинение группы армий «Ц». Радиосвязь с ней и 7-й армией, с которой мы намечали встретиться у Мюльхаузена[103], наладилась, словно в мирное время.

Двигавшийся впереди нас 439-й танковый батальон связи потерял в Арникуре пять человек убитыми и восемь ранеными в бою с прорывавшимся польским соединением. Генерал Гудериан рассказал о взятии крепости Бельфор, он был там вместе с командиром 1-й танковой дивизии генералом Кирхнером. Он наблюдал, как после обстрела немецкой артиллерией один за другим форты поднимали белые флаги. В этот же день пал Эпиналь. За три дня танковая группа взяла три мощные французские крепости, которые не сдались в годы Первой мировой войны. 19 июня рота Эйххорна соединила полевой кабель связи с кабельной сетью 7-й армии у Зенхайма (Серне). Кабель проходил перед фортом Рюп, храбрый командир которого так и не капитулировал, соединял все боевые части, располагавшиеся к северу в Вогезах, в направлении горы Бельхен, затем шел на восток к передовым частям 7-й армии, передислоцировавшимся из Мюльхаузена (Мюлуза). Полевой кабель образовал одно большое без разрывов кольцо. Севернее в котел попали 500 тысяч французских солдат. Штаб переехал во второй половине дня в курортное место Пломбьер в «Гранд-отель Мира» – говорящий символ?

Ночью была установлена телефонная связь с 12-й и 7-й армиями и с обоими танковыми корпусами. Начальник связи 41-го танкового корпуса подполковник Руммель выразил мне недовольным тоном свое удивление, что ему так и не удалось в течение всей операции выйти со мной на связь. Я ответил, что мне тоже, несмотря на все мои старания, не удалось подключиться. При этом я указал ему довольно резко на то, что его подчиненные не должны злоупотреблять телефоном и вести постоянные разговоры.

Солдаты гарнизона форта Рюп захватили в плен двух человек из ротного обоза Эйххорна. Их показания привели к тому, что комендант, который не имел ни телефонной связи, ни радиосвязи, на следующий день выполнил требование генерала Шмидта капитулировать. На многих участках линии Мажино французские войска продолжали оказывать мужественное сопротивление.

Вечером генерал Гудериан торжественно вручил мне пряжку к Железному кресту 1-й степени. Я смог вручить обер-лейтенанту Зееку за заслуги его роты Железный крест 1-й степени. 21 июня я проехал вдоль линии связи, проложенной Эйххорном через Зенхайм в Кольмар, в штаб 7-й армии, который я оставил пять недель назад. Все скорбели о потере всеми любимого начальника оперативного управления штаба подполковника Шниванда, который погиб на передовой в Вогезах. Я и Штеммерман поделились друг с другом боевым опытом. Кратковременная поездка во Фрайбург-им-Брайсгау дала мне возможность позвонить семье в Вену, от которой вот уже как пять недель не было известий. На следующий день пришло экстренное сообщение о заключении перемирия, что означало конец военной кампании во Франции. Никто из тех, кто участвовал в Первой мировой войне против французов, не верил, что удастся достигнуть решительной победы. Замысел

Гудериана о большой операции, решительно отклонявшем бездарную позиционную войну, оправдал себя; это касалось и продуманной тактики танковых атак, которая вела его от успеха к успеху. В 1946 г. французские офицеры посетили Гудериана в лагере для военнопленных Аллендоф, чтобы узнать мнение Гудериана о причинах своего поражения. Они считали, что мощные немецкие танки превзошли их танки в численности. В действительности 3373 французских и английских танков противостояли 2445 немецким. Французские машины имели более мощную броню и орудия большего калибра. Но наши танки передвигались и стреляли быстрее, чем танки противника. У французских танков не было радиостанций, которые позволяли нашему командованию управлять танками в движении и ведении огня. Французы и англичане рассматривали танки как вспомогательную силу для пехоты. Опыт Польской кампании не привел к переоценке этого представления. Передовые теоретики Фуллер, Лиддел Гарт и де Голль не были услышаны. Генерал Рейнгардт оказался прав, говоря в 1923 году о «новом оружии». Мы, радисты на танках, гордились тем, что в победе была и часть наших трудов. Я также с благодарностью вспоминал о полковнике Гиммлере, единственном среди немецких ученых, который в одиночестве вел успешные исследования ультракоротких волн для использования их в радиосвязи, в то время как в других странах применяли для связи на оперативном удалении ненадежные короткие волны. Я вспоминал о вкладе генерала Лёвенека, много лет бывшего начальником связи 16-го танкового корпуса, который с невиданной энергией обучал маневренному радиоуправлению свои батальоны связи танковых войск и другие соединения связи при каждой боевой части корпуса.

Мысли мои обращались и к моему другу майору Бойтте-лю, дипломированному инженеру, умершему в 1936 г. и не увидевшему победное шествие своего пупинизированного полевого телефонного кабеля для дальней связи.

Штаб танковой группы вернулся 23 июня в Безансон, красивый город, место расположения любимого гарнизона Цезаря. Следующие дни были посвящены отдыху и прощанию с городом в преддверии новых задач. Генерал Гудериан наградил Яроцки, Хаммершмидта и Реми Железными крестами 1-й степени, 45 офицеров, унтер-офицеров и радистов заслужили Железные кресты 2-й степени. Я посетил в Сален-ле-Бен мою бывшую 2-ю танковую дивизию, 39-й танковый корпус в Понтарлье и части 2-й дивизии в городках Монт,

Море, Коль-де-ля-Фосийе, Шампаньоль на Женевском озере. В отеле «Европа» в Безансоне Гудериан собрал генералов, командиров дивизий и офицеров штаба, чтобы выразить им признательность за ратные труды во Французской кампании. Майор в отставке Зольдан написал очень ценную книгу «Человек и сражение завтрашнего дня». В своей книге Зольдан пытался доказать, что в сравнении с тем опытом, который был приобретен 25 лет назад в позиционной войне, когда солдаты постоянно находились под ураганным огнем, нагрузки на человека неизмеримо вырастут и он будет не в состоянии нести на себе груз материальных лишений. На один вечер, проездом в свой 19-й пехотный полк, к нам заехал его командир генерал фон Эпп. Во время застольной беседы все разговоры были об одном: как нам победить в войне с Англией. Мы были далеки от идеи десанта на ее территорию, мы предлагали использовать наши бронетанковые части и выйти через Гибралтар или через Балканы и Малую Азию к Суэцкому каналу, к Египту, чтобы там сразиться с англичанами.

Вскоре я получил известие, которое меня потрясло: о моем переводе из танковых частей в военную администрацию Франции. 5 июля я выехал в полевую комендатуру в Труа, но ее уже перебросили в Дижон. 6 июля в Г[ариже я доложил о себе только что получившему повышение генерал-майору Шрадеру. Он считал, что я и мой товарищ полковник Вурстер честно выполнили свой долг и нам якобы теперь уже не могут найти применения в танковых частях. Я был настолько бестактным, что заявил ему, что я чувствую себя так, будто меня понизили в звании. Когда спустя пять месяцев я уходил с нового места работы, я попросил у него извинения. Ведь работа в администрации оказалась интересной, разнообразной и самодостаточной. Как обычно, Шрадер сосредоточил наше внимание на основной задаче: восстановить в стране поврежденную проводную связь сначала для нужд военной администрации, а затем и гражданского населения. Он пояснил, кто нам может помочь в этом: соединения связи ПТТ (почта, телеграф, телефон) оккупационных частей, военнопленные, некоторые роты при комендатурах полевой связи. Наконец, он назвал «работниц-связисток». Мне все это нужно было обдумать.

Я проехался по элегантному Парижу, посетил место погребения Наполеона в Доме инвалидов, обедал у Поккарди на Итальянском бульваре, проводил вечера в обществе Кюна на Елисейских Полях за бутылкой «Хайдсика». На обратном пути я просил у моих знакомых поддержки в работе. Я встречался в Мелене в штабе 2-й армии с начальником связи полковником Бальцером; в Оксере с генералом Лёвенеком из группы армий «А»; в Дижоне с генералом Русвурмом (Вильгельмом) из группы армий «Ц», где я встретил также полковника Гиммлера и выразил ему свое восхищение тем, как работали его аппараты в руках наших радистов.

9 июля я прибыл в Главную полевую комендатуру Ц, позднее названную Округ Ц, и представился начальнику Военной администрации Северо-Восточной Франции, в штаб которого я назначался начальником связи. Под его началом было 14 французских департаментов, подчинявшихся теперь немецким полевым комендантам. У меня установились подобные отношения с соединениями ПТТ в этих департаментах. Мне подчинялись 8 комендатур полевой связи, приходившихся на 14 департаментов и полевых комендатур. Первым делом надо было познакомиться с состоянием сети, пока мой штаб, ставший мне необходимым помощником, обустраивался в Дижоне, закладывая основы для будущей деятельности. Дальнейшие мои усилия были направлены на поиск подсобной рабочей силы для проведения ремонтно-восстановительных работ. Я посетил штаб 12-й армии в Салене; 17-ю комендатуру полевой связи майора Тиле в Мюльхаузене (Мюлузе), в Эльзасе, который мне теперь не подчинялся, поскольку Эльзас стал частью великого Германского рейха; в Люневиле – штаб 1-й армии; в Нанси – мой бывший 596-й армейский полк связи; миновав поля битв Первой мировой войны, незабываемый Ремервиль, я поехал в направлении Мец – Сен-Бенуа, потеряв напрасно время на поиски замка, в котором останавливался 3-й Баварский армейский корпус. Было очевидно, что на полях сражений 1918 г. не осталось никакого памятного знака. Я проехал по пути нашего наступления 1914 г. через Виньоль на Вуанвилль, где я посетил дом, в котором останавливался на постой. Хозяин, в те времена солдат с другой стороны фронта, был настроен дружественно, сожалел о том, что снова мы воюем друг с другом. Между Апремоном и Сен-Мийелем я искал немецкое военное кладбище. В стороне от дороги в густом лесу за табличками «опасно для жизни» от некогда ухоженного кладбища остались лишь отдельные памятники, а все могилы срыли и перенесли в одно место. Обветшавшие деревянные кресты с уже стершимися именами являли собой печальную картину, свидетельствующую об отсутствии внимания к ушедшим людям.

Через Бар-ле-Дюк – Шомон – Лангр я вернулся в Дижон. Я осмотрел много поврежденных линий. Но к ремонту оборванных проводов так и не приступили. 14 июля генерал-майор барон фон Ротберг принял дела у начальника Округа Ц. Его знали как командира 16-го кавалерийского полка в Касселе. Старый кавалерист, он уловил главное в своей работе и был начальником широкой натуры. Работникам штаба округа было в среднем по 67 лет. Кюн и я были единственными кадровыми офицерами. Генерал Шрадер вызвал меня и Вурстера еще раз в Париж, чтобы дать нам более подробную информацию о наших задачах. Мы узнали о создании в Париже специального второго подразделения (первое было в Брюсселе) для починки полевого кабеля и формирования на его основе оперативной основной сети связи. Им командовал подполковник резерва Рёдер, наш надежный товарищ из почты рейха. Нам достались наземные линии связи округа. Затем я посетил южные районы округа и находившиеся там комендатуры полевой связи. Конечно, не была забыта и жемчужина Франции: Версаль, Зеркальный зал, где произошли знаменательные события 18 января 1871 г. и 28 июня 1919 г. Впечатляли картины сражений, в которых участвовали победоносные маршалы Наполеона. Затем были великолепные кафедральные соборы в Туре, Шартре и Орлеане, замки в Блуа, Бурже и Невере и другие замки в долине Луары. Здесь было мало разрушений. В Дижоне были продолжены восстановительные работы, все задания были поделены в равной мере между всеми: нашими небольшими силами комендатур полевой связи, оккупационными войсками, стремившимися нам помочь, ПТТ и, наконец, двумя ротами французских военнопленных связистов. Их капитаны получали задание на неделю и потом отчитывались за него. В остальном мы предоставляли их самим себе и не стесняли их свободы, поэтому они работали с настроением. У нас не было никого, излишне говорить об этом, кто мог бы следить за ними. Восстановленные линии связи в первую очередь предназначались для полевых комендатур в пределах округа, и затем они шли дальше к военным коммутационным пунктам. По мере того как наши потребности в линиях связи постепенно удовлетворялись, ими через ПТТ могло пользоваться и гражданское население. Поэтому была обоюдная заинтересованность в их ремонте. Обслуживанием линий связи занялись работницы-связистки. Это было для нас, старых солдат, чем-то новым. Они заранее дали извещение об этом в газетах. Мы постарались выделить им подходящие помещения. В Дижоне нам отвели пустовавший дом; в комнатах мы поставили кровати и машины для стирки белья. Мы абонировали в ресторане, где мы обедали, стол для девушек. Наконец, после долгого утомительного пути, они прибыли к месту назначения. Всего в мое распоряжение прибыли двести девушек, сорок из них остановились в Дижоне. К ним я обратился с приветственной речью, которая далась мне нелегко, и при этом я вспомнил о своих трех дочерях. Я сказал, что во Франции они должны вести себя достойно. Забегая вперед, скажу, что никаких требовавших внимания жалоб я от них не услышал. Девушки одевались опрятно, совсем не так, как сестры Красного креста, которых я наблюдал в Париже в плохо сидевших костюмах и грубых сапогах. Наши работницы были в серых, сшитых по фигуре костюмах, элегантных пилотках с желтой нашивкой связистов, серых гимнастерках и полуботинках. Белые гимнастерки лежали вместе с выкладкой. Их носили только по воскресеньям, в исключительных случаях начальница просила у меня разрешения.

И тут случилось непредвиденное. Утром явилась начальница и сообщила, что ее подопечные не спали всю ночь и рыдали. Мы не подумали о том, что эти, в сущности, дети в чужой стране, среди висевшего по мрачным стенам оружия, могут бояться всего этого и им может прийти мысль о смерти. Они просили о том, чтобы самим обставить помещение и иметь отдельную кухарку. Им это разрешили сделать. После двух недель я вместе со штабом был приглашен на кофе. Дом было просто не узнать, все стены покрашены в светлый цвет, оружие исчезло. Все имело приветливый вид, все было так, как в Германии. Теперь мы ломали голову, чем мы могли бы им ответить. Каждой из девушек при следующей встрече была преподнесена плитка шоколада и пирожное, купленное у кондитера, и бокал бургундского шампанского.

Связистки исполняли безупречно свои служебные обязанности. Только однажды выяснилось, что одна из помощниц начальницы ходит в штатском. Она была уволена. Старшая начальница, замужняя женщина из Ландсхута, и ее помощницы поддерживали образцовую дисциплину, в чем я каждый раз убеждался, приезжая сюда. Никто не был против общения девушек с местными офицерами или унтер-офицерами, приглашения на чашку кофе, но, когда командир дивизии начал постоянно дарить одной из них коробки конфет и присылать букеты цветов, ее перевели в другое место. Когда в начале декабря я уезжал из Дижона, начальница попросила в последний раз зайти к ней. Было только 7 часов утра, сумеречно. Французские рабочие шли на завод. Все сорок девушек стояли в строю. Когда я подходил, они запели песню. На прощание мне вручили цветы. Я быстро нажал на газ, чтобы избежать непривычного чествования.

Как и у нас, изменения произошли в штабе округа. Он состоял из советов военной администрации, которые в гражданской жизни были, например, юрисконсультами торговой палаты и занимались восстановлением промышленности. Обсуждение международного положения, которое Ротберг устраивал для всего штаба каждую неделю, было интересным, тем более когда жизнь снова перестраивалась на мирный лад. Нас печалил тот факт, что мы так и не услышали, каковы будут будущие границы после заключения мира с Францией. Северная Франция вместе с Бельгией были объединены под одним управлением. Все громче раздавались голоса, что некогда бывшая германской Бургундия должна воссоединиться с рейхом. Никто не создавал нам трудностей, ни в городе, ни в сельской местности. Мы понимали молодых французов, которые обещали не сбривать своих бород, пока мы снова не исчезнем. По радио мы услышали речь фюрера в рейхстаге о назначении своего представителя на переговорах с Англией, вместе с которой совсем недавно он готовился поделить мир и чьи колониальные завоевания всегда ему импонировали. Как станут дальше развиваться события? В августе я получил несколько дней отпуска в Вене. В моей старой казарме в Мейдлинге за моим столом сидел мой бывший уважаемый командир полковник Дрекслер, которого я сердечно приветствовал. Он возглавлял здесь отдел комплектования в частях связи. Мой 38-й батальон связи после окончания Французской кампании тоже находился здесь в Вене. Мы отправились вместе с полковником в наш офицерский клуб. На обратном пути я навестил своих родителей в Регенсбурге. И вновь были поездки по прекрасной Франции. В Вердене, который мы так и не смогли взять в 1916 г., среди памятников его храбрым защитникам выделялся памятник старому маршалу Петену, на долю которого теперь выпала неблагодарная миссия возглавить коллаборационное французское правительство и в интересах своей страны заключить перемирие. Я побывал в форте Дуомон, где в 1916 г. располагалась телефонная станция моего взвода, вновь видел на поле бронированные купола ДОТов, гарнизоны которых в этот раз сопротивлялись недолго. Я проезжал по полям Верденского сражения, стоял перед памятником его участнику сержанту Мажино, впоследствии ставшему военным министром и создателем оборонительной линии, названной его именем, но не оправдавшей возложенных на нее надежд. Решали не прочность бетона и стен, но люди, которые должны были защищать ее. Снова я занимался поисками солдатских захоронений 1916 г. Французы на склоне холма в Дуомоне тайно захоронили своих павших бойцов, поскольку покоившиеся здесь останки немецких солдат были перенесены и захоронены рядом в общей могиле. Солдат, повидавший захоронения на месте битвы при Танненберге, где на ухоженном кладбище рядом покоились немцы и русские, не мог найти оправдания такому делению на своих и чужих после смерти.

В Лё-Крезо я посетил заводы Шнейдера, где утилизировали военную технику; в момент моего приезда как раз разрезали броневую башню французского линкора. В Центральной Франции на границе оккупированной зоны обращали на себя внимание десятки покинутых деревень с разоренными фермерскими дворами. Жители покинули их еще до войны. Я снова побывал в Блуа, Шамборе, Орлеане и в Париже у генерала Шрадера.

Изысканные блюда французской кухни, по вечерам обязательно Фоли-Бержер или оперный театр. Затем были города Витри-ле-Франсуа, Шалон-сюр-Марн, Реймс. Замечательный реймсский собор Нотр-Дам смотрелся не так красиво среди тесно стоявших старых домов. Я переночевал в отеле «Лион д’Ор», построенном на немецкие репарационные деньги. Я восхищался архитектурой собора в Лане и взбирался на его колокольню. Я был в Суасоне, проезжал кровавые поля сражений Первой мировой войны в Шампани; я наслаждался бургундскими винами «Поммар» и «Нюисен-Жорж» в местах их первоначального произрастания. Владелец винных подвалов Пьер Помелль в городке Бон устроил нам дегустацию, ставшую незабываемой. Он встряхивал в бокале вино, и оно оставляло после себя на стекле маслянистый след. Винодел был поставщиком северонемецкого отделения общества «Ллойд» и ресторана «Блютгерихт» в подвале Королевского замка в Кёнигсберге. В Боне мы посетили старую монастырскую больницу. Повсюду кипела работа, прокладывались новые линии связи. Снова к сети были подключены города в Эльзасе: Безансон, Бельфор, Мюльхаузен (Мюлуз), Страсбург, Дьёз, место моего постоя в 1918 г. Чистый в прошлом городок Дьёз было не узнать. Улицы буквально сочились грязью. Я все же набрался смелости и рассказал местным жителям, каким ухоженным был город, когда в нем стоял немецкий гарнизон. В Меце мы навестили Мортье, который с 1914 г. совсем не изменился. Но так не хватало после сладких французских вин старого доброго «Мозеля». Однажды я проехал через Понтарлье и Коль-де-ля-Фосий к коменданту округа на Женевском озере и далее в направлении на Бельгард-сюр-Вальверин на Роне. Мы видели Монблан, ночью – огни Женевы без всякой светомаскировки. Я проехал через Эперне, Сент-Мену, Варен-ан-Аргон, полный воспоминаний о 1916 г., Дён-сюр-Мёз, Монмеди, Лонгюйон, Лонгви, Брие, Эпиналь, везде, где я работал со своими людьми. Разрушений было все меньше. В конце ноября Фелльгибель привез своего начальника связи в Бад-Харцбург (26 – 27 ноября 1940 г.). Там мы встретили старых товарищей. Не было двоих, почти незаметно умерших во время Французской кампании: генерал-лейтенанта Рудольфа, старейшего по службе офицера войск связи, и моего друга полковника и дипломированного инженера Фрича, в последнее время бывшего начальником связи вермахта в комендатуре Бреслау. Он скончался от опухоли головного мозга, которая его уже давно беспокоила.

Сам Фелльгибель, по-прежнему доступный для общения, гордился успехами своих частей и подчеркивал необходимость увеличения радиуса действия связи и многоразового использования новых аппаратов. Мы их видели в Планкене, близ Хиллерслебена. Все говорили о войне с Россией, о чем в Берлине лгали или утаивали.

В начале декабря 1940 г. состоялся мой перевод на должность начальника связи танковой группы Гудериана. В Париже я доложил о моем отбытии сначала Шрадеру и распрощался со своими комендантами связи, а затем – генералу фон Ротбергу. В легковом автомобиле через Страсбург и Веймар я добрался до Берлина, где свой 46-й день рождения я встретил в штабе в отеле «Эспланада». Штаб Гудериана возглавил новый начальник. Неринг был повышен в звании до генерал-майора и получил танковую дивизию. Пришедший ему на смену подполковник барон фон Либенштейн, общительный и умный кавалерист, сразу нашел общий язык с Гудерианом. Во главе полка связи встал полковник Рёмштедт. Я сожалел об отсутствии фон Яроцки. Продолжалось формирование частей и их обучение. Мне встречалось много новых и одновременно уже знакомых лиц. Инспекция трех батальонов полка связи чередовалась с работой в штабе, который разрабатывал планы наступления, важную роль в которых играли соединения связи.

В начале января в Позен (Познань) прибыл в первый раз фон Бок, командующий группой армий «Центр», в прошлом «Б», при ней начальником связи был генерал-майор Оберхойсер. Мы обменялись мнениями о развитии средств связи.

В середине января генерал-полковник Гудериан и его супруга были столь по-рыцарски гостеприимны, что пригласили на три недели погостить в свой уютный дом в Далеме меня и мою жену. С начала 1938 г., то есть уже три года, мы встречались каждую неделю. То, что нам предстояло расстаться на шесть лет, об этом, слава богу, мы тогда не знали.

В январе 1941 г. я провел в Рейнсберге штабное полковое двухдневное учение, начинавшееся во второй половине дня. Целью было отработать подключение соединений к постоянной телефонной линии и действия при этом начальников связи и командиров полков. Присутствовали генерал-полковник Гудериан и начальники связи 3-й и 4-й танковых групп полковники Негенданк и Штамер. Это была попытка с помощью учения показать, что возможно на участках наступления танковых групп на расстоянии 500 км использовать один основной кабель; для двух не хватит ни сил, ни материала. При этом сложилась ситуация, похожая на ту, что была на Марне в 1914 г. Гудериан был доволен результатами учений, особенно полученным доказательством, что начальник связи и командир полка не обязательно действуют непосредственно вместе на местности; один имеет дело с воинскими подразделениями, другой несет ответственность за штаб. К сожалению, командир полка был противоположного мнения – он заявил, что он, тоже в звании полковника, сам знает, что ему делать. Его следовало поставить на место.

Начальника армейской связи полковника Тиле невозможно было убедить в необходимости для танковых групп средств маскировки, применения условной линии на карте, переговорной таблицы и прочего. Надеялись на боевой опыт 1-й танковой группы, который она должна была получить на Балканах, но это было бы поздно. Подготовка в полках шла своим чередом, однако помимо быстрой прокладки полевого кабеля для дальней связи необходимо было также тренироваться в его многократном использовании с помощью аппаратуры системы передачи с частотным разделением каналов и телеграфирования переменным током (¥Т 6). Я совершал служебные поездки с командирами или самостоятельно с целью инспекции танковых корпусов и дивизий, которые подчинялись танковым группам. Смысл этих поездок заключался в том, чтобы идеи руководства бронетанковых войск с помощью радиосвязи сблизить с опытом, приобретенным во Франции. Теперь старые танковые батальоны связи, вышедшие из школы Лёвенека, знали, о чем идет речь. В Касселе находился 47-й танковый корпус, батальоном связи которого командовал подполковник Канцлер. В Миндене, в Ганновере, генерал Лемельзен провел командно-штабное учение, в результате которого выяснилось, что рота радиосвязи не обучена работе в движении при постоянно меняющем свое место расположения штабе. Такой передаче сообщений был обучен батальон связи 29-й моторизованной дивизии майора Форнбергера в Херцфельде. 10-я моторизованная дивизия не располагала ни одной машиной, оборудованной рацией, и также не могла поддерживать связь при передвижении. Командиром батальона связи был майор Пис. В городок Кальв и Нагольд были дислоцированы 24-й танковый корпус под командованием барона генерала Гейра фон Швеппенбурга и батальон связи этого танкового корпуса под командованием майора Риттера.

Штаб корпуса был преобразован в штаб корпуса бронетанковых войск, войну на Западном валу он начинал как корпусный штаб в Саар-Пфальце. Что-либо советовать здесь было непросто. В Графенвёре располагалась 17-я танковая дивизия, которую сформировали на основе 27-й пехотной дивизии из Аугсбурга. Я встретился с командиром дивизии генерал-майором фон Арним. В Праге я посетил моего дядю полковника Хаубса, который был директором завода, выпускавшим аппараты связи. В прошлом это было государственное предприятие, работавшее по заказам чешской армии. Теперь – АО Восточной марки. Чешские техники и рабочие внешне казались довольными. Их аппаратура ручной сборки имела высокое качество. Важную роль играла шлифовка деталей радиоаппаратов при помощи кварцевых инструментов. Запасов чилийского кварца было достаточно. Поблизости располагалась вновь сформированная 18-я танковая дивизия генерал-майора Неринга, батальоном связи командовал майор фон Типпельскирх.

Затем было посещение 57-го танкового корпуса в городе Подебради под командованием генерала Кирхнера, начальником связи которого был подполковник Мюгге. Небывалый энтузиазм командира передался его батальону. Подчинявшаяся корпусу 2-я танковая дивизия позднее была передана 46-му танковому корпусу, который в настоящее время принимал участие в Балканской войне. В Подебрадах 9 апреля 1941 г. мы услышали специальное сообщение о взятии 2-й танковой дивизией Салоник. В конце апреля 1941 г. специальным поездом прибыли генерал-полковник Гудериан и его начальник связи для ознакомления с исходными позициями для наступления. Мы проводили разведку под Тересполем напротив Брест-Литовска (Брест) и в других местах, намечали места перехода через Буг, расположение командных пунктов и начальных пунктов телефонной связи. 30 апреля майор Фелль-гибель, брат генерала, главный конезаводчик конного завода в Бяла-Подляске, пригласил нас к себе. После Польской кампании он собрал всех отбившихся чистокровных жеребцов и кобыл. Показывая нам белого арабского скакуна, он рассказывал о его родовитом родителе. Оказалось, что и в жилах невзрачных лошаденок текла благородная кровь; они были выносливы и неприхотливы как в условиях русской зимы, так и в жаркой пустыне.

Обратный путь в Берлин проходил через Варшаву, где находился штаб 4-й армии, которому мы подчинялись, и Позен (Познать), где располагалось командование группы армий «Б» («Центр») сухопутных войск. Мы обсуждали с начальниками связи генерал-майором Герке (штаб 4-й армии) и генерал-майором Оберхойсером, откуда следует вести постоянную полевую линию. В полосе наступления группы армий 597-й полк оперативной связи под командованием полковника фон Кнобельсдорфа получил задание провести постоянную телефонную линию для оперативной группы штаба и оборудовать ее высокочастотными приборами для обеспечения телефонной и телетайпной связи (МЕК 8 и MG 15), используя при этом также способ телеграфирования переменным током. На легких опорах установили двадцать линий двухпроводной связи. Эта система отвечала требованиям Фелльгибеля увеличить радиус действия связи до 500, а затем и до 1000 км. Полковник инженер Грубе из Управления вооружений сухопутных войск усовершенствовал эту систему для полевых условий. Для трех групп армий были сформированы три полка оперативной связи, обучение которых проходило на учебном плацу в Планкене. Оговоримся с самого начала, что в области техники связи одним из самых успешных открытий стало использование постоянной телефонной линии сначала с двумя, а затем с четырьмя проводами и сорока линиями связи. В отличие от Франции, Бельгии, Голландии, Дании и Норвегии, у России не было полевого кабеля дальней связи и системы передачи сообщений на большие расстояния. Применялись только провода из меди или бронзы, которые вряд ли могли быть использованы на больших расстояниях. Сеть постоянных линий связи сложилась на основе немецких и польских полевых кабелей. Она все время росла, обеспечивая качественную связь. Вскоре в технической области в 1940 г. стало само собой разумеющимся то, чего никто не смог и предположить. Появилась возможность говорить по телефону и переписываться в любое время со ставками фюрера в Оберзальцберге или «Вольфшанце» в Восточной Пруссии, коммутатором «Цеппелин» в Берлине и с каждой группой армий и большинством штабов главного командования на просторах России, а зачастую и с командными пунктами корпусов и дивизий.

Проложенные перпендикулярно к линии фронта кабели пересекали поперечные линии связи, образуя телефонную сеть. В местах их пересечения располагались промежуточные коммутаторы (коммутационные узлы), которые давали возможность надежной передачи сообщения обходным путем. На этом основании была сформирована сеть управления, объединявшая телефонные и телетайпные линии связи, дававшие возможность непосредственно соединять по телефону через коммутатор ОКХ – Главное командование сухопутных войск (или ОКВ – Верховное главнокомандование вооруженных сил) с группами армий и штабами. Лишь немногие из бесчисленного количества пользователей подозревали, в какой мере эта мощная сеть зависела от подготовительной работы, от трезвого принятия нового слова в технике, от быстрых и продуманных действий наступавших войск. Это была заслуга Фелльгибеля и Грубе, наряду с достижениями немецкой промышленности, выпускавшей аппараты связи, и немецких войск связи, которые с помощью новой техники выполняли свои обязанности до конца войны. То, что это достижение имело обратную сторону, поскольку соединение было однократным, и невозможно было передавать на большие расстояния подробные указания с помощью быстрых и надежных телефонных звонков, нельзя поставить в вину создателю этой сети связи. Армии и группы армий хотели, чтобы их полки связи прокладывали проводную сеть и имели возможность удлинять ее, танковые войска – продвигаться вперед независимо от полевого кабеля, как это было испытано во время Французской кампании. При этом должны были полностью использоваться появлявшиеся технические достижения.

Танковая группа действовала так, как она считала нужным. К этому времени не только в танках начали использовать радиостанции, работавшие на ультракоротких волнах, но и на самолетах-разведчиках. Пилоты уже подзабыли надоевшую им азбуку Морзе. Им было сложно одновременно наблюдать за противником и защищаться от вражеского истребителя и при этом выстукивать ключом, не допуская ошибки, какое-либо сообщение. Теперь они могли беспрепятственно выходить на связь, применяя переговорную таблицу и условную линию для целеуказания на картах. Это также указывало на перестройку в процессе обучения. В этом вопросе необходимо было сотрудничество с представителями воздушной разведки. Еще не все штабы вернулись с Балканского полуострова, не хватало новых дивизий с батальонами связи, не существовало наставления для унификации всех частей. У Позена (Познани) в лагере на реке Варте располагалась 4-я танковая дивизия. В Позене я посетил радистов-разведчиков группы армий, в Нойхаммере[104] – 10-ю танковую дивизию, начальником связи батальона был майор Лоренц, мой бывший адъютант, в Швейднице[105] – штаб 46-го моторизованного корпуса генерала фон Фитингхофа, который вернулся с Балканского полуострова вместе с батальоном связи корпуса.

Я слышал о сложностях в работе 100-ваттной радиостанции, которая не могла посылать сообщения в горной местности. Появилась необходимость в реле, которое удлиняло время связи и становилось причиной сбоев. В Вене был дислоцирован пехотный полк «Великая Германия», командиром взвода связи которого был капитан Вайс. Я надолго оставил жену и пятерых детей, младшему не было еще и двух лет. После учений в Рейнсберге, которые проводил генерал-полковник Гудериан со своим штабом, 2-й танковый полк связи 28 мая 1941 г. отправился в Польшу в район стратегического сосредоточения. Штаб 2-й танковой группы 13 июня выдвинулся через Позен (Познать) к Варшаве. Снова в группе армий и армиях обсудили выступление войск, на этот раз в маршевых колоннах. Новыми были требования люфтваффе. Рейхсмаршал приказал провести основную линию связи через свои охотничьи угодья в Беловежской пуще. Теперь он недоумевал, почему линии связи не прошли через пущу, а обошли ее с обеих сторон. Линию связи для военно-воздушных сил потребовали провести также через Брест-Литовск (Брест). К пожеланиям 2-го воздушного флота, которые поддержала группа армий, присоединилось еще одно требование – обеспечить связи для системы аэродромного обслуживания Воздушного округа Москва, так его назвали, предвосхищая развитие событий. Затем выделения для себя линии связи потребовал 2-й корпус зенитной артиллерии, которой двумя полками входил во 2-ю танковую группу Гудериана. Все заявки о подключении к связи нуждавшихся в ней соединений, учитывая последовательность их движения, представлял в штабе 4-й армии и в танковой группе начальник связи 2-го воздушного флота генерал-майор доктор Зейдель. Гудериан запрашивал его, не помешают ли телеграфные опоры вести огонь. Так же как и рассудительному Кнобельсдорфу, ему досталось место в тылу частей первого эшелона и подразделений по прокладке полевых кабелей для дальней связи. Все эти приготовления в последний момент требовали спокойного подхода и самого неукоснительного следования много раз продуманным планам. Всяких трений было уже достаточно. Все ли пойдет так, как надо? Ждал ли нас 1812 г.? Сможем ли мы одолеть пространства неведомой России с помощью наших линий связи, поспеть за стремительно двигавшимися танками и авиацией? 17 июня нашему командующему исполнилось 53 года. День прошел в делах. Начальник штаба 2-й танковой группы барон подполковник фон Либенштейн не решился в суматохе варшавского казино высказать ему свои и наши добрые пожелания. Я собрал начальников связи трех танковых корпусов, чтобы, пользуясь возможностью, познакомить их с нашим легендарным командиром. Затем я провел вечер в компании сотрудников роты пропаганды с капитаном Дирихсом, они были вместе с танковой группой Гудериана во Франции. Репортеры, фотографы, художники, театральные и кинодеятели – все они давали нам глоток свежего воздуха на фронте. Их кинохроники, которые, как говорили, отбирал сам Гитлер, с непревзойденным мастерством сближали бойцов фронта и Родину.

Последние ночи в варшавском отеле «Бристоль» были прощальным расставанием с цивилизацией на многие месяцы. Все окружающее нас, перед лицом неизвестности, становилось нереальным: бар, представления с танцами в кабаре. Мы сидели все вместе. Военный врач доктор Шмидт-Хоффманн предупреждал нас, чтобы мы не заходили в первый попавшийся нам дом из-за опасности подхватить сыпной тиф, а уж если это произойдет, то тогда он точно напичкает нас таблетками хинина; его слова нельзя было недооценивать. Майор Лютер, адъютант, общий любимец, в прошлом был командиром роты в гвардейском полку, награжденный Гогенцоллернами придворным орденом, позже ставший зубным врачом. Эрих Ландгребе, призванный вначале как водитель в обоз, стал душой роты пропаганды, в которой он был автором очерков и художником. И наконец, Ганс Густль Кернмайр, которому я доверял особо. Мы сидели вместе в машине и спали в одной палатке.

Кернмайр хотел написать книгу о немецких танковых войсках. Прошедшей зимой он побывал в армии Дитля за полярным кругом и написал хороший роман «Стеклянная гора». У меня сохранилось прощальное письмо жене. Было ясно, что завтра война поглотит нас и вытеснит все мысли о мирной жизни и семейных радостях. 21 июня на рассвете мы оставили Варшаву, заняли позиции под Тересполем, начали развертывать проводную связь. В эфире была полнейшая тишина. Комары в болотистой местности вынуждали ходить в накомарниках круглые сутки. Вдали был виден Тересполь, большой железнодорожный узел, где русские товары перегружались с широкой колеи на узкую европейскую. Казалось, с той стороны Буга ни о чем не подозревают. В ночь под воскресенье мы услышали пение русских солдат в Брестской крепости.

В воскресенье 22 июня 1941 г. в 3 часа 15 минут утра началась артподготовка из тысяч орудий всех калибров. Обычный мост у городка Кодень и железнодорожный мост через Буг (Западный Буг) у Брест-Литовска (Бреста) были быстро заняты без каких-либо серьезных повреждений. Сообщение об этом сразу же было передано «Цеппелину». Все телефонные линии армий и танковых корпусов были в полном порядке. После долгого молчания эфир наполнили радиограммы.

Генерал-полковник Гудериан имел в своем распоряжении офицера связи лейтенанта Вольфа и отделение радиосвязи на бронетранспортере. Обер-лейтенанты Буххольц и Вюнш были моими помощниками в штабе танковой группы. Обе передовые части инженерно-строительных войск для прокладки полевого кабеля были переброшены на другой берег Буга. Для обеспечения большей надежности исходной базы при выстраивании связи одна ее ветка проходила по железнодорожному мосту севернее Брест-Литовска (Бреста) в полосе действий 24-го танкового (моторизованного. – Ред.) корпуса, другая – по временному мосту далее к северу на участке фронта 47-го танкового (моторизованного. – Ред.) корпуса. Линию связи намеревались продолжить в направлении главного удара, намеченного штабом танковой группы. На железнодорожном мосту нам шли навстречу сотни испуганных пленных и гражданских беженцев, застигнутых ночью врасплох. Через мост в быстром порядке переходили техника и войска, никто не ожидал, что он достанется нам в сохранности. Во второй половине дня появились первые признаки противодействия Советов. Несколько медленно летевших бомбардировщиков были сбиты истребителями Мёльдера прямо над нашими головами и упали недалеко от нас в языках пламени. Молодой лейтенант Ханс, который еще вчера сидел между нами, стал первой жертвой новой кампании. Нам рассказывали, что наступавшие южнее Брест-Литовска 3-я и 4-я танковые дивизии в составе 24-го танкового (моторизованного. – Ред.) корпуса, заняв Кобрин, обнаружили на стене в одной из казарм советской танковой части диаграммы, озаглавленные «Система Гудериана». Русские, более заинтересованные и трудолюбивые, чем французы после Польской кампании, тщательно обобщили наш опыт военных действий в Польше и Франции и показали хорошее знание действий Гудериана на примере растянутых открытых флангов танкового клина. Результаты первого дня наступления были удовлетворительные. Оба танковых корпуса, севернее и южнее Брест-Литовска (Брест), крепость которого продолжала храбро обороняться, быстро продвигались вперед.

Окруженная крепость отбивала все атаки 12-го корпуса, и прошло еще много времени, прежде чем ее сопротивление в нашем тылу было сломлено. Генерал-полковник Гудериан вместе со штабом принял решение двигаться за корпусом, наступавшим в северном направлении. Он смирился с тем, что телефонная связь с корпусом, наступавшим южнее, уже на следующий же день прервалась и в распоряжении оставалась только радиосвязь.

23 июня штаб переправился через Буг по мосту южнее Брест-Литовска (Бреста), затем по узкой дуге, обойдя сражавшуюся крепость, прошел в северном направлении и присоединился к 47-му моторизованному корпусу, в составе которого были 17-я и 18-я танковые дивизии. Краткая остановка у могилы лейтенанта Ханса заставила нас задуматься не только о его судьбе, но и о том, кто станет следующим. В Пружанах мы встретили главнокомандующего фельдмаршала фон Клюге, который часто сам лично, без радиосвязи, вел войска вперед. Он с похвалой отозвался о нашем основном полевом кабеле, теперь он и его начальник штаба генерал-майор Блюментритт могли связываться с частями по телефону. Рядом с казармами летчиков и поблизости от небольшого аэродрома под деревьями мы установили коммутатор и радиостанцию, разбили для себя палатки. Когда 1-й батальон полка связи занимал позиции, налетели советские бомбардировщики. В результате авианалета погибло 8 человек, 22 были ранены.

Радиостанции танковой группы были перегружены пространными, часто повторными радиограммами. Только неопытный начальник службы эксплуатации связи мог передавать всю скопившуюся за последнее время информацию таким неподходящим способом, вместо того чтобы выбрать для этого краткий стиль телеграммы. Радиосвязь больше подходила для передачи коротких, важных и срочных сообщений и приказов, чему обучались танкисты в течение четырех мирных лет под руководством нашего командующего.

Именно он предложил короткую форму радиограммы, на вопрос и ответ уходило всего лишь несколько минут; в прошлом на это тратилось в десять раз больше времени. Обмен информацией с тылом должен был стать привычным делом. Наш офицер связи при Главном командовании сухопутных войск подполковник Нагель, до недавнего времени помощник военного атташе Германии в Москве, который прибыл в войска по просьбе Гудериана, получил выговор за повторные и продолжительные радиопереговоры; ему было предложено для передачи срочных сообщений в часы ночного затишья пользоваться телетайпом.

Штаб группы перемещал свой командный пункт вслед за наступавшими передовыми танковыми частями, переходы в облаках пыли становились все длиннее. Командование армии предполагало отдельные танковые части перебросить под Белосток для усиления кольца окружения, в то время как Гудериан вместе со всеми своими силами хотел наступать дальше. Везде продолжалось сопротивление отдельных отрядов русских солдат. Одна пехотная рота должна была обеспечить защиту командного пункта. День и ночь она вела бои с рассеянными группами противника. Штаб 2-й танковой группы и ее подразделения связи во время наступления действовали согласно привычному распорядку дня. Генерал-полковник Гудериан между 4 и 5 часами утра со штабистами выезжал вперед. Начальник связи перед началом движения докладывал о поступивших ночью сообщениях. Штаб по указанию командующего выбирал новое местоположение командного пункта. Вперед высылались разведчики майора Штамма, командира 1-го батальона полка связи танковых войск. До того, как прибывал штаб с частями связи, майор успевал выделить для каждого автомобиля свое место, обозначив его флажками, так что колонна без задержки могла расположиться на новом командном пункте, естественно тщательно замаскированном. При занятии новой позиции полевой кабель наращивался, обеспечивая возможность телефонной связи в обоих направлениях – в сторону фронта и тыла.

Передовые строительные подразделения независимо от перемещений штаба были выдвинуты вперед. Они располагались позади частей передового эшелона. Это были 2-й батальон майора Хаммершмидта и 3-й батальон майора Хаммера, в которых было по две роты, обслуживавших полевой кабель. На участке в 20 – 30 км располагалась промежуточная позиция, которую подключали к сети 3-я и 9-я инженерные роты. Ее необходимо было обезопасить от бродивших кругом вражеских солдат. Помимо того, что именно отсюда высылались связисты для обнаружения повреждений на линии, здесь был пункт подключения корпуса и дивизий. Подключиться к линии связи можно было только здесь, а не в каком-либо ином месте, и вести переговоры и получать необходимую информацию. Для улучшения связи часто использовался усилитель. При каждом затишье в боевых действиях и по ночам строительные части устанавливали телефонную связь между сражавшимися впереди подразделениями и полком, дивизией или танковой группой, а зачастую и со своими тыловыми частями. Основной полевой кабель, проложенный к тыловым службам танковой группы, каждые два-три дня передавался в распоряжение армии, и она использовала этот кабель для своих нужд или перекладывала его отдельные участки. Штаб танковой группы поддерживал на марше радиосвязь. Впереди начальника штаба в «кюбельвагене» начальник оперативного отдела и офицер информационно-разведывательной службы везли радиостанции. С их помощью выходили на связь с корпусами, дивизиями и военно-воздушными частями. Мотоциклисты беспрерывно курсировали между офицерами штаба и радиостанциями, доставляя принимаемые и отправляемые радиограммы. С самой лучшей стороны показали себя небольшие машины Kfz 17, которые перевозили 100-ваттные рации. В их экипаж входили четыре человека: водитель, обученный работе с рацией, командир отделения и два радиста, которые обеспечивали связь круглые сутки, сменяя друг друга. Антенна была установлена на крыше автомобиля. Мощности в 100 ватт было достаточно для поддержания радиосвязи в границах маршевых колонн. Сложнее было установить связь с 34-м танковым (моторизованным. – Ред.) корпусом, расположенным значительно южнее. Между ним и основными силами находились болота в долине Припяти. Мы работали на двух больших машинах связи с трофейной французской аппаратурой. Они имели передатчик в 250 ватт (2440 – 7890 килогерц), но были ненамного эффективней наших опробованных 100-ваттных аппаратов. Французские машины строились для хороших западноевропейских дорог, и так же мало отвечали требованиям радиосвязи местные дороги. Постоянно летели болты и гайки. Затем пришел черед чувствительных коротких волн, в «мертвой зоне» которых мы, вероятно, находились. Телефонная связь с 24-м корпусом на правом фланге была потеряна. Всем боевым частям требовалось продвинуться вперед. Батальон связи танковых войск попытался проложить поперечную линию связи, но все усилия разбились о взорванные мосты и действовавшие в тылу советские отряды, которым слабо вооруженные части связи не могли противостоять. Командир воздушной разведки танковой группы, намеревавшийся на «Шторьхе» долететь до 24-го моторизованного корпуса, был сбит и упал на ничейной земле. Радиочасти, использовавшие передатчики, работавшие на длинных и средних волнах с неограниченным радиусом действия, которые разрабатывали сухопутные войска, были по-дружески переданы Фелльгибелем люфтваффе. Пять отделений были выделены батальону связи 2-го корпуса зенитной артиллерии. И это в то время, когда мы с трудом обеспечивали связью командование армии с помощью трофейных аппаратов. Я проделал «путь в Канос-су». Командир корпуса был мой ровесник, но уже генерал-лейтенант. Оба полка зенитной артиллерии при танковых (моторизованных. – Ред.) корпусах уже сбивали русских летчиков и участвовали в наземных боях. Генерал заявил, что его батальон связи передавал только сообщения о количестве сбитых самолетов, а ночью использовал наш полевой кабель для дальней связи для переговоров с рейхсмаршалом. К тому же зенитчикам приходилось заботиться и о снабжении себя боеприпасами. Работа пяти больших отделений радиосвязи не во всем соответствовала своим задачам. То, в чем сухопутные войска испытывали недостаток, у люфтваффе было с избытком. Я попросил, чтобы отделения связи с тяжелыми радиостанциями были переданы 24-му танковому корпусу для обеспечения тактического управления. Генерал милостиво разрешил, что, когда будут переданы все сообщения для зенитного корпуса, мы можем работать на радиосвязи для танковой группы. Штаб группы совершил переход из Пружан в Слоним, затем Тартаки и далее через Барановичи на Несвиж. Лесной лагерь под Тартаками посетил генерал фон Фитингхоф. Его 46-й моторизованный корпус вместе с 10-й танковой дивизией и дивизией СС «Рейх», за которым следовал полк «Великая Германия», должен был повернуть направо. Подполковник Пуш, его начальник связи, воспользовался нашим опытом и пунктами подключений. У Барановичей 18-я танковая дивизия выбрала ошибочный маршрут, по которому направились также передовые строительные части. Командиру дивизии и мне, отвечавшему за инженерные части, пришлось в полночь 28 июня выслушать малоприятные вещи. В это самое время штаб атаковали русские. В Несвиже в парке замка Радзивиллов мы разбили наш лагерь. Замковый парк был перестроен в советский парк культуры. Так же как и в замке, мы встречали повсюду плакаты большевистской пропаганды. Сохранилось большое озеро, прекрасная возможность для солдат смыть пыль и пот последних дней. До этого мы мылись, обливаясь из ведер, или пользовались для этого водой мелких ручьев. Поляки совершили благодарственную мессу в несвижской церкви, празднуя свое освобождение от большевиков.

Все казармы, общественные учреждения, почтовые отделения были пусты. Не было ни мебели, ни оборудования, ни карт, все было пусто. С центрального почтамта было вывезено все техническое оборудование. На территории замка находился склад валенок, которыми заинтересовалось местное население. Они были готовы отдать за пару валенок гуся или десяток-другой яиц. Спустя время, когда наступила русская зима, мы пожалели о нашей недальновидности. 1 июля продолжилось наступление в направлении на Минск.

Строго на юг от этого большого города у населенного пункта Самохваловичи мы стали свидетелями страшного события. Взвод лейтенанта Цейсслера из 1-го батальона, получивший задание оборудовать новый командный пункт, подвергся нападению русских. Рядом с дорогой лежали, получившие удар штыком в живот, 17 убитых и 16 тяжелораненых солдат. Вид умиравших, лежавших под жаркими лучами солнца солдат был ужасен. Военврач мало что мог сделать. Рядом проходили десятки пленных с поднятыми вверх руками. Кто-то предложил, и его можно было понять, расстрелять их всех. Начальник штаба полковник барон фон Либенштейн запретил убивать безоружных пленных. Перед нами лежала деревня, из которой по нам открыли огонь. Два подъехавших танка получили приказ войти в деревню. Соломенные крыши после нескольких выстрелов занялись огнем, выбежавшие из укрытий солдаты противника были взяты в плен. Три дня мы стояли у Синило, к юго-востоку от Минска и тоже в парке. 12-я танковая дивизия генерала Тарпе первой вошла в Минск. Я побывал в расположении его части к северу от города. Там я встретил командира батальона связи майора Хана и командира роты радиосвязи капитана Ленера. 12-я танковая дивизия входила в 3-ю танковую группу генерал-полковника Гота. Его начальник связи полковник Штамер, в отличие от нашей практики, найденные провода русских использовал для наращивания своих телефонных линий связи. Мы же прокладывали только свои полевые телефонные кабели и сдавали обнаруженные нами провода противника в полк связи 4-й армии, которую вместе со штабом перебросили в Минск. Частично наши трофеи складировали в здании сельскохозяйственного университета, частью – в просторных купе поезда, раньше курсировавшего по Транссибу. Огромное здание правительства Белоруссии было возведено большей частью из клееной фанеры и гипса. Так строили все помпезные советские учреждения. Колоссальная статуя Ленина была сброшена с пьедестала. Выкрашенный под бронзу гипс разлетелся на тысячи осколков.

Каменные здания царского времени и построенные при власти большевиков большей частью сгорели. Деревянные дома предместий обратились в пепел, только повсюду торчали уцелевшие каменные печи. В Минске мы впервые по другую сторону от польской границы проехали по улучшенной дороге: шоссе на Москву. То, с чем мы сталкивались до сих пор, нельзя было с точки зрения европейца назвать дорогой. В окрестностях нигде не было запасов камня, чтобы замостить им пути. Просто вырывали две дренажные канавы, и между ними образовывалось некое подобие дороги для легких транспортных средств. В сухое время года наши тяжелые машины вполне могли по ним передвигаться, вот только если бы не облака пыли: в открытых автомобилях мы превращались в настоящих мавров. Мы добрались по шоссе до Борисова, где провели несколько дней в светлом сосновом бору. По ночам нас тревожили авианалеты. Старые советские деревянные учебные машины с громко работавшим мотором сбрасывали на каждый проблеск света внизу небольшие бомбы, что вело к потерям.

6 июля я отправился на командный пункт 47-го танкового корпуса в селе Нача, в 30 км к востоку от Борисова. Я передвигался вдоль походной колонны 18-й танковой дивизии к передовым инженерным частям, прокладывавшим полевой кабель для дальней связи, где находился майор Хаммер. Советские части взорвали мосты на шоссе, и на грунтовых дорогах образовались заторы. 8 июля я проезжал через Синило и далее Червень, направляясь в Березино, где на берегу реки Березина располагался командный пункт 46-го танкового корпуса. Это было близ того места, где Наполеон в ноябре 1812 г. потерял остатки своей великой армии. Старая дорога была бесконечна, на пути не встретилось ни одного человека, тогда о партизанах еще не знали. 9 июля из Борисова я был вызван в Минск к полковнику Герке, где застал начштаба полковника Тиле. Он высказал мнение Главного командования сухопутных войск (ОКХ), что война будет выиграна, танковые корпуса выйдут к Уралу. Меня потрясло подобное утопичное заявление, он явно недооценивал противника. Я рассказал об упорных боях за Оршу и о необходимости принять трудное решение: ждать ли подхода к Днепру пехотных корпусов, или, пока противник не успел организовать оборону, форсировать реку силами одного танкового корпуса и прорваться к Смоленску. Для нас война еще не была выиграна, тяжелейшие бои были впереди. Неужели столь диаметрально противоположны взгляды в тылу и на фронте на сложившуюся обстановку?

10 июля командный пункт танковой группы был перенесен в Толочин. Машины с большими интервалами стояли под старыми деревьями. Вблизи блестела на солнце река, приглашая искупаться. Мы в первый раз увидели деревянные сторожевые вышки и ограждения из колючей проволоки, окружавшие лагерь для заключенных. Наш русский переводчик, родившийся в Москве, капитан фон Бракель беседовал с местным населением и рассказал нам о колхозах, в которые насильно сгоняли крестьян. В городе мы обнаружили детали проводного приемника, с помощью которого жители узнавали о новостях, запрещенных к разглашению цензурой. Нигде, ни у кого не было ни одного радиоприемника, власти опасались, что население будет слушать западные радиостанции. 11 июля я поехал к капитану Хаммершмидту, который вместе с ротой капитана Фритце провел поперечную линию полевого кабеля через деревню Круглое для связи с 46-м танковым корпусом. С 24-м танковым корпусом существовала только радиосвязь. Генерал-полковник Гудериан вылетел в этот день туда, чтобы лично отдать на месте приказ о форсировании Днепра и продолжении наступления.

Вечером у нас был адъютант Гитлера полковник Шмундт. Все радовались успешному форсированию Днепра и дальнейшему продвижению к Смоленску. На следующее утро 13 июля 1941 г. в 6:30 генерал-полковник Гудериан на своем командном пункте вручал Железные кресты наиболее отличившимся бойцам полка связи. Затем штаб участвовал в девятичасовом переходе. Маршруты движения неоднократно перекрещивались, выбирались обходные пути, чтобы уклониться от артиллерийского огня противника. За нами тянулось облако красно-желтой пыли. Эта польско-русская пыль забивала наши моторы и снижала их мощность, точно так же, как ив 1812 г. она наполняла легкие кавалеристов и коней, тянувших пушки, в армии Наполеона. При этом радиосвязь не прерывалась. В виде исключения мы пользовались лишь несколькими телефонными линиями, когда под вечер мы подошли к плацдарму у населенного пункта Заходы на другой стороне Днепра, перейдя реку по временному мосту.

Мы находились за передовой линией полка «Великая Германия», прикрывавшего южный фланг у Могилева. Полк вел интенсивный огонь, и, когда боеприпасы закончились и нужно было подвезти новые, Гудериан заметил: «Они не получат ничего, чтобы наконец закончился обстрел».

На следующий день командный пункт снова располагал восемью телефонными линиями связи. Три полевых кабеля для дальней связи заканчивались здесь, и армия получила одну неизолированную проводную линию. Русские безуспешно пытались отбить плацдарм. 15 июля в 13 часов штаб перенес свой командный пункт в Горки, которые только что занял полк «Великая Германия». 16 июля я отметил в своей записной книжке: «Повсюду между нашими походными колоннами появляются русские. Ликвидация повреждений на линиях связи проходит без сбоев, несмотря на дурные слухи и появляющиеся время от времени панические настроения».

29-я моторизованная дивизия взяла Смоленск. Наполеону в 1812 г., после перехода границы, потребовалось на это на 30 дней больше. В Горках командный пункт расположился в просторных классах сельскохозяйственной школы. На грядках все еще работали русские студентки. Мне посчастливилось встретить генерала медицинской службы доктора Рейтера, в настоящее время врача 46-го танкового корпуса, в прошлом – нашего замечательного дивизионного врача. Вечером мы приняли радиограмму фюрера, в которой говорилось, что генерал-полковник Гудериан стал пятым в армии, кого наградили Железным крестом с дубовыми листьями. Мы гордились вместе с ним его заслуженной высокой наградой. 18 июля для переноса командного пункта нам пришлось совершить переход, продолжавшийся с 12 до 19 часов. Мы прошли мимо одинокой могилы сына фельдмаршала Кейтеля, лейтенанта 29-й дивизии. Новый командный пункт полка в Хохлово к юго-западу от Смоленска расположился на поле, заросшем крапивой. В прошлом здесь было имение с парком. Работали мы в неимоверной тесноте, поскольку фельдмаршал фон Клюге также разместил здесь свой командный пункт главного командования армии.

С генералом Герке было легко найти общий язык, то же самое можно было сказать и о майоре Адами, командовавшем передовым батальоном армейского полка связи. Именно он широко использовал проводные линии русских. Следующие дни были крайне беспокойными. Русские под командованием маршала Тимошенко намеревались отбить Смоленск и отрезать от наших соединений плацдарм в южной части Днепровского рубежа. Наиболее интенсивный огонь велся в окрестностях Смоленска. Во время попытки прорыва со стороны русских 447-й батальон связи потерял 31 человека убитыми. Погиб командир 17-й танковой дивизии генерал Карл риттер фон Вебер. Ночью бомбили. Я ходил в соседнюю роту полка связи танковых войск, где встретился с командиром батальона майором Хаммером, капитаном Реми, Шютцем, Кюном и Вилером и ел вмести с ними из полевого котла.

23 июля я посетил подполковника Канцлера в штабе 47-го танкового корпуса на южной окраине Смоленска, находившегося под сильным артиллерийским огнем. На вышке отеля «Европа» я встретил подполковника Франца, начальника оперативного отдела штаба 29-й моторизованной пехотной дивизии, который в стереотрубу наблюдал за атакой русских с северного направления на Днепровский плацдарм и корректировал огонь своей артиллерии.

Как я уже рассказывал, при первом беглом осмотре мы не обнаружили карт, на которых были бы показаны телефонные линии русских. Позднее адъютант Оберхойзера обер-лейтенант Граф Берг их все же нашел. Впоследствии при проведении операций мы весьма успешно использовали эти медные провода.

Смоленский собор не пострадал. Часть его занимал Музей безбожников. Производили впечатление стены вокруг города. Южный берег Днепра, который просматривался с северного русского берега, находился под артиллерийским обстрелом.

Привлек к себе всеобщее внимание русский бомбардировщик, аварийно приземлившийся рядом с нашим штабом. 23 июля командный пункт был передислоцирован на 50 км к юго-востоку в район между деревнями Прудки и Даньково, в сосновый бор из низкорослых деревьев. Следующие две недели мы жили в палатках, в лесу. Мы часто пользовались возможностью искупаться в реке Хмаре. Словно приветствуя нас, зенитка выстрелила, и низко летевший над нашими головами самолет был сбит. К югу от Даньково, на участке фронта полка «Великая Германия», возникла угроза русского прорыва. Поэтому находившийся в обороне 9-й корпус генерала Гейера был усилен прибывшими недавно 263-й и 292-й пехотными дивизиями. Я вспомнил те дни, когда генерал был моим учителем тактики и 2-я танковая дивизия была передана под его командование, вспомнил связистов после мобилизации в Пфальце. Теперь он подчинялся генерал-полковнику Гудериану, который в скором времени убедил его в правильности своей наступательной тактики и его метода осуществления управления войсками на поле сражения. Теперь Гейер уже не мог обходиться без радистов, от которых он хотел отказаться в начале войны.

К юго-востоку от Смоленска появилась опасность русского прорыва, здесь оборонялась 137-я дивизия. Под Ельней 46-й танковый корпус встретил сильное сопротивление противника. Корпус должен был наступать на Дорогобуж, чтобы надежно взять в клещи русских при поддержке 3-й танковой группы Гота. По мере развития военных действий понимание оперативных задач со стороны нашего командира Гудериана и командующего 4-й армией фельдмаршала фон Клюге расходилось все больше. Гудериан был нацелен на то, чтобы постоянно идти вперед. Фон Клюге все свои усилия тратил на пресечение попыток противника вырваться из кольца окружения, отвлекая для достижения этой цели большие силы, которых не хватало на передовой. Мне часто приходилось обеспечивать телефонную связь между ними, и было неприятно слышать, в каком резком тоне разговаривал фон Клюге с Гудерианом, настаивая на выполнении своих приказов. От 4-й армии к командному пункту кроме полевого кабеля был проложен захваченный у русских голый телефонный провод, неожиданно вышедший из строя. Выяснилось, что нашим саперам понравились длинные штанги, потому что их можно было использовать для укрепления моста, а проволокой связать бревна. Командиру саперов полковнику Мюллеру, который не выпускал сигары изо рта, было сделано дружеское внушение. После пяти недель похода у нас наконец-то кроме радиосвязи была снова налажена телефонная связь с 24-м танковым корпусом в направлении Мстиславля. Строительные части несли здесь потери от вражеских мин. 28 июля я поехал туда, чтобы обсудить с майором Риттером вопросы связи за последние недели. Затем мне приказали явиться в штаб 4-й армии в Хохлово под Смоленском.

Я с 13 до 17 часов ехал с опаской по пустынной лесной дороге. Никто не встретился нам по пути. Основные дороги были заполнены русскими солдатами, отбившимися от своих частей и часто одетыми не по форме. Они были желанными помощниками женщин-колхозниц, что продолжали работать в поле. В партизанские отряды они еще не организовались.

У генерала Гёрке я узнал, что обе танковые группы передаются в подчинение штабу 4-й армии, а мы становимся «армейской группой Гудериана» в непосредственном подчинении группы армий «Центр». Для планируемого наступления на Рославль 2-й танковой группе Гудериана были приданы 7, 9 и 20-й армейские корпуса. Так в «армейской группе Гудериана» были объединены шесть корпусов. Мы обсуждали наше взаимодействие и обоюдные задачи, какие участки фронта займут корпуса. Представилась благоприятная возможность на обратном пути побывать у квартирмейстера танковой группы полковника Фигера, где я встретил врача армейской группы доктора Шмидта-Хоффмана, подполковника Хаузера и, конечно, моего коллегу в деле обеспечения аппаратами связи, опытнейшего технического советника обер-инспектора Кнауфа. Несмотря на то что я был его командиром, он по своим обязанностям был ближе к квартирмейстеру и был независим от меня во многих вопросах, работая вместе с Фигером; он или отводил свой парк связи, или своевременно выдвигал вперед, смотря по обстоятельствам.

Подобный периодический обмен мнениями был достаточен для того, чтобы достичь взаимопонимания. Квартирмейстер подключался к тыловой части кабеля и мог поддерживать телефонную связь с тыловыми частями и обер-квартирмейстером армии на передовой.

Короткий сон в автобусе под падающими на штаб бомбами. Днем получил, после долгого перерыва, пять писем из дома. 30 июля Кюн перенес свой центральный пост радиосвязи на 10 км в сторону от прочих командных пунктов в село Хиславичи. Здесь осталась учительница. Она, как и все другие учительницы, говорила по-немецки и показала нам учебники немецкого языка. Все школы, которые встречались нам даже в самых небольших деревнях, имели просторные классы и набор учебников и наглядных пособий, которым вполне могли позавидовать наши маленькие сельские школы. Рядом с телефонным проводом, шедшим к 24-му танковому корпусу, 4-я рота полка вступила в бой с отступавшим подразделением русских. В результате 3-часового боя рота потеряла 2 человек убитыми и 7 ранеными. Полковник Шмундт 29 июля наградил командующего дубовыми листьями к Рыцарскому кресту.

В течение следующих недель шли бесконечные споры о дальних целях наступления: это были Ленинград, Москва или Украина. 1 августа в 3:30 началось наступление на Рославль. Удар наносился по правому флангу противника, целью было захватить важный узел дорог. Генерал-полковник Гудериан целый день провел в дивизиях на южном направлении наступления, 2 августа – на северном. 3 августа под его личным командованием кольцо окружения замкнулось; части 292-й пехотной и 4-й танковой дивизий соединились. Танкисты роты, которой недавно командовал его старший сын, радовались победе. Это сражение в центре России, когда вражеская армия попала в окружение, должно быть, было кульминационным пунктом на жизненном пути Гудериана, как организатора и успешного командующего. Гудериан показал 9-му корпусу, что при всех обстоятельствах необходимо закрепить достигнутый успех. 4 августа он был вызван к командующему в Борисов, чтобы высказать свое мнение о дальнейшем продвижении к Москве или Киеву. По возвращении он узнал, что русские прорвались на Московском шоссе. 5 августа он поторопился выехать на переднюю линию, чтобы снова замкнуть котел. В результате сражения было взято в плен 38 тысяч человек и захвачено 200 танков[106].

Армейская группа Гудериана должна была направить танки в помощь 2-й армии (под Кричев. – Ред.). Это не способствовало поднятию настроения, поскольку готовилось наступление на Москву. Ожидали визита генерала Фелльги-беля, начальника связи сухопутных войск.

Я встречался 5 августа с генералом Оберхойзером в Смоленске, чтобы обсудить повседневные дела. Выяснилось, что в силу технических особенностей невозможно было установить непосредственную связь между сухопутной армией и частями люфтваффе.

Очередное 4-е «Специальное обращение» немецкого радио от 6 августа завершалось такими словами: «Все военные операции подобного масштаба стали возможны только на основе выдающейся организации службы связи». 7 августа на аэродром Шаталовка в непосредственной близости от командного пункта группировки прибыл генерал Фелльгибель с полковником Тиле и майором Хёфлером. Фелльгибель, по поручению начальника Генштаба сухопутных войск генерал-полковника Гальдера обсуждал с Гудерианом дальнейшие цели наступления. Затем начальнику связи сухопутных войск я доложил о положении дел в области линий связи и рассказал о полученном опыте. Мы поехали вместе в Смоленск, где я был гидом.

9 августа прозвучало сообщение о прошедшем ранее сражении под Рославлем. Почти над нашими головами немецкие истребители сбили четыре русских бомбардировщика. 8 августа рота Фрица проложила полевой кабель между наступавшим на правом фланге 14-м танковым корпусом левофланговой дивизией 2-й армии, 258-й пехотной дивизией, находившейся в районе Кричева.

11 августа я побывал на правом фланге армейской группы Гудериана. Сначала в Рославле, где было много русских пленных; затем в штабе 7-го армейского корпуса, повидал много старых знакомых – генерала Фромбахера, его начальника штаба полковника Кребса и командира 47-го батальона связи майора Коха. Ведь я стоял у истоков корпуса еще в Мюнхене. Потом были Милославичи, где находился 24-й моторизованный корпус, штаб которого подвергся бомбардировке в первой половине дня и понес потери, командиром батальона связи корпуса был майор Риттер; затем Шароньево, где была 10-я моторизованная дивизия из Регенсбурга, где батальоном связи командовал подполковник Пис. Я переночевал у Фрица, командира роты полка связи танковых войск. На следующее утро я отправился в Кричев в 258-ю пехотную дивизию к генералу Хенрици, ее командиру, до войны бывшему в Вюрцбурге начальником труд армии. В полевом госпитале я навестил моего подчиненного лейтенанта Лента из 3-го батальона 49-го полка оперативной связи. Он был ранен в живот, его лихорадило. На передовой он передвигался на дрезине вдоль проложенного русскими телефонного провода и ремонтировал его. Врач надеялся на выздоровление, но молодой лейтенант скончался. Его отец подполковник Лент из 5-го армейского корпуса, вызванный в госпиталь, не застал сына в живых. Наконец, я встретился с генералом Хелльмихом, командиром 23-й пехотной дивизии.

Батальоны связи дивизий, как и дивизии бронетанковых войск, подключились при помощи своего полевого кабеля к общей кабельной сети в предназначенных для этого местах подключений; исходя из одной общей линии связи, кабельная сеть широко разветвилась.

Радиосвязь имела давнюю историю. Повсюду я встречал знакомых мне людей, вышедших из немногочисленного тогда рейхсвера. Это помогало найти единые подходы к управлению войсками связи и облегчало налаживание ее самой. Некоторые знакомства завязались еще во время Первой мировой войны. Так, в деревне Прудки меня навестил мой друг Ринекер, бывший в 1914 – 1915 гг. командиром взвода в 3-м Баварском армейском корпусе; сейчас он был командиром батальона связи 197-й пехотной дивизии. В самой дивизии техника прокладки полевых кабелей за 25 лет изменилась мало.

Командир 3-й танковой дивизии, которая через Мглин и Унечу вышла к Стародубу, генерал Модель взял себе в переводчики русского князя Мирского (вопреки распоряжению Гитлера, который не желал видеть на фронте никаких эмигрантов). Мирский использовал уцелевшую телефонную линию связи и вышел на командира русской боевой части, находившейся поблизости. 20 августа капитан фон Хойдук, офицер информационно-разведывательной службы танковой группы, и его переводчик капитан фон Бракель вылетели на двух «Шторьхах», чтобы узнать о положении противника из первоисточника. Их миссия потерпела неудачу, обе машины были сбиты немецкими частями ПВО. Слава богу, произошло это над нашими окопами, и никто не пострадал. Однако попытка установить телефонную связь с противником была прервана прежде, чем она привела к результату.

22 августа 20, 9 и 7-й армейские корпуса вновь вошли в состав 4-й армии. Командный пункт был перенесен ближе к дивизиям в Шумячи, в 30 км к юго-западу от Рославля. В небольшом городке мы нашли чистое школьное помещение для канцелярии. Наше базирование исключительно под открытым небом из-за дождей и все более прохладных ночей подходило к концу. Мы построили генерал-полковнику Гудериану временное прибежище, ведь он неделями спал в автомобильном жилом прицепе. После того как я так же долго проспал на земле, подложив под голову надувную подушку, в моей палатке появились нары.

Начальник связи военно-воздушных сил генерал Мартини вместе с полковником Бонером, начальником связи 2-го авиакорпуса, посетили меня в палатке. Корпус оказывал нам всевозможную поддержку. Особенно это касалось генерала Фибига, который в своем «Шторьхе» всегда был на передовой, так ему было удобнее руководить своими соединениями; он всегда оказывался там, где необходимо было сломить вражеское сопротивление. Его офицер связи подполковник фон Хоффманн находился в штабе танковой группы. Мне приходилось часто сотрудничать с ним, занимаясь вопросами обеспечения связи. Офицер связи начальника Генштаба сухопутных войск майор фон Белов, пришедший на смену Нагелю, нуждался в наших линиях связи в меньшей степени. У него было свое отделение радистов с 15-ваттными коротковолновыми аппаратами связи, благодаря которым он непосредственно выходил на связь с ОКХ. Подобная прямая связь сокращала время передачи сообщения, в сравнении с тем, как это делалось в служебном порядке.

Рассказывали об одном эпизоде Балканской кампании. Гитлер поручил Геббельсу первому передать новость о взятии Афин. Один американский журналист отправил радиограмму об этом в Нью-Йорк. Американское радиовещание выдало ее в эфир в качестве экстренного сообщения. Его приняли сотрудники ведомства Геббельса. То же самое сообщение пришло гораздо позже, пройдя через многие военные инстанции. Гитлер пришел в ярость и приказал назначить офицеров для непосредственной связи. Их роль была неблагодарной.

Стоявший над ними начальник Генштаба ожидал, что они будут отстаивать его точку зрения перед Верховным командованием. Сразу было очевидно, что такой офицер станет ответственным за все принимаемые якобы им решения и должен принимать все замечания без малейшего возражения. Жертвой подобных взаимоотношений стал майор фон Белов, 3 сентября он был снят со своего поста, и его сменил майор фон Кальден.

23 августа Гитлер отдал приказ наступать на Украину вместо Москвы. 2-я танковая группа должна была сделать «поворот направо» и 25 августа согласно приказу двигаться на юг. Ее штаб оставил Шумячи, прошел через Мглин в направлении Унечи вдоль железной дороги Гомель – Брянск. Телефонная связь с группой армий «Центр» и 24-м и 47-м танковыми корпусами функционировала нормально, хотя и ухудшалась с расстоянием. 46-й танковый корпус остался в тылу 4-й армии. В Унече мы увидели рубленые дома, построенные плотниками без единого гвоздя. Они защитили нас от дождя и дали приют, поскольку ночи становились все более холодными. Стал заметен износ техники и материалов, эти опасения появились давно. Автомобили штаба простаивали. Не хватало запчастей, чтобы их основательно отремонтировать. Приходилось обходиться временным ремонтом. Генерал-полковник Гудериан был 26 августа в 17-й танковой дивизии, которая под командованием генерала фон Тома атаковала противника, угрожавшего нашему восточному флангу. На командном пункте генерал Паулюс из Главного командования сухопутных войск (ОКХ) наблюдал за маневрами танков. Он по телефону звонил в страшно далекую Ставку Гитлера в Восточной Пруссии, где решались все оперативные вопросы. Связь была ненадежной.

3-й танковой дивизии удалось в результате решительных действий захватить 700-метровый мост через Десну у Новгород-Северского.

На фронте шли ожесточенные бои с сильным врагом. Собственных сил, без помощи 46-го танкового корпуса, было недостаточно для проведения широкомасштабных операций. «Великая Германия» и дивизия СС «Рейх» могли помочь только изредка. 30 августа я выдвинул штаб вперед на новый командный пункт у села Большая Александровка, куда был проведен полевой кабель. Группа армий «Центр» продвинулась уже на 700 км. Так как штаб еще не полностью переехал, я побывал в передовом батальоне полка в Новгород-Северском у длинного моста через Десну. Капитан Хаммершмидт остановился в чисто покрашенной украинской хате с цветами и водопроводом, что было для нас, привыкшим за последние несколько недель к грязным селам Белоруссии, необычно. Четыре русских самолета сбросили листовки, а затем и зажигательные бомбы на столь важный для них деревянный мост, не причинив ему особого вреда. Потом я побывал в 4-й танковой дивизии, встретил майора Лойбля и офицеров-резервистов, которых готовили в Вюрцбурге в то самое время, когда и я там служил. 3-я и 4-я танковые дивизии были подключены к «коммутатору танковых частей» основного полевого кабеля. На командном пункте в Большой Александровке сложилась тяжелая обстановка. Генерал-полковник Гудериан не нашел поддержки своим предложениям у главного командования группы армий. Еще раз он обратился ко мне. Я всегда утверждал, что моя телефонная связь не имеет нареканий. Он находил ее плохой и говорил, что только тогда можно считать ее нормальной, когда в телефонной трубке ты слышишь дыхание и покашливание собеседника. Я осмотрел аппарат командующего и, к моему ужасу, обнаружил, что его претензии полностью обоснованы. Начальник эксплуатации службы связи имел в своем распоряжении, непонятно для каких целей, полдюжины аппаратов, подключаемых параллельно для подслушивания разговоров. Это касалось начальника штаба; начальника оперативного отдела и его помощника; офицера, ведущего журнал боевых действий; офицера связи Главного командования сухопутных войск и начальника эксплуатации службы связи.

1 сентября русские перерезали под Семеновкой основной полевой кабель группы армий. Поблизости русские самолеты сбили два «Юнкерса-52». Солдаты танкового полка спасли летчиков, вытащив их из пылавших машин. Майор Штамм приказал оборудовать мне в «Опель-Блитце» канцелярию вместе со скамьей для сна. После девяти тяжелых недель я впервые мог спать без одежды. Только 9 сентября командный пункт 2-й танковой группы перебазировался из Большой Александров™ (Александрова) через Новгород-Северский и Воронеж[107] в Кролевец, где мы расположились в лесу поблизости от дома лесника. Командир корпуса зенитной артиллерии, генерал, был награжден Рыцарским крестом. Я нажил в его лице врага: Мёльдерс, истребительная авиационная эскадра которого не могла обеспечить быструю работу службы оповещения, просил о том, чтобы отделения радиосвязи оперативно сообщали ему об обнаружении вражеских истребителей. Мы помогли ему в этом. Я простодушно полагал, что с этим может справиться сам зенитный корпус с таким большим количеством своих радистов. Мое мнение не было принято во внимание, потому что они не намеревались поощрять конкуренцию. Думали только в узких рамках. В 24-м танковом корпусе в Ксендовке я встретил капитана Хаммершмидта, отвечавшего за проведенную в деревню связь. Русские истребители обстреливали местность из пулеметов. Погода была отвратительная, шел дождь. К тому же русские бомбили Новгород-Северский, их артиллерия также обстреливала город. Были постоянные повреждения на линиях связи. Штаб 46-го танкового корпуса снова перешел в подчинение армии. Дожди превратили плохие дороги в непроезжие. Повсюду можно было видеть застрявшие машины, колонны медленно двигались друг за другом. Тягачи с трудом вытаскивали грузовики из грязи. Войска и техника испытывали страшные нагрузки. Несмотря на это, 24-й танковый корпус шел с боями вперед, взял Конотоп, Ромны и Бахмач. До 7 сентября было захвачено 40 тысяч пленных. Войска связи старались не отставать от наступавших частей.

Если подразделения еще не прибыли, генерал-полковник Гудериан по несколько ночей не покидал командного пункта, с линии фронта по радиосвязи отдавал свои приказы, которые подполковник барон фон Либенштейн передавал далее в тыл в дивизии. В штабе группировки был как-то подан на ужин карп. Необычный деликатес – как мне стало известно впоследствии – был приготовлен на касторовом масле. Результат оказался предсказуемым. Полночи штаб бегал под дождем в отхожее место. На следующий день помогла выздороветь манная каша.

В воскресенье 14 сентября штаб переехал, пройдя через Батурин и Митченки, в Конотоп. Украинцы вышли на улицы, одетые по-праздничному, иные наблюдали за проходившими колоннами. Случайно были найдены несколько женщин, грабивших лавки. У нас были другие важные дела, чтобы беспокоиться об этом. Во второй половине дня мы с капитаном фон Бракелем посетили лагерь для военнопленных. Капитан среди тысяч пленных попытался отыскать украинцев, чтобы дать им понять, что если они будут соблюдать дисциплину, то, возможно, их освободят. Оказалось, что все они украинцы. Дерзкие налеты русской авиации на город становились все назойливее. 15 сентября немецкие истребители сбили шесть медленно летевших бомбардировщиков.

16 сентября мы со штабом прибыли в Ромны, куда рота Фрица уже проложила полевой кабель. Нам удалось дозвониться до командования трех танковых корпусов и группы армий «Центр». Я приказал двум отделениям строительных частей отремонтировать телефонную неизолированную линию русских вдоль участка шоссе Ромны – Лохвица – Дубны в надежде, используя эту линию, помочь замкнуть кольцо окружения и затем связаться по телефону с наступавшей с юга 1-й танковой группой генерал-полковника фон Клейста. 17 сентября я выехал в Лохвицу посмотреть, как идет работа. Небольшой завтрак был заказан князем Мирским в ресторане, где мы сидели среди немецких офицеров и русских врачей с медсестрами. Затем я проехал через ничейную землю в Дубны, у Сенчи (юго-западнее Лохвицы) мне встретились части 25-й моторизованной дивизии и 9-й танковой дивизии, на машинах которой стояла буква «К», указывавшая на фамилию командующего танковой группы – Клейста. Кольцо окружения вокруг русских армий в сражении за Киев замкнулось. Я испытал жутковатое чувство, когда на обратном пути в темноте ехал вдоль молчащих колонн тысяч русских военнопленных. Телефонная связь, проложенная вдоль линии фронта, между двумя танковыми группами (1-й Клейста и 2-й Гуд ериана), находилась в полном порядке. Оба начальника Генеральных штабов – барон фон Либенштейн и Цейцлер – могли говорить друг с другом. Я разговаривал с моими товарищами полковником Вагнером из 1-й танковой группы и полковником Фреде, командиром полка связи танковой группы Клейста.

После краткой ночевки у моих телефонистов мы столкнулись у Сенчи с огромнейшим стадом из тысяч голов крупного рогатого скота, лошадей и овец, которое гнали из котла на запад. Пастух в черкеске с газырями на коне позволил себя сфотографировать и просил прислать снимок по его адресу. Поблизости находился новый покинутый сахарозавод, якобы крупнейший в Европе, с квартирами для рабочих и их семей. Я вернулся в Ромны как раз тогда, когда на город началось наступление русских с южного и восточного направлений. Со сторожевой вышки тюрьмы генерал-полковник Гудериан вместе с офицерами штаба, среди которых был и я, наблюдал за ходом этого наступления и нашей обороной под командованием подполковника Траута.

Мы видели, находясь под вражеской бомбежкой, наступавшие эскадроны 9-й русской кавалерийской дивизии, наши зенитные батареи, ведущие огонь из 88-мм орудий, части 41-го пехотного полка из Амберга с командиром Траутом. Город остался за нами.

Связь с группой фон Клейста вновь прервалась. К сожалению, на юге потерялись два отделения полка связи. Ночью рота радиосвязи обер-лейтенанта Кюна усилила меры предосторожности. Генерал барон фон Гейр попросил генерал-полковника Гудериана перенести назад его командный пункт, поскольку он не мог ручаться за его безопасность. 19 сентября мы вернулись в Конотоп. Во время перехода нас бомбила русская авиация. У нас потерь не было. Мы расположились под надежным прикрытием расположенной впереди дивизии, готовые к наступлению в направлении Орел – Брянск. В Ромнах 22 сентября был ранен капитан Фриц. Потери его роты были: 1 убитый, 8 раненых и 12 сгоревших машин. Количество пленных в сражении за Киев достигло 290 тысяч человек, позднее оно выросло до 665 тысяч[108]. Танковая группа Гудериана перегруппировалась для наступления в северо-восточном направлении. Полк связи уже находился в состоянии готовности. Большая часть подразделений полка могла несколько дней отдохнуть; радистам, телефонистам и ремонтникам на линии предстояла длительная работа. К нам пришла полевая почта.

24 сентября Гудериан взял меня с собой в самолет, направляясь в Смоленск в штаб группы армий «Центр». Нам обеспечивали прикрытие истребители. В то время как генерал-полковник в последний раз обсуждал план новой операции с главнокомандующим армией и начальником Генштаба, я встречался со всеми командирами частей связи группы армий у генерала Фелльгибеля, которому мы доложили о работе и достижениях наших подразделений связи. Мы остановились в лесу в небольшом доме в деревне Катынь вблизи Смоленска, где размещался штаб 537-го полка связи группы армий под командованием полковника Аренса.

Мы переночевали в спальном вагоне русского поезда, который был переоборудован для приема гостей. Мы попытались по возможности привести в рабочее состояние аппараты связи и автомобильный парк, поскольку нам предстояли продолжительные переходы и инженерные работы. Предстояло подумать, как наилучшим образом использовать полученные из Управления вооружений сухопутных войск два аппарата радиорелейной связи, каждый из которых имел телефонный и телеграфный канал. Их намеревались установить впереди, когда передовые инженерные части уже не находятся в непосредственном контакте с боевыми частями на передовой. Прежде этого не случалось. Но вот довольно часто у нас было не все гладко с линией связи, проложенной параллельно линии фронта, которую постоянно выводили из строя бродившие на ничейной земле солдаты противника. Поэтому один аппарат направленной радиосвязи мы передали 48-му танковому корпусу, располагавшемуся на левом фланге 6-й армии. Его использование гарантировало надежную связь в месте стыка боевых частей. В воскресенье 28 сентября фельдмаршал Кессерлинг был у нас в Конотопе за завтраком. Он поблагодарил нас за поддержку авиации нашими частями связи.

30 сентября началось наступление 2-й танковой группы на Орел, за два дня до наступления всех других армий фронта группы армий «Центр». Враг был захвачен врасплох, наступление успешно развивалось. Основной полевой кабель проходил в этот раз на участке наступления 14-го танкового корпуса под Глуховом. 1 октября я подумал о прошедших 28 годах моей службы, в течение которых ни на один день я не снимал свой мундир. Штаб переехал из Конотопа в Глухов, чистенький городок с парной баней и православной церковью, в которой вновь появились до того укрываемые утварь и иконы. Население благодарило за открытие храма.

Мы разместили на водонапорной башне наш новый аппарат для связи с 48-м танковым корпусом, на фланге которого были позиции нашей братской 9-й танковой дивизии генерал-лейтенанта Хубицки из Вены.

Передовые инженерные части дошли до Севска. Передовой отряд 24-го танкового корпуса прошел за день 130 км, инженерные части не меньше. Прорыв на данном участке удался. 2 октября началось наступление всей группы армий «Центр». 4-я танковая дивизия взяла Кромы и вышла на шоссе, ведущее к Орлу. Инженерные части вошли в Дмитровск– Орловский.

3 октября я смог переслать генерал-полковнику Гудериану радиограмму 4-й танковой дивизии, в которой сообщалось о взятии Орла. Важный узел железных и шоссейных дорог был занят в результате стремительного наступления. Инженерные части достигли Кром.

4 октября, как и во все предыдущие дни, был прекрасный солнечный день. Мы установили связь с люфтваффе. Надо отметить великолепную работу 4-го полка воздушной связи под командованием майора Кульмана, который обеспечивал работу не только магистрального кабеля, но и использовал для телефонной связи проводные линии, захваченные у русских. Передовые инженерные части были в Орле. Наконец-то 2-я танковая группа была заслуженно переименована (с 5 октября) во 2-ю танковую армию. Были и нарекания. Гудериан упомянул о том, что из десяти телефонных вызовов, сделанных вечером, девять срывалось. Я проследил, с кем он лично говорил по телефону – с командованием, подчиненными и соседями: за два часа он воспользовался телефоном восемь раз. Все переговоры проходили без помех на общем расстоянии до 2550 км, от абонента в среднем он был удален на 320 км. Конечно, надо принимать во внимание, что обеспечение длительных переговоров командующих и офицеров штабов в постоянно менявшихся условиях боя, необходимость неоднократного восстановления поврежденных линий связи – все это требовало крайнего нервного напряжения сил. Было также необходимо, по возможности каждый день, отправлять краткие радиограммы с ежедневной сводкой в каждое подразделение на всем протяжении фронта. На их основании ставилась задача на следующий день, и распоряжения передавались по телефону. Для передачи письменного обоснования приказа пользовались телетайпом или отправляли радиограмму.

5 октября я выехал на следующий командный пункт в Севск. Ночью кавалерия атаковала наши войска, передвигавшиеся по шоссе. Повсюду лежали многочисленные трупы русских, мертвые лошади и перевернутые машины. В Севске в одном доме на постое я встретил майора Штамма и политработника Ландгребе. Они были в сильном подпитии. Ландгребе рисовал углем на выкрашенной в белый цвет стене женщин, которые теперь были так далеко. Служебные обязанности они выполняли как надо. Было слишком холодно долго оставаться на улице.

6 октября снова пошел дождь. Дороги еще больше развезло. 47-й танковый корпус продвигался на север к городу Карачев. 17-я танковая дивизия взяла с востока Брянск. Штаб переехал в Севск. В ночь с 6 на 7 октября пошел снег. Подполковник Траут выделил батальон своего 41-го полка для обеспечения безопасности Севска и штаба. 9 октября я встретил в Дмитровске-Орловском обоих батальонных командиров строительных подразделений, которые поддерживали в рабочем состоянии, несмотря на грязь и снег, воздушную линию связи. Через полевой телефонный коммутатор на связь вышел командир 47-го танкового корпуса генерала Лемельзен, который предложил принудить к капитуляции находившуюся в окружении к северу от Карачева русскую армию. Мы подготовили соответствующее обращение на русском и уточнили частоту и пароли находившегося в котле штаба. Гудериан отклонил это предложение: «Советские не капитулируют. Я получу лишь дурацкий ответ». Справедливость его слов подтвердил несколько дней спустя в Орле пленный начальник связи русской армии[109].

Затем Гудериан неоднократно связывался по телефону с тыловыми дивизиями, чьей задачей было не дать противнику возможности осуществить прорыв в нашем тылу в районе селений Сузёмка и Середина-Буда. 10 октября, не ожидая больше прибытия штаба и тыловых подразделений полка, я отправился из Дмитровска-Орловского в Орел. По всей дороге между Дмитровском и Кромами в черной и топкой грязи застряли сотни машин. Вытащить их из этой топи не было никакой возможности. Проблемой стало снабжение гарнизонов довольствием. Было холодно и ненастно. Понятно, что телеграфные столбы, проходившие в этой местности, пали жертвой обстоятельств, их использовали на топливо. В течение следующих дней самолетами доставляли все, что было необходимо для снабжения войск. Прошло полтора месяца, прежде чем последние 300 грузовиков только полка связи были освобождены из дорожного плена. Надо сказать, что большинство из них нельзя было использовать, моторы не выдержали нагрузки.

Город Орел не был разрушен, если не считать нескольких заводов, сожженных русскими. На коммутационном пункте танковых войск я встретил капитана Реми, квалифицированного специалиста, который вместе со своей ротой дошел до Мценска, где находилась 4-я танковая дивизия. Удивительно быстро для группы армий была проложена телефонная линия Брянск – Орел. Теперь связь со Смоленском требовала меньше времени. Разговор с генералом Оберхойзером прошел без всяких помех. Майор Штамм остановился в доме дореволюционной архитектуры, выходившем на просторную площадь, где до большевиков стоял православный кафедральный собор. В комнатах сохранилась удобная мебель, повсюду стояли фикусы. Двадцать комнат по фасаду отапливались белыми кафельными печами с металлическими дверцами.

Штаб 2-й полевой армии, который прибыл в Орел спустя несколько дней, разместился в этом доме. Командование 2-й танковой армии въехало в здание городской администрации. Связисты получили неблагодарное задание проверить, не заложена ли скрытно в здании взрывчатка. Из 6-й армии пришло сообщение, что у них из-за этого взлетел на воздух штаб дивизии. Русские незаметно замуровали взрывчатку в стену и дистанционно по радиосигналу взорвали. Опытный начальник связи 6-й армии, дипломированный инженер полковник Мейснер определил частоту и сигнал, но ничего найти и прослушать не удалось. Город был взят столь быстро, что в учреждениях можно было обнаружить свежие газеты. Уцелело здание главного почтамта, в помещениях которого было море писем. Коллекционеры почтовых марок – в том числе и генерал Оберхойзер – могли быть довольны. Мы оборудовали на центральной телефонной станции коммутатор для связи в танковых войсках, к которому подключили полевой телефонный кабель для дальней связи. Линия связи группы армий из Брянска здесь заканчивалась. Здесь также оканчивалась связь с военно-воздушными силами, за исключением многочисленных местных городских подключений. Сотрудничество между двумя видами вермахта на этом примере было образцовым.

14 октября штаб 2-й танковой армии въехал в Орел. Во время длинного марша часто обменивались радиограммами. Легкие радиостанции на машинах пришли в полном составе. Погода менялась: был то дождь, то солнце, то снег, то лед. Полевой телефонный кабель для дальней связи, первоначально утопавший в грязи, теперь замерз. Ремонт кабеля из-за постоянных бомбардировок был затруднен. Мы постарались найти спокойную квартиру для генерал-полковника Гудериана, который вот уже на протяжении многих недель не имел сносных условий для отдыха, постоянно пребывая в суете штабной работы. Представилась возможность занять служебную квартиру русского командира, которая была обставлена соответственно его должности. Водопровод и свет предстояло отремонтировать.

Мы нашли дневник русского генерал-полковника с записями его телефонных разговоров со Сталиным. Они ничем не отличались от таких же разговоров Гитлера со своими командующими, шла ли речь о минометах, противотанковых пушках, реактивных минометах и тому подобном, нисколько не касаясь важных вопросов, каких-либо оперативных или тактических указаний.

22 октября полк связи проложил полевой телефонный кабель для дальней связи от коммутатора танковых войск в Кромах по надежной дороге на Курск до Фатежа к 18-й танковой дивизии на правом фланге армии. 24-й танковый корпус захватил Мценск и, минуя минные поля и продвигаясь вперед по мокрой, временами скованной льдом, земле к 24 октября занял Чернь.

25 октября была произведена перегруппировка группы армий «Центр». Наступление продолжилось почти при полном отсутствии дорог, подразделения утопали в размешанных в грязь черноземах. Это был слой плодородной почвы, протянувшийся от Украины вплоть до этих мест. Рассказывали, что гумус уходил на значительную глубину, так что здесь обходились без удобрений. Для солдат эти плодородные земли представляли собой лишь естественное препятствие. К сожалению, дорога с твердым покрытием Орел – Тула была в скором времени разбита. Она не была предназначена для тяжелых грузовиков и танков и превратилась в ряд колдобин. К тому же русские взорвали или заминировали все мосты. Строительным частям полка выпало много работы. Линия связи была 27 октября продлена через Чернь в Плавск. Генерал-полковник Гудериан присутствовал при каждой атаке. Днем и ночью он летал на «Шторьхе» между штаб-квартирой и передовыми боевыми частями.

Мы намеревались проложить для него телефонную линию для прямых переговоров с подполковником фон Либенштей-ном, который, со своей стороны, имел хорошую связь из Орла. 28 октября в «Ю-52» был загружен кабель для дальней полевой связи, перевезти его в грузовике по разбитым дорогам было невозможно. Днем главное командование сухопутных войск отдало приказ отключить радиосвязь с армейскими соединениями к востоку и юго-востоку от Воронежа. Были подготовлены соответствующие приказы относительно других линий связи. Однако в эти районы не вела ни одна дорога. Приказ был отменен. Долгое время не работавшая полевая почта теперь приносила невероятное количество писем. Я получил разрешение ночью в 2:15 позвонить по телефону жене. Мне повезло. По ночам между 2 и 4 часами ночи телефонные линии, как правило, были не заняты. Не я один воспользовался возможностью позвонить домой. В течение месяца многие мои товарищи последовали моему примеру, привыкнув к разговорам в такое необычное время.

30 октября отбыл офицер связи майор фон Хоффманн. Его назначили преподавателем в Академию военно-воздушных сил. Хороший товарищ, он делал все возможное для укрепления сотрудничества летчиков и танкистов. Я часто помогал ему в этом, решая вопросы связи. Одновременно нас покинул мой адъютант Буххольц, получив под свое командование роту полка связи. Это был молодой офицер, обходительный, всегда готовый прийти на помощь. В мои намерения не входило долго держать его при штабе. Став командиром роты, он имел бы большую самостоятельность. На должность адъютанта пришел обер-лейтенант Вюнш. Новичком в штабе был также обер-лейтенант Пикмайр, который занимался вопросами все более усложнявшейся связи. На прежнем месте службы в полку он не раз широко применял воздушную линию связи с несущей частотой и тональное телеграфирование. Обычно четырехжильный провод подключался к 6 телефонным и 12 телетайпным каналам.

12 ноября 1941 г. был отозван, получив другое задание, 40-й полк оперативной связи под командованием майора Кульмана, занимавшийся прокладкой полевого кабеля для дальней связи, часто быстрее всех ремонтировавший поврежденную линию и тянувший ее на самый передний край. Я попрощался с двумя офицерами 1-й запасной роты и многими опытными радистами 2-й запасной роты. На построении было так холодно – похолодало до минус 15 градусов, – что у некоторых солдат побелели носы и щеки, так что из опасения их обморожения я разрешил им покинуть строй. Из полка связи уходили капитан Фриц, Вилер, Фельзер и Рихтер.

29 октября передовые танковые части находились уже в 4 км от Тулы, однако взять город не удалось из-за его усиленной обороны. Теперь предпринимались попытки обойти Тулу с востока у Дедилово. 3 ноября 53-й корпус вошел в соприкосновение с частями противника к востоку от большого шоссе у деревни Теплое. Русские намеревались обойти с флангов и тыла наши передовые части. Противник оборонялся в течение 10 дней. 13 ноября температура упала до минус 20 градусов. В этот день начальник Генерального штаба Главного командования сухопутных войск отдал приказ: танковой армии продолжить «осеннее наступление 1941 г.» в направлении города Горький[110]. Цель наступления была удалена на 600 км. Высшее руководство полностью потеряло представление о сложившемся положении. В частях не хватало зимнего обмундирования, машинам – горючего, армия медленно ползла вперед. Госпитали в Орле полнились обмороженными солдатами. Генерал-майор медицинской службы Шмидт-Хоффман обратился в отдел снабжения командования армии, чтобы быстрее выяснить, где прежде всего нужно было оказать помощь.

17 ноября пришло известие, что войска столкнулись со свежими силами противника – сибирскими дивизиями, которые прибыли на фронт совсем недавно. В долгих разговорах с капитаном фон Бракелем о нашем враге, о русских, часто упоминались сибиряки. Он сказал так: «Это сыновья сосланных в Сибирь. Они будут мстить за своих отцов, станут перебежчиками». Однако эта оценка противника была неверна. У сибиряков была нерастраченная сила и упорство, они были подготовлены к зиме. Наши храбрые, но понесшие большие потери солдаты выглядели в сравнении с ними нищими попрошайками. В день пехоте удавалось продвигаться на 5 км.

18 ноября продолжилось наступление группы армий «Центр». Мороз позволил снова передвигаться по дорогам. Я был на коммутационном пункте танковых войск в Мценске, Черни, в 57-м корпусе подполковника Канцлера в Плавске, где у капитана Хаммершмидта я смог организовать телефонный разговор для генерал-полковника Гудериана. 20 ноября я встретил передовой строительный отряд капитана Фрица в Дедилово и наблюдал там за наступлением 24-го танкового корпуса. Начальником связи стал теперь капитан барон фон Бер, который самостоятельно решал свои задачи. Возвращаясь на большую автотрассу, уже ночью я заехал к обер-лейтенанту Буххольцу в Щекино. 21 ноября капитан батальона связи 3-й танковой дивизии провел меня по Ясной Поляне, имению Толстого. Это сохранившееся имение было единственное памятное место и достопримечательность недалеко от Москвы, которое мы увидели во время кампании в России. В главном барском доме разместился дивизионный медицинский пункт. Мне представили внучку Толстого, красивую девушку двадцати лет, как «графиню Толстую». Здесь она жила вместе с матерью. До войны она училась в Москве.

Мы побывали на могиле Толстого, покрытой доской из черного мрамора. Рядом заложили кладбище немецких героев. В двух первых могилах покоились два старших офицера 3-й танковой дивизии. Русские полагали, что немцы не преминут посетить эту достопримечательность, и подходы к ней, хотя она и не представляла никакой значимости в качестве военного объекта, были заминированы. Оба офицера пали жертвой интереса к великому русскому писателю, землякам которого было далеко до его гуманности. Потом я долго ехал по бесконечной снежной равнине в Крапивну, где я случайно вышел на линию связи, которая вела к 53-му армейскому корпусу. Мороз и яркое солнце только подчеркивали пустынность расстилавшейся передо мной местности. В пути нам попался аварийно приземлившийся в поле немецкий бомбардировщик, чтобы летчик мог сообщить о себе, мы подключили его к ближайшему телефонному узлу. Вечером мы были снова в Щекино у Буххольца. На следующий день после запомнившейся мне 4-дневной поездки на фронт я вернулся в Орел. 23 ноября Гудериан вылетел в Смоленск к командующему группой армий «Центр», чтобы сообщить о незавидном положении наших войск, которым явно не хватало сил для наступательных действий. По телефону он слушал разговор командующего группой армий «Центр» фельдмаршала фон Бока с фельдмаршалом фон Браухичем. Главнокомандующий сухопутными войсками настаивал на дальнейшем наступлении. Разочарованный, Гудериан вернулся на фронт. В этот раз он взял с собой полковника Балька, который был референтом по вопросам бронетанковых войск при ОКХ, чтобы тот мог рассказать там о своих непосредственных впечатлениях.

26 ноября нас посетил в Орле бывший вахмистр Вагенбреннер из моего батальона, переведенного в Вену; ныне он возглавлял отделение организации «Сила через радость» при группе армий «Центр». Я организовал ему поездку в Ясную Поляну. Он привез с собой немецкие фильмы. 28 ноября генерал Фишер был назначен командующим корпуса. Генерал Вейсенбергер получил новое назначение.

Мы скорбели о смерти полковника Мёльдерса[111], который в летние месяцы оказал нам неоценимую поддержку. 1 декабря я побывал у технического советника Кнауфа, отвечавшего за бесперебойное снабжение частей аппаратами связи. Благодаря его безупречному исполнению своих обязанностей мы никогда не испытывали в них недостатка.

Для решающего наступления на Тулу генерал-полковник Гудериан принял решение разместить передовой команднонаблюдательный пункт в Ясной Поляне. Связь с ним находилась в полном порядке. Я не мог выбраться туда, потому что генерал Фелльгибель, предупредивший о своем приезде, не выполнил своего обещания.

4 и 5 декабря термометр показывал минус 35 градусов, кое-где температура опускалась еще ниже. Генерал-полковник Гудериан по пути в 53-й армейский корпус попал в метель и застрял в своем бронетранспортере на обледенелом склоне. Обер-лейтенант Буххольц сумел тягачом вытащить его из заносов.

Восточнее Тулы между нами и 53-м армейским корпусом на 40 км простиралась ничейная земля, через которую протянулись всего лишь несколько кабелей дальней связи.

В зимнем наступлении, начавшемся 2 декабря 1941 г., в бой пошли всего 25 танков из восьмисот, которыми мы располагали 22 июня. В пехотных ротах было всего по 15 человек личного состава, одетых в легкие шинели и такие же брюки; в течение нескольких недель солдаты очень редко имели горячую пищу, спали стоя, набившись в жалкие халупы; как правило, они не несли постовой службы в мороз.

После отдельных начальных успехов наступление застопорилось. Гудериан в ночь с 5 на 6 декабря принял решение остановить наступление и к югу от Тулы перейти к обороне. Он сообщил о своем решении фельдмаршалу фон Боку. Связь со Смоленском была нормальной, и фельдмаршал спросил Гудериана, где находился его командный пункт, предполагая, что в Орле. Это было не так. Гудериан никогда не руководил боевыми операциями, находясь в тылу, но, в противоположность высшему командованию, всегда находился на передовой позиции. К нашим бравым солдатам всегда предъявляли повышенные требования, не предоставляя им в то же самое время необходимых средств для ведения боевых действий. Не хватало всего: горючего, довольствия, боеприпасов и обмундирования. Как можно было воевать в России зимой, не имея теплой шинели? Потери в результате обморожения постоянно росли. Тень 1812 г. накрыла нас.

Гудериан говорил о мемуарах Коленкура, генерал-адъютанта Наполеона, которые он основательно изучил перед войной. Напрашивалось само собой сравнение между необъяснимым заблуждением Наполеона, который не принимал дельных советов, и упрямой непреклонностью Гитлера. Основное различие было в том, что Наполеон был среди своих солдат, в то время как Гитлера отделяла от армии тысяча километров; пусть средства связи были надежны, но они не могли заменить личных впечатлений. Разговор, состоявшийся в Москве 5 октября 1812 г., напоминал разговор в штаб-квартире фюрера в 1941 г.

Коленкур: «Сейчас зима, сир, что приводит к затруднительному положению: нехватка запасов, лошадей для вашей артиллерии, транспортных средств для ваших больных и раненых, плохое обмундирование ваших солдат. У каждого должен быть овчинный полушубок, хорошие на меху рукавицы, шапка для защиты ушей, длинные гетры и сапоги, чтобы не мерзли ноги. Всего этого у них нет. Для лошадей нет ни одной подковы с шипами для зимних дорог. Как они будут тащить пушки? Перечисление всего того, что я хотел бы высказать вашему величеству, заняло бы бесконечно долгое время. Кроме того, нам постоянно перерезают коммуникации. Хотя погода стоит хорошая, какой она будет через две недели, месяц или, возможно, еще раньше?»

Наполеон: «Зимние морозы не случатся в ближайшие 24 часа. Хотя мы и меньше привычны к этому климату, чем русские, но по существу мы упорнее, чем они. Осень еще только началась, у нас впереди еще много погожих дней, прежде чем настанет зима».

Коленкур: «Не полагаете ли вы, сир, что зима наступит внезапно, подобно взрыву бомбы, и при нынешнем состоянии войск, вы ее явно недооцениваете».

Наше командование также недооценило противника, большие расстояния его земли, коварство климата. Наступление на Москву провалилось. Теперь Япония, напав на Пёрл-Харбор, вступила в войну с США, не с Советской Россией. 11 декабря, в мой 47-й день рождения, Гитлер объявил войну США. Мы провели параллели с 1918 г., когда США вступили в Первую мировую войну со свежими силами и большими материальными ресурсами и нанесли нам смертельный удар. Мы были едины во мнении, что во Второй мировой войне теперь мы тоже не сможем победить.

Полк связи проложил телефонную линию из Большова в Одоево[112], где образовалась опасная брешь на фронте 53-го армейского корпуса. 12 декабря капитан фон Бер отбыл в Африку. Понадобились долгие уговоры командующего генерала фон Гейра, прежде чем тот отпустил его. Я убедил барона, что капитан Экмайер будет достойной заменой.

2-я армия генерала Шмидта перешла в подчинение 2-й танковой армии. На правом фланге 2-й армии глубоко вклинились в нашу оборону русские части. 45-я пехотная дивизия была частично уничтожена, 134-я пехотная дивизия была отведена назад. Русские нацелились на Орел. Было намечено перевести командование армии в Брянск. Брешь на левом фланге должна была прикрывать 137-я пехотная дивизия. Ее командир, находясь во главе своих подразделений, атаковавших по глубокому снегу, был убит. Брешь закрыть не удалось.

13 декабря Гудериан выехал в Рославль для встречи с фельдмаршалом фон Браухичем. На дорогу туда было затрачено 22 часа, шел сильный снег. Эта встреча ничего не изменила в нашем положении, которое оставалось таким же тяжелым.

Западнее Тулы разрыв между нашими частями все увеличивался. Хотя теперь у нас и была телефонная связь с 43-м армейским корпусом через село Одоево, она вряд ли могла чем помочь. 16 декабря с коммутационного пункта в Одоево сообщили, что в их направлении движется русская колонна с танками, и спросили, необходимо ли взрывать мост через Упу. После звонка начальнику штаба его приказ был своевременно передан. Гудериан встретился 16 декабря на аэродроме в Орле с генерал-майором Шмундтом, адъютантом Гитлера, и просил его рассказать лично фюреру об истинном положении дел на фронте. Мы ждали ответ Гитлера до 3 часов ночи, с трудом поддерживая связь на расстоянии тысячи километров; он потребовал остановить противника и отделался одними обещаниями.

19 декабря майор Штамм прибыл в Брянск, чтобы подготовить запасной коммутатор для штаба армии. 17 декабря мне представился подполковник Шперрер, командир батальона связи 167-й пехотной дивизии. Он обучал меня в мою бытность юнкером, а между 1919 и 1934 гг. ушел со службы. До нас дошло известие, что фельдмаршал фон Бок заболел и командование группой армий «Центр» взял на себя фельдмаршал фон Клюге. 20 декабря нам сообщили, что фельдмаршал фон Браухич освобожден от занимаемой должности по причине болезни, и Гитлер сам назначил себя главнокомандующим сухопутными войсками. Мы, солдаты 2-й танковой армии, которые присягали нашему храброму командующему, надеялись – не позволяя ему знать об этом, – что Гитлер поставит именно его во главе сухопутных войск. Когда я сообщил Гудериану, перед его отлетом в штаб-квартиру Гитлера, об этом личном решении, он сказал: «Тогда моя поездка теперь не имеет цели». Он, вероятно, чувствовал, что при выдвижении кандидатур на занятие высшего поста об его успехах в руководстве бронетанковыми частями было забыто, и вместо того, чтобы оказать действительную помощь, его предоставили самому себе. Гудериан вернулся сильно разочарованным.

Гитлер искренне советовал ему, что войскам следует «вгрызаться» в землю и обстреливать траншеи из тяжелых полевых гаубиц. Он ничего не знал об отсутствии зимнего обмундирования, которое из-за плохого транспортного сообщения с Варшавой так и не доходило до фронта. Геббельс пытался помочь в этом деле, но теплая одежда пришла слишком поздно. Генерал-полковник Гудериан не нашел ни у Гитлера, ни у Верховного главнокомандования вермахта никакого понимания всей тяжести сложившегося положения. Гитлер считал: «На расстоянии все видно яснее».

Гудериан, вопреки своим взглядам и убеждениям, передал по войскам приказ Гитлера остановить наступление противника. 23 декабря он снова был на фронте. Вечером по болезни убыл генерал Гейр фон Швеппенбург, командующий 24-м танковым корпусом. На его должность пришел генерал фон Лангерманн. День перед Рождеством я провел, насколько это было возможно, вместе с моими храбрыми бойцами.

Я ехал под низко нависшим серым небом в Мценск на коммутационный пункт танкового подразделения 9-й роты. Мало, что можно было сказать утешительного, когда вспоминалась Родина, которую мы здесь защищали. Я побывал у майора Форнбергера, начальника связи 29-й пехотной дивизии; затем у подполковника Канцлера, начальника связи 42-го танкового корпуса, с которым было так хорошо работать. Затем я отправился к обер-лейтенанту Кюну, командиру роты радиосвязи, которого переводили в 1-ю запасную роту. Небольшой офицерский клуб, в котором обычно собирались старшие офицеры вместе с нашим генерал-полковником, когда он не находился в отъезде на фронте, был пуст. В задумчивости я сидел один на своей квартире. Передо мной лежали подарки с Родины и стояла небольшая елка, которую срубил мой трудолюбивый и невозмутимый шофер Шрётер. В ночь с 24 на 25 декабря сложилась следующая обстановка.

Русские атаковали 10-ю моторизованную дивизию, нами была оставлена Чернь. Фельдмаршал фон Клюге несправедливо упрекнул Гудериана в том, что он отдал приказ об отступлении. Гудериан попросил об отставке, и Гитлер удовлетворил его просьбу. 26 декабря в 13 часов в Орле он простился со своим штабом. У многих на глаза навернулись скупые мужские слезы. Вечер мы провели в тесной дружеской компании. 27 декабря в 9 часов последние воспитанники времен Вюрцбурга были лишены возможности пожать руку нашему командующему. Черной неблагодарностью со стороны фельдмаршала фон Клюге было его намерение добиться отставки Гудериана, и одновременно, что свидетельствовало о его нечистой совести, он боялся упреков в свой адрес. В ответ на такое поведение Гудериан вел себя по-рыцарски. Нас лишили отца.

Вечером мы встречались с представителем ОКХ, в прошлом генерал-квартирмейстером, а ныне генерал-лейтенантом Ойгеном Мюллером.

Он хотел ознакомить нас с дурацкими сентенциями, которые встречались и в речи Гитлера. «Пехота не может обороняться, когда она знает, что у нее в тылу находится подготовленная позиция. Командиры танковых войск слишком часто находятся под впечатлением происходящего на поле сражения. Фюрер, как на передовой боец в Первую мировую войну, лучше знает, чего можно требовать от немецких мушкетеров, чем командующий фронтом, который наблюдает за тем, как мерзнут и умирают его солдаты». Слова Мюллера мы сочли неискренними. Несмотря на его высокую должность, о таких приличествующих только тыловикам высказываниях мы говорили не стесняясь. Возможно, он понял не все из-за своей предвзятости. После отставки Гудериана мы впервые получили удовлетворение.

29 декабря внезапно, и слишком поздно, при морозе в минус 20 градусов на фронте появился майор Шмундт и попросил меня связать его по телефону со Ставкой Гитлера. Я услышал, как он обратился к своему помощнику майору Энгелю и сказал: «С генерал-полковником Гудерианом поступили несправедливо. Его оценка положения дел на фронте верна. Вся армия предана ему. Мы должны подумать, как мы можем уладить это недоразумение».

Гудериан был гениальным командиром бронетанковых войск. Он великолепно овладел этим инструментом, превратив его из обычного транспортного средства в боевое оружие. Он всегда вел свои войска вперед. «Мы должны обойтись без телефона?» – спросил его однажды начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал Гальдер. «Я воспользуюсь рацией», – был ответ. Он смог это сделать. Мы, радисты бронетанковых войск, были горды тем, что помогаем ему в этом. Его фото в бронетранспортере на фоне радиоантенны вошли в историю, как и изображения его предшественников в прежних войнах, сидевших в седле.

Генерал-полковник Рудольф Шмидт храбро сражался во главе своего 39-го танкового корпуса на Западе и Востоке. Теперь ему предстояло решить сложную задачу: понесшие большие потери 2-я армия и 2-я танковая армия должны были остановить наступление превосходящего противника в суровых зимних условиях[113]. Он попытался выполнить категорический приказ Гитлера не уступать ни пяди земли без его личного разрешения. Слабая тысячекилометровая телефонная линия, связывавшая фронт и Ставку фюрера в Восточной Пруссии, часто использовалась для передачи и приема самых нелепых указаний. Например, согласно приказу Гитлера необходимо было выяснить, действительно ли 18-я танковая дивизия при деблокировке наших частей, взятых русскими в кольцо под Сухиничами, намеревалась поставить впереди наступавших подразделений противотанковые орудия. У нас возникли большие проблемы. На левом фланге 4-й армии в образовавшийся опасный прорыв русские продолжали вводить свежие войска. В окрестностях Орла, где находилось командование армии, появились русские кавалерийские части. Как раз в это время были отведены в тыл отдельные немецкие кавалерийские дивизии для расформирования. Коменданту города выпала неблагодарная задача выстраивать линию обороны из тыловых частей обслуживания. Я отказался предоставить в его распоряжение полк армейской связи. У меня был на счету каждый человек, ведь мне приходилось поддерживать в рабочем состоянии протянувшиеся на многие километры линии связи. В дополнение к уже имевшемуся кабелю, тянувшемуся через заснеженные леса в направлении левого фланга и тыла, был проложен второй полевой кабель для дальней связи на линии Волхов – Жиздра. Шмидт звонил несколько раз в день командующим генералам обеих армий, призывая их к стойкости. Часто он вызывал меня и полковника Бальцера, обоих начальников армейской связи, и предъявлял к ней претензии, мы же считали – из-за протяженности ли кабелей, сырости и холода, – что все в полном порядке. Я мог утверждать, что Шмидт, в прошлом бывший связистом, сам параллельно подключил к своему телефону все сидячие и лежачие места в своей комнате.

Только прибегнув к дипломатической уловке, ему удалось установить причину плохой связи. Было принято к аппарату командующего генерала подключать второй – начальника штаба, который мог прослушивать приказы, передаваемые по телефону. Генерал фон Лангерман, получив по телефону приказ командующего армией генерал-полковника Шмидта, положился на своего начальника штаба, надеясь, что тот услышит его и скажет: «Слушаюсь!» Начштаба, однако, случайно позвонил на другой телефон. Случались и непредусмотренные обращения в служебном порядке. Начальник связи корпуса капитан Экмайер получил приказ, который он должен был передать в штаб армии. Он позвонил начальнику связи армии, и я обратился к начальнику оперативного управления штаба, чтобы он отдал мне приказ. Это тоже входило в обязанности начальника связи.

Был сбит русский самолет, везший на фронт фильмы. Рота пропаганды показала нам эти фильмы. Съемка военной хроники не уступала в качестве нашей. «Петр Первый»[114] был очень длинный фильм, отличавшийся великолепной игрой актеров и также мастерски снятыми массовыми сценами. Затем был «Разгром немецких армий под Москвой». Очень впечатляющими были кадры мобилизации жителей русской столицы, когда враг стоял у ее ворот. Показ последующего противостояния вражескому нашествию потребовал постановочных сцен. Потрясающая картина замерзших немецких солдат в тонких шинелишках, сменившаяся показом захваченной в большом количестве военной техники.

Мне пришлось поспорить с командованием группы армий «Центр». Начальство железных дорог ремонтировало одноколейную линию; оно потребовало для себя за это, руководствуясь какими-то правилами еще довоенного времени, три линии связи. Командование поддержало это требование. Поскольку на этом участке дороги стоял лишь один корпус, я намеревался передать только одну линию связи. В целом я получил поддержку со стороны генерала Оберхойзера, начальника связи группы армий. Когда главнокомандующий улетал в Смоленск, я должен был прийти на аэродром, чтобы лично обратиться к Оберхойзеру и его помощникам и прояснить спорные вопросы. И тут рутина будней была нарушена радостным известием, что меня командируют в Венгрию, чтобы передать мой опыт связиста, полученный на Восточном фронте, тем венгерским корпусам, которые будут участвовать на нашей стороне в сражениях 1942 г.

Путешествие было подобно приключению. Я передвигался на командирском автомобиле «Хорьх-901». Часами можно было ехать среди сугробов по пустынным дорогам, на которых часто совершали свои нападения партизаны. Мой путь лежал через Рославль и Брянск в Смоленск. Затем был перелет в Лётцен[115]. В Ставке фюрера со мной говорили о моем задании полковник Тиле и майор фон Белов, уточнили темы занятий. Потом я направился по железной дороге из Кёнигсберга через Позен (Познань) и Бреслау[116] в Вену. Дома я готовился к чтению лекций.

4 марта 1942 г. я отправился из Вены в Будапешт. На следующий день я докладывал о своем прибытии немецкому военному атташе полковнику фон Паппенгейму, начальнику венгерского Генштаба генералу Сомбатхею и в министерстве обороны начальнику венгерской школы связистов генералу Вашади. Особенно радостен был для меня тот факт, что после многих месяцев моего одиночества в России моя жена собиралась приехать в Будапешт.

Я читал свои лекции в венгерской школе связистов в присутствии генерала Вашади, преподавателей и младших офицеров Генерального штаба. Как-то я задал вопрос, кто из присутствующих хотел бы присоединиться к нам на русском фронте. Среди них не оказалось ни одного. Своего возможного противника они видели не в русских, но румынах, наших союзниках. Я рассказал Паппенгейму о данной ситуации и выразил сомнение в необходимости моих лекций. В ответ на это меня пригласили посетить три корпуса, которые были предназначены для отправки на фронт в Россию: в Сомбатхее, Пече и Мишкольце. Я увидел плодородные земли, ухоженные имения и замки, частично венгерскую степь – пушту.

Командующие со своими штабами и начальники связи, которые все знали немецкий язык со времен Австро-Венгерской монархии, слушали меня внимательно. Их отношение было искренним. Снова и снова я слышал возражение: «Этим боевым средством мы не владеем». Или высказывали опасение, что у них нет противотанковых орудий, чтобы противостоять русским танкам. Все венгерские офицеры, с которыми мне довелось познакомиться, относились ко мне по-дружески. В офицерских корпусах поддерживалась дисциплина; особенно мне запомнился командир корпуса в Пече, его превосходительство генерал Чатаи. Моему сопровождающему венгерскому майору было явно неприятно, когда в немецких деревнях под Будапештом крестьяне приветствовали меня, видя мой мундир. Потом он признался мне, что во время Первой мировой войны он был императорским егерем из Тироля, женился на венгерке и поменял свою фамилию на венгерскую из-за проводимой правительством политики «мадьяризации».

Мне довелось увидеть многое в Будапеште, памятники культуры и военные сооружения. Мы беседовали об истории этого гордого народа. После посещения города Эстергома, где находилась резиденция епископа, я побывал в танковом полку, который Гитлер подарил Хорти, и не мог не думать о том, что на фронте под Курском в отважной 9-й танковой дивизии осталось всего лишь два танка. Здесь же стояли сотни новых танков Pz III и Pz IV, и рядом с ними – немецкие инструкторы и молодые венгры из крестьян, которых обучали разбираться в моторах, орудиях и аппаратах радиосвязи. Много времени в Будапеште я проводил с офицером связи вермахта майором Нубером и нашими друзьями из Клостер-нойбурга и Вены; я видел зажиточные крестьянские дворы и пасущийся тучный скот, знакомился с людьми этой прекрасной страны. Патриархальные отношения брали начало еще в ранние века феодализма.

После трех недель, проведенных в Венгрии, я на краткое время вернулся в Вену и побывал у родителей в Регенсбурге, где я присутствовал на праздновании 79-летия моего отца.

Я вернулся в Ставку фюрера. Затем был мой доклад Фелльгибелю, Хану и фон Белову. Фелльгибель обещал мне дивизию. После этого был ужин с большим количеством алкоголя и предупреждения Фелльгибеля о «закате Запада». Меня глубоко потряс его пессимизм. Тогда и вновь, спустя какое-то время, я предлагал ему вернуться на фронт и взять под командование корпус, чтобы в здоровой боевой обстановке забыть о негативных впечатлениях, полученных в Ставке. К сожалению, он не решился на это. Полет из Лёт-цена в Смоленск сквозь снежно-дождевые облака и дальнейший перелет над самыми верхушками деревьев бесконечных лесов с риском попасть под огонь партизан из Брянска в Орел был малоприятным событием. Здесь 12 апреля еще была в разгаре зима. Командующий при встрече задал мне вопрос, не хотел бы я принять командование над пехотным полком, чтобы позднее мог командовать и дивизией. Я сразу же согласился. Он надеялся, что меня не должна постигнуть неудача, как моего товарища на реке Эне во Франции; следуя манере поведения высшего руководства, я, войсковой командир, должен был, разумеется, высказывать свое мнение не чаще, чем простой фельдфебель. Впоследствии все сложилось иначе, потому что все начальники были почти недоступны.

Я не собирался изменять своему роду войск, но мои обязанности вполне мог выполнять кто-нибудь другой. На смешную отговорку, что невозможно командовать просто полком после того, как был бригадным генералом, я не обращал внимания.

Штаб 2-й танковой армии, имевший некогда небольшой штат, действовавший быстро и эффективно, вырос в большую организацию, подобную другим армейским структурам. Во главе его был поставлен комендант прифронтового района. Это был храбрый генерал-майор Бернгард, в прошлом командир 2-го батальона связи в Штеттине, в последнее время – начальник связи группы армий «Юг».

Был учрежден Верховный военный трибунал. Квартирмейстера полковника Фигера, который отвечал за снабжение аппаратами связи, сменил на его посту откровенный бюрократ. Он плохо относился к моему прекрасно показавшему себя амтману Кнауфу и заявил, что он смог бы поддержать его, если бы тот, в свою очередь, оказал ему поддержку. Я не хотел брать все это на свою ответственность, потому что снабжение аппаратами связи было в компетенции начальников связи, а не квартирмейстеров. У нас никогда не было подобных споров о полномочиях. Это был повод покончить с бюрократизмом.

Вскоре меня постигло разочарование. Во время совещания командующих корпусами и командиров дивизий генерал-полковник Шмидт выдвинул меня в командиры полка. Только один из присутствующих, генерал-лейтенант Тейзен, командир 262-й пехотной дивизии, поднял руку: «Наконец я смогу отправить в отпуск моего командира полка».

19 апреля я получил патент полковника за шесть месяцев до моего производства. На вокзале в Орле я приветствовал венгерский штаб корпуса из Сомбатхея и затем отбыл к своему командиру.

23 апреля 482-й пехотный полк, которым мне в скором времени предстояло командовать, отбил атаку семисот русских солдат на переднем крае обороны. Чтобы попасть в расположение полка, надо было преодолеть 60 км в условиях распутицы, что казалось мне делом невозможным. Неожиданно 25 апреля представилась возможность добраться туда на дрезине вместе с инженером-железнодорожником, который на участке Орел – Ворошилов должен был проверить ширину колеи и состояние рельс.

На конечной остановке меня встречал генерал-майор Шротер, бывший командир 482-го пехотного полка, назначенный теперь комендантом Бреслау, вместе со своим адъютантом капитаном Ваксманом. В течение часа, перед тем как покинуть расположение части на дрезине, он рассказал мне о положении дел в полку, успешными действиями которого двумя днями ранее он мог по праву гордиться. С наиболее важными вопросами мне предстояло ознакомиться самому.

В Ворошилове были две верховые лошади и небольшая одноконная повозка, на которую и был погружен наш багаж под присмотром моего вестового ефрейтора Шрётера. После семи лет моторизации я снова сел на лошадь и отправился вместе с Ваксманом сквозь снег и слякоть на командный пункт полка в село Сетуха. В наступавших сумерках отдельные убогие строения производили безотрадное впечатление; самый жалкий вид был у домишка Шротера, который, в мудром предвидении холодной русской зимы, будучи старым кавалеристом, велел обложить для тепла конским навозом все стены вплоть до крыши. Дом глядел на улицу двумя оконцами, и оставалась свободной дверь. В прихожей спал мой вестовой Шрётер, в единственной комнате, занимая ее почти полностью, стояла французская латунная кровать, стол и стул. Фон Шротер, подобно капитану военного корабля, обедал в одиночестве и только вечером в субботу сидел вместе со своим штабом. Я не собирался в ближайшие несколько недель, пока мне предстояло временно исполнять обязанности командира полка, предпринимать какие-либо нововведения.

Командиру дивизии генерал-лейтенанту Тейзену, находившемуся на расстоянии 16 км в селе Арское, я доложил о своем прибытии по телефону, так как никакой транспорт вот уже несколько месяцев в деревню не ходил. Эвакуация раненых, подвоз продовольствия и боеприпасов осуществлялись на легких подводах. В следующее воскресенье я ознакомился с Сетухой.

На месте крестьянских дворов, уничтоженных во время революции и гражданской войны, бурно росли кустарник и крапива. Полуразвалившуюся православную церковь все еще увенчивал купол. Из кирпичей разрушенных подворий местные жители понастроили убогих домов, которые населяли не более ста женщин, детей и стариков. На кладбище, с которого в революцию вывезли все кресты, крестьяне оплакивали своих почивших. Капитан Ваксман, еще молодой офицер, по карте обрисовал мне наше положение.

После активных боевых действий в декабре дивизия окопалась в снегу. Теперь высокие сугробы оседали и быстро таяли. В связи с этим надо было снова отрывать окопы, заниматься полосой препятствий и минными полями, намечать сектора обстрелов. Предстояло много работы для бойцов, чтобы обеспечить свою безопасность и укрепить оборону.

262-я пехотная дивизия была сформирована в Вене во время мобилизации на основе учебных частей 44-й и 45-й пехотных дивизий, в ней были как австрийцы, так и «имперские немцы». Теперь одну треть ее составляли офицеры и унтер-офицеры; две трети личного состава были австрийцами, остальные – призванные из Северной и Южной Германии. Дивизия сложилась в ходе войны 1939 – 1940 гг. в Пфальце и в тяжелых боях во Франции, в Русской кампании в составе группы армий «Юг». Никогда среди военнослужащих, уроженцев разных мест, не возникало недоразумений или открытых конфликтов. В штаб полка входили Ваксман, полковой врач и офицер для поручений обер-лейтенант доктор Шаффран из Северной Германии, ветеринар полка доктор Нойбахер – брат бургомистра Вены, и интендант лейтенант Пфлегер, австриец.

В Сетухе располагались подразделения 14-й пехотной роты, командовал ей австриец Вицихл. Я проверил их готовность к отражению танковой атаки. Почти все вечера я был занят тем, что писал письма домой, на которые – вот так работала полевая почта – я получал ежедневно ответ. Также я читал имевшиеся в части книги, иногда раскладывал пасьянс; газеты приходили нерегулярно. Тогда, да и позже, я всегда интересовался тем, что читают мои младшие офицеры, коротая долгие ночи, зачастую при скудном освещении. Это были сборники сентиментальных преданий или исторические романы Мирко Елузича, рисовавшие впечатляющие портреты исторических личностей, с которыми мы были знакомы еще со школьной скамьи.

Следующие два года я был самым тесным образом связан с пехотными войсками. Я ежедневно совершал обход передовой линии, за исключением воскресенья. В этот день я не обременял поручениями своих подчиненных, только мой адъютант и первый офицер бывали на передовой. Циркуляры и всякие «указания сверху» были не по мне. Людей, которыми нужно было командовать и давать ответственные задания, можно было узнать только на позициях в боевой обстановке. О враге можно было судить, только соприкоснувшись с ним на передовой. Я не допускал мысли о том, что пехотинцы-ветераны могут несерьезно отнестись к моим приказам из-за моей изначальной принадлежности к связистам. И действительно, ничего подобного с их стороны замечено не было. Молодые пехотинцы охотно перенимали опыт старых солдат, которым однажды уже пришлось воевать на протяжении четырех с лишним лет. Многое из прошлого опыта повторилось. Была только одна существенная разница.

Если во время войны 1914 – 1918 гг. соединения, воевавшие в окопах на передовой, время от времени отводились для отдыха в тыл, то здесь, в России, один и тот же состав бессменно находился на передовой линии. Не существовало никаких резервов, лишь отдельные части временно отводились на отдых. Полоса обороны полка составляла 9 км, батальона – 3 км. Командиром 3-го батальона был молодой обер-лейтенант Шталер, 2-го – капитан Циер, 1-го – майор Мецгер моего возраста. Участок обороны был протяженным, окопы и ходы сообщения отрыты недостаточно глубоко.

Снег таял быстро, но земля была еще мерзлой и не пропускала воду. Между нами и противником лежало открытое, слегка холмистое пространство без каких-либо признаков растительности, которое полого понижалось в направлении реки Неручь, протекавшей в 1 – 2 км от нас. Вдали на расстоянии 10 км виднелись развалины города Новосиль за рекой Зуша, в которую впадала Неручь.

Передовые русские окопы находились на расстоянии 100 – 300 м. Боевые успехи наших солдат, достигнутые несколько дней назад, придали им бодрости. Все же по ним было заметно, что они сильно устали. Сказалось перенапряжение многих месяцев фронтовой жизни; даже у самых выносливых бойцов силы были на исходе. Верхом я объехал все батальонные штабы, затем пешком обошел все участки обороны батальонов, потратив на каждый от четырех до пяти часов, поговорил с солдатами об их нуждах и боевых задачах, дал указание командирам рот и взводов, касательно секторов обстрела и оборонительных укреплений. Стояла отвратительная апрельская погода, каждый день шел дождь со снегом. Иногда какой-нибудь сострадательный командир батальона или роты присылал мне обед с полевой кухни в 16 часов, когда я возвращался к себе, весь промокший до нитки.

Снова участились случаи заболевания дизентерией, которую лечили «диетическим питанием». Почти не велось боевых действий. Ежедневно с обеих сторон открывали время от времени артиллерийский огонь и постреливали из пулеметов. Единственной реальной опасностью был снайперский огонь со стороны русских по нашим одиночным постам, который приводил к потерям. У нас, в отличие от противника, не было винтовок с оптическим прицелом. Командиру полка приходилось также решать тыловые вопросы. Полковой врач показал мне свой пункт медицинской помощи, где лежали больные со странной формой лихорадки, продолжавшейся в течение пяти дней. Я ознакомился с тем, как продвигались работы на противотанковом рву. С командиром нашей саперной роты я обсуждал установку мин перед нашими окопами. Вскоре случилось трагическое событие. Лейтенант-сапер с двумя солдатами проверял взрыватели противотанковых мин. Мин было 190 штук. Я предупреждал, чтобы он соблюдал предельную осторожность. Внезапно раздался громовой удар и поднялось грибовидное облако (словно после взрыва атомной бомбы, который мы увидели на киноэкране в 1945 г.). От трех человек и мин не осталось ничего. Как сообщить матери о смерти ее сына и других бойцов? Мы написали об их могилах в далекой России.

1 Мая русские девушки отмечали музыкой и танцами. Их самые лучшие платья выглядели бедновато. 4 мая из дивизии пришел приказ взять языка, чтобы выяснить, была ли произведена смена частей у противника. С саперами и артиллеристами мы обсудили вылазку. В скирде соломы недалеко от нашего переднего края обороны русские установили наблюдательный пост. Хорошо подготовленное предприятие удалось. При двух раненых у нас трое русских было захвачено в плен и одиннадцать убито.

Капитан Ваксман согласился с подготовленным мной приказом о проведении работ по оборудованию нашей позиции. Я разговаривал с командирами пехотного батальона и артиллерийского полка о нашей совместной работе. Спустя почти три недели меня посетили командир дивизии генерал-лейтенант Тейзен и начальник оперативного управления штаба барон фон Фарнбюлер. Они согласились с моим докладом о положении полка. Длительное обсуждение вызвал вопрос, есть ли необходимость выставлять боевое охранение с пулеметами впереди переднего края обороны. Я был против потому, что, по моему мнению, это могло привести к тому, что русские сразу же вышлют поисковую разведгруппу. Что было невозможно сделать, если наши участки обороны и отдельные огневые точки будут располагаться в окопах. Командование отказало мне в этом. На следующий день я передал полк новому командиру подполковнику Мейсснеру, который прежде был адъютантом дивизии. Мы сидели вместе с тремя батальонными командирами до серых рассветных сумерек.

15 мая за мной в «навозный дом» заехал командир 486-го пехотного полка подполковник Кашнер, которого я должен был замещать на время его отпуска. 486-й полк заменил 482-й. Мы проехали мимо 2-го батальона австрийца майора Штокхаммера, направляясь на командный пункт полка в селе Березовец, где я квартировал вместе с адъютантом и офицером для поручений. Мы тщательно осмотрели двухкилометровую полосу боевых позиций. Доктор Кашнер взял меня на следующий день в 1-й батальон на правый фланг, которым командовал австриец майор Адам, и в 3-й батальон капитана Шмидта.

Здесь также находился 2-й батальон 262-го артиллерийского полка. Его командиром был энергичный молодой австрийский капитан Лойзель. Затем Кашнер отправился в отпуск. Вечером русские самолеты бомбили Сетуху, после того как днем они обстреляли ее из пулеметов. Снова я мотался по передовой с одного фланга до другого. Располагавшийся в центре батальон плохо укрепил свои позиции досками и оставил неприкрытыми подходы к ней. Пришлось заставлять их работать более активно. Уже настолько обсохло, что можно было переходить к систематическим шанцевым работам. Хотя позиции противника подробно описывали перебежчики, предстояло еще многое сделать. Самолеты пролетали на бреющем полете, проводя воздушную разведку, а ночью бомбили наши позиции. Русский артиллерийский огонь приводил к потерям среди нашего состава. Я обсуждал первоочередность работ с обер-лейтенантом Шварцем, командиром 3-й саперной роты, которые пехотинцы не могли выполнить без его помощи. На Троицу русские предприняли ряд атак, с помощью которых они, вероятно, надеялись обучить молодое пополнение в полках.

В субботу 23 мая в 2 часа ночи русские открыли артиллерийский огонь по 5-й роте, выпустив 300 снарядов, затем силами трех рот общей численностью до 300 человек атаковали боевое охранение, занимавшее сеновал, в составе одного взвода. Совместным огнем артиллерии, пехотных орудий и пулеметным огнем атаку удалось отбить. Однако днем с наблюдательного пункта я заметил на склоне противоположного нам холма перед боевым охранением группу приблизительно из 30 русских. Видимо, они получили приказ уничтожить ночью наших солдат. Я тут же обратился к майору Штокхаммеру, командиру 2-го батальона, сообщив ему о готовящемся ночном прорыве русского взвода. Капитан Лойзель получил приказ обеспечить огневую поддержку своими тяжелыми орудиями и пехотными полковыми орудиями. Командир батальона подготовил штурмовую группу. Смеркалось, когда началась огневая подготовка, за которой я наблюдал с НП подразделения тяжелых полковых орудий пехоты. Каждый выстрел Лойзеля ложился точно в цель, это был замечательный результат наших артиллеристов. Штурмовая ударная группа атаковала русских с двух сторон, не давая им передышки, и, забросав их гранатами, взяла в плен 22 солдата. Видимо, из страха, что их расстреляют, азиаты целовали мне сапоги. Никто не собирался их убивать. У нас было трое раненых. Я поблагодарил и пожелал удачи отважному командиру штурмовой группы. Русские не пытались больше атаковать боевое охранение.

В Духов день все продолжилось. С 23 часов до 4 утра нас оглушал беспорядочный артиллерийский огонь, затем пришла очередь пехотного батальона. Он попал в «волчью яму» – узкий овраг, который проходил перед передним краем обороны 2-й роты. Я отправился туда, чтобы прояснить обстановку, прежде чем русские снова перейдут в атаку. В разведку я послал также унтер-офицера. Он вернулся, чтобы сказать: «Там полным-полно русских». Затем я наметил план действий: с 12:30 до 12:55 продолжалась огневая подготовка из тяжелых орудий. Основную роль в успешных действиях по подавлению противника я приписывал действенному огню пехотных тяжелых орудий, который заставлял противника переходить с обеих сторон к центру оврага. Огонь прекратился внезапно, после чего командир 2-й роты лейтенант Хёне устремился с солдатами вперед через проходы в заграждениях. Вспыхнул рукопашный бой с применением гранат. Русские бежали, поднимаясь по противоположному склону оврага под яростным огнем двух станковых пулеметов. Среди спасавшихся бегством солдат не уцелел ни один. Повсюду лежали трупы русских. Хёне вернулся с 65 пленными и множеством трофейного оружия. Стычка стоила нам, к сожалению, двух погибших и шести раненых. Дал о себе знать легкий русский пулемет. Стреляли, когда я бежал через проход в заграждениях и не мог сделать ни шага в сторону, но случился явный недолет – очередь прошлась перед самыми моими ногами.

На следующий день прибыл генерал-лейтенант Тейзен, которому в окопах на передовой я описал ход боя. Затем он вручил заслуженные награды – 8 Железных крестов 1-й степени, 30 крестов – 2-й степени. Нам передали также качественный алкоголь и 50 сигарет за каждого пленного. Командир дивизии остался доволен. За последние месяцы не случалось брать в плен такое большое количество русских. Вылазки пехоты противника прекратились, но усилился артиллерийский обстрел, и авиация совершала налеты днем и ночью. Березовец также подвергался обстрелам и бомбардировкам, которые не причиняли нам особого вреда.

Природа после наступления поздней весны, казалось, наверстывала свое. Прекрасные цветы быстро превратились в подножный корм для лошадей и исчезли так же быстро, как и появились. Часто гремели грозы, пехота насквозь промокала от весенних ливней.

Обер-лейтенант Вюнш позвонил мне сообщить, что полковник Беденк становится с 1 июня моим преемником на посту начальника связи 2-й танковой армии. Итак, мне все-таки отказали, но я не был этим расстроен. Здесь среди храбрых людей я вел свободную жизнь. Я побывал в находившемся на фланге 262-й дивизии полку под командованием полковника Видмана. На левом выдвинутом фланге полка занимал позиции батальонный командир капитан Хельмке. Далее справа располагался 350-й пехотный полк под командованием полковника Панке – четвертый полк дивизии. Это был охранный полк для командующего прифронтового района. Здесь на каждое соединение приходилось 18 км линии фронта.

В штабе дивизии я познакомился с новым командующим армии генерал-майором фон Куровски, преемником полковника фон Либенштейна, который при генерал-полковнике Гудериане был ценным помощником командующего. В Сетухе подполковник Мейсснер торжественно открыл солдатское кладбище. Место было не узнать, грязный снег сошел, и стены моей квартиры очистились. Были речи, алкоголь и военная музыка.

7 июня генерал-лейтенант Тейзен отбыл на дрезине в отпуск; я остался его представителем в Арском.

Я занял пост в руководстве на одну ступень выше, сфера моей деятельности расширилась. Я имел представление о многих вопросах и раньше, но теперь мне приходилось заниматься ими вплотную. Я получил дружескую поддержку начальника оперативного штаба майора фон Фарнбюлера, одного из лучших немецких штабных офицеров. Офицером информационно-разведывательной службы был австрийский капитан запаса; он доложил о собранных разведданных. Молодой майор Фаунер из Регенсбурга, начальник материально-технической части в штабе, был артиллеристом. У него было непростое, требующее такта задание координировать работу старших референтов с руководством и друг с другом. Самым пожилым был дивизионный врач доктор Шюц, который часто сопровождал меня на боевые позиции. Он оказывал мне большую помощь в налаживании доверительных отношений с частями. Мы встречались с очень молодыми и старыми военнослужащими, которые выглядели болезненно, обсуждали с командирами рот очередность отпусков или возможность кратковременного отдыха в солдатском клубе дивизии в Орле.

Условным знаком дивизии был силуэт собора Святого Стефана в Вене, который рисовали на автомобилях. Необходимой информацией владели дивизионный интендант, дивизионный ветеринар и специалист по оружию и аппаратам связи. Самым серьезным образом я подходил к исполнению обязанности «третейского судьи», поскольку мне непосредственно подчинялся военный судья. Он был человеком гуманным. В спокойной обстановке позиционной войны почти не было никаких преступлений и эксцессов. Судья подавал мне докладную обо всех имевших место нарушениях, и окончательный приговор – в большинстве случаев условный – передавался мне на утверждение.

Затем я снова осматривал район обороны начиная с позиций 482-го пехотного полка, заканчивавшихся на правом фланге 45-й пехотной дивизии. В отличие от нашей дивизии, в которой передний край обороны, проходя по сплошным траншеям, примыкал к передовой, здесь боевые посты были выдвинуты вперед, и они часто подвергались атакам противника. Несмотря на поддержку тяжелых тыловых орудий, защищать позиции было сложно.

11 июня рано утром в 4 часа мне позвонил Фарнбюлер и сообщил, что русские тремя батальонами атаковали позиции капитана Хельмке и двумя батальонами роту капитана Кудернача. Противник в отдельных местах вклинился в нашу передовую линию обороны. Фарнбюлер, для организации контратаки, в необходимости которой мы нисколько не сомневались, просил меня приехать к нему. Вместе мы отправились к командиру 462-го батальона. По дороге над нами появилось несколько бомбардировщиков, вначале мы приняли их за немецкие; оказалось, что русские с их помощью решили поддержать атаку. Когда мы прибыли на место, велся интенсивный артиллерийский и пулеметный огонь. Хельмке и Кудернач доложили обстановку и предложили нанести удар противнику во фланг с юга двумя взводами под командованием лейтенанта Гюнтера. Мы обсудили вопросы огневой подготовки и поддержки. Я стоял на противоположном склоне холма, на наблюдательном пункте рядом с командиром артиллерийского батальона. Когда в действие вступила наша штурмовая группа, из укрытий, находившихся на расстоянии до полутора километров, высыпали сотни русских. Они обратились в бегство. Тогда отовсюду неожиданно появились политруки, которые снова погнали вперед всю эту массу народа. Эти людские волны, перекатывавшиеся взад-вперед прямо под нами, представляли собой прекрасную цель для нашей артиллерии. Русские не устояли под контрударом лейтенанта Гюнтера, который вышел из боя с девятнадцатью пленными и доложил, что передовая линия свободна от противника. Напоследок в нашу сторону выстрелило одно-два орудия.

Когда мы возвращались в расположение нашей части в командирском автомобиле, на низкой высоте подлетели два русских бомбардировщика, давших оглушительный залп из своих пушек. Нам оставалось несколько секунд на то, чтобы остановить автомобиль, выскочить и спрятаться под ним. В этот раз нам повезло.

На следующий день вместе с Фарнбюлером мы побывали у командира 293-й пехотной дивизии майора Мюллера, крупного специалиста «от инфантерии». Нас пригласили к завтраку. Затем я задал ему вопрос, почему наша пехота – в отличие от русской – до сих пор не имеет винтовок с оптическим прицелом. Они вскоре будут приняты на вооружение и будут лучше русских – был его недовольный ответ. Генерал-полковник Гудериан часто говорил о том, что генерал-полковник Фромм отказывался от этого современного оружия, потому что оно расходует слишком много боеприпасов.

Затем я намеревался осмотреть позицию полка. Но это было невозможно. В ширину она протягивалась на километр и шла непосредственно по берегу Зуши. Там не было никаких ходов сообщения. Так что снабжение частей осуществлялось только по ночам. Ночами доставляли довольствие и вывозили раненых. Невозможно было увидеть ни одного человека днем в окопах. Это были для 262-й пехотной дивизии само собой разумеющиеся вещи. На полдороге выше позиций находилось пулеметное гнездо. По крайней мере, уж его-то было необходимо осмотреть. Раздалось несколько выстрелов из орудий, и Мюллер упрекнул нас, что мы виноваты в том, что были обстреляны его люди. Мы, бывший кавалерист и бывший офицер связи, знали, что будет так, как должно быть.

Позиции 2-го батальона 262-й пехотной дивизии были отлично оборудованы, обеспечивали как укрытие для личного состава, так и лучшие условия для обороны. 11 июня я вручил военнослужащим 1-го и 2-го батальонов 462-го полка награды за действия в обороне и наступлении: 4 Железных креста 1-й степени и 30 Железных крестов 2-й степени. За обедом у майора Фейгеле стол накрывала красивая молодая русская, учительница, говорившая по-немецки. Тут меня осенило. 11 июня у одного убитого русского офицера обнаружили карту, на которой подробно были указаны все особенности нашего положения, наши командные пункты и батареи. Здесь, через несколько населенных пунктов, проходила передовая линия; вопреки предыдущим приказам в них еще находились жители. Было ясно, что они знают проходы в редкой линии наших окопов, через которые можно было пройти в обе стороны. Я должен был в интересах безопасности наших военнослужащих помешать этому и сделать неприятное для меня дело. Мое предположение оказалось верным. Как только мы эвакуировали все население из 5-километровой прифронтовой полосы в Орел, с той стороны передовой линии появились люди, искавшие контакта с жителями опустевших деревень. Они тоже проследовали за всеми в Орел. У меня с командиром полка был разговор, который проходил в трезвой обстановке без алкоголя; были только кофе и бутерброды.

В полевом запасном батальоне я посетил учебные курсы для 72 кандидатов в унтер-офицеры, которые успешно вел капитан Элерс. Военнослужащие, полные воодушевления, шли в атаку на воображаемого противника с гранатами. Затем я побывал на самых уязвимых позициях дивизии в месте расположения 2-го и 1-го батальонов 359-го полка в Залегоще. В спокойной обстановке было трудно заставить солдат отрывать окопы. Я направил туда капитана Элерса, чтобы он навел там порядок.

Один раз я посетил тыловые службы дивизии, располагавшиеся частично в Орле на частных квартирах. Это были: ротные мастерские, служба технического обеспечения, полевая почта, хлебопекарни, забойный цех, солдатский клуб.

В 486-м полку военнослужащие имели возможность искупаться в Неручи, ловить в реке рыбу и раков. Дивизионный командный пункт Арское, где мы жили и работали в чистом бревенчатом здании школы, располагался на берегу небольшого озера. Здесь же была сауна, восстанавливающая силы. Фарнбюлер играл в обеденное время со штабной охраной в футбол. Эта команда, составленная из профессиональных футболистов венского клуба «Рапид», редко находила достойного соперника и обычно выигрывала с разгромным счетом.

Перед расставанием с Арским и 262-й пехотной дивизией я получил от моего кузена Бейхеля печальное известие о гибели под Воронежем капитана Экмайера из 24-го танкового корпуса. В Вюрцбурге он был замечательным командиром моей роты, затем он возглавил 38-й батальон связи 2-й танковой дивизии и, наконец, возглавил свой корпус. Он был ранен осколком гранаты и умер от потери крови, поскольку на выдвинутом вперед командном пункте не оказалось врача.

Моя жена взяла на себя тяжелую обязанность сообщить в Вене о смерти мужа его вдове.

Генерал-лейтенант Тейзен вернулся из отпуска с известием, что под его командование переходит 262-я дивизия, возглавить которую предназначалось мне. 6 июля в Орле я доложил командующему 2-й танковой армией генерал-полковнику Шмидту о своем отбытии и хотел у него выяснить, какую должность мне предстояло занять. Мне было поручено организовать учебные курсы для штаб-офицеров при штабе 4-й мотопехотной бригады 4-й танковой дивизии, из которой только что ушел полковник Смило барон фон Люттвитц. Я озаботился поиском подходящей квартиры. Когда я вернулся вечером, оказалось, что меня давно искали. Штаб, получив другое задание, был готов выступить. Под Жиздрой русским удалось глубоко вклиниться в нашу оборону. Теперь там было мое место. Штаб бригады в Орле вместе со взводом связи погрузился в открытые вагоны и отправился через Брянск к небольшой сортировочной станции, находившейся дальше к северу. На вокзале в Брянске на путях стоял взорванный и сгоревший состав с боеприпасами – мало вдохновляющее зрелище.

Прекрасно выспавшийся в вагоне, побрившийся и умытый, теперь я мог исполнять свои новые обязанности. Мы выгрузились в Жиздре, и я доложил о себе командующему 47-м танковым корпусом генералу артиллерии Лемельзену; начальником его штаба был полковник Рейнхард, бывший в академии моим учеником. Я получил приказ принять под свое командование 18-ю танковую дивизию, так как командир мотопехотной бригады полковник Йолассе вместе со своим штабом был задействован в другом месте. Я отправился в дивизию к ее командующему генерал-лейтенанту барону фон Тюнгену, преемнику генерала Неринга, который сформировал дивизию.

Я оставил прекрасно сработавшийся штаб бригады во главе с адъютантом капитаном Виллихом, в качестве моего представителя, на командном пункте «Биркенхоф» 18-й мотопехотной бригады, расположенном в живописной местности, и поехал вместе с сопровождающим к наскоро сформированным частям, которые мне достались от Тюнгена. На месте прорыва держал оборону капитан войск связи Колле с отдельными ротами и временными боевыми формированиями. Самым важным его оружием были несколько самоходноартиллерийских установок, поскольку русские ежедневно переходили в танковые атаки. Местность для наступления была не самая удобная: Колле занимал позиции, примыкавшие к краю леса. Слева от него находился густой лес; здесь начиналось никем не защищенное пространство в 5 км по фронту, тянувшееся до расположения боевой группы мотоциклетного батальона капитана Хейча на левом фланге дивизии.

Когда я прибыл туда в 17 часов, несколько сотен русских, которых разделяло от нас расстояние в 200 – 300 м, поднялись из окопов и пошли в атаку на батальон. Пикирующие бомбардировщики из дивизии подлетели вовремя. Каждая машина, сделав несколько заходов, сбросила бомбы на кучно бежавших русских солдат. Наши бойцы в окопах приветствовали своих товарищей из люфтваффе, которые отбили эту массированную атаку.

Для меня это была ужасающая, но оставляющая глубокое впечатление картина поля битвы современной войны. По дороге я заводил разговоры с зенитчиками, саперами и артиллеристами, с солдатами батальона на левом фланге, которые понесли большие потери. В полночь пришел приказ по бригаде о моем назначении и дальнейших задачах подразделений. В 5 часов утра Колле сообщил о первой дневной атаке. В качестве усиления ему был придан батальон 350-го пехотного полка, который перебросили сюда с Неручи.

К полудню целый русский полк атаковал позиции Колле, атака была отбита в ближнем бою, переходившем в рукопашные схватки. Во второй половине дня я посетил свободное пространство на левом фланге. При эшелонированной обороне он якобы был неуязвим. Как раз это я и хотел увидеть. Обман раскрылся. Круговая оборона простиралась в тыл едва ли до 50 м. Хорошо, что русские не догадались – как это случилось впоследствии, – попытаться «просочиться» через незащищенное место. По ночам грохотала тяжелая вражеская артиллерия, что стоило мне разбитых со всех сторон оконных стекол. Вечером меня посетил генерал-лейтенант фон Тюнген, чтобы выслушать мое суждение о сложившемся положении.

Я был рад видеть моего юного венского товарища Эриха Ландгребе, художника и поэта, который сопровождал фон Тюнгена.

10 июля в 5 утра русские пикирующие бомбардировщики совершили налет на нашу потрепанную пехоту. Все еще существовала брешь между Колле и Хейчем. Мой адъютант капитан Виллих попытался прикрыть ее небольшими отрядами. День прошел спокойно, я вернулся с наступлением сумерек. В 22 часа в кромешной темноте в мою комнату ворвался унтер-офицер: «Русские прорвались, рота Швеппаха бежала». Я поднял по тревоге экипаж бронетранспортера и поехал с унтер-офицером и несколькими штабистами в расположение Колле. Сообщение оказалось ложным. Колле, в ожидании очередной атаки, объявил боевую тревогу и вывел на позиции мои резервы – роту артиллеристов Швеппаха. Унтер-офицер спросонья и в опустившемся тумане не заметил выступления своей роты. Откуда-то он услышал «Ура!» русских. Я передал Колле, что унтер-офицера необходимо отправить на передовую. В полночь я вернулся на квартиру.

11 июля в 5 утра вновь появились пикирующие бомбардировщики. Тревожно гудели моторы. Я побывал в некоторых ротах на передовой. В полдень началась мощная танковая атака, пехота и САУ оборонялись. На левом фланге у деревни Загоричи прорвалось несколько танков, которые были подбиты из самоходных установок и зенитных орудий. Мы отбили наши позиции. На следующее утро пришел еще один батальон 350-го пехотного полка, который получил приказ после проведения разведки, порученной капитану Виллиху, закрыть наконец существовавшую по фронту брешь. Батальон Колле был расформирован. Он блестяще воевал в тяжелейших условиях. Генерал-лейтенант фон Тюнген вручил Железные кресты, согласно поданному мной наградному листу, особо отличившимся военнослужащим; в начале списка стояла фамилия Колле, заслуженно награжденного Железным крестом 1-й степени.

Генерал-лейтенант Рендулич, командир 52-й пехотной дивизии, и майор Воргицки, начальник оперативного отдела штаба, должны были подготовить контрнаступление своей дивизии и ликвидировать прорыв. У 18-й танковой дивизии на это уже не было достаточно сил. Я был вместе с ними на левом фланге и объяснил им, как я спланировал бы эту операцию. Спустя всего несколько дней контрнаступление привело к желанному успеху.

Я ввел полковника Йолассе в курс дела и 14 июля передал под его командование бригаду. Генерал-лейтенант фон Тюнген и генерал Лемельзен поблагодарили меня за четкую работу штаба, который снова был переведен в Орел, так же как и мотопехотная бригада. Затем поступили противоречивые приказы: 4-я мотопехотная бригада преобразуется в «учебный штаб», служба разведки переводится в Трубчевск. Самолет уже был готов принять ее на борт, когда пришел новый приказ, я был оставлен командиром 262-й пехотной дивизии, в то время как генерал-лейтенант Тейзен увольнялся в запас.

19 июля я вернулся в Арское, в привычную мне обстановку. Каждый день мы обустраивали новый участок обороны, и скоро наша дивизия занимала по фронту уже 40 км. Одновременно надо было уделять внимание и второй линии обороны, которую у Протасово строил батальон, набранный по имперской трудовой повинности. В полевом запасном батальоне капитан Элерс вел учебные курсы для младших командиров; во время занятий он сам ранил себя ручной гранатой. Генерал Тейзен в последний раз посетил Дерновку.

31 июля офицеры штаба дивизии заявили, что сильно устали, и выпивать сегодня они бы больше не хотели. Это был мой последний день пребывания в чине полковника, который я получил три года назад. Мне было 48 лет. На двери висел мундир генерал-майора, к красным петлицам которого с золотым шитьем я еще должен был привыкнуть. На брюках были красные генеральские лампасы, подобных им я не носил ни во время работы в министерстве, ни в Генеральном штабе. Ровно в полночь начинавшегося нового дня 1 августа 1942 г. меня разбудил мой штаб, чтобы поздравить с высоким и ко многому обязывающим званием. Мне пришлось надеть форму. Затем быстро собрали выпить и закусить. На следующий день звучала военная музыка, начинавшаяся баварским парадным маршем, бывшим в прошлом маршем 38-го батальона. С командирами дивизии после сердечных поздравлений генерал-лейтенанта Тейзена была выпита бочка баварского пива.

13 августа генерал-лейтенант Тейзен сообщил мне, что меня ждут в штабе армии. Я простился с 262-й пехотной дивизией, с которой я сроднился и за дальнейшей судьбой которой я постоянно следил. Многих боевых товарищей я встретил позднее в 277-й пехотной дивизии, выросшей из 262-й.

В штабе армии я получил приказ временно возглавить 18-ю танковую дивизию. 15 августа на «Юнкерсе-52» я за 35 минут долетел от Орла до Брянска, затем за полчаса на «Шторьхе» до Жиздры. Снова я доложил о себе генералу Лемельзену, затем я был на том участке обороны, где я сменил генерал-майора Бернхарда. Большой прорыв был ликвидирован в результате контрнаступления 52-й пехотной дивизии. Я увидел надежные, добротно оборудованные позиции, которые чередовались с откровенно слабыми укреплениями. Совместные работы пехотинцев и артиллеристов должны были быть продолжены, как это было в 262-й дивизии. Здесь, как и везде, были хорошие и плохие командиры. Меня не нужно было убеждать, как могут выглядеть позиции, в каком состоянии они должны поддерживаться при тесном сотрудничестве всех родов войск. Моя служба здесь продолжалась всего лишь девять дней, 24 августа мне пришел вызов. Я был назначен командиром 129-й пехотной дивизии в 9-й армии. После короткого прощания с дивизией и корпусом я услышал от подполковника Рейнхарда, что командир дивизии Риттау пал на поле боя 22 августа и что сама дивизия из Гессена и Тюрингии хорошо подготовлена и занимает довольно спокойный участок фронта.

Я полетел на «Шторьхе» в Брянск, далее на двухмоторном «Вейхе», который мне предоставил генерал-полковник Модель, отправился в Сычевку в штаб 9-й армии. Там я посетил майора Альборна, инспектора по кадрам, начальника связи армии полковника и дипломированного инженера Клейншрота, делового баварца, в прошлом командира 7-го батальона связи в Мюнхене. Под вечер с фронта вернулся генерал-полковник Модель и принял мой рапорт.

Я узнал о жестоком оборонительном сражении, которое вели наши продвинувшиеся вперед армейские части на Волжском плацдарме под Ржевом. Дивизия, которую я должен был принять, стояла на одном из самых тяжелых участков обороны. Пока предсказания Рейнхарда не оправдались, хотя в чем-то он и был прав. Вечер я провел в компании Моделя и его начштаба генерал-майора Кребса. Искрометная беседа двух очень похожих друг на друга личностей, их глубокие и верные высказывания – все это просто подавляло меня, когда я начинал задумываться о предстоявших мне задачах.

На следующее утро 25 августа 1942 г. Модель выделил мне «Шторьхи» для полета в мою дивизию. Прежде я побывал в Дубровке (юго-западнее Ржева), где доложил о себе генерал-лейтенанту Вайсу, командующему 27-м корпусом. Тогда я не знал его близко. Разговор был кратким. Затем на «Хорьхе» я поехал в Строении, где непрерывно гремела канонада. Я нашел среди руин деревни штаб 129-й пехотной дивизии. За столом сидел, склонившись над картами, начальник оперативного отдела штаба майор Ратгенс. Из блиндажа вышел генерал-майор Суше, который командовал дивизией последние три дня. Он был командиром 427-го пехотного полка. До этого на протяжении нескольких лет он был адъютантом фельдмаршала фон Клюге, который освободил его от этой должности незадолго до производства его в генерала и отбытия на фронт. Я не знал никого в дивизии.

Ратгенс доложил мне о положении дел, после того как он рассказал подробности того, как генерал-лейтенант Риттау вместе со своим адъютантом майором Маршнером 22 августа у деревни Мартиново[117] был подорван гранатой в своем «Фольксвагене». По желанию генерал-полковника Моделя они были похоронены на кладбище в Борисово. Спустя длительное время я смог посетить их могилы. Все представители дивизии собрались, чтобы отдать им последние почести.

С волжского плацдарма из-под Ржева на юго-восток планировалось нанести удар в направлении Вязьмы и Смоленска. Дивизия ежедневно находилась под огнем артиллерии и отбивала танковые атаки.

Генерал-полковник Модель перебрасывал сюда по железной дороге все новые батальоны, которые задействовались там, где в них была первоочередная потребность, независимо от их принадлежности к полкам и дивизиям. Я обнаружил здесь только два из девяти батальонов, входивших в 129-ю пехотную дивизию. На правом фланге 9-километрового участка обороны дивизии в лесистой местности на переднем крае обороны находились две ее саперные роты.

Основу дивизии составлял артиллерийский полк под командованием полковника Вюстенхагена. Его батареи два дня назад прямой наводкой уничтожили прорвавшиеся русские танки. Пока Ратгенс мне это рассказывал, нашу щель постоянно сотрясали разрывы снарядов. Это работала расположенная на расстоянии 4 км от нас русская батарея, регулярно обстреливавшая Строенки. Ратгенс, молодой и энергичный, в прошлом артиллерист, производил наилучшее впечатление. Однако я не согласился с его распоряжением не допускать ко мне референтов – военного судью, дивизионных врача, ветеринара и интенданта, не принимавших непосредственного участия в боевых действиях. Имея опыт командования, я представлял себе, какую важную роль они могли сыграть. Теперь я мог позволить себе немного поспать. Блиндаж был высотой 1,60 м, входить в него можно было только пригнувшись. В нем была печь и койка.

Я побывал у полковника Вюстенхагена, отважного служаки, затем у полковника Вебера, командира 41-го пехотного полка, на его командном пункте, выдвинутом на километр вперед от нашей оборонительной линии. Вебер доложил, что удалось отразить все танковые атаки противника. Поблизости я обнаружил захоронение русских танкистов, многие из них были сильно обгоревшие. В наступавших сумерках едва можно было различить передовую линию. Здесь я приказал оборудовать для меня пункт наблюдения, где постоянно находились полевой жандарм и телефонист. Я ежедневно посещал его на протяжении следующих недель утром или после обхода позиций вечером, чтобы иметь истинное представление о положении наших войск. Уже через несколько дней я на месте докладывал генерал-полковнику Моделю о сложившейся обстановке, показывал расположение наших и вражеских частей. Затем, чаще всего без провожатого, шел к Веберу и Суше, чтобы выяснить их мнение о сложившейся обстановке и затем сделать сообщение для штаба.

Начальник оперативного отдела штаба дивизии «Великая Германия» майор фон Хобе провел рекогносцировку местности, чтобы выяснить возможности контрнаступления. К вечеру опять загрохотала русская артиллерия, а затем последовали оглушительные залпы «катюш».

Ранним утром 27 августа я поехал на САУ через Табаково[118]в 1-й батальон 41-го полка под командованием капитана Карста, затем во 2-й батальон капитана Ланга. Их командные пункты находились под постоянным минометным огнем. Их командиры доложили о положении на передовой, где оставались только одиночные стрелковые окопы, снабжение личного состава осуществлялось только по ночам. Несмотря на это, солдаты ощущали превосходство над русской пехотой. Они были благодарны помощи пикирующих бомбардировщиков Ю-87 «Штука», не дававших возможности продвинуться вражеским танкам. Несравненные немецкие зенитные орудия были музыкальным сопровождением грохочущим и ревущим стальным чудовищам, сгоравшим в пламени боя.

Когда я вернулся, Ратгенс сообщил, что его навестил дядя фельдмаршал фон Клюге, поздравивший его с днем рождения. Командующий признал успехи дивизии в обороне, стоявшей на самом ответственном ее участке. Он оценил соотношение наших сил к русским как 1 к 10.

Каждый день я бывал в батальонах и артиллерийских подразделениях, иногда передвигаясь в седле. 29 августа русский Т-34 прорвался через наши оборонительные линии к самому блиндажу генерала Суше. Механик-водитель повернул ствол орудия назад, вылез из танка и сдался. Наш водитель-резервист, перегоняя танк, застрял в болоте, и в последующие дни он служил нам только как артиллерийское орудие. Чтобы использовать его на ходу, требовалось больше горючего, чем у нас было. Случай давал повод для серьезной проверки противотанковой обороны. Насколько далеко противник мог проникнуть в глубь нашей обороны, прежде чем в дело вступят наши противотанковые орудия?

Не все было в порядке у истребителей танков с наблюдением, диспозицией и готовностью к открытию огня. Их командир не был готов к решительным действиям. Он был снят со своей должности. Дивизионный врач ходатайствовал о награждении Железным крестом некоторых офицеров медицинской службы. Среди кандидатов был и он сам. Подобное мероприятие в целом было недопустимо и неправильно. Отличившимся офицерам санитарной службы полагались такие же награды, как и боевым офицерам. Так, лейтенанту медицинской службы доктору Бладу из артиллерийского полка был вручен Железный крест 1-й степени.

3 сентября представилась печальная возможность посетить дивизионный медицинский пункт в Дубакино[119], чтобы присутствовать при погребении подполковника фон Штрота, командира 428-го пехотного полка, павшего под Ржевом. Могила была вырыта на деревенском кладбище среди русских могил. Дивизионный священник подвел меня к простому деревянному гробу, где лежало тело моего командира полка. Здесь я познакомился с генерал-лейтенантом Гроссманом, командиром 6-й пехотной дивизии, с которым впоследствии я участвовал в обороне Ржева.

Там встретились в первый раз командиры батальонов 428-го пехотного полка. Затем я побывал в дивизионном медицинском пункте, сюда ежедневно поступало до двухсот раненых. Поскольку они не могли ходить, их невозможно было сразу отправить в тыл, и раненые лежали на охапках соломы в деревянных русских избах. По предложению батальонного командира я представил к награде Железным крестом 1-й степени одного тяжелораненого храброго унтер-офицера, который накануне участвовал в контратаке, где была полностью уничтожена рота противника. Возможно, это была последняя радость, которую ему можно было доставить. Он умер на следующий день.

Затем дивизионный врач предложил перенести медицинский пункт дивизии на 5 км дальше в тыл, разместив его позади лесного массива, потому что русские продолжали вести обстрел Дубакино из тяжелых орудий и, по словам врача, существовала реальная угроза для жизни врачей и раненых. Но это были лишь отдельные случайные перелеты, которые не могли заставить меня перенести на слишком большое расстояние столь важное медицинское учреждение. Большая часть тяжелораненых могла не перенести транспортировки. К несчастью, несколько дней спустя 8 сентября 1942 г. случайное попадание перелетевшего снаряда привело к гибели четырех врачей. Мне было морально тяжело. Но медицинский пункт в интересах раненых должен был остаться здесь вблизи передовой. На протяжении последующих недель оборонительной битвы больше не случалось подобных потерь.

Наконец, еще одно обстоятельство заставило меня попытаться уговорить дивизионного врача, чтобы он попросил об увольнении. Я наблюдал, как в ночное время обозные машины доставляли на передовую продовольствие и боеприпасы. По сравнению с боевыми частями, испытывавшими нехватку солдат, в обозе находилось поразительно много военнослужащих. В случае легкого заболевания эти люди обращались за помощью к батальонным врачам на передовой. Это переполнило чашу моего терпения. Батальонные врачи целый день находились под вражеским огнем, ежечасно принимали раненых солдат, и они могли найти лучшее применение своим способностям, чем принимать по ночам еще и этих ходячих больных. Дивизионному врачу не удалось привлечь для решения этого вопроса врачей из других подразделений, например санитарных рот. Теперь он – в прошлом врач-гинеколог – уезжал на родину, так и не получив Железный крест.

Дивизионный интендант сообщил мне в телефонном разговоре, что случайное попадание снаряда уничтожило весь запас алкоголя в дивизии. Этому было трудно поверить, но оказалось, что это действительно так. Бутылки с вином хранились в сарае при продовольственном управлении. Я обнаружил только осколки в луже благородной влаги. Не доверять больше не было причин. Напротив, я был глубоко благодарен советнику интендантства доктору Залендеру за его замечательную работу, который делал для дивизии больше, чем позволяли его силы.

В лице погибшего майора Маршнера дивизия лишилась адъютанта. Согласно правилам назначениями занимался отдел кадров. Мне было предложено несколько кандидатур, людей преклонного возраста. Здесь, на фронте, место адъютанта было не за канцелярским столом, но, как учил нас Гудериан и понимал это я, был обязан постоянно находиться рядом с командиром дивизии. Адъютант сопровождал его во всех поездках, чтобы вовремя дать ему совет: кого следует наградить, кто заслуживает отпуск, а кого нужно заместить по должности, и занимался еще многими подобными делами. Канцелярскую работу за него выполнял его писарь, фельдфебель. Я выбрал для начальника материально-технической части штаба из собственного окружения помощника и офицера для поручений. Это был капитан Мёллер, в прошлом владелец отеля из Лауенбурга в Восточной Померании. Он отличался требовавшимся для этой должности знанием людей, уверенной и тактичной манерой обхождения, вел письменную отчетность, от которой не страдала его основная задача – быть моим провожатым и советником. Он был утвержден отделом кадров.

Район обороны дивизии представлял собой холмистую местность, поросшую кустарником; на правом фланге, где обстановка была спокойной, был болотистый густой лес. На левом фланге, который без перерыва атаковали русские танки, простирались широкие, прежде, вероятно, ухоженные поля. Русские использовали подбитые, не способные передвигаться танки в качестве огневых позиций пулеметов. Они стояли здесь и там среди высокой травы и нескошенных хлебов. Каждый день из деревень Лышево и Векшино[120] выезжали все новые танки с пехотой на броне, которые уничтожались нашей авиацией или артиллерией.

Это стало привычным, и, если только не было необходимости в поддержке наших действий в обороне, в бой приходилось вступать очень редко.

У Табаково по дороге к капитану Карсту, командиру 1-го батальона 41-го пехотного полка, я вручил Железный крест 1-й степени истребителю танков, который подорвал прорвавшийся Т-34 с помощью магнитного заряда. Здесь я впервые попал под обстрел реактивных минометов, буквально прижавших нас к земле. Я долго сидел в бункере капитана Ланга, командира 3-го батальона 41-го пехотного полка, под яростным минометным огнем, который даже гасил свечи. Прежде здесь было очень спокойно. И только потом я подумал, а не был ли причиной для этого ураганного огня мой приезд сюда на фронт на «Фольксвагене». Когда русские услышали шум мотора, они отреагировали на это. Возможно, сыграл свою роль и мой громкий голос.

Корпус послал эскадрон самокатчиков под командованием ротмистра фон Зейдлица, чтобы закрыть брешь по фронту. После нашей артподготовки в 4 часа утра была предпринята удачная контратака, и передовая линия обороны, примыкавшая к 41-му пехотному полку, была передвинута на небольшое расстояние вперед. Я был там в 5 часов и затем встретился с капитаном Кёнигом, командиром 2-го батальона 41-го пехотного полка, который оборудовал свой командный пункт в подбитом штурмовом орудии, в котором приходилось протискиваться снизу. Когда наши танки выехали на вязкое глинистое поле, русские из противотанковых орудий открыли по ним огонь. На штурмовом орудии нас доставили назад на командный пункт.

Я все еще страдал от последствий дизентерии, которой переболел в 1914 – 1915 гг. Меня слабило постоянно днем и ночью, что отнимало у меня силы, да и гигиенические условия оставляли желать лучшего. Опиум как панацея не помогал, диетическое питание – рис – приносило больше пользы. Вместо бобовых его прописал мне доктор Блад.

Бывая в штаб-квартире корпуса, я не забывал навещать начальника корпусной связи подполковника Хубера, который в Первую мировую войну был командиром отделения в моем взводе.

5 сентября командующий дивизией генерал пригласил на свой день рождения. К сожалению, помешали дела. В полдень на моем командном пункте появился генерал-полковник фон Грайм, командующий 2-м воздушным флотом. Он был недоволен тем фактом, что 129-я пехотная дивизия слишком часто запрашивает воздушную поддержку. Я наглядно обосновал ее необходимость. Офицер при штабе дивизии, ответственный за связь с авиачастями, сидел в бункере за насыпью и видел наступавшие русские танки у деревни Векшино. Я просил офицера связи вызвать эскадрилью пикирующих бомбардировщиков, которая появилась в нужное время. Одна машина пикировала вслед за другой, поджигая русские танки; наступление пехоты было также сорвано. Генерал-полковник наблюдал за полем боя из бинокля, затем, при отъезде, сказал на прощание, что теперь 129-я дивизия может обращаться за воздушной поддержкой в любое время.

Строенки находились под постоянным огнем. Модель приказал, чтобы я ни в коем случае не переносил командный пункт в тыл. Я не собирался этого делать, я лишь искал неприметное место для блиндажа, где штаб дивизии мог бы работать и отдыхать. Теперь его строили опытные русские плотники из добровольных помощников, пришедшие на смену саперному батальону.

Повар при штабе дивизии готовил еду на открытом огне в поле. Каждый, у кого выдавалось время, мог получить свою порцию. Так было в течение всей войны, даже когда обед готовился где-то в другом месте. К нему полагался чай или кофе; редко по вечерам выдавалось немного алкоголя. Постоянно каждую неделю привозили вино, которое сразу делили на небольшие порции для всех и тут же выпивали.

Майор Деген, начальник материально-технической части, квартировал поблизости от нас в уцелевшей деревянной избе. Его сменил в должности майор Каман. Оба молодых толковых офицера штаба впоследствии погибли.

8 сентября командир батальона связи Шнейдер был произведен в майоры. Батальон трудился незаметно и слаженно. Мне не приходилось о них беспокоиться. В тот же день капитан Цаске стал майором. Оба получивших повышение офицера, в прошлом учителя, были работящими и надежными. Цаске занимался в штабе дивизии вопросами транспорта и дорог. Ремонтом дорог занимался уже упомянутый батальон русских добровольцев; гати и мосты они часто строили заново. Каждый из этих близких к природе людей был настоящим мастеровым, практичным и безупречным, обходившимся без единого гвоздя при возведении прочных сооружений. День прошел на удивление спокойно. Может быть, русские прекратили наступление? Это было не так.

В 4 часа утра 9 сентября 1942 г. возобновился ураганный огонь артиллерии, в который вплетался гром «катюш». Яростные налеты авиации сопровождались также бомбежкой деревни Строенки, когда меня осыпали осколки оконных стекол. Наступление шло со стороны «возделанного поля» в направлении левого фланга, где подразделение отважных самокатчиков тут же пошло в контратаку. Как и в предыдущие дни, атака была отбита. Генерал-полковник фон Грайм снова вместе со мной наблюдал за ходом боя и действиями авиации. 10 сентября «Великая Германия» нанесла удар по «полю», напротив которого был левый фланг 129-й пехотной дивизии.

В 4 утра поступил приказ по корпусу атаковать силами «Великой Германии» и отдельными подразделениями 129-й пехотной дивизии. В 5 часов я отдал устный приказ командованию полка. 3-й батальон 41-го пехотного полка с танковой ротой находился в боеготовности в качестве резерва, чтобы поддержать при случае успешное наступление. Оно так и не началось.

Ночью я обнаружил в машине пехоты, стоявшей на «поле», командира передового батальона «Великой Германии». Здесь, через несколько сотен метров, наступление было остановлено. Батальонный командир погиб. Русские, вероятно, узнали заранее о занятии нами исходных позиций. Вслед за воздушными немецкими атаками последовали налеты русских самолетов. Наступление приостановилось. Мы были разочарованы, но наш левый фланг не был задействован. Атаки русских усиливались с каждым днем. «Великая Германия» отошла, оставив лежать на поле боя штурмовые винтовки. У 129-й пехотной дивизии их еще не было ни одной. Также наши солдаты обнаружили брошенные командирские машины и грузовики. Мы не постеснялись, будучи «людьми бедными», воспользоваться этой неожиданной милостыней рейха.

Я ежедневно бывал в батальонах и на наблюдательных пунктах артиллеристов. Командир 1-го батальона 427-го пехотного полка капитан Хофманн предложил отрезать вклинившиеся в наши позиции части противника в болотистом лесу к югу от Сковоручины. Генерал Вайс был согласен с проведением силами 427-го полка операции «Африка». Следующие двенадцать дней шли дожди, так что операцию пришлось отложить. Полковник Бельке вышел севернее из непосредственного соприкосновения с противником. Под его командованием оставались 17 человек 430-го гренадерского полка и десять из его 2-го батальона. Подполковник доктор Маттис был назначен командиром 428-го гренадерского полка. Вскоре его повысили в звании до полковника; он был уравновешенным, всегда занятым, храбрым командиром полка. Поездки на фронт осуществлялись на «Фольксвагене», конным транспортом и пешком. Во 2-м батальоне 41-го полка была отрыта протяженная линия окопов, которую с гордостью показывал капитан Ланг. Я брел по грязи в резиновых сапогах, поскольку из-за дождей вода покрывала дно окопов.

Пройдя 100 м, я намеревался уже похвалить за усердие уроженца Верхнего Пфальца, когда Ланг сказал, что мне следует пройти весь километр траншей, чтобы увидеть всех его солдат. Я выполнил его просьбу. Их усердная работа пошла им на пользу. Враг уже не мог больше видеть их передвижений, и они больше не представляли собой видимую цель, сидя в своих одиночных стрелковых ячейках. Не все военнослужащие в других батальонах были столь работоспособны. Некоторые командиры батальонов и рот так и не воспользовались возможностью по-хорошему поговорить с измотанными в боях солдатами. Я ставил перед личным составом задачу, а в следующий приезд должен был проверить ее исполнение. Только предприимчивый капитан Хофманн не требовал такой мелочной опеки.

Командным пунктом инспекционные поездки не заканчивались. Надо было побывать у командира артиллерии корпуса и решить вопросы организации артиллерийской подготовки в операции «Африка»; у первого офицера Генштаба 102-й пехотной дивизии, располагавшейся на нашем правом фланге, чтобы оговорить задачи наступления с майором Зайденштикером, известным по 3-му танковому полку, танковая рота которого располагалась в тылу дивизии у Табаково. Затем была встреча с подполковником Маттисом, по дороге в его полк; с капитаном, прибывшим с пополнением в маршевый батальон; с военным судьей, с которым я не во всех вопросах был согласен. Он постоянно приглашал свидетелей в свою квартиру, расположенную в глубоком тылу. Это был явный непорядок в условиях малочисленности боевого состава. Я взял его с собой на командный пункт капитана Хофманна. Сюда он мог вызывать свидетелей из рот, в то время как я занимался текущими вопросами. Здесь все находились в боевых условиях, солдата мог накрыть огонь по площадям или задеть рикошетом снаряд. К сожалению, было несколько случаев, когда солдаты сами наносили себе увечья. Молодые бойцы простреливали себе руку. Военный судья отправлял их на родину как раненых. Такое не могло больше продолжаться. Необходимы были суровые наказания дивизионного военного суда.

Ко многим молодым людям, оказавшимся после дома на большой войне, предъявляли слишком высокие требования. Они часто вели себя неправильно, что приводило к большим потерям, чем среди солдат-ветеранов. По дороге, когда я ехал в тот или иной полк, я часто видел, как одного легкораненого сопровождает целая группа молодых солдат. Мне приходилось убедительно просить их вернуться в часть, чтобы дисциплинарный проступок не повлек за собой серьезных последствий. Возможно, об этом пошли разговоры. Терпеть такое поведение дальше было нельзя, принимая во внимание тот пример, что они подавали товарищам. Principiis obsta! – «Захвати зло в начале!»

30 сентября наступление 427-го пехотного полка привело лишь к частичному успеху. Капитану Хофманну удалось, возглавив штурмовую группу, взять Сковорухино. Однако саперные части на южном фланге дивизии не вышли ему навстречу, так что продолжал существовать вражеский клин, хотя и суженный, но вполне боеспособный с выходом к русскому фронту. Я наблюдал за подготовкой и атакой полка. Было много слабых мест во взаимодействии частей. Штурмовая артиллерийская батарея, в которой были потери от подрывов на минах, продолжала стоять на окраине леса. Первый батальон 427-го полка взял в плен 21 солдата.

1 октября начался мой 30-й год военной службы. Я отослал в 427-й полк письменный приказ о продолжении наступления. К командующему генералу прибыл также главнокомандующий генерал-полковник Модель для его совместного обсуждения. Я отправился с их предложениями к генерал-майору Суше, просить об артиллерийской поддержке.

3 октября корпус выслал два Рыцарских креста для личного вручения отличившимся бойцам. Я отправился к капитану Хофманну, которого еще мой предшественник представил к высокой награде за первую атаку на Сковоручину и вручил ее на поле боя. Вызвать его в тыл ради торжественного случая не позволила обстановка.

Я обратился с ходатайством к генералу Вайсу о награждении полковника Бельке, который был едва мне знаком. Он согласился при условии, что все будет сделано по армейским правилам. По приказу майора Веше, который принял последние боеспособные подразделения 2-го батальона 430-го полка, был объявлен сбор личного состава; все в полку в чистой форме были построены в каре. Генерал Вайс остался доволен.

Атаки русских продолжались до начала октября. При командующем генерале, за исключением убывших генерал-лейтенанта Хёрнляйна, командира «Великой Германии, и командира 14-й моторизованной дивизии, оставались другие командиры 27-го армейского корпуса – генерал-лейтенант Гроссман, командир 6-й пехотной дивизии, Данхаузер, командир 256-й пехотной дивизии и генерал-лейтенант Рёрихт, командир 95-й пехотной дивизии.

129-я пехотная дивизия была заменена 95-й дивизией. Нас должны были задействовать под Ржевом, где находилась 6-я пехотная дивизия. Ратгенс постарался прояснить ситуацию в командовании корпуса и армии. Пока надо было оборудовать позицию под Сковорухино. Передовые группы работали по ночам. Была предпринята попытка уничтожить участок леса, задействовав большое количество минометных снарядов. Наши солдаты, чтобы не подвергать себя опасности, за 700 м от цели повернули назад. После обстрела русские были по-прежнему сильны.

13 октября, спустя две недели, штурмовым группам удалось уничтожить вклинившиеся вражеские части. В 10 часов я передал спрямленную по фронту позицию генерал-лейтенанту Рёрихту, включая новый блиндаж для штаба дивизии. На прощание, уходя с прежних позиций, которые 129-я пехотная дивизия под моим руководством удерживала семь недель, я осмотрел позиции русских под Сковорухино. Мягкая лесная почва была вся пронизана ходами, словно их прогрызли мыши.

Между наблюдательными постами еще оставалась растительность. Вся оборонительная система была построена без определенного плана, и ее невозможно было рассмотреть с близкого расстояния. Этим она отличалась от наших основательных траншей и ходов сообщения с брустверами. Податливая песчаная, местами болотистая почва гасила действие наших осколочных снарядов. Везде лежали остатки опасных деревянных мин, которые невозможно было обнаружить с помощью миноискателя. Я простился с полковником Вебером и его бравым 41-м полком, который вошел в его дивизию.

Теперь мне предстояло подумать о позиции на Ржевском плацдарме, где предстояло действовать дивизии. Я посетил своего будущего соседа на правом фланге южнее Волги генерала Данхаузера в его великолепном блиндаже. Данхаузер с самого начала Русской кампании был командиром 427-го пехотного полка. Участок его дивизии по фронту находился в последние недели в стороне от русских атак.

Затем я побывал в 428-м пехотном полку, осмотрел позиции на северной окраине Ржева. Располагавшаяся здесь 430-я пехотная дивизия под командованием майора Баумгартнера заслужила похвалу командования. Я прошел через позиции 18-го гренадерского полка, посетил командира полка полковника Беккера и генерал-лейтенанта Гроссмана, командира 6-й пехотной дивизии, которая также находилась на плацдарме. Он квартировал в отдельном доме в центре этого большого, наполовину сохранившегося города. Его командный пункт находился на южной окраине Ржева, он еще не был готов к предстоявшей зиме. Я неохотно расстался с надежной постройкой в Строенках, над которой трудились русские хиви[121]. Она была возведена из мощных плотно подогнанных бревен и имела единственный недостаток: несущие перекрытие бревна поднимались над полом на расстояние 1,60 м, так что приходилось ходить согнувшись.

Здесь, на южной окраине города саперы построили сырой, темный, неотапливаемый блиндаж, разделенный на четыре части. Каждая из каморок, куда не проникал свет, была размером 2 на 2 м. Я попросил русских хиви построить мне просторный и удобный блиндаж. Они построили его за несколько дней того же самого размера и так же низко положенными балками, о которые я иногда ударялся головой.

19 октября полковнику Вюстенхагену исполнилось 50 лет. Он был на два года старше меня. Уйдя в отставку капитаном в межвоенное время, до 1935 г. он был сельским хозяином. Я посетил позиции 6-й пехотной дивизии на левом фланге, 37-й полк полковника Рора, частично расположенный на южном берегу Волги. Полк был из Вестфалии, в нем служило много горняков, которые построили здесь отличные деревянные блиндажи. Снова началась распутица, автодороги от проливных дождей с каждым днем становились все более непроезжими. Все же они были более надежными, чем простые полевые дороги.

21 октября 1942 г. генерал-полковник Модель передал командование над плацдармом от генерал-лейтенанта Гроссмана лично мне. Он подобрал нужные похвальные слова мужественной обороне 6-й дивизии и оборонительным боям 129-й пехотной дивизии с июля по сентябрь. Мы должны были попеременно командовать шестью гренадерскими полками обеих дивизий, чтобы заниматься еще и тыловыми работами. Это было типичное для Моделя решение. Передовая линия обороны проходила по окраинам города к северу от Волги и простиралась на 9 км – слишком большой участок для дивизии и слишком малый для двух. Отныне существовал понятный боевой порядок: два полка в каждой дивизии находились на переднем крае обороны к северу от Волги, третий полк стоял в резерве на южном берегу. Полки резерва должны были сменять полки на переднем крае. Напротив находились восемь русских дивизий, таким образом, соотношение сил было приблизительно 1 к 4. Теперь все подразделения в моей дивизии находились в сомкнутом положении.

В Ржеве было около 55 тысяч жителей. Город лежал на обоих берегах Волги. Ширину ее в этом месте можно было сравнить с шириной Дуная у Ингольштадта. Широкий – теперь взорванный – мост, связывавший обе части города, покоился на прочных восьмиметровых опорах, установленных посередине реки. Все дома лежали в развалинах. Еще возносились ввысь своды некоторых уцелевших церквей, и стояла пожарная каланча. Для себя солдаты обустроили подвалы, в некоторых находились русские женщины, дети и старики.

На закрытой позиции, на окраине города, два саперных батальона построили линию перехвата танков, за которой разместились позиции истребителей танков. В городе свирепствовал сыпной тиф. Жители, менявшие домашние вещи на продовольствие в деревнях к югу от города, принесли с собой это ужасное заболевание. Конечно, как здесь, так и у них были заражения среди солдат. 129-я пехотная дивизия вскоре поставила печальный рекорд на Восточном фронте по количеству заболевших сыпным тифом. Одна из двух санитарных рот должна была ухаживать только за больными.

В городе встречались в большом количестве немецкие солдаты, которые не относились ни к одной из дивизий. Они показывали пропуска, из которых следовало, что какой-то неизвестный офицер отдал им приказ реквизировать во Ржеве стулья или другой домашний скарб. Подобные случаи требовали принятия самых решительных мер.

Я просил генерала Вайса эвакуировать всех жителей, в том числе и по причине опасности постоянного проникновения населения через посты на выходе из города. Генерал-лейтенант Гроссман отказал в своей помощи: он не хотел никаких «концентрационных лагерей», подобных английским лагерям для буров в 1900 г. в Южной Африке. Вместе с тем в городе оставалось всего около трехсот русских. Я задействовал сводную роту артиллерийского полка в качестве «караульной команды Ржева», которая на линии к югу от города должна была не пропускать ни в город, ни из него никого, кроме военнослужащих 6-й и 129-й пехотных дивизий.

Командир 6-го артиллерийского полка устроил наблюдательный пост на пожарной каланче, откуда он управлял сосредоточенным огнем из 62 орудий – по одному орудию от каждой батареи – по территории перед плацдармом. О готовности к открытию огня сообщали по телефонной связи, затем через полторы минуты одновременно наносился огневой удар по какому-либо пункту. Затем артиллерия возвращалась на свои позиции, где уже были отрыты траншеи и ходы сообщения. От внимания и усердия командиров зависела их глубина. Я обращал особое внимание на места соединений траншей, здравомыслящие люди отстраивали их так же хорошо, как и центральные части позиций; люди недалекие оставляли их незавершенными и мелкими. Русским особенно удавались прорывы в подобных местах. Часто также возникали споры, где конкретно следует осуществить соединение траншей. Лучше всего было обсудить это между командирами сразу же на месте.

31 октября командующий собрал восемь своих дивизионных командиров, чтобы обсудить подготовку к зиме. На следующий день я пригласил всех командиров полков обеих дивизий в городскую комендатуру Ржева, где хватило места для всех.

На основании наблюдений, собранных во время моих поездок на позиции всех родов войск, я говорил о том, что можно было улучшить для повышения боевой готовности в обороне. В период временного затишья я попытался увеличить численность боевого состава и предоставить возможность отпуска военнослужащим, отправив на передовую, на несколько недель, в качестве бойцов солдат дежурного подразделения артиллерии, представителей тыловых служб и дивизионного штаба, унтер-офицеров. Среди них был и мой шофер унтер-офицер Шрётер, командовавший отделением на правом фланге 428-го гренадерского полка за Волгой. Летом дивизионные музыканты стали медбратьями для переноски больных, а инструменты отослали в резервные части. Дирижер музыкального корпуса Хапке стал офицером для поручений в 427-м гренадерском полку. Я отослал его и адъютанта на родину с наказом привезти инструменты, чтобы с помощью военной музыки сплотить бойцов и поднять их дух. Музыканты вскоре уже репетировали, собранные своим дирижером.

До наступления холодов пришел нехороший приказ от квартирмейстера – пока земля не замерзла, выкопать «запасные помещения» (то есть могилы) на зиму. Это было оправдано, однако один вид такой зиявшей ямы заставлял думать о том, кому она уготована судьбой. Солдатское кладбище находилось в центре Ржева недалеко от батальонного медицинского пункта, в подвале которого работал опытный хирург санитарной роты. Новый дивизионный врач постоянно выдвигал какие-то отговорки, чтобы не сопровождать меня – как это делал некогда полковник медицинской службы доктор Шюц – в поездках на позиции. Как-то после посещения передовой я побывал у одного больного командира роты, лежавшего в своем блиндаже. Полковник задал мне испуганно вопрос, подал ли я больному обер-лейтенанту руку. Естественно, у него был сыпной тиф. Мне быстро сделали прививку из небольших ампул, которые предназначались для людей более старого возраста.

На меня, как фаталиста, это не произвело никакого впечатления. Генерал-майор Суше был переведен в другое место, вместо него пришел подполковник Циквольф, командир 427-го гренадерского полка. У него было намерение использовать преимущественно «метательные» снаряды. Их обнаружили в большом количестве в саперном парке. Циквольф распорядился построить «стартовую установку» для запуска реактивных снарядов, нечто вроде примитивной возвышенной платформы. Затем над нами с громом пролетел «снаряд» с реактивным двигателем и исчез в расположении русских. Мощный снаряд около 2 м в длину имел калибр 280 – 320 мм, нес 50 кг взрывчатого вещества, горючих масел и взрыватель и покрывал расстояние до 2 км до цели[122]. Эффективное оружие было передано во все батальоны, которые самостоятельно выбирали исходную позицию.

В свой новый блиндаж я мог пригласить на ужин гостей и командиров. Среди приглашенных был начальник полевого госпиталя майор медицинской службы доктор Райнбахер, который был более инициативен, чем его предшественник. Также я прислушивался к просьбам ветеринара дивизии обер-лейтенанта ветеринарной службы доктора Валя. Мы разделяли ту точку зрения, что, как бы долго ни продолжалась война, не следует заниматься разведением молодых кобылиц, которые отрицательно влияли бы на производительность и угрожали жизни кобыл.

5 ноября пошел снег и начало задувать. Было 12 градусов мороза, в 1941 г. такая температура установилась на четыре недели раньше. На санях я отправился в обе санитарные роты. В Медведево меня встретила похоронная процессия, направлявшаяся к месту погребения унтер-офицера-санитара. Он заразился сыпным тифом. Я присоединился к процессии. Потом командир роты показывал мне чистые больничные палаты. У многих больных был жар, зачастую они имели отсутствующий вид. Смертность была повышенной. Тогда мы еще не знали, что те, кто выздоровеет, будут страдать от последствий болезни и не все смогут вернуться к своим прежним занятиям.

20 ноября командир 428-го полка провел по моему предложению штабные учения, в которых участвовали 45 офицеров. Тема звучала так: «Внезапное большое наступление в лесных окрестностях города на левом фланге». В следующие дни командир теперь уже 427-го полка смоделировал русский прорыв на железной дороге и контрнаступление через Чалинку.

Майор Ратгенс был переведен в Главное командование сухопутных войск. Расставание с молодым офицером далось мне тяжело. Из штаба группы армий «Центр», где Ратгенс попрощался со своим дядей фельдмаршалом фон Клюге, он позвонил мне еще один раз. Нам предстояло тяжелое задание, которое так же должно было привести к успеху, как это было и прежде. Потом я услышал о Ратгенсе только осенью 1944 г., когда он, среди других молодых талантливых офицеров Генштаба, был казнен за участие в покушении на Гитлера. Как и его товарищам, ему, честному офицеру, не пристало отпираться.

Его преемник майор Мазиус был совершенно другой тип человека. В прошлом адъютант в караульном полку в Берлине, затем офицер в моторизованном пехотном полку «Великая Германия», позднее преобразованном в дивизию; теперь его переводили к нам из штаба главного квартирмейстера, где он отвечал, среди всего прочего, за состояние парка грузовых автомобилей. Артиллерист стал пехотинцем. Спокойный, уравновешенный и умный, он был для меня надежным советником. Замечательное образование немецкого офицера Генштаба служило командиру залогом, что его помощники в деле управления частями работают в его духе, даже в обстоятельствах, когда они имеют другое мнение, а командир принимает решение вопреки этому. Они понимали, занимаясь текущими делами и представляя интересы своего командира, когда они могут сами отдать приказ и когда на принятие их личного решения необходимо просить разрешения.

28 ноября генерал-лейтенант Гроссман отдал приказ, опередив меня, о взятии под свое командование Ржевского плацдарма и переехал в мой прекрасный блиндаж. Я отправился в корпус, чтобы доложить о сложении своих полномочий. Задача в месте прорыва русских западнее Осуги занять участок железнодорожного пути Сычевка – Ржев была поставлена очень общим образом. Я должен был оставаться в подчинении 27-го армейского корпуса, а не 39-го танкового корпуса, генерал артиллерии которого фон Арним был переведен в Африку; его преемником стал генерал артиллерии Мартинек. Выпив чашку кофе, я направился в Поссосое на чистую квартиру старшего в бригаде.

29 ноября в 5 часов подъем, в шесть – отъезд в 18-й гренадерский полк к полковнику Беккеру. Полк прибыл после ночного марша и отдыхал. Через Осугу я отправился осмотреть поле боя 102-й пехотной дивизии, о котором доносил начальник оперативного отдела штаба, а затем в 5-ю танковую дивизию в заснеженное Кротопово. Здесь был ожесточенный бой. Отстреливавшихся русских накрыли артиллерийским огнем. Я встретился с командиром дивизии генерал-майором Метцем и капитаном Поленцом, моим деловым командиром роты из Вены, который возглавил батальон связи 5-й танковой дивизии. На обратном пути в снежном буране мне повстречалась русская беженка со своими детьми. Затем было Курьяново, телефонный разговор с корпусом о моих планах. Потом приказ по дивизии 18-му гренадерскому полку и 3-му батальону 129-го артиллерийского полка, а также переданной мне в подчинение танковой роте.

На следующее утро 30 ноября 1942 г. меня вызвал генерал-майор Метц. Ночью около тысячи русских кавалеристов и двадцать танков совершили рейд на железную дорогу и атаковали Кротопово, которое защищал майор Веше с частями 430-го гренадерского полка. Он сам был ранен, три офицера убиты, погибло много солдат.

18-й гренадерский полк наносил удар к западу от железной дороги на юг. Я стоял в неглубоком окопе, прорытом на вершине невысокого холма, и наблюдал за боевыми действиями 18-го гренадерского полка и 5-й танковой дивизии. Ко мне подошел полковник Беккер, он был в ярости. Командование 5-й танковой дивизии, не поставив нас в известность, отвело танковую роту. Полковник заявил: «Мой полк не может без танковой поддержки атаковать русские танки». Да, это было недружественное решение офицера штаба направить танковую роту, входившую в состав 5-й танковой дивизии, обратно в полк. Последствием этого было серьезное выяснение отношений с Метцем, но в итоге так ничего и не изменилось. 18-й гренадерский полк вынужден был сражаться в тылу всего лишь с несколькими танками, в то время как русские сосредоточили все свои силы против 5-й танковой дивизии, чтобы осуществить прорыв именно в этом месте. 18-й гренадерский полк достиг поставленной цели – участок железной дороги Сычевка – Ржев был отбит у противника.

С полосы атаки 18-го гренадерского полка было видно, как 5-я танковая дивизия вела бой: она то отходила, то снова шла в наступление. Используя орудия 3-го батальона 129-го артиллерийского полка, командир которого майор Мюллер стоял рядом со мной, мы вступали в бой там, где русские собирались атаковать. Над нами с грохотом проносились немецкие и русские самолеты-бомбардировщики. Я отдал приказ 18-му гренадерскому полку продвинуться на восток в направлении леса, где прорвалась русская кавалерия. Кроме нескольких разграбленных и покинутых немцами жилищ, ничего обнаружено не было.

1 декабря 18-й гренадерский полк подбил два танка. Полк прочесал лес к востоку от железной дороги, не входя в соприкосновение с противником. Одна танковая рота 2-й танковой дивизии, которую выделил 39-й танковый корпус, намеревалась заехать в лес. В доме в деревне Федяково я установил телефонную связь с командиром 39-го танкового корпуса.

Моя боевая группа теперь подчинялась этому корпусу. Прорвавшиеся в составе трех кавалерийских дивизий русские входили во 2-й гвардейский кавалерийский корпус. Пленный офицер штаба одной из этих дивизий давал показания об этой бессмысленной атаке, которая привела к большим потерям, а жалкие остатки этих соединений прорвались на восток. Маневренность кавалерии приводила к тому, что наша пехота за ней не поспевала.

2 декабря предпринятая вторично попытка обнаружить их была также безуспешна, несмотря на то что танковая рота заехала в лес по просеке. Я дал отбой. Мы обнаружили разграбленные немецкие автомобили, несколько жалких кляч, аппараты. Но самих солдат не было. Мы долго возвращались, пробираясь сквозь метель. На следующий день, выспавшись, я отправился к майору Веше, сначала на санях, затем пешком. На солнце в открытом поле снег хрустел под ногами. Стоя перед блиндажом, Веше указал мне на возвышавшиеся повсюду заснеженные груды трупов русских и павших лошадей. В вечерних сумерках мимо него на восток пронеслись галопом русские эскадроны. Офицеры полкового штаба и солдаты 2-го батальона 430-го полка стреляли из карабинов и пулеметов стоя, с руки по полчищам апокалиптических всадников, которые накатывались беспрерывно один за другим. Полк вел оборонительные бои против двух танковых бригад и понес большие потери. Мне пришлось оставить недавно сформированный полк в составе 5-й танковой дивизии. Веше был представлен к Рыцарскому кресту. Он на всех направлениях удержал свои позиции.

Во второй половине дня я вернулся в штаб дивизии, где меня ожидал приказ «сегодня же» выехать в 23-й армейский корпус в Оленино. Я доложил об отбытии генералу Вайсу из 27-го армейского корпуса. Я сожалел о том, что для выполнения предстоящей задачи мне не были приданы какие-либо подразделения. Мне было сказано: «Достаточно будет вашего приезда, чтобы успокоить людей». Это была самая большая похвала, какую я только мог ожидать.

Кроме Мазиуса и шофера со мной был только мой вестовой ефрейтор Курц. Поездка по пустынной местности с Восточного фронта 9-й армии до ее западного фронта продолжалась 20 часов вплоть до 5 часов утра.

В Мяснице, после короткого сна, мы доложили о своем прибытии баварцу генералу Хильперту и его начальнику штаба полковнику Распу; оба были моими сослуживцами в 7-й Баварской дивизии. Прорыв русских, совершенный южнее расположения дивизии «Великая Германия», угрожал коммуникациям снабжения 23-го армейского корпуса. Я выехал в расположение «Великой Германии», где решали, что предпринять. На невысокой возвышенности я встретил генерал-лейтенанта Хёрнляйна вместе с его начальником оперативного отдела штаба майором фон Хобе. Мы долго спорили. Я встретился с полковником Хухом, чей полк был атакован русскими. Казалось, он не представлял себе сложившейся ситуации. Затем подошел капитан Петри, который со своим мотоциклетным батальоном 2-й танковой дивизии переходил в мое подчинение. Среди руин Кострицы, стоявших здесь с лета, мы нашли землянку для штаба дивизии с двухъярусными нарами. Я спал внизу под первым офицером. Был слышен постоянный, не прекращавшийся ни на минуту минометный огонь русских на расстоянии, самое большее, 2 км.

Генерал Гарпе, командир 41-го танкового корпуса, примыкавшего с юга к 23-му армейскому корпусу, сообщил по телефону, что, по слухам, в нашем тылу появилась русская кавалерия. Я рассказал ему о нашем опыте противодействия этим разрозненным толпам. Остатки их частей в эти дни просачивались через лес на нашем левом фланге на восток, не принося нам никакого вреда.

5 декабря в белом маскировочном халате я отправился в Хутулиху, через которую проходила передовая линия. Там я намеревался лично – независимо от всех непроверенных слухов – уяснить для себя наше положение.

Я наблюдал за противником, который не предпринимал активных действий и только вел постоянный минометный огонь. Я поехал к генералу Хильперту, обрисовал ему положение наших войск и предложил ему предпринять контратаку. Полковник Беккер со своим замечательным 18-м гренадерским полком снова перешел в мое подчинение. Я выдвинул предложение перебросить полк с железной дороги на машинах, чтобы не заставлять его идти в пешем порядке, и тем самым обеспечить внезапность атаки. Командующий генерал-полковник Модель согласился с моим предложением. В Кострицах под вечер я отдал устный приказ о наступлении. Выходя из моей землянки, капитан Леммер, командир подчинявшейся мне батареи штурмовых орудий «Великой Германии», был тяжело ранен при минометном обстреле. Спустя несколько дней он умер. Такие удары судьбы, потеря способнейшего молодого офицера, всегда переживались мной очень тяжело. Но они не должны были перечеркнуть однажды принятые планы.

В воскресенье 6 декабря 1942 г. прибыл 2-й батальон 18-го гренадерского полка и в 6 часов занял исходные позиции. 2-й мотоциклетный батальон, который продвигался вперед через лес на левом фланге, совершая обхватывающий маневр, еще не вышел в заданное место. Он задержался из-за глубокого снежного покрова. Все же он вышел наконец во фланг противника. С 10:45 до 11:15 четыре батальона перешли в лобовую атаку при поддержке нескольких танков и штурмовых орудий, выделенных «Великой Германией». Их встретил ожесточенный автоматный и пулеметный огонь, работали минометы. Полковник Беккер, Хух и я наблюдали из блиндажа за действиями частей. Нас, вероятно, обнаружили и обрушили на блиндаж минометный огонь. Батальоны под ярким солнцем через снежные заносы продвигались вперед. Внезапность атаки сыграла свою роль. Мы продвинулись на 4 км, русская 3-я моторизованная стрелковая бригада была разгромлена. Удалось захватить 11 танков, 5 разведывательных бронеавтомобилей, 14 противотанковых пушек, 4 орудия и 46 пленных. Это был большой успех.

Угроза путям снабжения из-за минометного обстрела была ликвидирована. Собственные потери были минимальные. К прискорбию, скончался от тяжелого ранения командир 2-го батальона 18-го полка обер-лейтенант Бёмер.

Я остался лежать на койке с прострелом, а начальника оперативного отдела штаба отправил на фронт. Доктор Райнбахер делал мне массаж, так что иногда я мог в течение нескольких часов двигаться. Вместе с ним я отправился на место боя. Повсюду лежали еще непогребенные убитые, стояли подбитые танки и брошенные орудия. Я объехал и обошел батальоны: 2-й мотоциклетный, 2-й 18-го полка и 1-й 252-го. Потом отправился на правый фланг. У русских не было заметно никакого движения. Можно было лежать в маскхалате на снегу, не боясь холода. На крайнем участке правого фланга на передовой находилась сводная рота. Настроение, несмотря на необычность задания, было приподнятое. Батареи были в полном порядке.

На мой 48-й день рождения пришли меня поздравить Хильперт и Хёрнляйн, несколько военнослужащих моей дивизии из Ржева. Во время ужина в украшенном блиндаже я смог поговорить по телефону с женой в Вене.

На базе 18-го гренадерского полка и 2-го мотоциклетного батальона была сформирована 14-я моторизованная дивизия. Под моим командованием уже не осталось ни одной знакомой мне части.

Установилась великолепная холодная зимняя погода. Во время посещения на левом фланге 2-го батальона 473-го полка я попал под минометный огонь. Рядом со мной были тяжело ранены двое солдат, один убит. Стремительная русская атака небольшими силами была легко отражена. Я вручил Железные кресты тем, кто принимал участие в этом деле.

14 декабря 1942 г. меня посетил генерал Хильперт, сообщивший об увольнении из армии по приказу Гитлера генерала, командовавшего 48-м танковым корпусом, поскольку он не оправдал возлагавшихся на него больших надежд[123]. Мы были глубоко потрясены, что моего старого знакомого и опытного солдата использовали в качестве козла отпущения за собственные ошибки. Хильперт добавил, что отказ подписать приказ со стороны начальника Генштаба сухопутных войск Цетцлера и его адъютанта Шмундта ничего не изменил.

Начальник материально-технической части штаба работал в строении из клееной фанеры, которое было практичным изобретением наших товарищей по оружию, знакомых с опытом русской зимы. Приехавшие к нам посетители из Ржева рассказали о трагическом происшествии. Как-то немецкие солдаты услышали крики детей. Они нашли в подвале дома трех женщин, которые убили ребенка и собирались его съесть. Сбежались окрестные жители и нашли там одежду пропавших ранее детей. Женщины сознались в убийстве нескольких детей. Русские потребовали для них смертной казни, которая и была совершена через повешение.

Для усиления прибыли поредевшие подразделения одного батальона, у них не было своей полевой кухни, и они питались в других дивизиях уже много недель, и с тех пор к ним не приходила полевая почта. Высказав свою благодарность, я передал батальон 86-й пехотной дивизии, моим соседям на левом фланге, занимавшим большой лесной район, который не имел непосредственного соединения с другими частями. Мы попытались разведать там обстановку.

При 18-градусном морозе и чудесной зимней погоде прибыли командующий корпусом генерал-майор Раей, начальники оперативных отделов штаба 110-й пехотной дивизии, из дивизии «Великая Германия», 86-й пехотной дивизии и 12-й танковой дивизии. Должно было быть намечено время наступления, имевшего целью окончательно спрямить линию фронта с русскими в том месте, где они продвинулись вперед. Мне намеревались придать 12-ю танковую дивизию, принимая во внимание мои успешные действия 6 декабря и знание местности. С этим решением я согласен не был.

Я мог принять участие в боевых действиях, командуя только наскоро собранными батальонами различных дивизий, в то время как окончательно сформированная 12-я танковая дивизия должна была атаковать. Вести наступление было делом командира дивизии. Иначе говоря, генерал-лейтенанту армии Веселю подчинялись все подразделения на этом участке фронта.

В воскресенье 20 декабря я нанес прощальный визит Хильперту и Хуху. Прибыл генерал-майор Кребс, начальник штаба 9-й армии, и передал мне похвальный отзыв командующего 9-й армией генерал-полковника Моделя. Он спросил меня, что нужно сделать для этого. Рецепта на это не было.

Мы наблюдали за наступлением 12-й танковой дивизии 21 декабря. Оно развивалось планомерно только вначале, затем столкнулось с контратакой русских и замерло, не достигнув своих целей. На следующий день появился сам недовольный Модель. Хильперт предложил поставить меня во главе боевой группы, но Модель решил, что после этих гастролей мне пора возвращаться в мою дивизию.

Из блиндажа в Кострицах я переехал на удобную квартиру в Подсосонье. Генерал Вайс потребовал от меня, так долго занимавшегося делами тыла, снова быть в Ржеве. Речь уже больше не шла об объединении сил с 6-й дивизией, что Модель однажды намеревался сделать. Было бы неверно лишать дивизию командира. В нем нуждались, потому что через него можно было повлиять на боевой потенциал дивизии. В результате объединения всех родов войск в дивизии, до тыловых служб включительно, теперь ее можно было использовать как самостоятельное тактическое подразделение.

Рождественские праздники предоставили возможность собраться вместе всем офицерам штаба дивизии. Мазиус использовал свои прежние связи, чтобы улучшить до того хромавшую моторизацию штаба.

24 декабря 1942 г. перед моей квартирой стоял шестиколесный «Хорьх», однотонная машина взвода, один «Фольксваген», двухместный «Опель-Адмирал», на котором до сих пор разъезжал генерал-квартирмейстер. Для ближних поездок в коллекцию средств передвижения входили сани с двумя тощими лошаденками. На «Хорьхе» я поехал в первый праздничный день в Ржев, чтобы пожелать счастливых праздников генерал-лейтенанту Гроссману и моим командирам.

Затем я, по желанию своих командиров, наконец-то познакомился с тыловыми службами. Из-за боевых действий у меня не было раньше на это времени. Всего было шестнадцать различных подразделений: ветеринарная рота, которая лечила раненых и больных лошадей; рота забойщиков скота, забивавшая худую скотину до того, как она нагуляет достаточно мяса и жира; рота пекарей, выпекавших свежий хлеб; авторемонтная рота; полевой госпиталь; санитарная рота; конные и моторизованные колонны; продовольственное управление; полевая почта и пункт боепитания. Командиры и начальники, соответственно складу их характера, были и дисциплинированные, и требующие внушения.

Поездки в тыловой район я использовал для того, чтобы посетить штаб 9-й армии и попытаться уговорить перейти в дивизию военного судью, врача, обер-квартирмейстера, начальника связи армии, полковника Кляйншрота и адъютанта майора Альборна.

В 39-м танковом корпусе мне встретился подполковник Штах, командир батальона связи корпуса, знакомый по Безансону. Из корпуса я позвонил в мой старый 38-й батальон связи 5-й танковой дивизии, которым командовал теперь капитан Штойер.

В Андреевском я встретил командира 78-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Фёлькерса, который рассказал, что его дивизия была преобразована в «штурмовую дивизию». В месте вклинения противника под Осугой ему был подчинен расположенный южнее 5-й танковой дивизии разведбатальон 129-й пехотной дивизии. Во время контратаки на открытой местности его командир майор Вольфарт был тяжело ранен. Он потерял ногу, оба командира рот были убиты.

Обстановка позволяла встретить Новый год вместе со штабом в Подсосонье. 1 января 1943 г. перед нами выступала скрипачка Эрна Хабни в сопровождении капеллы музыкантов. Она давала концерты целую неделю в одном подвальном помещении в Ржеве. До передовой было всего лишь полчаса ходьбы пешком. Дирижер Хапке добился прекрасного звучания оркестра в малом составе. Возможно, для людей, которые не могли уехать в отпуск, это было небольшим, но радостным событием.

15 января 1943 г. получил и я, спустя 11 месяцев, короткий отпуск. Я просил о нем еще раньше, собираясь побывать на золотой свадьбе моих родителей 2 января 1943 г., но не получил разрешения в штабе группы армий «Центр». Я смог бы навестить семью и увидеться с моим младшим братом перед его смертью.

30 января 1943 г. выступал по радио Геринг. Это было потрясающее прощание с храбрыми защитниками Сталинграда. 2 февраля, после нескольких дней отпуска, мне в Вену пришла срочная телеграмма: «Командующий 9-й армией приказывает немедленно прервать отпуск и прибыть в расположение дивизии. Штаб 27-го армейского корпуса». У меня не получилось успокоить домашних. 8 февраля Модель сообщил мне о своем намерении отвести продвинувшиеся основные части 9-й армии от Волги в район, примыкающий к шоссе Вязьма – Ярцево. Вечером собралась веселая компания – пришли офицеры штаба 9-й армии и десять испанских офицеров во главе с генералом Кастехоном. Вначале, когда звучали торжественные речи, требовался переводчик, потом, в частных беседах немного говорили по-французски. Пели немецкие и испанские песни. Модель, казалось, был очень весел, испанский генерал был серьезен и молчалив.

11 февраля гости посетили мою 129-ю дивизию. Они хотели увидеть Волгу и Ржев, но не с передовой. Еще в Вене ходили слухи, что русские давно отбили город. На ледяном ветру в 20-градусный мороз южные гости страшно замерзли. С пожарной каланчи они наблюдали за впечатляющим представлением. Им было наглядно продемонстрировано, что такое сосредоточенный огонь: с каждой из 62 батарей был произведен один выстрел по одной вражеской цели. Следующую цель было предоставлено выбрать испанскому генералу. Как и при первом залпе, все 62 батареи через полторы минуты доложили о своей готовности на открытие огня. После проведенной корректировки подлетного времени все снаряды кучно и одновременно накрыли цель. Зрители были восхищены точностью попаданий. В бетонированном подвале в Ржеве для них специально был организован концерт военного оркестра. В завершение посещения был короткий завтрак с командирами дивизии.

Затем снова были льстивые речи и подношение испанцам казацких сабель из зимних трофеев.

18 февраля Модель приехал в Ржев и долго обсуждал со мной вопросы эвакуации. Волга была скована толстым слоем льда, но он не надеялся, что лед выдержит тяжесть штурмовых орудий, которые я намеревался поставить в арьергарде в качестве мобильного средства противотанковой обороны. Штурмовые орудия должны были быть заранее отведены за Волгу, чтобы не подвергать их риску. В этом случае Модели не устроил бы планировавшийся подрыв несущих балок моста, как прежде уже один раз это проделали русские. Он потребовал взорвать каменную опору моста. Такие неожиданные приказы были вполне в духе Модели, и относиться к ним требовалось серьезно. В саперном батальоне капитана Раутенберга не имелось никаких расчетных таблиц дли подрыва такого мощного каменного строении. Была предпринята попытка самим решить этот вопрос. Мы использовали имевшиеся у нас заряды и разбросанные повсюду неразорвавшиеся русские и немецкие снаряды 30-сантиметрового калибра[124]. Весь этот взрывчатый материал, весом порядка 3 тонн, разместили на льду у подножия опоры. Проводившиеся работы в четырех гренадерских полках интересовали Модели в меньшей степени. Он понимал, что в успехе этой операции больше всех должен был быть заинтересован сам командир дивизии.

То шел снег, то начинало таять. Сложились неподходящие условия для предстоявшего отхода подразделений на расстояние до 150 км. Было непонятно, следовало ли воспользоваться колесным транспортом или предпочесть сани. Было решено воспользоваться обоими видами транспорта. Нам особенно помогли финские сани, легкие и в форме лодки, которые одинаково надежно перевозили и раненых, и пулеметы или столь любимые нами аппараты связи.

2 марта половина личного состава пехоты была отведена за Волгу. Оправдало себя решение оставить отдельные артиллерийские части для огневого прикрытия, в то время как наши соседи отвели тяжелые батареи, чтобы не потерять их. Этого мы тоже не хотели, однако не были так боязливы и могли положиться на наших бравых канониров и выносливых лошадей.

Противник начал проявлять активность. Трижды за последние дни русские штурмовые части атаковали арьергард. Два раза они были отбиты в контратаке. Было убито 60 русских, шесть из них полегли уже в немецких окопах. В 129-й дивизии был 1 убитый и 4 раненых. От соседей справа поступили тревожные сообщения: прорвавшийся враг угрожает перерезать основной путь марша-отхода. Они попросили об артиллерийской поддержке, так как половина их батарей уже была отведена. 129-й артиллерийский полк на фланге действовал эффективно. Составленный ранее «план передвижения» был оставлен без изменений.

В предрассветных сумерках 2 марта 1943 г. начался отход арьергарда. В 20:30 основная часть дивизии переправилась за Волгу. Подрыв моста был намечен на 21:50. Он прошел удачно. В черной водной пучине исчезло без остатка все большое строение. Я наблюдал за последствиями взрыва и оставил первым из последних берег судьбоносной для немцев реки.

Три пехотные роты, призванные обеспечить беспрепятственный подрыв моста, отошли без потерь по льду. Противник не продвинулся ни на одном из направлений. Саперный батальон подорвал последний городской бункер и пожарную каланчу, которая выполнила для нас свое предназначение и не должна была послужить врагу в качестве наблюдательной точки.

Две последние оставшиеся церкви взрывать не стали. В одной из них оставались под замком семьдесят стариков и детей, им была оставлена солома для постели и пропитание. Все лица, способные передвигаться, были несколько дней ранее эвакуированы. Они не должны были видеть основные маршруты отхода войск. Газета «Правда» 7 апреля 1943 г. сообщала: «Перед отступлением Покровская церковь была заминирована, 200 гражданских лиц были загнаны внутрь. Это было сделано для того, чтобы не сохранилась память о времени немецкого господства. После того как люди были загнаны в церковь, двери ее были заперты. Немцы, однако, не успели взорвать церковь, потому что солдаты победоносной Красной армии в результате стремительного наступления предотвратили готовое совершиться злодеяние».

Это сообщение не соответствовало действительности, как и заявление ТАСС от 3 марта 1943 г.

Я доложил по телефону командующему генералу об эвакуации Ржевского плацдарма и подрыве моста через Волгу. Немецкие разведывательные самолеты подтвердили на следующий день правильность донесения. Отход продолжался в течение двенадцати беспокойных и тревожных дней и ночей. План Моделя был сложен. Оборонительные рубежи для дивизий менялись. Прохождение подразделений через вражеские территории, использование произвольно выбранных маршрутов отхода, постоянно менявшиеся задачи в связи с активными наступательными действиями сильного противника – все это приводило к многочисленным трениям. Когда ночью совершался отход с очередного оборонительного рубежа, я до рассвета стоял вместе с командирами полков и наблюдал за прохождением маршевых колонн до тех пор, пока последний командир не докладывал о том, что его последняя рота или батарея прошли. Затем приходил черед саперным батальонам, минировавшим местность.

Войска вновь обретали во время передвижения уверенность в себе, которая легко терялась в однообразии окопной жизни. Противник появлялся на лыжах и в аэросанях, стремился догнать и нанести нам поражение. 129-й дивизии трижды приходилось в течение от одного до трех дней вести ожесточенные бои на оборонительном рубеже. Артиллерийский полк каждый раз оказывал огневую поддержку. Его проволочная и радиосвязь помогали ему на марше обеспечить сосредоточенный огонь всех двенадцати батарей.

Новое средство разведки – боевая радиоразведка – привело к потрясающим результатам. Русские получили по ленд-лизу от американцев большое количество аппаратов радиосвязи и воспользовались ими, как всегда, безалаберно. Их открыто посылаемые по радиосвязи сообщения и приказы и радиопереговоры сразу же попадали в распоряжение их противника, то есть нас. Это давало возможность для получения уникальной информации не только о сложившейся обстановке для ведения точного огня, но и о намерениях и планах русских, которые могли быть перечеркнуты благодаря своевременно принятым контрмерам.

Два приемника были настроены на известные русские частоты. Их обслуживали радисты батальона связи. Рядом с ними работали русские хиви в качестве устных переводчиков. Обер-лейтенант Берниус, офицер информационно-разведывательной службы штаба, переводил мне русскую речь на немецкий. Они позволяли наметить ориентир на местности для ведения массированного огня батарей артиллерийского полка, командир которого полковник Вюстенхаген стоял рядом со мной у стереотрубы. Часто мы узнавали о планах наступления и направлении движения войск.

К сожалению, наш командующий, командир 27-го армейского корпуса генерал Вайс, оставил нас, чтобы принять на себя командование 2-й армией. Его заместитель был нерешителен в руководстве. При Вайсе, после семи месяцев успешной совместной работы, каждый знал свои обязанности. На его слово можно было безусловно положиться.

12 марта 1943 г. мы заняли новые позиции, которые Модель приказал основательно оборудовать, хотя предстояло еще много работы. Однако войска были довольны тем, что наконец-то примутся за конкретное дело. Посты охранения, выставленные в предполье, давали возможность отдохнуть пару дней. В селе Рядки я построил все имевшиеся в распоряжении подразделения дивизии и в торжественной обстановке вручил Железные кресты. Затем музыканты дивизии сыграли парадный марш, и бойцы прошли мимо меня строем.

Здесь у нас сменилось армейское руководство. Из подчинения 9-й армии мы переходили под командование генерал-полковника Хейнрици, возглавлявшего 4-ю армию. Дивизия привыкла к энергичному поведению Моделя. Те, кого он одарил своим доверием, могли без всякого напоминания самостоятельно исполнить свой тяжелый долг. Теперь нам, прошедшим через бои ветеранам, приходилось сталкиваться с недоверием. Притом что в дивизии были старательные бойцы, которые отрывали надежные окопы и траншеи и профессионально обращались с оружием. Все началось с конфликта с армейским командованием.

В дивизии было три полка с двумя батальонами в каждом. В 4-й армии дивизии имели по два полка с тремя батальонами в каждом. Можно было командовать и воевать с тем и другим составом. Я приложил все силы для того, чтобы избежать конфликта с командованием и тем самым не дать возникнуть недоразумениям, которые могли привести к снижению боеспособности и переменам. Мой третий дважды понесший значительные потери 430-й полк был укреплен и доведен до нужной численности. Я предложил сохранить три полковых штаба вместо двух в условиях постоянно менявшихся боевых задач. Ничего не помогло. Надо было исполнять письменный приказ по армии о переформировании части. Штаб 439-го полка был расформирован, командир полка полковник Циквольф должен был явиться в распоряжение отдела кадров. Командиром 427-го полка стал Веше, 428-го – Маттиус. Из подразделений полка и оставшихся частей разведбатальона был сформирован 7-й пехотный батальон во главе с заслуженным капитаном Гроссом, до того бывшим командиром 2-го батальона 427-го полка.

Под командованием австрийца генерала Мартинека, командующего 39-м танковым корпусом, выдающегося военного практика и гениального артиллериста, в дивизии наступил порядок, и в новом составе она вскоре получила известность. Появились возможности для дальнейшего совершенствования подготовки ее личного состава, сражавшегося непрерывно вот уже два года.

Большая часть солдат давно заслужила свой отпуск. В дивизии имелся также дом отдыха, образцово организованный продовольственным управлением во главе с замечательным обер-штабс-интендантом доктором Залендером. В покинутой деревне в чистых деревянных избах отдыхало одновременно 50 солдат в течение 10 дней. В каждой избе на полевых кроватях со сменой белья отдыхало от 6 до 8 солдат. На столах, накрытых белыми скатертями, стояли букеты цветов и фарфоровая посуда. Для освещения служили керосиновые лампы; были тазы для умывания и полотенца для рук. В столовой было радио. Предоставлялось «диетическое питание», в «ресторане» с небольшими столиками подавали кофе и пиво, различную маркитантскую снедь. В одной избе была прачечная и починка одежды. Средняя прибавка в весе за 10 дней отдыха составляла 4 фунта; некоторые поправлялись на 10 фунтов.

Организация «Сила через радость» курировала в войсках различные мероприятия. Их организацией занимался, выказав в этом большое понимание, обер-лейтенант Берниус, офицер информационно-разведывательной службы. Мы построили кинотеатр на 120 мест в песчаной яме, отлично замаскированный, за 3 км от линии фронта. Каждый боец мог посетить один из двух ежедневных сеансов. Ближе к фронту, защищенная от попадания снарядов, находилась сцена для выступлений. Во время больших представлений играли военные музыканты.

В корпусе мы наблюдали за подвижной игрой, которая прижилась в доме отдыха и в дивизионном штабе. Даже я играл ежедневно по полчаса. На верхнем конце четырехметрового столба крепилась веревка, к которой был привязан небольшой кожаный мяч. Два человека становились напротив друг друга и били по очереди, мяч закручивался вокруг столба. Тот, кто закрутит его на самом высоком положении, выигрывал.

Вручение Немецкого креста в золоте 7 февраля 1943 г. предшествовало повышению в звании. 1 февраля 1943 г. я стал генерал-лейтенантом после того, как пробыл всего полгода генерал-майором.

Генерал артиллерии Мартинек появлялся на фронте каждый день. В течение всего дня он посещал вместе со мной каждую огневую позицию артиллерийского полка, заглядывал в жерло каждого орудия, проверял все расчетные данные и готовность к ведению заградительного огня. На внешнем склоне холма мы стояли на наблюдательном пункте, имея на руках панорамный чертеж всех находившихся перед нами целей. Первыми открывали огонь находившиеся на рубеже обороны тяжелые батареи, которые создавали перед батареями легких орудий зону сплошного огня. Затем в дело вступали орудия пехоты, наконец – станковые и ручные пулеметы. Снаряды с ревом проносились над нашими головами. Мне было продемонстрировано, как можно повысить эффективность военной техники.

Майор Веше получил Рыцарский крест, который я вручил ему перед строем солдат. Музыканты дивизии стояли на правом фланге, затем части прошли перед Веше парадным маршем. Полковник Вюстенхаген уже успел получить Рыцарский крест в мое отсутствие. За нашими передовыми позициями 36-я моторизованная дивизия обустроила свои позиции вблизи командного пункта дивизии. При проведении земляных работ она укрепила рыхлую почву фашинами. Когда генерал-полковник Хейнрици увидел эти фашины, он велел их убрать, потому что при попадании снаряда в окоп они превращались в крошево. Он отдал распоряжение обеспечить возможность разворота всех орудий на 360 градусов, чтобы они могли противостоять внезапно прорвавшимся танкам противника. Хейнрици остался доволен действиями батареи, которая продемонстрировала это нововведение на практике. Наши отношения постепенно налаживались. Была отражена не одна атака русских. При этом наши потери были небольшими. Для укрепления обороны Мартинек потребовал запрудить проходивший параллельно передовой линии обороны (в 2 км позади нее) ручей. Саперный батальон вдохновенно взялся за выполнение нового задания. Скоро образовались два искусственных пруда. Затем разразилась гроза с внезапным ливнем, и все построенное было смыто. На просьбу повторить попытку был получен отказ.

Управление кадров направило нам майора кавалерии на должность батальонного командира. Странным было то, что аттестация на него, прежде служившего на островах в Ла-Манше, пришла гораздо позже его прибытия. Я поставил его командовать батальоном, на что он оказался неспособен. Затем я узнал из пришедших на него документов, что он страдал алкогольной зависимостью. Две недели спустя я побывал в штабе: более 600 гренадеров батальона сочли его плохим командиром.

Почти одновременно прибыл подполковник-артиллерист на место командира полка. Я поинтересовался, чем он занимался ранее. Его наградили иностранным орденом за работу в управлении кадров. На прощание ему сказали, что командовать артиллерийским полком может каждый. Это было не так. В 1918 г. он, лейтенант, командовал батареей, а теперь посещал курсы в Йютербоге. То, что его опыт и знания недостаточны, он понял довольно скоро, и его уход никто не заметил.

В условиях приостановки боевых действий появилась возможность отводить батальоны в порядке очередности в резерв и заниматься их подготовкой уже после того, как военнослужащие окончили курсы младших офицеров и командиров взводов. Внимание уделялось не только отдыху и пополнению, но и военным тренировкам, стрельбе из всех видов оружия. Командиры, часто приезжавшие с проверкой, были довольны. Визит фон Клюге, командующего группы армий «Центр», который с похвалой отозвался о дивизии, также прошел замечательно. Мартинек в одно из воскресений пригласил меня отобедать. Мы играли в футбол на берегу Днепра, плавали на десантном катере по реке, не раз плавали и сами.

В группе армий «Юг» погиб мой старый командир роты генерал-лейтенант Лёвенек, ныне командир 39-й пехотной дивизии. С ним не всегда было легко общаться, но он обладал невероятной трудоспособностью, которая отличала его еще перед войной, когда он возглавил «танковых радистов» в 16-м танковом корпусе. Лёвенек служил примером гудериановской тактики и предъявляемых к нам требований. Гудериан, теперь главный инспектор бронетанковых войск, был полностью реабилитирован.

Затем нам стало известно о большом наступлении «Цитадель», которое должно было начаться южнее Курска. Нам было необходимо занять рубежи обороны слева и справа от нас, заместив своими частями отбывшие дивизии. У нас уже был батальон хиви в количестве 1100 человек. Нам были переданы еще два батальона, в которых было около 1000 русских женщин. В дивизии уже было до тысячи русских хиви – шоферов и поваров, а также прачек, которыми работали женщины. Все они освободили от тыловых работ наших бойцов. В середине июля 1943 г. я получил 75 медалей «За службу и храбрость» с зеленой лентой для хиви, некогда награда предназначалась для мусульман на Ближнем Востоке. Добровольцы были построены в широкое каре, напротив музыкантов стояла тысяча русских женщин в белых кофтах. В своей мешковатой рабочей одежде они мало чем отличались от мужчин. Рядом со мной стоял офицер-переводчик Андреас. Я пожимал награжденным руку, Мёллер надевал награды. Среди отличившихся было много сибиряков, самых работящих и надежных из хиви. Из-за их внешнего вида мы называли их китайцами.

Подполковник Мазиус был переведен в 383-ю пехотную дивизию. Мне нужен был для его замены начальник оперативного отдела штаба. Мазиус был мне прекрасным помощником в течение 8 месяцев.

В конце июля 129-я пехотная дивизия погрузилась в железнодорожные вагоны и направилась в сторону Брянска. В Смоленске я посетил генерал-лейтенанта Кребса, который сообщил мне, что дивизия будет находиться в резерве группы армий «Центр» под Брянском. Я поехал туда на машине с его помощником обер-лейтенантом фон Драйзингом и зарезервировал комнату в солдатском клубе. Оттуда я позвонил моему другу Августу Винтеру, начальнику штаба 9-й армии, чтобы знать обстановку. Ответ был: «Сразу же отправляйтесь в Карачев! Дивизия выгрузится там и поступит в распоряжение генерала Фриснера, командующего 23-м армейским корпусом». Постель осталась нетронутой. К полуночи я был в Карачеве. По телефону я связался с 293-й пехотной дивизией, и мне сообщили, что обстановка на их левом фланге остается неопределенной. Проводная связь через Карачев – Хвастовичи с 53-м армейским корпусом была перерезана противником. На расстоянии 100 км на дальней обходной дороге через Брянск связи не было. Между обоими корпусами зияла брешь, которую необходимо было ликвидировать.

Ранним утром я доложил генералу Фриснеру об установлении связи, об отсутствии информации о противнике, о порядке движения 129-й дивизии по железной дороге и намерении наступать, как только будет создана маневренная противотанковая оборона. Он согласился со мной, когда я сказал, что желательно получить от дивизии «Великая Германия» разведывательные бронеавтомобили, штурмовые орудия и грузовые автомобили для одного батальона. В третий раз соседом 129-й дивизии становилась дивизия «Великая Германия». Ее командующий генерал-лейтенант Хёрнляйн всегда любезно предоставлял нам военную технику, имевшуюся у него в избытке. В его дивизии были также опытные, взламывающие противотанковую оборону части. Нам всего этого не хватало. Успех боевых действий дивизии показывал, на какие достижения способна пехота при правильном боевом порядке. Существовало разительное отличие между дивизией «Великая Германия», дивизиями СС и, в некотором отношении, дивизиями люфтваффе, с одной стороны, отчасти вследствие больших расходов на их содержание, и, с другой стороны, с простыми, непривилегированными пехотными дивизиями.

29 июля 1943 г. прибыли 1-й батальон 427-го полка и одна батарея. Бойцы батальона пересели на грузовики. Я отправился на «Фольксвагене» в Желтоводье, где батальон 292-й пехотной дивизии был развернут фронтом на север. Затем разведывательные бронеавтомобили дивизии «Великая Германия» выехали на ничейную землю. Я пересел к командиру батареи штурмовых орудий, рядом с нами по шоссе двигался 1-й батальон 427-го полка под командованием капитана Гайслера, впереди 1-я рота капитана Кёнига. С обеих сторон шоссе был светлый сосновый лес. После нескольких километров марша мы попали под яростный минометный обстрел. Бронеавтомобили вернулись, и разведчики сообщили о разгромленной немецкой автоколонне дальше на шоссе. Несколько минут спустя погиб под минометным обстрелом мой замечательный разведчик-информатор и обер-лейтенант Шеффер, командир подразделения полевой жандармерии; был тяжело ранен переводчик Андреас. Смеркалось, и не оставалось никаких шансов добраться засветло до цели пути – моста через реку Лютую. С тяжелым сердцем я отдал приказ прекратить продвижение и вернуться в Желтоводье. После того как я увидел превосходящие силы противника и оценил последствия его обстрела, лесную и болотистую местность, по которой нам придется наступать, я вернулся в Карачев и доложил генералу Фриснеру о неудаче моей миссии.

На следующий день гренадерский полк, которому были приданы два артиллерийских батальона и рота тяжелых пехотных орудий, был готов продолжить наступление. Противник отошел на несколько километров. Подразделения остановились на заболоченной и закрытой местности. Вечером я похоронил Берниуса на окраине Желтоводья под гром наших орудий вместо музыки, которую он часто заказывал для его павших товарищей.

31 июля 427-му полку удалось выйти к реке. Штурмовая группа уже была готова переправиться, когда огнеметы русских вынудили ее отойти. После завершения наступления мы обнаружили здесь шестьдесят огнеметов. Разведке, продвинувшейся западнее, удалось установить связь со 2-м батальоном 428-го полка под командованием капитана Кеппеле, который севернее от места атаки противника выгрузился на железнодорожной станции Рессета. Я приказал разведать туда дорогу. Атака с южного направления была приостановлена и после того, как были разведаны возможности для передислокации частей с северного направления, началась вновь. Генерал Фриснер понимал, что все имевшиеся у нас транспортные средства переброшены под Рессету. 2 августа он обещал нам в помощь бомбардировочную эскадрилью, танковый взвод и батальон штурмовых орудий.

1 августа я проверил отремонтированные саперным батальоном дороги и мосты, ведущие через болотистые торфяники, которые обошли при наступлении части противника. Я доехал на дрезине от села Нехочи до станции Рессета, что было гораздо быстрее, чем добираться по шпалам на «Фольксвагене». С полковником Маттисом, который командовал наступавшими севернее частями, я осмотрел исходные позиции и местность, по которой предстояло наступать. Затем капитан Кеппеле, третий день находившийся в обороне, доложил о сложившейся обстановке.

На станции Рессета я отдал устный приказ командирам полков и батальонов о наступлении на следующий день. Начальник оперативного отдела штаба подготовил приказ в письменном виде. Пешеходная тропа была разъезжена, но по ней могли передвигаться подводы и вездеходы. Я отвечал также за две батареи штурмовых орудий, для которых батальонный командир не выделил необходимый ему самому транспорт. Батальону связи наконец-то удалось проложить вдоль пешеходной тропы линию телефонной связи от командного пункта дивизии в Желтоводье до Рессеты. Штурмовые орудия без потерь были доставлены по укрепленному мосту через Лютую на станцию Рессета. Мне пришлось отклонить предложение доставить их кружным путем через Брянск, чтобы не терять времени и не дать противнику укрепить свои позиции. На станцию Рессета был направлен дивизионный врач, чтобы непосредственно оказывать помощь раненым и организовать их эвакуацию по железной дороге Рессета – Брянск. В 2 часа 2 августа 1943 г. я выехал с первым офицером из Желтоводья в Рессету. Вместе со мной были офицер связи генерал-полковника Моделя с бронированной радиостанцией и офицер связи от авиации. Снова была поездка на дрезине из села Нехочи в Рессету. Оба бронеавтомобиля разведки вынуждены были, постоянно подпрыгивая, передвигаться по шпалам. Бронепоезд стоял восточнее станции.

Командный пункт располагался в щелевом убежище. Множество телефонных аппаратов поддерживали связь с наступавшими частями на севере и юге, начальником материально-технической части штаба в Карачеве и корпусом. Я оставил при себе начальника оперативного отдела.

За артиллерийской подготовкой я наблюдал вместе с полковником Вюстенхагеном и офицером связи от авиации. Он вел переговоры по телефону с экипажами Ю-87 «Штука», которых насчитывалось до пятидесяти машин, и двадцатью штурмовиками. В 5:15 часов началась артподготовка. Были задействованы артиллерия, танки и авиация. К сожалению, упругая и влажная болотная почва резко снижала разрушительное воздействие бомб и снарядов. Я приехал к полковнику Маттису, чтобы непосредственно наблюдать за наступлением пехоты. Оглушали минометные залпы; артиллерийский и пулеметный огонь русских был менее губителен. Штурмовые орудия заехали на минное поле и были вынуждены повернуть назад. Жестокий минометный обстрел приводил к большим потерям. Погиб майор Баумгартнер, командир 1-го батальона 430-го полка, который находился на направлении главного удара. Его сосед капитан Кеппеле был ранен. При встрече со мной он сказал, что скоро вернется. Его адъютант, лейтенант Вольф, пал рядом с ним.

Только много месяцев спустя я узнал, что ему перелили по ошибке, когда он был без сознания, кровь другой группы лейтенанта Вольфа, чья солдатская книжка была в кармане его кителя. Он длительное время после этого пролежал в госпитале.

Передовые наблюдатели не могли рассмотреть замаскировавшегося противника, чтобы скорректировать огонь артиллерии. После того как удалось продвинуться на несколько километров, сложилось критическое положение. Я получил приказ задействовать резервный пехотный батальон под командованием капитана Гросса, чтобы остановить противника, намеревавшегося переправиться через реку. Затем я поспешил на станцию Рессета, чтобы отдать устный приказ о наступлении 427-му полку на южном фланге. Я отправился туда на дрезине и «Фольксвагене» в сопровождении офицера связи командующего армией Моделя с его радиостанцией. П,елых два часа он добросовестно работал, передавая по рации мое сообщение Моделю о сложившемся тяжелом положении.

Именно капитан Шнайдер из артиллерийского полка, после прибытия подполковника Веше, смог переправиться через реку Лютая. Теперь по рации его передовые наблюдатели корректировали огонь батальона и полка по обнаруженному противнику.

Одновременно командир 2-го батальона 129-го артиллерийского полка капитан Хольцах, располагавшийся на северном участке наших подразделений на окраине леса, смог обнаружить местоположение противника и начал вести по нему огонь. Гросс воспользовался благоприятной возможностью и возглавил атаку на русские позиции своего пехотного батальона с криками «Ура!» и под пение народных немецких песен. Почти в одно и то же время начали наступление по сходящимся направлениям семь батальонов дивизии. После пяти дней боев наступление завершилось полным успехом. Враг был отброшен севернее и южнее моста, его преследование через лес и болота продолжилось на расстояние до 2 км. Затем дивизия перешла к обороне. В следующую ночь саперы обезвредили заложенные на гати мины русских. Дорога Карачев – Хвастовичи между двумя корпусами была вновь свободной. Ночью 9-я танковая дивизия передислоцировалась на север.

Я поблагодарил командира танкового взвода за его огневую поддержку и отправился на дрезине к подполковнику барону фон Безелагеру, чей кавалерийский полк «Центр» занимал позиции перед моим левым флангом. В отдельных местах дозорные стояли по грудь в воде. Полк был выдвинут первым на направлении возможной атаки противника. 29 июля мне пришлось выполнить печальную обязанность – похоронить рядом со станцией Рессета сорок павших бойцов, среди них майора Баумгартнера. Затем я показал генералу Фрисснеру поле боя. Он прибыл с новым начальником оперативного отдела штаба майором Метцем, который в моих делах пошел мне навстречу, о чем не было и речи при прежнем начальнике оперативного отдела.

Вслед за неудачей нашей операции «Цитадель» русские предприняли наступление с целью ликвидировать дугу на фронте под Орлом. Модель встал во главе 9-й полевой и 2-й танковой армий после ухода из последней генерал-полковника Шмидта. Характерной особенностью командования Моделя было бросать все имевшиеся в распоряжении войска на направление главного удара противника; ему удалось сдержать наступление русских, но Орел пришлось оставить и отойти на заранее подготовленные позиции в 25 км восточнее

Брянска. Для осуществления отхода была сформирована Группа Прауна. В нее входили 8-я танковая дивизия, 293-я пехотная дивизия и 129-я пехотная дивизия; по фронту она занимала 37 км. Первое неблагодарное задание заключалось в том, чтобы организованно оставить Карачев. Отводу частей с левого фланга через лес и болотистую местность противник, большей частью, не мешал. Мы провели четыре мирные недели в чудесном густом лесу на бетонированных позициях. Бойцы смогли немного отдохнуть. Лошади снова откормились. На них можно было добраться до передовой. Мы надеялись здесь перезимовать.

Устраивались парады с музыкой, затем в лесу ставились столы, на двоих приходилась одна бутылка вина. Это был настоящий праздник для бравых солдат! Все это доставалось тяжелым ратным трудом. Мы должны были оставаться «бельмом в глазу врага».

Капитан Гросс получил Рыцарский крест, капитан Хольцах и один фельдфебель – Немецкий крест в золоте за отвагу, проявленную в наступлении на реке Лютая. В их честь войска прошли торжественным маршем.

25 августа 1943 г. я отмечал в Малом Полпино годовщину командования дивизией. Играли дивизионные музыканты. Внезапно появился Модель, под чье командование вновь перешла дивизия.

«По какому поводу праздник?» – спросил он, хитро прищурившись и сверкнув моноклем.

«Уже год, как я командую дивизией».

«Обычно отмечают пятилетний юбилей», – возразил Модель.

«Так долго не может продержаться никто».

«Не все могли сражаться под командованием Моделя двенадцать месяцев, – заключил командующий и поднял свой бокал. И сразу же спросил: – Кто еще не женат?»

Это были только разведенный дивизионный ветеринар и начальник материально-технической части штаба. Последний получил приказ сразу же начать искать себе жену. (На следующий день он попросил предоставить ему отпуск и, вернувшись, объявил о своей помолвке.)

Теперь пришла очередь ветеринара.

«Сколько у вас было принято кобылиц?»

«В 4-й армии жеребцов кастрируют».

«Это следует прекратить. Война еще будет продолжаться. Нам нужны молодые кобылы».

Затем гость послушал игру музыкантов, которой он отдал должное.

Модель попросил доложить ему обстановку и высказать свои предложения в преддверии будущих лесных сражений. Он хотел создать еще несколько штабов оперативного руководства, помимо тех, что остались после реорганизации 4-й армии. Полковой штаб Веше он направил на оборудование позиций на Десне. Штабу стрелкового батальона предстояло выполнять обязанности полкового штаба. Дальнейшая реорганизация была излишней. Она вызывала только ненужные трения.

На войне все происходит не так, как было задумано. Наши позиции – восточнее Брянска и в районе Десны – не имели стратегического значения. И это притом, что позиции на Десне, в 25 км к западу от Брянска, давали возможность контроля этого города и Орджоникидзеграда[125], важных транспортных узлов, и железной дороги. После прорыва русских наши позиции на юге были охвачены их войсками. В передовые части противника входил 2-й гвардейский кавалерийский корпус, знакомый нам по зимней кампании. Его стремительные эскадроны появлялись неожиданно повсюду, вступая в неравный бой с медленно передвигавшейся пехотой. Маскировались они образцово. Только в те редкие мгновения, когда их удавалось обнаружить, они становились удобной мишенью для нашей артиллерии. Модель вышел из тяжелого положения, приняв молниеносное решение задействовать все подразделения 129-й пехотной дивизии. Батальон за батальоном в спешном порядке снимался с только что занятой позиции в районе Десны и на грузовиках перебрасывался в образовавшийся прорыв, который к северо-западу от Жуковки расширился до 60 км.

Первым прибыл туда 13 сентября 1943 г. батальон Зайденштикера 427-го полка. Как обычно, храбрый командир лично принял решение атаковать захваченный русскими железнодорожный мост через Десну и отбил его, захватив противника врасплох. Дивизионный штаб располагался на позициях в районе Десны в Орджоникидзеграде в прежней штаб-квартире коменданта тылового района 9-й армии генерал-лейтенанта Бернхарда. Затем на смену пришла 383-я пехотная дивизия под командованием баварца генерал-лейтенанта Хоффмайстера с начальником оперативного отдела штаба подполковником Мазиусом. Из-за сложившейся там обстановки его можно было только пожалеть.

На следующий день после прибытия дивизии мне стало известно о новом расположении войск на отдаленных подступах к месту прорыва согласно приказу Моделя. На востоке и юге вокруг аэродрома в Олсуфьево, захваченном противником, находилась 707-я пехотная дивизия под командованием австрийского генерала Бузиха, поблизости – несколько строительных батальонов под командованием австрийского генерала Борнемана, на левом фланге – полк адъютанта Моделя Альборна, составленный из отпускников. В сравнении с гвардейским кавалерийским корпусом это было довольно неоднородное соединение. Все они подчинялись мне, называясь группой Прауна. Оба командира-австрийца при этом были определенно старше меня лет на десять.

Я вызвал троих командиров и выслушал их мнение о сложившейся обстановке. Для личного ознакомления с положением дел на 10-километровом участке фронта до наступления темноты времени не хватило. Мне поступил телефонный вызов от майора Райххельма, постоянного сопровождающего Моделя. Он звонил с выдвинутого вперед и уже оборудованного средствами связи командного пункта, расположенного где-то поблизости. Когда складывалось тяжелое положение, нам часто задавали этот вопрос: «Какова обстановка?» Я рассказал обо всем нерадостном, что мне сообщили командиры. В наш разговор вмешался Модель, который тоже был у аппарата и все слышал. «То, что они вам рассказали, меня совершенно не интересует. Я хочу знать ваше личное мнение о противнике и войсках. Как вы намереваетесь завтра контратаковать?»

Я ответил: «С нашего левого фланга наступать вдоль реки и с запада ударить противнику во фланг».

Модель возразил: «Нет, нужно наступать с востока в западном направлении».

Мои контраргументы были бесполезны.

Модель поставил в разговоре точку: «Мой приказ остается в силе».

Он предоставил в мое распоряжение роту «Тигров». 14 сентября полковник Маттис начал наступление силами двух гренадерских батальонов, пехотного и саперного батальонов при поддержке полковой артиллерии, «Тигров» и авиации. Он вклинился в оборону противника на 3 км по фронту и значительно сузил горловину котла. Но русские упорно оборонялись. В короткое время им удалось организовать противотанковую оборону; «Тигры» не могли вести эффективный огонь, находясь под прицелом противотанковых орудий. Командир танковой роты погиб. Понеся большие потери, поврежденные тяжелые «Тигры» начали ночью медленно отходить. Один полк русских оборонялся к югу от реки и не собирался отходить. На правом фланге 707-я дивизия обеспечения отбила у противника аэродром в Олсуфьево и вернула потерянные было зенитные пушки. Здесь русская кавалерия была оттеснена на 4 км. Опасная брешь была закрыта. Отпускники, которых Модель приказал набрать по взводам, должны были без тяжелого оружия и обеспечения выполнять неблагодарную задачу. Они могли только надеяться, что, по крайней мере, хотя бы вернутся в свои подразделения. Всегда имевшиеся опасения, что отпуску может что-либо помешать, – в таком положении вполне обоснованные, – теперь оправдались; их надежды на заслуженный отпуск были перечеркнуты.

18 сентября сообщение с дивизией на правом фланге было потеряно. Батальон Гросса растянул границы южного фланга, превысив оговоренные в приказе на 10 км. Несмотря на это, войти в соприкосновение с северным флангом соседей не удалось. Как обнаружилось позднее, существовала еще одна брешь в 10 км. Опасались, что имевшие большое превосходство в численности русские части взломают здесь слабую линию обороны 55-го армейского корпуса и ударят ему во фланг. Был поднят по тревоге последний резерв дивизии: восемьдесят учеников дивизионной военной школы были посажены на грузовики и переброшены на правый фланг, на угрожаемое направление Брянск – Рославль. Затем около полуночи я позвонил генерал-полковнику Моделю и доложил о грозившей нам большой опасности и попросил – в первый раз – о помощи. Модель издал приказ об организации сборного пункта завтра к 7 часам утра, непосредственно в тылу открытого правого фланга, и обещал поддержку.

19 сентября 1943 г. было воскресенье. Ярко светило осеннее солнце. Я озаботился безопасностью бойцов дивизионной школы в предчувствии скорого наступления русских. Впереди их передовых частей появился разведотряд кавалеристов. За ними на юге и юго-востоке поднимались столбы пыли от передвигавшихся многочисленных вражеских колонн. Все, казалось, сконцентрировали свое внимание на пункте наблюдения на основном направлении. С привычным мастерством противник выявил наши самые слабые стороны. На выявление победителя в гонке, на принятие оперативного решения, касавшегося не только корпуса, но, возможно, и всей армии, оставались, вероятно, не часы, а минуты.

В 7 часов утра в деревне Черкасская Алешня приземлился «Шторьх» Моделя. Он выделил нам 20-ю танковую дивизию и части армейской артиллерии. После того как я доложил об обстановке, все соединения были переданы под мое командование. Существовало лишь одно решение: усилить растянутые порядки батальонов 129-й дивизии и правый фланг. В 8:30 пришло сообщение о прорыве на центральном участке фронта дивизии и о боях в Дубровке. Сложившаяся здесь ситуация обесценивала все усилия, предпринятые в обороне на южном фланге. Модель и глазом не моргнул.

Рядом с ним стоял полковник Шанце, командир полковой группы 5-й танковой дивизии, и как будто специально ждал приказ о выходе из боя. Модель передал мне и свои части. Я отдал приказ о совместной с батальоном майора Гросса контратаке. Это привело к успеху, и опасная брешь была ликвидирована.

Крупные пехотные и бронетанковые силы были реорганизованы для целей обороны. Я намеревался объединить 23 батареи под командованием надежного полковника Вюстенхагена. В этот раз от обычно молча наблюдавшего за всем Моделя пришло первое и единственное неожиданное возражение. Он предназначал Вюстенхагена для выполнения другой задачи. Модель пригласил его в свой автомобиль, и они отправились в расположение 110-й дивизии, нашего соседа справа. Ее командир генерал-майор фон Куровски по дороге к нашему сборному пункту был ранен партизанами. Вюстенхаген был назначен командиром 110-й дивизии.

Батареи так и не были объединены в одно подразделение. Модель не считал подходящей кандидатурой для этой должности приглашенного им пожилого артиллериста генерал-майора. 19 сентября каждый артиллерийский батальон отдельно от других поддерживал интенсивным огнем сражавшуюся пехоту, часто контратаковавшую и вступавшую в рукопашный бой.

Два эпизода можно было считать воскресным подарком. Несколько грузовиков проехали без потерь по большому шоссе в направлении противника. Я остановил их на передовой. Они перевозили 105-мм и 150-мм снаряды для 110-й дивизии и не имели никакого представления о той опасности, которой они себя подвергают. Их дивизия вошла в широкий прорыв, через который просачивались партизаны, и была вне зоны достигаемости. Боеприпасы пригодились 129-й дивизии.

Среди тех артиллерийских подразделений, которые передал нам Модель, была 10-я батарея 100-мм орудий. Для нее подвезли лишь небольшое количество снарядов редкого калибра. Но на ее позиции оставались снаряды от предыдущего расчета. Эти орудия значительно усилили мощь нашей артиллерии.

Целый день русские, батальон за батальоном, полк за полком, атаковали наши оборонительные позиции в основном в тех местах, которые, как они считали, являются наиболее уязвимыми. 129-я пехотная дивизия, расположившись на высотах и оборудовав наблюдательный пункт, вела сильный артиллерийский огонь и не позволяла русским танкам перейти в наступление. Противник понес столь тяжелые потери, что на следующую ночь у него не оставалось сил вести активные наступательные действия. Согласно приказу Моделя в 17 часов на запад без помех отступили сначала 20-я танковая дивизия, потом половина состава 5-й танковой дивизии и уже затем моторизованные части полевой артиллерии благодаря своевременной поддержке 129-й дивизии. Оставалась на месте всего лишь одна пехотная дивизия.

Теперь и ее ротам и батареям предстояло начиная с правого фланга совершить ночью отход. Днем дивизия уже заняла новый оборонительный рубеж на 15 км западнее прежнего расположения. В сгущавшихся вечерних сумерках 19 сентября все еще сильный враг прорвал нашу слабую линию обороны на крайнем выступе левого фланга на восток в направлении поселка и аэродрома Сеща. Саперная рота и противотанковые части отсекли прорвавшиеся передовые подразделения русских. Затем противник был отброшен в контратаке, так что и на левом фланге части дивизии удержали свои позиции. В результате успешных тяжелых боев была полностью деблокирована шоссейная дорога, и ряд подразделений отошел без потерь. Все это давало возможность удерживать и дальше узловой пункт Рославль.

Как всегда, мы потеряли самых лучших бойцов, которые обеспечили наш успех в обороне. Майор Гросс получил ранение в легкие. Среди погибших был обер-лейтенант Пабст, передовой наблюдатель артиллерийского полка. В сражении был убит автор дневника боевого пути 129-й дивизии.

Затем был совершен маневр, в результате которого после трех недель ожесточенных оборонительных боев группа армий «Центр» отошла на 200 км на оборонительный рубеж «Пантера». В отличие от мартовских боев 129-я дивизия на этот раз занимала собственный район обороны. Семь раз она останавливала врага на своем рубеже обороны. В непроезжей местности, с действовавшими в тылу партизанами, саперному батальону приходилось прорываться с боем, прежде чем он мог начинать разминирование и вести ремонтные работы. Противник, который быстрее передвигался в своих лесах, чем немецкие подразделения, все чаще опережал нас. Главное командование сухопутных войск зачастую отдавало бестолковые приказы на отступление. Каждый раз они приходили слишком поздно, чтобы командование на местах могло с пользой, применительно к обстановке, времени и состоянию войск, выполнить их на практике. Страдающей стороной этой бессмысленной опеки всегда был пехотинец, на словах имевший привилегированное положение, в действительности же всеми пренебрегаемый как ничтожная величина.

Гренадеры и артиллеристы постоянно вели арьергардные бои. В их распоряжении было только одно штурмовое орудие, переданное им на время. Храбрый капитан артиллерийского полка Шнайдер отослал его обратно в дивизию, но оговорил условие, что за ним будет сражаться еще одна рота. Ее командир обер-лейтенант Шаль, получив тяжелое ранение, застрелился, чтобы не попасть в плен к русским. Во время контратаки, сражаясь в арьергарде, был ранен и эвакуирован в тыл командир 3-го батальона 427-го полка капитан Борман. Потери были среди самых отважных.

29 сентября 1943 г. несколько батальонов и батарей были отрезаны русскими. Наши части пробились к своим, не потеряв ни одного орудия. 1 октября – в этот день исполнилось ровно 30 лет моего солдатского служения – был обстрелян командный пункт, где находился штаб дивизии. Ефрейтор Курц, как всегда со своим пулеметом, проявил себя замечательным телохранителем. Под Краснопольем обстановка сложилась таким образом, что отступление угрожало потерей всей дивизионной артиллерии. Не только превосходящие силы врага, но и непроезжие дороги в полосе отступления, казалось, угрожали ей гибелью. Мне пришлось с тяжелым сердцем просить генерала Яшке о передаче под мое командование артиллерийского полка и нескольких батальонов соседствовавшей с нами на правом фланге 110-й дивизии. У нее были лучшие дороги и не было угрозы с фланга. Полковник Вюстенхаген и его полк с благодарностью принял эту помощь.

Согласно приказу по армии арьергард 129-й дивизии вплоть до 3 октября должен был удерживать плацдарм к востоку от оборудованных позиций на противоположном берегу реки Сож, так как сотни грузовиков застряли на подъезде к временному мосту в непролазной грязи широкой поймы реки. Я разведал обстановку и установил, что какой-то энергичный сапер накануне навел перед мостом полный порядок. Там не осталось больше ни одного грузовика, и пути отхода были свободны. Была ли необходимость в том, чтобы в последний момент рисковать потерей трех батальонов, и далее выполняя теперь уже бессмысленный приказ? Предложение, сделанное 55-му армейскому корпусу, оставить на сутки раньше предмостное укрепление, которое защищали измотанные и выбившиеся из сил пехотинцы, противостоя успешно наступавшему противнику, было отклонено. Передать предложение Моделю они не захотели. Я должен был помочь своим людям, прибегнув к хитрости, и отправился на левый фланг в соседнюю дивизию, которой командовал баварский генерал Грайнер, подчинявшийся генералу Гарпе, командиру 41-го танкового корпуса. Эта дивизия должна была удерживать северную часть плацдарма у Пропойска. Грайнер согласился с тем, что позицию необходимо оставить раньше оговоренного срока, и обратился с предложением по телефону к Гарпе. Этот великан, высокомерный и несгибаемый вестфалец, был в столь хороших отношениях с Мод ел ем, невысоким и быстрым, как ртуть, что тот соглашался с его любым здравым предложением. Через четверть часа, незаконным путем, цель была достигнута. Модель приказал немедленно оставить предмостные укрепления. Это спасло от смерти и избавило от плена многих бойцов дивизии. Ранним утром я стоял на мосту и наблюдал за тем, как мимо меня в полусумраке, словно призрачные тени, проходили уставшие бойцы в батальонных колоннах. Затем я отдал приказ взорвать мост. В «Фольксвагене» я проехал 50 км на юг, где на следующем мосту через Сож мы ждали другие батальоны вместе с артиллеристами 110-й дивизии. Они подошли только день спустя в 21 час в вечерних сумерках. Не было потеряно ни одного орудия. Сигареты, шоколад, шнапс, подготовленные неутомимыми дивизионными интендантами, игравшая ночью музыка – все это было лишь скромным выражением благодарности за напряженный ратный труд и молчаливый героизм. Важнее для солдата был долгий безмятежный сон в сухом месте.

Дивизия с марта приблизилась к границам рейха на 500 км. Но она все еще находилась в 1500 км от ее родных мест – Гессена и Тюрингии. Скорбным событием было оставление могил павших, которые с любовью и заботой относились к своим товарищам. Слабым утешением для близких и родных было постоянное поминовение погибших дивизионным священником и неофициальная с ним переписка. Только некоторое время спустя я услышал, что Рыцарским крестом были награждены еще по моему представлению храбрые батальонные командиры Зайденштикер и Борман и командующий 7-м батальоном 129-го артиллерийского полка капитан Шнайдер.

5 октября после 13 месяцев, проведенных с моей замечательной дивизией, мне пришлось, с большим сожалением, с ней расстаться. Мой преемник не посчитал нужным, чтобы я ввел его в курс дела.

Генерал-полковник Модель сожалел о моем переводе, но не мог, несмотря на его возражения, предотвратить его. Альборн вручил мне диплом со словами Клаузевица «О смелости»: «Чем выше мы поднимаемся среди командующих, тем настоятельнее проявляется необходимость, чтобы взвешенный подход вытеснял в отношениях смелость, чтобы она не была бесцельным следствием лишь слепой ненависти и страсти. Имея армию, которая вышла из недр отважного народа, чья смелость постоянно поддерживается, возможно решиться на иные дела, кроме тех, которым эта воинственная деятельность чужда».

Подпись Моделя предваряли скупые слова: «Командиру 129-й дивизии в знак признания успехов, достигнутых его дивизией в битве на Курской дуге под Орлом и в оборонительных боях». Прощание с ним, трудным в общении, но при этом одним из лучших и храбрейших командующих Второй мировой войны, выдалось тяжелым. Затем я отправился на том самом самолете Моделя, который 13 месяцев назад доставил меня в 9-ю армию, к фельдмаршалу фон Клюге, командующему группы армий «Центр», где я должен был занять должность начальника связи.

Штаб группы армий «Центр» намеревался перевести в Минск свой великолепно обустроенный Организацией Тодта командный пункт под Оршей. Фон Клюге знал, что я не в восторге от нового назначения, и разрешил мне провести две недели отпуска в Вене. Мой заместитель полковник Кольхау-эр по телефону сообщил о награждении меня Рыцарским крестом Железного креста. Во время моего отсутствия в своей машине фельдмаршал фон Клюге попал в автокатастрофу на шоссе Минск – Смоленск. От его преемника фельдмаршала Буша я пока не ожидал ничего хорошего. Проездом в Ставку фюрера я встретился с генералом Фелльгибелем, который показал мне свое длинное сообщение, посланное по телетайпу, о плохо работавшей телефонной связи, которую постоянно выводили из строя партизаны, и о нехватке телефонных аппаратов. Помощь мог оказать только полковник Хассель, но не Буш, о котором не было и речи.

Хассель был начальником телефонной группы связи при командующем армией резерва и начальником управления вооружений сухопутных войск. Прошлым летом он был исполняющим обязанности начальника связи 16-й армии, которой командовал фельдмаршал Буш. Обстановка там была спокойной, и никакие партизаны там не появлялись.

По моем возвращении в Минск фельдмаршал Буш вручил мне Рыцарский крест. Затем он высказал претензии к действовавшей с перебоями связи и заявил, что он запросил помощи у полковника Хасселя. Все это мне нисколько не помогло. При Оберхойзере, которого я знал с 1913 г. и ценил, связь была в полном порядке. Теперь возникли проблемы, как в 16-й армии. Я знал о сложившихся в армии отношениях, и не видел малейшего повода обращаться к чужим за помощью. Конечно, я должен был освоиться с новым положением и понять свои задачи. Условия для работы не радовали. Офицерский клуб, который не посещали ни командующий, ни офицеры штаба, напоминал привокзальную забегаловку для проезжих пассажиров. На меня здесь смотрели как на ответственного работника большого учреждения. Штаб, обученный Оберхойзером, работал хорошо. Майор Фриче был специалист по радиосвязи, амтманн Бреде отвечал за аппараты связи, капитан Фолланд был адъютантом, обер-лейтенант Шульц был специалистом по проводной связи. В группу армий «Центр» входили четыре армии: 2, 9, 4 и 3-я танковая. Для связи с ними был выделен 537-й полк связи группы армий, которым командовал в качестве преемника Аренса австриец. Под моим командованием был также 514-й полк связи железной дороги, которым командовал дипломированный инженер полковник Копи. Поддерживать связь группы армий «Центр» с Главным командованием сухопутных войск было поручено 597-му полку связи Главного командования, командиром которого был доктор полковник Меркель.

При переводе главного штаба в Минск необходимые коммутационные пункты еще не были готовы. Организация Тодта работала на сооружении бетонного бункера для транзитной связи полка связи командования и блиндажа, отделанного деревом, для полка связи группы армий и для размещения коммутатора для высшего командования. Телефонная и телетайпная связь с четырьмя армиями осуществлялась посредством проводной линии. При этом все еще стояли старые телеграфные столбы русских, часто с проржавевшими железными проводами, которые мы использовали для ближней связи. Опасность партизанских нападений росла. Автомобили могли передвигаться только в сопровождении конвоя, хотя все густые заросли были вырублены по обеим сторонам дороги на расстоянии 100 м. По ночам прекращалось всякое движение, так что партизаны беспрепятственно минировали железные дороги и перерезали провода, а то и взрывали столбы. Я посетил командующего тыловым районом армии генерала кавалерии графа фон Роткирха в Минске и командира венгерской дивизии в Пинске. Оба заявили, что не могут справиться собственными силами. Пехотные немецкие подразделения и венгерские пехотинцы на всех больших дорогах на расстоянии примерно 200 м друг от друга занимали опорные пункты с блиндажами. Ночью на ничейной земле старались не появляться. Когда становилось неспокойно, с опорного пункта открывали пулеметный заградительный огонь, который непреднамеренно выводил из строя провода и изоляторы, которые еще не уничтожили партизаны.

В ноябре 1943 г. на линиях связи между группой армий «Центр» и четырьмя армиями было спилено или взорвано 2000 телеграфных опор и было зафиксировано триста подрывов и-кабеля на линии Молодечно – Минск – Орша. В связи с деятельностью партизан и в условиях одного лишь рутинного исправления повреждений и патрулирования дорог эффективность функционирования связи постоянно снижалась. Также не хватало возможностей для переключения связи на другие линии в недоступных для нас партизанских районах Белоруссии. В полках связи набирали охотничьи команды численностью до роты, которые активно противодействовали партизанским базам.

Это сильно помогло. Особенно отличился в этом капитан Мюллер из 537-го полка, который был награжден Немецким крестом в золоте. Следует заметить, что партизаны предпочитали уничтожать старые русские линии со множеством проводов на опоре, напоминавшем рождественскую ель, чем стройные с небольшим числом проводов опоры немецкой воздушной линии связи, которые поэтому и сохранились в большем количестве. Мы устанавливали на отдельные опоры внешне незаметные буровые шашки с минным взрывателем натяжного действия, которые выводили из строя диверсантов. Это повлекло за собой неожиданные печальные последствия. Партизаны приводили из деревень женщин и заставляли их пилить опоры. Женщины гибли при взрыве, в то время как партизаны наблюдали за ними из укрытия. Это была безжалостная и жестокая война.

Ведущий специалист сектора проводной связи, дипломированный инженер полковник Грубе из Управления вооружений сухопутных войск, создатель нового типа воздушной связи, постоянных полевых телефонных линий, сомневался, смогут ли эти примитивные линии выдержать русскую зиму. В качестве замены под землей был проложен кабель, который не был пупинизирован, потому что несущая частота не позволяла это сделать. Для более быстрой прокладки кабеля привлекались местные жители, которые теперь уже знали его место прохождения и могли рассказать о нем подрывникам-партизанам. Когда новые кабели были в порядке, они создавали ценные дополнительные электрические цепи.

В самом начале Русской кампании сухопутные войска и военно-воздушные силы не располагали едиными линиями связи. Необходимость во взаимной поддержке значительно улучшила их взаимодействие. 2-й воздушный флот под командованием генерал-полковника Риттера фон Грайма поддерживал группу армий «Центр». Когда я представлялся ему, он заявил, что чем меньше самолетов в его распоряжении, тем лучше. Можно было быстрее установить с ними связь и договориться. Я познакомился с храброй, но скромной летчицей Ханной Райч, награжденной Железным крестом 1-й степени. Ежедневно она летала с генерал-полковником на фронт. Начальник связи генерал-майор Шуберт и его специалист по проводной связи капитан Геринг были согласны в том, что участки линий связи сухопутной армии и люфтваффе должны чередоваться, так чтобы можно было при выходе из строя одной линии воспользоваться другой.

Фельдмаршал Буш с самого начала имел обоснованные претензии к этому решению. Ревностные руководители службы связи подключали одновременно слишком большое число абонентов к аппарату, как некогда при Гудериане. Это ухудшало качество связи, и от этого вскоре отказались. Затем он захотел, чтобы его переговоры с начальником Генштаба сухопутных войск генерал-полковником Цейтцлером записывались на магнитофонную ленту. Естественно, мы выполнили это пожелание, отражавшее обоюдное недоверие. Однажды он выказал недовольство тем, что во время одного важного разговора с командующим 2-й армией генерал-полковником Вайсом ему мешали многочисленные побочные вопросы. Ему быстро доказали, что речь шла не о его телефонисте, но о транзитной связи, к которой подключился служебный персонал. Опытный начальник-связист установил связь на протяжении 2400 км от Берлина до Украины, до болот Г[рипяти. Три линии связи, с обычной средней протяженностью до 240 км, были повреждены партизанами.

Число телефонных и телетайпных линий связи постоянно росло, причиной чего была позиционная война, которая велась на обширной территории. Каждое подключение к сети заменяло собой личные контакты. Обер-квартирмейстер полковник фон Унольд потребовал передать в его распоряжение целую роту 537-го полка, которая обеспечивала его многочисленные телефонные подключения к линии связи. Он имел радио– и телефонную связь с телетайпом с главным командованием сухопутной армии и, через него, с другими вызываемыми станциями.

Существовали роты ближней и дальней разведки, которые объединили в подразделения разведки средствами связи. При группе армий работал командир разведки средствами связи подполковник Херфурт вместе с офицером информационно-разведывательной службы подполковником Воргицки. Здесь собирались ежедневно сотни подслушанных радиосообщений русских. Большая их часть перехватывалась американскими радиоаппаратами. Более всего потрясало, что каждый день очень часто в сообщениях говорилось о том, что военнопленные, захваченные поисковой группой русских или попавшие в плен по другим обстоятельствам, расстреливались. Такой варварский способ ведения войны был присущ русским, которые не признавали никаких прав человека или международные договоры[126]. Обычно следовал циничный ответ, что необходимо оставить в живых по крайней мере одного, чтобы его можно было допросить. Две венгерские роты прослушивания следили за радиосвязью партизан.

В группе армий служили многоопытные самостоятельно работавшие начальники связи армии. Они прекрасно справлялись со своими обязанностями; стимулировать их деятельность нужно было только в тех случаях, когда их мнения по тому или иному вопросу расходились. К тому же я знал всех четырех командующих лично, а их начальники штабов когда-то были моими учениками в академии. Поэтому каждое посещение главного командования на фронте меня радовало. 2-й армией, Ставка которой находилась в Петрикове, командовал генерал-полковник Вайс, начальником связи при нем был полковник Бокслер; командиром полка связи армии был мой бывший ротный офицер подполковник Маульч.

9-ю армию в окрестностях Бобруйска возглавлял преемник Моделя генерал-полковник Гарпе, начальника связи армии Кляйншрота сменил полковник Аренс. Командный пункт 4-й армии находился в Орше; ее командующим был генерал-полковник Хейнрици, начальником связи полковник Кольхауэр. Он был особенно заинтересован вопросами разведки средствами связи и сам докладывал о ее результатах во время ежедневных кратких докладов о тактической обстановке.

3-ю танковую армию под Витебском возглавлял генерал-полковник Рейнхардт. Начальником связи был полковник Руммель. Еще в 1940 г. в 41-м танковом корпусе он был надежным начальником связи при генерале Рейнхардте. Он особенно интересовался личными данными бойцов в его подразделениях связи. Побывав в армейском полку связи, я встретился с его командиром, моим старым другом полковником Пайсснером и с командиром 1-го батальона, уже третьим по счету баварцем, майором Кристианом Брауном, который в 1914 г. был призван на службу в телефонный батальон 3-го корпуса как вице-вахмистр резерва. В его служебном помещении были многочисленные наглядные изображения технических повреждений, допущенных ошибок и одновременно достижений связистов, которые пробуждали интерес у личного состава, занимавшегося рутинными делами. Во время моих инспекций штабов различных подразделений я посетил также 129-ю дивизию. Она располагалась на крайнем левом фланге 3-й танковой армии к северу от Городка, напротив места вражеского прорыва у Невеля, который не удалось ликвидировать, несмотря на все контратаки. Было ли тому виной настроение или сложившаяся обстановка, только мой преемник не нашел нужного тона в разговоре с командирами. Многие хотели просто уйти. Всю ночь я выслушивал их жалобы, и меня порадовало, что мои товарищи по оружию и бывшие сослуживцы нашли нужные слова в разговоре с адъютантом капитаном Мёллером и первым офицером для поручений обер-лейтенантом Фишером.

На следующее утро, на кладбище в Городке, я стоял перед могилами двух молодых храбрых офицеров, к которым я имел сердечную симпатию. Это были капитан Гайслер, командир 1-го батальона 427-го полка, и награжденный Рыцарским крестом капитан Шнайдер, командир 7-й батареи 129-го артиллерийского полка.

В середине декабря выступ линии фронта севернее Городка был атакован превосходящими силами русских, сумевших оттеснить наши части. 129-я дивизия понесла тяжелые потери. Командир 3-го батальона 129-го артиллерийского полка майор Мюллер погиб, полковник Маттис был ранен.

Командир дивизии также был ранен и уже больше не вернулся в дивизию. Генерал-лейтенант фон Лариш стал командиром 129-й дивизии и оставался им вплоть до ее расформирования весной 1945 г. В это время меня посетил генерал-майор Вюстенхаген, который по праву досрочно был произведен в генералы и принял на себя командование 256-й дивизией.

Автомобиль сменил самолет. В глубоком тылу в партизанских районах я наблюдал за опасной работой линейных монтеров и военных строителей, которым приходилось самим обеспечивать собственную безопасность, выставляя часовых с пулеметами. Одна из поездок в партизанском краю состоялась в специальном поезде полка связи железнодорожных частей с полковником Коппом. Он был обязан контролировать обширную сеть связи железной дороги. Впереди и позади состава на рельсы были поставлены грузовые автомобили с пулеметчиками на посту, в средней части – два железнодорожных самоходных вагона. Еще были вагон коменданта, вагон связи с телефонным коммутатором для подключения к вокзалам, вагон для личного состава и кухня.

Мы были в Лунинце среди Припятских болот, где вся связь могла обеспечивать только при помощи радиорелейной связи. Радиореле устанавливались на деревянных вышках, сконструированных Организацией Тодта, и использовались для соединения воздушных линий связи.

К сожалению, эти вышки, если не принимать во внимание деревья в лесу, имели радиус действия порядка 25 – 30 км. Каждая из них превращалась в оборонительный пункт, чтобы противостоять партизанам. Мы ездили в Пинск, Барановичи, Плоцк, Динабург (Даугавпилс) и Вильно (Вильнюс). Несмотря на то что фронт медленно приближался, большие тыловые коммутаторы не были надежно защищены от бомб и обстрелов. Мы предложили перенести их в уже имевшиеся укрытия или построить новые.

По моей инициативе полковник доктор Меркель, командир 597-го полка связи командования в Белостоке, разведал сложившуюся там обстановку. Коммутационный пункт был занят армией резерва. Предложения Меркеля о его реорганизации были не только отклонены, но и вспыхнули споры о пределах компетенции между нами и связистами, которых представляла группа телефонных станций при командующем армии резерва и начальнике Управления вооружения сухопутных войск. В положении, схожем с моим, пребывал командир саперов группы армий генерал-лейтенант Людеке, которого фон Клюге, как когда-то и меня, снял с дивизии, чтобы привлечь к работе в своем штабе.

Утешение приносили только дальние поездки по территории, занимаемой группой армий «Центр», от них я получал стимул к работе и мог вдохновлять на нее других. Я посещал места расположений рот полков связи в Минске и в его окрестностях, побывал на учебных курсах по подготовке радистов в школе связистов при группе армий. Школой, находившейся в небольшой деревне в 30 км от Минска, которой постоянно угрожали партизаны, руководил майор Фидлер. Мне приходилось заботиться и о собаках связи, как это было в 1918 г. и в 1931 – 1933 гг. Их убрали с фронта, потому что расстояние между батальоном и ротой в сравнении с Первой мировой войной выросло во много раз и им не хватало сил преодолеть его. Собаки стали использоваться в охране и как ищейки.

Партизаны, против которых малые и большие подразделения постоянно проводили операции, прекрасно чувствовали себя в естественной обстановке, на природе, и обладали железным здоровьем. Они словно растворялись, когда на них шли пехотные цепи; давая им пройти, партизаны отсиживались в болотах и ручьях, замаскировавшись ветвями хвойных деревьев. Этому могли помешать только дрессированные собаки-ищейки, сразу находившие спрятавшегося врага.

В начале 1944 г. я получил печальное известие, что под Псковом партизаны убили моего младшего брата Тео. Он, доктор юридических наук, был первым юридическим советником в Мюнхене, затем юристом и начальником управления при генеральном советнике по вопросам строительства Гисслере. Последний по поручению Гитлера должен был разрабатывать планы развития транспорта в Мюнхене, Линце, Веймаре – городах, которые украшали монументальные постройки. На фронте не понимали, что не все силы были задействованы с самого начала войны, чтобы победить в ней. Вплоть до начала Русской кампании продолжалась работа по претворению в жизнь больших планов. В Мюнхене приступили к строительству метро между Главным и Восточным вокзалом и уже проложили значительную часть рельсовых путей для перевода мюнхенского Главного вокзала в Пазинг. Над всеми этими проектами работал мой брат. Затем Гисслер встал во главе филиала Организации Тодта при группе армий «Север». Мой брат стал оберст-фронтфюрером, который, работая рядом с советниками по строительству, имевшими свой план строительных работ, отвечал за персональные дела и дисциплинарные взыскания сотрудников Организации Тодта. 3 января он посетил отдельные посты в каменоломне, песчаном карьере и на дорогах и передал всем рождественские подарки. Так как недавно к югу от Пскова появились партизаны, его сопровождал грузовик с вооруженными солдатами. Поскольку враг поблизости обнаружен не был, машину преждевременно отослали обратно. Появившиеся через несколько минут люди в штатском открыли огонь из автоматов, и мой брат и еще один начальник из Организации Тодта были убиты. Я полетел в метель в Ригу, где Гисслер намеревался похоронить погибших, чтобы дать возможность родственникам посетить могилу. Он устроил в Доме лифляндского рыцарства трогательные скорбные проводы. Захоронение состоялось на Балтийском кладбище, которое было мне знакомо по 1917 г. Смерть моего брата была трагедией. Я, боевой солдат, поручил его заботам свою семью. То, что погибнет он, никто в семье предположить не мог. Тем более его престарелая мать. В моем положении не было возможности заботиться о вдове Тео и его троих детях.

Генерал-фельдмаршал Буш собрал на совещание в Минске четырех командующих армиями и начальников их штабов. Мне представилась возможность сделать получасовое сообщение о состоянии линий связи. Значительности происходящему добавляло присутствие на совещани начальника Управления кадров и адъютанта Гитлера генерал-лейтенанта Шмундта. Я просил его снова дать мне дивизию. Он сразу же обещал мне это, потому что они давно искали «опытного в восточных делах» командира. Второе добровольное возвращение в пехоту!

К 1 марта 1944 г. я был переведен в резерв фюрера и охотно расстался с Россией и незначительными заданиями позиционной войны, которые меня не удовлетворяли. Я смог провести время до Пасхи со своей семьей в Вене, в ожидании, куда теперь забросит меня судьба. Назначенный командиром 277-й дивизии, я отправился через Мюльхаузен (Мюлуз) в Авиньон. До этого я попытался связаться по телефону с генералом Фелльгибелем в Ставке фюрера в Берхтесгадене. Дозвонился я только до его начальника штаба полковника Хана. С присущим ему цинизмом он сказал: «Вы предусмотрительны, теперь тех генералов, которые сделают что-то не так, повесят!» Было ли это предчувствием его собственной трагической судьбы?

Вместо русского снега и жидкой скользкой грязи передо мной открывалась долина Роны, через которую меня вела дорога, выходившая затем на побережье Средиземного моря. Вокруг цвели сады, каштаны, дрок, сирень, гвоздики и другие цветы, которых мне так недоставало в течение двух лет на Восточном фронте. В то время как мы там в лучшем случае варили крапиву, здесь уже в апреле появились спаржа, артишоки и все те ранние овощи, которые произрастают в Европе.

19-й армией командовал генерал пехоты фон Зоденштерн. Я прибыл в Авиньон, где стояла по-летнему теплая погода. Доложив о своем прибытии, я не получил никаких служебных указаний и смог посетить, как это уже было однажды в 1929 г., папский дворец, кафедральный собор, пройтись по городским крепостным стенам и мосту через Рону. В Нарбоне перед штаб-квартирой стоял часовой из венской футбольной команды, которого нашел когда-то Фарнбюлер. Дивизия была сформирована в Вене, и основной костяк ее офицеров, унтер-офицеров и личного состава, имевших слабый боевой опыт, был из 262-й дивизии. Я повсюду встречал знакомых, что помогало мне быстрее освоиться на новом месте. Было ли это намерением управления кадров передать дивизию именно мне, знавшему австрийцев, или это была обыкновенная случайность, я так и не понял. Соображения кадровиков были необъяснимы, как и тот факт, что прежний дивизионный командир генерал-лейтенант Хуффман спустя всего лишь несколько недель после сформирования его новой дивизии был назначен начальником артиллерийской школы. Это был старый знакомый из Кёнигсберга, где он командовал штабной батареей со взводом связи 1-го артиллерийского полка. Как и я, он был командиром дивизии на Восточном фронте. Он сопровождал меня еще четыре дня в поездках по позициям и при посещении корпуса. Дела в штабе спорились. До сих пор я знал только адъютанта майора Кюппера, который в 262-й дивизии был командиром роты. Начальником оперативного отдела штаба был майор барон фон Вангенхайм из 14-го полка пехоты рейхсвера. Офицером информационно-разведывательной службы был обер-лейтенант Куниш, на гражданской службе старший преподаватель гимназии в Арользене. Хуффману трудно далось прощание со штабом и войсками. Оркестр народных инструментов из Вены играл для батальона связи. Пока генерал передавал свои дела, я жил на квартире в семье одного французского виноторговца, у которого было пять детей. Большинство французов, подобно ему, были вежливы и услужливы. Они прилагали много усилий, чтобы усовершенствовать мой французский.

277-я дивизия по своему составу была похожа на 262-ю. Офицеры на треть, унтер-офицеры наполовину, а рядовой состав на две трети состояли из австрийцев. Высокий процент составляли молодые запасники и люди, которые еще не побывали на фронте. Выбор этой живописной местности, между городком Лёкат к северу от Перпиньяна и Сетом к югу от Монпелье, был явно неудачный, чтобы здесь можно было воспитывать мужественных бойцов. Здесь на побережье Средиземного моря было жарко, повсюду раскинулись виноградники, и повсюду можно было выпить вина. Везде было много прекрасных девушек. Количество гражданских лиц превышало число солдат раз в десять. Узкий участок берега протяженностью всего в 80 км с трудом давал возможность для подготовки всего одного взвода. Один из четырех командиров полка приветствовал меня: «Наш новый получил Рыцарский крест, поэтому нам не стоит особо напрягаться». Яркая характеристика нашего положения в ожидании высадки противника и предстоявших тяжелых боев!

Дивизии были приданы два «восточных» батальона. В них было равное количество офицеров и унтер-офицеров – немцев и русских. Рядовой состав был в основном из русских. Несмотря на это усиление, состав всех семи батальонов дивизии был явно неполным. Тяжелое оружие пехоты получали лишь единичные бойцы, оно поступало только в пулеметные и стрелковые роты. Самые неудобные позиции были у артиллеристов, где две батареи должны были вести огонь из одной точки на побережье. Еще хуже было то, что полковые артиллеристы совсем не умели стрелять. При первом посещении передового наблюдательного пункта, расположенного на высоком скалистом берегу, я отдал приказ поразить цель, указав ее на плане местности. Лейтенант пришел в ужас. Этого от него никогда не требовали. Прошло минут двадцать, прежде чем раздался выстрел. Снаряд лег на расстоянии одного километра от цели. Следующий выстрел был немногим лучше. С этим нужно было покончить.

Я написал в свой бывший 129-й полк, чтобы при помощи хитрой уловки заполучить от них правила ведения стрельбы, дававшие им возможность попадать в цель, и всего прочего в этом роде. Сомнительной поддержкой был полк береговой артиллерии, который выделили на весь участок обороны дивизии, не передав его в мое подчинение. Это должно было произойти только после высадки противника. До этого он оставался под командованием военно-морских сил. Орудия располагались в незамаскированных бетонных бункерах и на открытой огневой позиции на скалах, чтобы прямой наводкой обстреливать вражеские корабли или противостоять десанту. Все это имело значение лишь для флота, здесь на суше это не годилось. Я осмотрел один такой бункер: под мощным перекрытием стояло трофейное сербское орудие 122-санти-метрового калибра, рядом были сложены двадцать пять снарядов. Это было все, что имелось в запасе. На моем участке стояли также учебные батареи школы береговой артиллерии армии резерва. На ней имелись 17-сантиметровые немецкие снаряды, и она была размещена в бункере и замаскирована. Кроме этого была еще зенитная батарея, которая подчинялась не только командованию кригсмарине (ВМС), но и люфтваффе и, наконец, командованию сухопутной армии. Более гротескной сверхорганизации трудно было представить! В дивизии было (не считая «восточных» батальонов) около 15 тысяч человек. К тому же небольшой истребительно-противотанковый батальон из трех рот, который имелся по штабу в каждой пехотной дивизии, был сокращен до одной роты. Вместо того чтобы придать каждой дивизии батальон штурмовых орудий, ослаблялась противотанковая оборона.

Подобные действия, когда дивизия формировалась в уже уменьшенном составе, были преступными. Вместо этого следовало прибегнуть к старым, испытанным средствам пополнения личного состава. Даже штаб не был полностью укомплектован. Командующий 4-го авиаполевого корпуса генерал Петерсен, служивший в прошлом в пехоте, уже нисколько не беспокоился о пехотинцах, когда в БМВ-кабриолете с белым верхом приезжал к нам с коротким визитом. Моим соседом слева, а под Ржевом он стоял справа, был генерал-лейтенант Данхаузер, командир 271-й дивизии. Справа, вплоть до испанской границы, располагалась 272-я дивизия генерал-лейтенанта Шака. На горизонте возвышались Пиренеи. Мы осознавали важность предстоявшей нам задачи – противостоять высадке войск противника, намечавшейся из Африки или Корсики.

Радостно прошла встреча с посетившим нас фельдмаршалом Роммелем, который всегда имел свежий взгляд на решение той или иной проблемы и предпринимал ошеломляющие действия. Высадка должна была быть сорвана еще на подходе к берегу или на ее первоначальном этапе. Требовалось создать полосу препятствий в воде перед берегом. Для этого в дно были забиты острые колья, и на них сверху были установлены противотанковые мины, на которые должны были наскочить лодки десанта. Также те места пляжа, которые были наиболее удобными, по нашему мнению, для высадки, были заминированы. Дивизии была вынесена благодарность. Ведь ее саперы за один месяц установили свыше 100 тысяч мин, рекорд для Франции.

Пляж был застроен уютными домиками выходного дня и красивым старым рестораном. Их намеревались взорвать, чтобы «расчистить сектор обстрела». Я посчитал это лишним, Роммель поддержал меня. Он предполагал, что будет одновременно высадка с моря и воздушный десант.

Он также потребовал, чтобы на местности, где предположительно могли приземлиться грузовые планеры и геликоптеры, установили прочные столбы – прозванные «спаржа Роммеля», – которые помешали бы воздушным машинам совершить посадку. Эту работу мы поручили французской строительной организации, которая приглашала местное население к сотрудничеству за плату. Люди работали охотно.

Над возведением новых огневых позиций для тяжелых батарей школы береговой артиллерии трудились тысячи подсобных рабочих. Их состав был довольно пестрым: разоруженные во время переворота Бадольо итальянцы, худые и желтые французские военнопленные из Индокитая, эмигрировавшие во Францию красные испанцы, группа негров из Судана. Немецкий фельдфебель, который обычно забирал колонну рабочих из казармы в Нарбоне, однажды заболел. Вместо него появился итальянский фельдфебель. Час спустя к моему начальнику оперативного отдела штаба пришел французский капитан-негр и сказал: «На всей Земле есть только две нации с храбрыми солдатами, это немцы и мы, французы. Других, по моему мнению, нет. Я прошу, чтобы с моими солдатами не обходились подобным образом, как сегодня».

Когда дивизионный штаб из Нарбона перевели на новое место, поблизости от города в один заброшенный замок, красных испанцев направили на земляные работы при строительстве блиндажа. Это были любезные, обходительные люди. Несколько раз нас посещала, приезжая из города, супружеская пара, владельцы замка. Муж был человек старый, который в прошлом учился в Лейпциге и говорил по-немецки. Мы проводили время в приятной беседе, в то время как его жена проверяла, все ли серебро на месте. Мы не были грабителями. Однако в военный суд обращались по поводу кражи вина или апельсинов и всяких других вещей. Все виновные несли дисциплинарную или уголовную ответственность, но большей частью обходились предупреждением.

Позднее, когда оккупационные войска в Германии путали «твое и мое», я задавал себе вопрос, правильно ли было тогда наказывать мелкие правонарушения штрафом.

Мы законным образом поддерживали дисциплину, защищали население оккупированных областей и не допускали бесчинства.

К нам прибыл дивизионный оркестр с Восточного фронта. Для поднятия духа войск здесь он был не так нужен, как там, где не было никаких развлечений. В небольших занятых нами французских городках постоянно звучала музыка. Однажды в Безье я приказал батальону под музыку пройти торжественным маршем, чтобы показать населению дисциплинированных солдат.

После моих ежедневных посещений позиций батальонов вечером проводилась оценка обстановки вместе с начальником оперативного отдела штаба; для улучшения обороны наблюдения велись только по приказу. На скалах у Лёката располагалась радарная установка люфтваффе, которая обслуживалась дивизией. Командир показал на большом стеклянном экране обстановку; нечто подобное я наблюдал под Минском на радаре в поезде. В то время как тогда было возможным ночью «вести» с помощью радиотелефона немецкие истребители в бой против русских самолетов и наблюдать успешные результаты применения этой техники в виде сбитых самолетов противника, то теперь было в наличии все то же самое, за исключением самих наших истребителей. У радарного расчета военно-морских сил появились особые пожелания. Они не получили от дивизии мыльного порошка, чтобы постирать белые бескозырки, и никакого спецснабжения, которое полагается экипажу подводной лодки. Просьба была переправлена служебным путем руководству флота, который и решил проблему.

Пестрая череда визитов высоких особ и начальников никак не прекращались. Приезжал генерал Тейзен, «комиссар по вопросам рационализации» при командовании «Запад»[127]. Он отказался от проведения проверки в дивизии, зато вечером праздновал за столом вместе с близкими друзьями из 262-й дивизии и оркестром народных инструментов батальона связи из Вены.

Обилие вина привело к тому, что визит протекал не столь гармонично, как я надеялся. Капитан Новотны, один из самых успешных наших летчиков-истребителей, приехал в штаб дивизии повидать своих австрийских школьных товарищей. Мой брат Эдуард, майор и начальник штаба подразделения связи укрепрайона на Атлантическом валу, приехал незадолго до этого. Генерал фон Зоденштерн вместе со мной три часа в небывалую жару объезжал позиции. Наведывался генерал-полковник Бласковиц, командующий группой армий «Г», которая на Атлантическом побережье включала 1-ю армию, а на Средиземноморском – 19-ю армию. В ответ на мою обеспокоенность слишком большой протяженностью участка обороны и невозможностью организовать огонь в узловых ее точках он заметил: «В устье Гаронны на побережье Атлантического океана район обороны значительно больше».

Я сопровождал одного адмирала, командующего, во время стрельб на береговой батарее. Перед нами буксирное судно протащило плавающую мишень. После пристрелки пришел приказ: «Залп!» Затем нужно было наблюдать за работой «граблей». На буксире были установлены приспособления, похожие на настоящие грабли, с помощью которых определяли рассеивание снарядов на глубине. Каким образом, столкнувшись с этими необычными понятиями, можно было наладить взаимодействие между артиллеристами? На время учений дивизии был выделен батальон штурмовых орудий, командиром которого был капитан с говорящей фамилией Бумм. Силами одного батальона и других родов войск, что были в нашем распоряжении, отрабатывалось взаимодействие войск в случае высадки десанта, так, как она нам представлялась.

И опять мне бросились в глаза блестевшие на солнце стальные шлемы. Несмотря на множество предложений, немецкое интендантство так и не собралось покрасить их в какой-нибудь матовый неприметный цвет. Так что приходилось обмазывать их имевшейся под рукой глиной или маскировать ветками. Почему это удалось частям СС – одеться в маскировочные пятнистые куртки и обтянутые такой же материей шлемы?

В мае наступила сильная жара. Цветущие растения завяли. Протяженные участки обороны были пронизаны каналами. Они служили для испарения морской воды. Затем соль ссыпалась в высокие кучи, напоминавшие горы. Мы купались в море. На пляже мне встречались серо-зеленые, до 40 см в длину и толщиной в палец змеи, гревшиеся на солнце. Дивизионный врач и ветеринар так и не смогли прийти к общему выводу, ядовитые ли они и если да, то как при этом защитить солдат.

В размышления о том, каких неожиданностей нам ждать от высадки противника, вторгались беспокойные мысли о семье. В конце апреля моя жена и трое младших детей были эвакуированы из Вены, которая все чаще подвергалась авианалетам, в Брайтенштайн-ам-Земмеринг. Я получил известие о смерти молодой племянницы, которая погибла во время трудовых работ от бомбы в Мариенбурге[128]. Ее брат пропал без вести на флоте. Племянник, бывший вахмистром и кандидатом в офицеры в батальоне связи танковых войск, погиб под Тарнополем[129]. 20 мая наша дочь Марион вышла замуж за капитана Эдуарда Штанга, который был командиром роты радистов 23-й танковой дивизии, воевавшей под Одессой. На пару дней его отпустили в отпуск. Я не смог побывать на свадьбе, потому что каждый день мы ждали вторжения.

Настроение было не лучшим. Первый офицер вернулся из поездки в штаб люфтваффе, где он слышал от командующего 2-м авиакорпусом генерала Бюловиуса, что нужно быть готовым к численному превосходству противника в авиации; мы же сможем противопоставить им лишь небольшое число машин.

Русские из обоих «восточных» батальонов были мастерами в маскировке своих позиций. Когда я поднял по тревоге одну роту, она в кратчайший срок вплоть до последнего человека была приведена в боевое положение. Они уверенно поражали цель из своего легкого оружия. Их дисциплинированности могли угрожать только алкоголь и женщины.

Один русский генерал из РОА, одетый в немецкую генеральскую форму, призывал своих соотечественников вести себя достойно не только в боевой обстановке.

Гитлер все еще был под впечатлением успеха 1941 – 1942 гг., когда защитники окруженного Холма держали оборону в течение нескольких месяцев. Теперь, в совсем иной обстановке, новоявленный «Холм» представлял собой ряд укрепленных позиций, которые должны были остановить наступление противника или рассечь атакующие подразделения. Командование корпуса отдало приказ создать подобные «укрепрайоны» в Нарбоне, Безье и Каркасоне. С комендантом гарнизона Нарбона я обсуждал вопросы обороны города, возведения долговременных оборонительных сооружений. В Безье энергичный командир полевого запасного батальона капитан Штефан намеревался взорвать небольшие дома, расположенные на окраине города перед старым замком. Я отклонил его предложение. Все преимущества от этого были несоизмеримы с потерями жителей от разрушения своих домов.

Вскоре 277-я дивизия, несмотря на мои возражения, перешла в подчинение «коменданта укрепрайона» Каркасона, которым был начальник ее службы снабжения. Скорее это было в компетенции корпуса. Он находился в Капандю в непосредственной близости, в то время как Нарбон был отдален на расстояние 50 км. Я мог с чистой совестью осмотреть величественную крепость XIII в. Затем я направился к коменданту. Не получив на то моего разрешения, глупый майор приказал срубить платаны, росшие на прекрасной рыночной площади Каркасона; он якобы хотел освободить сектор обстрела, вместо того чтобы поставить заграждения на подступах к городу.

В Нарбоне в отеле меня дважды в вечернее время посетил французский префект. У него были опасения в отношении не доверявших ему горожан, и он хотел узнать более подробно, как будет проходить эвакуация в случае вторжения неприятеля. Я успокоил его, рассказав о наших намерениях. Мы общались через переводчика. Воодушевившись, он сразу понял немецкую речь, я – его французский. Это были радостные встречи.

Во второй раз, после высадки союзников в Нормандии, я указал ему на бесчинства «маки»[130], появившихся и в его местности. С другой стороны, я сожалел, что целый ряд мэров городов и служащих, с которыми мы сотрудничали, исчезли без моего содействия. Только после войны мне стало известно, что их арестовало гестапо.

Отношение к гражданскому населению было нормальным. Злоупотребления отдельных солдат рассматривал военный суд. Пострадавшим в таких случаях сообщали о понесенном виновником наказании. Более беспокойной была обстановка на северном участке, граничившем с ничейной землей в Севеннах. Там действовали «маки». С тех пор как в апреле я принял под командование дивизию, ежедневно приходили сообщения об актах саботажа. Ни французские власти, ни немецкая полиция не могли задержать виновников. Взрывали линии электропередачи, локомотивы, автомобильные заправки. При этом использовались подрывные заряды, удобные при пользовании, которые сбрасывала английская авиация. Я отклонил предложение брать заложников, потому что я не мог наказывать невиновных за преступления тех, кого никак не могут поймать. Случаи саботажа росли по мере приближения вторжения, и особенно их стало много после его начала. В гористой местности к северу от Безье террористы похитили машиниста железнодорожного состава. Затем неуправляемый состав был направлен по сильно наклонной местности к вокзалу в Безье, где он столкнулся с переполненным пассажирским поездом. Среди пассажиров было много убитых и покалеченных, вот только среди них не было солдат. Я видел вздыбленные вагоны и горы обломков. С этого времени немецкий танк патрулировал угрожаемые участки пути. Тогда же «маки» бросили бомбу в дом военной связистки, которая была ранена. Это были уголовные преступники, в отличие от храбрых бойцов Сопротивления в России. Почему они не напали тогда на мой почти неохраняемый штаб?

Фельдмаршал Роммель, незадолго до начала вторжения, изменил привычное расположение войск, которое вместе со службами тыла занимало в глубину большую территорию. Теперь войска сосредоточились на узкой, едва достигавшей 10 км по фронту полосе, тянувшейся вдоль побережья. Так называемый «сухопутный фронт» должны были защищать резервисты, обозные и службы тыла, в то время как «прибрежный фронт» должны были удерживать боевые части. В результате обеспечение войск и линии связи в тылу в отсутствие солдат, лишившись защиты, оказались под угрозой нападения партизан. Я нес ответственность за свой участок берегового фронта и мог самостоятельно принимать решения в случае начала боевых действий. У меня было право учредить военно-полевой суд. Согласно всем предыдущим приказам против повстанческого движения и партизан следовало предпринимать строжайшие меры.

Одновременно с высадкой союзников в Нормандии прозвучало обращенное к французскому гражданскому населению и переданное по радио воззвание, призывавшее, вопреки всем нормам международного права, к всеобщему сопротивлению немецким оккупационным войсками. Тогдашний французский президент престарелый фельдмаршал Петен, отважный защитник Вердена в 1916 г., в своем ответном призыве выступил против таких действий и увещевал французов не принимать участия в предстоявших военных действиях. Несмотря на это, сопротивление вспыхнуло на территории, занимаемой дивизией, прежде всего в Безье и его окрестностях, что привело к тяжелым последствиям. Английские самолеты каждую ночь сбрасывали в нашем тылу все больше оружия, в основном пистолетов-пулеметов, подрывных зарядов, детонирующих шнуров; нам редко удавалось их перехватить. Я отдал приказ полевой жандармерии дивизии обыскивать поезда в Безье в целях обнаружения оружия. Несколько молодых людей с английскими пистолетами-пулеметами, которые ответили на радиопризыв, были задержаны и переданы местным судам полевых комендатур. Население было возбуждено и взволновано этими инцидентами. Несмотря на напоминание о том, что владение оружием будет сурово караться, несколько французов, пользуясь прежним разрешением, устроили в окрестностях Нарбона охоту на кабана, в которой участвовал и один из дивизионных священников. Охотники французы были арестованы полевой жандармерией. Поскольку в Нарбоне не было никакого движения Сопротивления, я посчитал их незнание строгих правил недостаточным для задержания и отпустил их после конфискации оружия. Капеллан получил выговор.

Мы услышали о высадке в Нормандии из сводок вермахта. Это была всего одна фраза: «Оперативные немецкие резервы еще не задействованы». При этом мы еще не знали, что это сообщение касалось нас самих. Вскоре пришел приказ об оставлении обеими дивизиями своих позиций. Относительно 277-й дивизии было сказано: «Может действовать в обороне».

Затем дважды мои подразделения подверглись серьезным нападениям, целью которых было помешать отходу и передислокации дивизии по железной дороге.

В городе Безье с 10 тысячами жителей расположились службы обеспечения и тыла, артиллерийская школа с побережья и полевой запасный батальон. Капитан Штефан наметил участки для ночного патрулирования. Как-то ночью, вскоре после высадки, около тридцати человек из артиллерийской школы, ехавших в двух автобусах под командованием обер-лейтенанта артиллерии, натолкнулись в 15 км к северо-западу от Безье на два грузовика с людьми в гражданской одежде. Поскольку жителям в занятом войсками районе запрещалось ночью передвигаться на транспорте, обер-лей-тенант приказал им остановиться. Он вышел один из автобуса и пошел навстречу грузовику. Он допустил ошибку, не взяв с собой своих людей, которые в случае опасности могли применить оружие. Прежде чем офицер смог подойти к грузовикам, его пассажиры дали залп из пистолетов-пулеметов. Первый автобус сразу же был объят пламенем, среди пятнадцати солдат были убитые и раненые. Упал обер-лейтенант. Солдаты из второго автобуса начали отстреливаться, и партизаны тоже понесли потери. Шестнадцать из них были задержаны и отправлены в Безье. У них с собой было стрелковое оружие, подрывные заряды и детонирующие шнуры. Я распорядился судить их военно-полевым судом, председателем которого был полковник Хамбек, командир 991-го гренадерского полка. Партизан приговорили к смертной казни. Я утвердил приговор. Осужденные были расстреляны. Незадолго до гибели начальника артиллерийской школы и ранения обер-лейтенанта я сам объяснял им, как удобнее проехать в дивизию.

В Капестане, небольшом городке в 3 тысячи жителей, приблизительно в 19 км к западу от Безье, располагалась до образования так называемого «сухопутного фронта» одна из двух санитарных рот дивизии.

Охранять остававшуюся там матчасть роты было поручено унтер-офицеру и ефрейтору. Они видели, как молодые жители Капестана и окрестностей разбирают оружие на рыночной площади при явном одобрении горожан. Затем они взяли с собой продовольственный паек. Вооруженные гражданские сели на два грузовика и покинули город в сумерках. На обоих немецких солдат просто не обратили внимания. Партизанам не повезло, что вскоре они случайно встретили немецкий отряд.

Я доложил о случившемся командующему генералу, который приказал сжечь Капестан дотла. Я поднял по тревоге 991-й гренадерский полк, который уже был готов отправиться в Нормандию, и приказал оцепить город и обыскать все дома, чтобы выяснить, не спрятано ли где оружие. Я сообщил гестапо о своем решении, чтобы дать им возможность захватить известных «маки», главарь которых, видимо, жил в Капестане, центре Сопротивления. Я сам отправился в город и вызвал к себе мэра и командира жандармов. Шеф гестапо отказался дать санкцию на арест этих лиц, поскольку их самих терроризировал «командир Сопротивления». К сожалению, его так и не нашли. Я отказался предать огню город, прибежище партизан, что запрещала Гаагская конвенция. Чтобы очистить Капестан от партизан, я распорядился, чтобы все молодые люди, которым угрожал арест за принадлежность к «маки», были направлены на принудительные работы.

Это было малоприятное зрелище, когда собранных на площади людей окружили плачущие невесты и жены. Как сообщил мне начальник биржи труда, еще раньше из Капестана и окрестностей добровольно на работу в Германию отправились многие жители, и под честное слово, что они вернутся на свои рабочие места, весной 1944 г. были отпущены домой, но, вопреки данному обещанию, так и не вернулись. Уже несколько дней спустя стало известно, что часть жителей, отправленная в Безье, снова вернулась в Капестан из-за недостаточного контроля со стороны биржи труда.

Я поехал в Капандю, чтобы сообщить командованию, что я не выполнил их приказ сжечь Капестан, но решил вопрос другим способом. Со мной согласились.

Достойные сожаления события, имевшие место в Безье и Капестане – именно когда прозвучало воззвание Петена, – были доведены мной до сведения широкой общественности. В результате принятых жестких мер партизанское движение было подавлено. Больше актов саботажа не случалось. Транспортировка дивизии, занявшая две недели, прошла без каких-либо происшествий.

Я передвигался по железной дороге и в маршевых колоннах вместе с начальником оперативного отдела штаба и офицером разведывательно-информационной службы. В Капандю я доложил о себе командованию корпуса, затем в окрестностях Тулузы – командованию группы армий. Начальником связи здесь был замечательный дипломированный инженер генерал-майор Майснер, в прошлом начальник конструкторского отдела аппаратов связи в австрийской армии, затем начальник связи 6-й армии на Восточном фронте. Мы двигались по ничейной земле в Севеннах, где не пользовались дорогами из-за опасности нападений «маки». Мы проехали через Бордо, пересекли Жиронду, увидели зажиточные усадьбы с украшенными голубятнями.

Мы миновали Ангулем, направляясь в Пуатье, где ковровые бомбардировки союзников превратили в руины целые кварталы. Налеты, совершавшиеся так далеко от линии фронта, были бессмысленны и недружественны по отношению к прежнему союзнику. Близ Сомюра, в котором была известная французская кавалерийская школа, мы переправились через Луару. Мы пересекли по диагонали всю Францию, проделав путь длиной свыше тысячи километров, и прибыли наконец в Ле-Ман в штаб 7-й армии. К югу от города мы проехали мимо аэродрома, поле которого в результате авианалетов представляло собой лунный ландшафт. Жители Ле-Мана вышли на прогулку в солнечный воскресный день. В той части города, где были виллы, мы обнаружили мощный бункер, подобный тем, что мы строили на Западном валу. На его крыше принимала солнечные ванны связистка штаба в купальном костюме. Это было впечатляющее зрелище для солдат-фронтовиков, которым предстояли тяжелые бои. В самом бункере лежала в гамаке, закрепленном на потолке, вторая связистка, которая диктовала приказ фельдфебелю, сидевшему под ней и печатавшему на машинке. В небольшом соседнем помещении я доложил о своем прибытии генерал-полковнику Долльманну, который работал вместе со своим начальником штаба. Это был тот самый армейский штаб, который я оставил 18 мая 1940 г. Долльманн стал командующим после мобилизации. Все время он служил во Франции. От моего штаба начальника связи, во главе которого теперь стоял полковник Куцки, остался лишь капитан Вильдермут.

Долльманн был серьезен, он приветствовал прибытие 277-й дивизии с целью усиления армии. Дивизия должна была разгрузиться к югу от Луары вблизи Анже (который находился севернее реки), дальше железнодорожного сообщения не было. Нам предстояло пройти до фронта около 200 км. Долльманн настаивал на том, что передвигаться надо только в темное время суток, несмотря на то что ночи были короткими. После краткого подсчета выяснилось, что на марш тогда потребуются две недели. Дивизия, прежде чем вступить в бой, должна была в маршевом порядке и на лошадях преодолеть это расстояние. Грузовиков не было.

Следовало решить, что необходимо сделать, чтобы быстрее добраться до фронта. Мы оборудовали транзитный пункт в Анже, через который должен был проходить транспорт после разгрузки. Далее он направлялся на север через объездные пути. На транспортных средствах полевая жандармерия крепила таблички с моим именем, чтобы избежать следования по тем дорогам, которые ночью бомбит авиация. Затем мы обосновались в небольшом городке Луэ, на полпути между Ле-Маном и Лавалем, и стали ждать. Один день мы справлялись о принимаемых в штабе армии приказах, другой день посвящали поездке в Анже, чтобы узнать, как далеко продвинулись вперед маршевые группы.

Прекрасный старый город, в прошлом столица графства Анжу, сохранился до нашего времени. При отправке первого железнодорожного транспорта я встретил полковника Хамбека, который только что похоронил жертв налета истребителя-бомбардировщика. Погибло пятнадцать солдат. Может, враг узнал о наших передвижениях и теперь будет действовать так в каждом случае? Оказалось, что это был единичный налет. На протяжении всего 200-километрового пути не случилось ни одного чрезвычайного происшествия.

После краткого пребывания в районе городков Конде-сюр-Нуаро – Тюри-Аркур 277-я дивизия должна была сменить в конце июня 2-ю танковую дивизию. В выдвинутом вперед 47-м танковом корпусе в крайне запущенном замке находился штаб, который был тщательно замаскирован для защиты от воздушных налетов. Там я встретил моего старого знакомого командира 2-й танковой дивизии генерал-лейтенанта Хайнриха барона фон Люттвица. Моим 38-м батальоном связи танковых войск командовал майор Циман. Мне было важно выслушать соображения по поводу тактики противника и моей собственной. У моих собеседников это получилось замечательно. Я попросил их непосредственно на практике в подразделениях поделиться со мной своим опытом еще до начала боевых действий.

28 июня 1944 г. в Ле-Мане умер от сердечного приступа генерал-полковник Долльманн. Тяжелые бои на его участке фронта и потеря Шербура – перенести все это было выше его сил.

Его преемником стал обергруппенфюрер СС Хауссер, бывший прежде в рейхсвере пехотным командиром в Штеттине.

Приказ о вступлении в бой для 277-й дивизии был изменен. Теперь, после отвода 9-й танковой дивизии СС, она придавалась 2-му танковому корпусу СС под командованием обер-группенфюрера Биттриха[131].

3 июля 1944 г. я отправился туда вместе с моим начальником оперативного отдела штаба подполковником бароном фон Вангенхаймом и его помощником. Из-за постоянно висевших в воздухе истребителей-бомбардировщиков мы ехали в одном автомобиле. «Фольксваген» напоминал собой передвигавшийся с места на место куст. Один из нас наблюдал за небом над нами, другой смотрел вперед, чтобы в случае опасности можно было остановиться и быстро выйти. Когда мы получили приказ о передаче нас 2-му танковому корпусу СС, на непросматриваемом повороте в бок нашему легкому «Фольксвагену» въехал тяжелый грузовик. Я вывихнул правую руку, фон Вангенхайм получил сотрясение мозга и кровоточащую рану на голове, мой русский автомат для личной защиты был разбит. Отремонтировать «Фольксваген» уже было невозможно. Офицер для поручений передал в дивизию приказ по корпусу, а я вместе с фон Вангенхаймом оказался в госпитале в Ле-Мане, вместо того чтобы повести солдат в бой с неприятелем. Утешительным было лишь то, что английские истребители-бомбардировщики, кружившие каждый день над Ле-Маном, видели красные кресты на госпитале и придерживались Женевской конвенции.

Уже на следующий день меня посетил генерал-майор Юнк из резерва фюрера, чтобы принять дивизию. Я рассказал ему о самом важном, что ему необходимо знать. Просторный госпиталь был построен американцами в Первую мировую войну, затем он стал больницей. Сюда поступали тяжелораненые с огнестрельными ранениями в голову, грудь и живот, они стонали и метались день и ночь. У нас обоих были самые легкие случаи. Я даже мог посещать Вангенхайма в соседней палате. Нас навещало много знакомых из старого штаба и дивизии.

Дивизия начала разворачиваться по фронту шириной в

12 км к юго-западу от Кана. На этом же участке фронта танковая дивизия прежде занимала лишь отдельные опорные пункты. К северу от линии Эвреси – Буги – Мисси – Нуайе начали оборудовать и укреплять высоту 113, когда между 10 и 13 июля дивизия была атакована по всему фронту. Вслед за интенсивной огневой подготовкой при поддержке также корабельных орудий превосходящие английские части с танками перешли в наступление. Новая дивизия в этом первом большом бою понесла серьезные потери. Во многих местах бойцы отступили, сдав окончательно городок Гаврюс. На других позициях, например в Нуайе, поддержанные танками СС, они переходили в контратаки. Противнику, несмотря на все его усилия, не удалось прорвать нашу оборону. Там, где англичанам уже не противостоял ни один немецкий солдат, они не решались идти в атаку, самостоятельно приняв решение, как делали мы. Пехота противника также понесла серьезные потери от огня тяжелых пулеметов наших пехотинцев, артиллерии и танков. После того как большое наступление завершилось, противник продолжал ежедневно, до конца июля, наносить удары по нашим оборонительным позициям силами взвода, роты и батальона. Однако позиции удалось удержать.

В госпитале 20 июля нас потрясло известие, переданное по радио, о покушении на Гитлера. Мы не понимали, как в подобной обстановке, когда противнику здесь в Нормандии удалась высадка, а на Восточном фронте каждый день русские могли начать масштабное наступление[132], как можно было идти еще и на риск гражданской войны. Нас ничто уже не могло задержать в госпитале. Выздоровевшие наполовину, 22 июля мы прибыли в дивизию. Неприятельские самолеты, непрерывно находившиеся в воздухе, словно намекали на то, что нам еще предстоит. Несколько раз нам приходилось спешно покидать машины, когда нас начинали обстреливать пикировавшие истребители-бомбардировщики.

Генерал Юнк обрисовал нам обстановку и рассказал о ходе боевых действий начиная с того времени, когда он принял командование дивизией. 17 июля в дивизии побывал фельдмаршал Роммель, на обратном пути он попал под огонь вражеских самолетов.

Снова надо было быстро привыкать к особым условиям театра военных действий. Местность давала редкую возможность для укрытия; здесь было множество садов, густо растущие плодовые деревья разделяли изгороди. С воздуха хорошо просматривались только дороги. Деревянные дорожки между изгородями позволяли быстро выстраивать резервы и перемещать командные пункты, передвигаться на машинах. Выдвижение и снабжение резервов на открытой местности на правом, впоследствии ставшем левым фланге грозило большими потерями. Пехота должна была занять одиночные стрелковые окопы, иначе ее могли уничтожить при обстреле из штурмовых орудий или своих же танков. СС располагали мощными бронебойными пушками. Обергруппенфюрер Биттрих по-дружески помогал бедной пехоте, конные упряжки которой особенно бросались в глаза, предоставляя свои моторизованные средства передвижения. С их помощью можно было перевезти гораздо больше грузов, особенно боеприпасов.

Мы еще раз обсудили последствия покушения, и нам стало ясно, что только здесь мы можем сражаться с врагом. Командование 1-го и 2-го танковых корпусов СС также предпочитало открытое танковое сражение позиционной войне. Биттрих заявил, что они в таком случае не стали бы обращаться к Гиммлеру, хотя и обязаны были по рации ежедневно докладывать непосредственно ему об обстановке.

Снова мы, непритязательные пехотинцы, могли только с завистью смотреть на то, как Гитлер предоставлял лучшее оружие и отборных молодых бойцов соединениям СС за счет пехоты. Я сделал предложение Биттриху обменять тридцать молодых пекарей из моей роты на его тридцать пекарей, чтобы у него был хлеб лучшего качества. Такой обмен не удался, потому что и они подчинялись только Гиммлеру.

Я побывал на позициях и попросил полковника Хамбека показать мне местность, где разворачивалось большое наступление. Завывание и гром тяжелых корабельных орудий, которые было слышно даже здесь, я никогда не забуду. Нас к тому же неожиданно забросали минометными минами, причиной тому был, возможно, наш громкий разговор. С каждым днем редели ряды наших бойцов, хотя и предпринимались попытки пополнить их солдатами службы тыла. Тяжелые потери в начале сражения заставили нас закрывать стрелковые ячейки досками. Я предложил это сделать для второй линии наших оборонительных позиций к югу от Эвреси – Нёйи – Ранни, работы вели резервный батальон, полевой запасной батальон, саперы и обозные. Артиллерийский огонь наших полковых батарей и соседней дивизии был эффективен.

Авиационной поддержки для сухопутных частей больше не было; только изредка нам удавалось увидеть, как последние немецкие самолеты храбро идут в бой на врага. Сильный зенитный огонь за нашей линией фронта не давал снизиться авиации противника, препятствуя его воздушным атакам.

Несмотря на многочисленные обрывы линий связи командования и артиллерии, батальон связи и другие подразделения связистов справлялись со своими задачами. Тяжелое положение сложилось с расходом боеприпасов, у противника этот показатель был в десять раз больше, чем у нас. Следствием этого были значительные потери среди передовых корректировщиков огня артиллерии. Они больше не хотели пользоваться своими телефонами, потому что прошел слух, что англичане применяют пеленгаторы, чтобы определить их местоположение. В действительности и без телефонной связи артиллерийский огонь противника был подавляющим. Когда наблюдательный пункт попадал под сильный обстрел, объяснялось это тем, что наблюдатели зачастую сами по телефону сообщали о своем местоположении. Что самое интересное, англичане были тоже охвачены «пеленгаторским психозом». Мы захватили одного английского наблюдателя, у которого был приказ командира его дивизии, в котором говорилось о том, что у немцев, по всей видимости, нет пеленгаторов, поскольку, как было неоднократно замечено, они пользуются только телефонными аппаратами при корректировке огня.

По сравнению с потерями среди наблюдателей потери артиллеристов были невелики. Английская артиллерия выглядела примитивной. Утром с их стороны начинался обстрел всей территории, где находились наши огневые позиции, при этом расходовалось большое количество снарядов. Противник не намечал конкретные цели, не вел воздушное наблюдение и не применял какие-либо другие виды современной артиллерийской разведки, как делали мы на Восточном фронте. Зная все это, мы никогда не открывали огонь по англичанам только из орудий одной батареи, но из всех орудий, используя это как «акустическую маскировку». Немецкие канониры изучили повадки англичан, и, когда противник открывал огонь, который навевал на них сон, они ложились спать. За несколько недель ожесточенных боев было повреждено только одно орудие.

В конце июля дивизия без боев отошла на вторую линию обороны. Этой передислокации противник не заметил и не помешал ей; только в последующие дни он медленно проследовал за нами. Дивизия начала обустройство новых позиций по линии р. Орн – петля севернее Тюри-Аркур – к югу от долины небольшой речки в сторону Вале – севернее оконечности леса до Рукан. Мы лишились надежной противотанковой обороны с отходом 2-го танкового корпуса СС, который должен был участвовать в контрнаступлении под Авраншем. На его место прибыл 58-й резервный танковый корпус генерала Крюгера. Уже 3 августа были оставлены позиции на переднем крае обороны, к югу от Одона, из-за угрозы со стороны противника нашему отдаленному левому флангу. Дивизия совершила ночной марш, снова незаметно для противника, под прикрытием арьергарда, остававшегося на 2-й линии. Теперь справа от нас располагалась 271-я дивизия генерал-лейтенанта Данхаузера, слева – 276-я дивизия.

Командование 74-м армейским корпусом принял на себя генерал Штраубе. Это была плохая замена двум предыдущим командирам, имевшим боевой опыт Восточного фронта. Я побывал в новом штабе; его начальник оперативного отдела штаба знал совсем немного об обстановке и не имел понятия о тактике противника, начальник материально-технической части не отвечал за боеприпасы, офицер службы разведки ничего не мог сообщить о противнике. Командир корпуса в мое отсутствие подсел к моему начальнику оперативного отдела и сказал: «Я хотел бы удостовериться в том, не забыли ли вы, что в мою бытность в пехотной школе в Мюнхене вы там учились?» Мне он сообщил: «Вы единственный, который делает то, что я скажу, другие больше меня не слушают». Это был «разграбленный» ради Восточного фронта штаб. Как бы дело обстояло при Моделе?

Противник медленно, ведя бои с нашим арьергардом, продвигался вперед. На новых позициях дивизии был придан истребительно-противотанковый батальон с тяжелыми 88-мм орудиями, который не обладал достаточной маневренностью, так же как и рота истребителей танков. Они не могли сравниться в этом отношении с мобильной поддержкой штурмовых орудий или танков. Несколько дней повторялось одно и то же. Утром стоял густой туман. Когда около 10 часов он рассеивался, над нами появлялись от трех до четырех английских самолетов-разведчиков. Через радиотелефон они передавали сообщения о порядка двадцати целей для своих орудийных расчетов. Как в свое время под Ржевом, где мы слушали в эфире переговоры русских, так теперь вместо этого звучала английская речь. В виде опыта обер-лейтенант Куниш сформировал подразделение радиоразведки с английскими переводчиками. Оно перехватывало открытые донесения летчиков: об огневых позициях немецкой артиллерии, передвижениях транспорта по дорогам и войсковых подразделений в лесах и населенных пунктах. После чего мы срочно звонили на позиции, чтобы быстрее выводили людей; на дорогах, попавших в список целей, военная жандармерия останавливала движение транспорта; на командных пунктах, расположенных на лесных участках и в деревнях, объявлялась повышенная боеготовность. Мы успевали предупредить всех, потому что английской артиллерии требовалось от 20 до 30 минут для открытия огня, и уже потом она обрушивала на обнаруженные цели сотни снарядов.

Затем наступал черед подготовки танков 7-й танковой дивизии англичан, о которой мы также узнавали через радиосообщения. Экипажи докладывали о готовности к атаке, мы наблюдали за этим через стереотрубу. Затем мы давали по ним залп и слышали ответ: «Нас обнаружили фрицы. У нас потери, и мы не можем сегодня атаковать». Мы даже могли видеть, как они отводили танки.

Как и в России, это была своеобразная тактическая разведка. Противник давал себя обнаружить и тем самым предоставлял нам возможность предпринять срочные контрмеры. Надо сказать, что в условиях острой нехватки боеприпасов и превосходства противника это была временная мера, чтобы хоть как-то противостоять ему.

Эта пассивная разведка предупреждала ненужные потери. Командованию «Запад» становилось известно из радиоперехватов о намерениях противника; такие разведданные, полученные с помощью средств связи, лежали в основе принимаемых решений. Пехота была готова к самоотверженной обороне; не имея уже надежды одержать победу над врагом, она сумела приспособиться к его манере ведения боевых действий. Она закапывалась в землю, выбирала позицию на обратных скатах высот.

Оборону прорвали на левом фланге, что вынудило части к отступлению. Затем высшее командование, после неудачи контрнаступления под Авраншем и в связи со все более ясно вырисовывающимся охватом левого фланга войсками противника, приняло 9 августа решение об отходе за реку Орн. В это время я получил телеграмму срочно выехать в Ставку фюрера для встречи с начальником Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковником Гудерианом. Я начал названивать по телефону и просить, чтобы мне разрешили хотя бы дождаться прибытия моего сменщика. Обратились к главнокомандующему на западе фельдмаршалу фон Клюге, который настаивал на немедленном отъезде. В то время как уже начинался отход войск, я поехал обратно в штаб дивизии. На обратном пути совсем недалеко от меня появились вражеские эскадрильи. Сотни самолетов обрушили тысячи бомб, разрывавшихся с громовыми раскатами. В небольшом городке Орт, где размещался комендант ставки, я посетил военное кладбище и попрощался с двумя молодыми офицерами, ставшими жертвами авианалета.

На ферме в печальном молчании прошел прощальный ужин вместе с моим штабом, который я должен был оставить в тяжелейшем положении. На всех направлениях нас охватывали войска противника, позднее это получит название Фалезский котел. Снова по дороге в Париж я видел в живописных городках Нормандии, таких как Фалез, ужасающие последствия ковровых бомбардировок, от которых больше, чем мы, страдало гражданское население. Передовую линию союзники не бомбили, чтобы не нанести урон своим войскам.

Начальник связи [танковой] группы Гудериана Безансон, 4 июля 1940 г.

Начальник связи для особых поручений 556, 7 июля – 10 декабря 1940 г., Дижон (начальник округа С Военной администрации Франции)

Начальник связи армии

Командование 2-й танковой армии

129-я пехотная дивизия

Батальон 2-й а/b

Дивизионный командный пункт, 5 августа 1943 г.

Командир 129-й пехотной дивизии

Командный пункт дивизии, 3 октября 1943 г.

Начальник связи вермахта

Ставка Верховного главнокомандования вермахта,

11 мая 1945 г.