Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав.

Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Шел уже второй год войны. Мы воевали в Польше и во Франции, а с августа 1940 года находились в польской части Украины в полном неведении о том, что нас ожидает в дальнейшем. Военная машина почти остановилась. Изредка проводились полковые учения, то тут, то там осуществлялась передислокация воинских частей. Периодически пожилых солдат увольняли в запас, а на их место приходили молодые новобранцы. Как обычно осуществлялись поставки боеприпасов и техники. Все это походило на смазку различных частей сложного механизма.

Все пространство и время наполнились ожиданием, но чего именно от нас ждали, никто не знал. Точно так же, как плотина собирает силу воды, так и в нашем случае стала накапливаться чудовищная по своей силе духовная энергия. В глубине души мы надеялись, что Россия останется нашим другом. Но были и горячие головы, мечтавшие о наживе и славе в результате победы над огромной империей Сталина. Одни были объяты жаждой темных приключений, другие предавались отчаянию. А поскольку мы полагали, что Восток будет разгромлен так же быстро, как и Запад, если мы навалимся полной силой, то считали, что Восточный поход приведет к скорому окончанию войны и мы сможем вернуться домой.

До сих пор все проходило удачно. Бог, как было начертано на пряжках наших поясных ремней, был с нами в покорении мира, пусть и не совсем славном, как того хотелось. У людей, думающих по-военному, мысль о непобедимости германской армии превратилась в своеобразную догму. Другие, в основном финансисты, экономисты и прочие немногие, не желавшие победы, сомневались. Так продолжалось вплоть до Сталинграда.

План-схема продвижения воинских частей вермахта по территории СССР, в которых служил Курт Хохоф

Остается неразрешимой, не имеющей аналогов в истории загадкой, что шок, испытанный от Сталинграда, так и не был преодолен, что армия в конце стала убегать от тех людей, которых в 1940 году она могла связать попарно, как Самсон лис[1].

Для значительной части немецких солдат Россия навсегда останется величайшим переживанием, испытанным во время войны. Здесь мы имели дело с противником равным нам по вооружению, руководству и храбрости. Русский солдат, как и немецкий, имел закалку, был способен на все во время наступления и так же легко пугался, находясь в обороне или при отступлении. У обеих сторон наблюдались добродетели маленького человека: порядочность, товарищество, верность. Вождями они не были одержимы.

Политическое руководство, как с немецкой, так и с русской стороны, было фанатичным и в отношении противника, можно даже сказать, наивным. Немцы считали русских варварами, а русские видели в нас надменных завоевателей. На самом же деле друг другу противостояли Европа и Азия, западное и восточное христианство (и то, и другое в демоническом одеянии), германцы и славяне. То, что мы называли свободой, те считали буржуазным очковтирательством, а то, что мы принимали за духовное и экономическое рабство, являлось восточным стилем, укоренившимся со времен Рюрика. Сходство и родство скрывалось, а на передний план выдвигалось то, что приводило к ужасающей напряженности. Мы были в аду. Клаузевиц[2] пришел бы в ужас от такого левиафановского стиля[3].

Нам, немцам, сражаться с русскими было гораздо сложнее, чем им с нами. Они защищали свою родину, тогда как мы… Что же двигало нами? Накануне нападения обер-лейтенант Цанглер провел инструктаж-наставление. Он принимал участие в Первой мировой войне с юношеских лет и дослужился в рейхсвере[4] до полкового писаря в оперативном отделении штаба. Через его руки проходили все приказы. И хотя он сам не обладал правом отдавать приказы, эта обстановка наложила на него определенный отпечаток, поскольку он был человеком добросовестно исполняющим свои обязанности, подобно тому, как домохозяйка подает тапочки своему супругу.

К нам в роту Цанглер прибыл чуть больше года тому назад вместе со взводом пехотных орудий силезского производства из Райзенберга, местечка восточнее Вены. На потертой униформе тогдашнего лейтенанта были видны следы от прежних нашивок фельдфебеля. Это был загорелый человек крепкого телосложения с курчавыми волосами, прищуренным взором и большим бугристым носом. Его мощная фигура была видна издалека. Никто не знает, что происходило в душе господина фон Треско, нашего ротного, когда он в первый раз увидел Цанглера, но он оценил его правильно и нашел ему достойное применение. Во время военного похода во Франции Цанглера постоянно можно было видеть разъезжающим на велосипеде вдоль марширующей роты и подгоняющим отстающих. Он занимался вопросами расквартирования и пресекал бахвальство среди солдат. А когда дело доходило до передвижения бегом, то для воодушевления бегущих личным примером Цанглер скакал верхом на лошади или ехал на велосипеде. И если фон Треско располагался на ночлег вне расположения роты в комфортабельных покоях, то Цанглер предпочитал ночевать в палатке или на конюшне. Он заботился о том, чтобы грузовики были под завязку заполнены фуражом и продовольствием, добывая картофель, вино, шнапс, не пренебрегая демонстрацией своего искусства мясника, приобретенного еще на гражданке.

Со временем этот человек стал командиром нашей роты. И именно он накануне нападения на Россию рассуждал о цели и смысле предстоящего военного похода. Методические рекомендации этого выступления, как обычно, были спущены «сверху», и поэтому произнесенные им фразы могут служить в качестве документа. В частности, он сказал следующее: «Все начнется завтра. Коммунизм по-прежнему является нашим главным врагом. Будьте бдительны в отношении Красной армии! Сопротивление должно подавляться беспощадно».

Поскольку мне было поручено вести журнал нашей роты, то я записал его речь в своей тетради. Все происходило в большом, пугающем своей темнотой сарае. Солдаты стояли молча. Во мраке видна была только фигура Цанглера, карманным фонариком подсвечивавшего текст своего выступления. Я же пристроился сбоку от него, записывая услышанное на коленке. Когда речь закончилась, не раздалось ни звука. Люди смущенно смотрели в землю. Цанглер громко щелкнул челюстями и хрипло скомандовал:

– Разойдись! Всем удачи!

Все же он знал войну не понаслышке и носил военные знаки отличия с 1914 года.

Наша рота состояла из крестьян, ремесленников, мелких служащих, а также пары школьников и студентов. Мы не стремились сражаться с коммунизмом. Один образ мыслей может победить только другой образ мыслей. В целом настроение у нас было хорошее, и мы с уверенностью смотрели в будущее, поскольку нам предстояло обрести жизненное пространство на Востоке и завершить тысячелетний натиск германской политики, который был наполнен не столько пониманием, сколько кровью. Размышления о предстоящей военной кампании были, пожалуй, более основательными, чем мысли о походе против поляков и французов, не являвшимися, как это выяснилось, настоящими противниками. Скрытое в глубине души и многими не осознаваемое влечение на Восток являлось более изысканным средством для поднятия в известной степени необходимого энтузиазма, чем напыщенные фразы о необходимости борьбы с большевистской мировой революцией. Позднее немецкая пропаганда в отношении русских соответствующим образом перестроилась и вместо примирения стала призывать к их уничтожению.

22 июня 1941 года в половине третьего утра я получил приказ перехватить курьера на дороге между городами Сокаль и Кристинополь[5], поскольку ночью наша рота заняла передовые позиции и местоположение командного пункта изменилось. В эти минуты стал заниматься новый день. Вначале ярким светом осветились парящие высоко в небе облака. Затем в глубокой ночной черноте начали расползаться серые сумерки, прорезаемые солнечными лучами. В нескольких сотнях метров справа от нас стали просматриваться заросли кустарника и группы деревьев, окаймлявшие русло реки Буг. Над гладью воды висели клочья тумана. В предыдущие две недели днем и ночью мы часто продирались через изломанные ивы к берегу. Извилистый Буг был здесь не очень глубоким. Вода, отдающая в черноту, была чистой, а ширина реки составляла около 15 метров. Время от времени просматривались водовороты. Попасть в такой омут с явно выраженными границами было опасно для жизни.

Увязая на перекатах, через Буг на небольших деревянных повозках вброд пытались перебираться евреи, бегущие из генерал-губернаторства[6]. Русские встречали их выстрелами. Наши солдаты передавали друг другу различные истории, ставшие здесь обычным делом. В частности, о том, как один полковник с целью проведения рекогносцировки местности прогуливался по берегу реки, переодевшись в форму таможенника, о том, как русские пытаются очистить пограничную полосу от местного гражданского населения и т. п. Параллельно реке они установили обращенные в нашу сторону большие лицевые панели из циновок и мешковины, какими укрывают футбольные поля от различных пичужек. Нам ничего не оставалось, как смеяться над подобными мероприятиями. Неужели русские ослепли и оглохли?

Впереди меня располагалась наша пехота, а за дорогой разместилась артиллерия, непрерывно прибывавшая сюда последние три дня и три ночи. Каждый сарай служил укрытием для огневой позиции, каждый кустарник скрывал миномет. Через каждые 50–60 метров расположились вырытые в земле убежища, в которых сидели команды с таблицами стрельбы, измерительными треугольниками и радиостанциями. Земля была опутана клубками кабелей. Возле мостов у Сокаля и Кристинополя заняли позиции саперные батальоны. В лесах в полной боевой готовности сосредоточилось бесчисленное количество танков и мотопехоты. Это готовился величайший в истории германской армии натиск, в котором должна была принять участие добрая половина всех немецких дивизий[7].

По ту сторону Буга наблюдалась большая суета. По ночам долину реки освещали магниевые ракеты, цепочки которых поднимались высоко в воздух. Была слышна работа лесорубов, белыми пятнами выделялись песчаные разработки. В прибрежном лесу вспыхивали огоньки, а на стандартных сторожевых вышках днем и ночью бдели часовые. Разведка выявила время, когда они сменялись. Прошел слух о двух перебежчиках к русским, имевших при себе секретные карты. После их доклада на той стороне стала наблюдаться нервная активность.

О готовящемся нашем вторжении мы догадывались по некоторым признакам, как то: раздача фильтров для противогазов, свертывание тросов, выдвижение танков и орудий. Но многие все еще считали, что военный поход не состоится. Прошел даже слух, что все, что мы делаем, является превентивной мерой для предотвращения нападения с той стороны.

– Как же они будут наступать? – недоуменно спросил Эрхардт, оглядывая пытливым взором заросшие кустарником леса на той стороне. – С чем? Ты же не думаешь, что Сталин сейчас нападет?

– Он просто завидует нашему… – подхватил другой солдат.

– Теперь уже слишком поздно, – заметил кто-то.

В последние недели дороги в Польше были полностью подготовлены. Их проложили перпендикулярно русской границе. Мы прошли по ним маршем от реки Сан до Буга. Таких прямых, как стрела, покрытых бетоном дорог в Польше еще никогда не было. Они предназначались для армейских моторизованных тыловых частей. На ночлег мы останавливались в деревнях, удобно расположенных вдоль дорог. О местных жителях у нас остались хорошие воспоминания.

Этот польско-украинский народ[8] являлся заклятым врагом русских, поскольку ему всегда приходилось расплачиваться за споры, возникавшие между Москвой, Берлином и Веной. Он был совсем не против того, что мы ударим по русским, так как сегодняшняя граница между Германией и Россией проходила аккурат посередине его территории, и для этого народа было бы гораздо лучше, если бы она пролегала восточнее. Здесь укоренилось мнение, что в русской части Украины урожай снимается два раза в год. Мне доставляло большое удовольствие видеть, как гаснет алчный блеск в глазах этих крестьян, когда я разъяснял им, что это всего лишь миф.

Ко всему прочему, русские были здесь на протяжении нескольких месяцев, за которые провели аграрную реформу, отобрав землю у ее владельцев. Обычный польский крестьянин владел всего лишь двумя-тремя гектарами земли, наделы которой были разбросаны в нескольких местах. Кроме них, ему нечего было терять. Наши боязливые солдаты с большим удовольствием слушали рассказы этих бедолаг о том, что оружие и снабжение у русских никуда не годится.

В зоне ответственности нашей дивизии располагалось три артиллерийских полка. В районе Кристинополя за каждой грудой строительного мусора и щебня в полной боевой готовности стояло штурмовое орудие. Позади нас, во второй линии, дислоцировалась дивизия, в которой я служил раньше. В свое время эта дивизия штурмом взяла Лемберг[9] в Польше и Абвиль во Франции. Из нее выросли новые части и подразделения при формировании нашей дивизии.

Город Кристинополь на Буге был сильно разрушен, поэтому обломки домов были использованы при строительстве последних отрезков дорог. В самом городе выделялись три большие группы зданий: два монастыря и замок. Один монастырь ранее принадлежал францисканцам, а другой – униатам. Замок в центре города, ранее принадлежавший графу Выховскому[10], являл собой образец польского ренессанса с итальянским влиянием. Хозяева покинули его еще во время Первой мировой войны, и он стал использоваться для нужд магистрата. Белые фасады церквей в монастырях под лучами солнца приобретали особо торжественный вид и красиво оттеняли возвышавшиеся над Бугом массивные башни, выполненные в стиле барокко. Можно только представить, каким красивым ранее был этот город. А сейчас почти все частные дома были разбиты до основания. И ни один человек уже не мог толком поведать о его истории, поскольку все немногие оставшиеся здесь коренные жители были выдворены за пределы городской черты. В Кристинополе разместился полк, составляющий основу огневой мощи нашей дивизии.

Пару раз мне доводилось бывать здесь среди остатков небольших садиков. Взвод крупнокалиберных минометов нашей роты чувствовал себя в городе хозяином положения и использовал свои преимущества. Солдаты разместились в лучших помещениях покинутого монахами монастыря, возделывали овощные грядки и держали коров. Затененный буковыми деревьями двор с одной стороны был скрыт массивным строением старинного монастыря. Отсюда открывался вид на окрестности Кристинополя. Они походили на большую площадь перед мостом через Буг. Слева от моста начинались позиции нашего полка, простиравшиеся вплоть до Сокаля, лежавшего уже по ту сторону демаркационной линии.

В 3 часа 12 минут я услышал переговоры телефонистов, находившихся в укрытиях вместе с огневыми расчетами, и лязг затворов. Наступал великий момент. В 3 часа 15 минут наводчики тысяч орудий потянули за спусковые шнуры, и раздался чудовищный грохот. Затем наступила тишина. Я услышал высоко в воздухе едва уловимый гул. Это был звук, производимый выпущенными снарядами. Мгновение – и они достигли заранее рассчитанных целей по ту сторону Буга. Стали видны вспышки, падающие деревья, фонтаны земли, грибовидные черные клубы дыма от разрывов. Небо озарилось языками пламени, и послышался глухой рокот, как будто заиграл невидимый орган – началась война.

Вой снарядов перекрывал грохот новых выстрелов и взрывов. Огневой удар перерос в настоящий ураган, разразившийся на всем протяжении фронта. Со стороны Сокаля послышался стрекот пулеметов. Это пехота, выбравшись из своих нор, устремилась к реке. Деревянная ветряная мельница превратилась в пылающий факел. С той стороны – ни единого выстрела. Русские попали под железные молотилки и пилы, как жители городов Аммона во время военных походов Давида, описанных во Второй книге царств.

Я стоял на проезжей части дороги в ожидании курьера, как вдруг с востока, пролетев над деревьями, появился самолет, стреляя из всех пулеметов. Внезапно он перевернулся и стремительно пошел вниз хвостом вперед. Упав в пойме реки, машина взорвалась. Меня всего затрясло, и я бросился в поле, где присел, крепко вцепившись руками в траву на меже. Мое тело дрожало, а зубы лязгали. Так я и сидел, потрясенный, в полном одиночестве.

По дороге со стороны Кристинополя пронеслись первые грузовики с открытыми тентами, в которых сидели солдаты. Их лица были белее снега. Я поднялся. Пехота уже вступила в бой, так что курьер должен был вот-вот появиться. В лесу по ту сторону реки беспрерывно взрывались боеприпасы в горящих складах. Туман неохотно стал рассеиваться, превращаясь в серебристую вуаль под лучами восходящего солнца. Справа стали проступать тонкие очертания моста у Сокаля и золотые купола церквей объятого пламенем города. Треск беспрерывно стреляющих в восточном направлении боевых машин заглушали тяжелые удары артиллерийских орудий.

Я вновь вышел на дорогу. Ураганный огонь продолжался, то немного стихая, то опять набирая силу, кромсая лес и катясь дальше подобно огненному валу. Сильный шум и треск напугал птиц. Они метались в воздухе и пытались спрятаться в густых зарослях кустарника. Казалось, весь животный мир пришел в движение: ослепленные страхом мыши, зайцы, кролики перестали убегать от людей и в смятении бросались прямо под ноги.

Со стороны Сокаля на велосипеде появился знакомый мне Бургхард и сообщил, что генерал фон Рейхенау[11] с пехотой переправился через мост и вошел в горящий город. Бургхард был родом из крестьянской семьи, и все свое детство провел в Баварии на берегу реки Альтмюль. Чувствовал он себя не лучше меня. Его бронзовая от загара кожа приобрела землистый оттенок, а костяшки и ногти пальцев рук, сжимавших руль, побелели. Отъезжая, он пробормотал:

– Ладно, мне пора.

Всегда следует задавать вопросы умным людям. В современной истории таким мудрецом является Токвиль[12], который сказал в свое время, что централизация и демократизация являются тем путем, по которому в будущем пойдет человечество. Их носителями выступают Россия и Америка. Первая со своими диктаторскими, а вторая – свободолюбивыми мероприятиями. Шпенглер[13] вынес этой идее наш приговор, который можно сформулировать так: закат Европы. От нас ничего не зависит. Все совершается над головами. Мы слышим свист летящих снарядов и видим разрывы. От таких мыслей у меня навернулись слезы на глазах.

Наконец-то за мной пришли. Курьер из Кристинополя сам нашел командный пункт нашей роты и сообщил, что с первыми залпами наша пехота устремилась через мост и была встречена огнем стрелкового оружия русских, который они вели из оборудованных в земле огневых точек. Атака была успешной, и легкая артиллерия произвела смену позиций. Нашей роте приказано готовиться к переправе. В общей сложности через этот единственный мост должны переправиться более тысячи машин, не считая обозов. Южнее у городка Белз атака на мост захлебнулась. Поэтому орудия развернули в ту сторону, чтобы подавить огневые точки противника.

К 11 часам утра линия обороны русских была взломана по всей границе. Пехотные части продвинулись далеко вперед и вели в глубине леса упорные бои с небольшими группами русских в ожидании подхода артиллерии и танков. Мы быстро переправились через мост и углубились в лес. Почва в нем была заболочена, и продвигаться по ней было настоящей пыткой для людей и лошадей. В 3 часа дня появились русские самолеты и наугад забросали лес легкими бомбами. Они разрывались при ударе о верхушки деревьев, пугая лошадей и делая не столько вреда, сколько шума. Огонь из нашего стрелкового оружия, похоже, им не мешал.

После полудня налетела гроза. Она быстро закончилась, и снова выглянуло солнце, пробивая своими обжигающими лучами спасительную крышу из листьев деревьев. Эта отдающая золотом зелень ввела нас в заблуждение. Весь лес оказался гигантским парником. Болотная жижа, пропитавшая форму, смешанная с потом, жгла кожу. Наконец мы наткнулись на родник и смогли напоить лошадей, а также помыться. Местность то поднималась, то опускалась, как до этого в Карпатах, и каждый раз нам казалось, что лес кончается. Но солнце нас обманывало, высвечивая то поляны, то просеки. Наши мучения продолжались все снова и снова. Постоянно поступали ложные сигналы воздушной и танковой тревоги. В конце концов нам надоело вздрагивать при каждом шуме мотора, и мы стали воспринимать возгласы о том, что впереди находятся танки противника, как шутку.

Так мы и маршировали час за часом, все дальше втягиваясь в раскинувшийся по берегам Западного Буга лес. Нам трудно было выдерживать определенное направление, поскольку мы постоянно наталкивались на большие и малые группы грузовиков с прицепами и других моторных транспортных средств. Вся местность была запружена тысячами таких машин, столь необходимых для всех воинских частей. Мы вынуждены были обходить их, двигаясь то назад, то снова вперед, медленно, но неумолимо приближаясь к назначенной цели.

Мне пришлось тащить с собой велосипед, и я время от времени нес его на руках. Цанглер приказал мне разыскать командный пункт полка, поэтому я двигался самостоятельно. Внезапно показалась опушка леса, где расположился разведывательный отряд артиллерийских наблюдателей. Они не могли двигаться дальше, поскольку артиллерия вышла на предельную дальность стрельбы. Пришлось сообщить им, что в ближайшие часы по лесу не пройдет ни одно орудие. Пехотинцы, выбившись из сил, спали мертвецким сном рядом со своими мотоциклами. Сон для восстановления физического истощения станет единственным видом отдыха во время всей Русской кампании.

К вечеру я вернулся в свою роту. Точнее сказать, в один из ее многочисленных отрядов, на которые она разделилась во время утомительного движения по лесу. Эрхард, Хан и даже Цанглер пытались самостоятельно разыскать наш полк, но тщетно. Поэтому Цанглер вновь ускакал на своей лошади, поручив гауптфельдфебелю Фуксу позаботиться о сборе отбившихся взводов. Ночь мы провели на лугу возле кучи кирпичей. Судя по всему, русские хотели их использовать для возведения оборонительных сооружений. Так и спали, тесно прижавшись к кирпичам, используя их как укрытие от стрелкового оружия.

Я спал как убитый, но время от времени в моем мозгу вспыхивали воспоминания. Мне снились ландшафты Польши и Франции: леса вокруг Радома и Компьеня, старинные башни Парижа, которые я наблюдал в бинокль вечером накануне взятия города. Перед глазами вновь встали золотые купола Сокаля, блестевшие в лучах восходящего солнца сегодняшнего утра. Видения сменила картина двигающейся через мост и штурмующей город пехоты во главе с генералом фон Рейхенау. Приснится же такое: золотые купола церквей Сокаля, сверкающие в тумане под утренними лучами солнца в четыре часа!

Все смешалось в моем сне: трагическая мелодия, дурман и похмелье от выпитого рома, восторг от Бордо, рядовой Лазарь, перепивший вина в погребке Ирсона. Я вновь увидел его, валявшегося без чувств. Обстановка сменилась. Теперь передо мной встала палатка, брезентовые стенки которой были прошиты дырами от пуль, с распростертыми внутри телами. Пятеро человек с переплетенными конечностями лежали друг на друге, словно только что нарубленные дрова. И запах крови. Вдруг появились марокканцы в красных халатах, Цанглер в одеянии офицера спаги[14], скачущий по садам Шантильи. Настоящий винегрет из вымысла и реальных событий. Победы, которые невозможно потерять или изменить, поскольку они вошли в историю: падение Польши, Франции… И над всем этим лились песни и плач Давида, одетого в доспехи. Грезы, одним словом!

Нас разбудил рев моторов самолетов, пронесшихся на крутом вираже чуть ли не над нашими головами. В утреннем небе под лучами восходящего солнца шла битва между «мессершмитами» и русскими летчиками.

При свете дня дело пошло быстрее. Мы вышли на шоссе, вдоль которого была проложена летняя дорога для движения тракторов и прогона скота. Шоссе было вымощено булыжником. У нас так выглядели дороги лет двадцать назад. Мы построились и двинулись на восток. Наша пехота была уже далеко впереди, а русские еще дальше.

В селениях нас встречали как освободителей. Русские нарушили польские аграрные устои, национализировав землю, что имело смысл в отношении помещиков. Но как только они стали превращать крестьян в рабочих, сразу же утратили ореол борцов против капиталистов. Навстречу нам выходили мужчины с хлебом и солью, женщины щедро угощали нас молоком, а девушки надевали свои лучшие наряды. Повсюду развевались украинские флаги. Мы вынуждены были смотреть представления, которыми украинский народ хотел выразить перед немцами свое предвкушение грядущей свободы. С присущим побежденному противнику унижением местные жители утверждали, что Красная армия плохо одета, слабо вооружена и практически не имеет налаженного снабжения. Но что касается дисциплины, то она по-варварски строга.

Мы жадно ловили каждое их слово, нас интересовали все детали, касающиеся таинственного противника. Но вскоре выяснилось, что все сведения были далеки от действительности, поскольку являлись своеобразным выражением ненависти, страха и злословия. Не соответствовали действительности и географические понятия. Для польских крестьян Киев был недалеко, польское значение слова «Украина» ассоциировалось у них с русской Украиной. Они не разделяли польскую и русскую части этой территории, воспринимая ее как единую страну, имеющую одни расовые корни, язык, религию и историю.

В городах отношение к нам было иное. Мы проследовали через Радехов, пустой, разграбленный и унылый во всех отношениях. Жители его покинули. Здесь шли бои. При выходе из города мы увидели стоящие поперек траншей восемь или десять русских танков, напоминающих искореженные жестяные банки. Их экипажи состояли из трех или четырех человек. Танкисты не смогли выбраться наружу и уже мертвыми продолжали сжимать кто пулемет, кто рычаги управления, кто ручку наведения. Одни были изранены, на других обгорела только форма, а некоторые обуглились полностью. Мертвенно-белые руки и лица, напоминающие восковые маски, бритые затылки и вздувшиеся на жаре животы производили удручающее впечатление. Похоже, они стали жертвами серийного бомбометания по движущейся колонне.

За Радеховом раскинулся городской парк с широкими протоптанными тропинками. Мы заехали в него и стали занимать оборону, так как пришло сообщение, что со стороны Лемберга были замечены танки противника. Наша главная линия обороны проходила по восточному краю парка. Ближе к ночи мне вновь было поручено разыскать командный пункт на шего полка, который должен был находиться где-то в лесу. Я сбился с направления и оказался в расположении нашего левого соседа. Там мне подсказали дорогу, и я, оседлав свой велосипед, немного проехал и натолкнулся на разведотряд нашей 2-й роты.

– Как ты здесь очутился? – спросили меня.

Пришлось объяснять, что к чему. Они сильно удивились и раскрыли мне глаза на то, что вместо того, чтобы ехать в тыл, я направился вперед в сторону противника. Настала моя очередь удивляться:

– Странно, но мне не довелось увидеть ни одного русского!

– Охотно верим, – откликнулся унтер-офицер. – Однако имей в виду, вся местность так и кишит разведгруппами русских. Давай мы отметим тебе на карте дорогу.

Услышав, что у меня нет карты, он только покачал головой, а затем рукой указал правильное направление. Вскоре после этого мне повстречался Хайне, с которым мы пили на брудершафт в Санлисе. Только потом я наконец добрался до командного пункта полка. Цанглер был уже там. Он с ухмылкой поприветствовал меня и пригласил в палатку к курьеру. Похоже, ему было радостно видеть хоть одно знакомое лицо. Цанглер предпочитал проводить время с курьерами, а не с офицерами.

Как командир 13-й роты[15] нашего полка, он должен был выполнить очень ответственную задачу. Как всегда, Цанглер сразу же бросился ее исполнять, вместо того чтобы дождаться соответствующего приказа. Неудивительно, что отношение к нему было как к извозчику или девушке по вызову.

К этому следует добавить, что в то время взводы артиллерийской роты находились обычно в батальонном подчинении. Поэтому командиру роты пехотных орудий было трудно пробиться в майоры. (К концу войны применение в войсках тяжелого вооружения претерпело изменения. По примеру русских оно стало концентрироваться на направлениях основных усилий. Стал накапливаться соответствующий опыт, но в военных школах его так и не преподавали.)

В полдень артиллерия стала ставить заградительный огонь перед выдвигающимися русскими танками, стреляя с позиций, располагавшихся позади парка. От грохота орудий можно было оглохнуть. Стрельбу корректировала авиация. Юго-восточнее начали подходить наши танки и полк «Герман Геринг»[16]. Это была великолепно оснащенная и полностью моторизованная воинская часть, личный состав которой был облачен в летную форму. В ней насчитывалось больше техников, чем солдат, гордых и высокомерных, получавших в качестве пайка шоколад. Да, да, шоколад, черт побери! Об этой части был снят даже фильм, который показывали в «Вохеншау»[17]. Оставалось только позавидовать службе этих солдат, носивших длинные волосы, сидевших на складных стульчиках и слушавших радио.

По краю парка развернулось бесчисленное количество орудий. В 300 метрах впереди прямо в голом поле окопалась пехота с противотанковыми пушками. Мне стало страшно. Перед нами на 2 километра простиралась пашня, полого поднимавшаяся к холму. Оттуда и ожидалось появление противника.

Мы с Эрхардом болтались без дела и решили, на свой страх и риск, завоевать себе лавры героев. Мы соорудили связки гранат и вскарабкались на дерево. Когда с горки смотришь на море, кажется, что горизонт расширяется. У нас произошло то же самое – края пашни отодвинулись на восток, и мы увидели спускающиеся с холма танки. И тут раздался страшный грохот, над головами послышался свист, и ветки угрожающе зашелестели. Затем наступила гробовая тишина. Мы чуть ли не кубарем скатились с дерева и лихорадочно стали копать себе глубокий окоп.

Стали приближаться русские танки, похожие на громадных улиток. Покрутив башнями, они на мгновение останавливались, изрыгая пламя, и двигались дальше. Мы насчи тали около 30 машин. Пехота их не сопровождала. Наши орудия на краю парка открыли огонь. Танки накрыло облако дыма, песка и пара. Когда оно опустилось, на пашне без движения осталось стоять 20 объятых пламенем машин. Это придало нам храбрости.

Некоторые танки беспомощно крутились на месте на одной гусенице. Над их башнями показались белые полотнища.

– Они капитулируют! – закричал кто-то.

Но тут с гребня холма стала спускаться новая глубоко эшелонированная группа танков. Машины постоянно меняли направление движения, чтобы в них было труднее попасть. Из первой группы некоторые наклонили белые полотнища. У русских это означало: «Отбуксируйте нас!» Вторая группа надвигалась на нас, продолжая стрелять, но была накрыта вторым мощным залпом со стороны парка. Когда дым от разрывов рассеялся, часть их осталась безжизненно стоять, но оставшиеся 16 танков быстро наехали на пехоту и стали ее утюжить.

– Внимание! – закричал Эрхард. – Один движется на нас!

– Приготовься! – отозвался я, бросаясь на дно окопа с ручной гранатой в руках. И вовремя. Над головой со страшным лязгом проехала многотонная машина.

Над нами свистели пули. Это из кустарника строчили наши пулеметы. В это время в башню головного русского танка попал снаряд. Второй получил пробоину сбоку, а третьему перебило гусеницу. Они загорелись. Все это было заслугой орудия, замаскированного в кустарнике невдалеке от нас и до поры до времени молчавшего. Теперь оно стреляло снова и снова. В результате были подбиты 6 танков. Одни получили пробоины в борту, другим снесло башню. Через 8 дней за этот подвиг наводчик, ефрейтор из Аугсбурга, был награжден Рыцарским крестом. Это была первая наша награда.

На следующий день мы двинулись по полю брани на восток. Наш марш пролегал по полям, засеянными хлебами.

Проходили день за днем, а они не кончались. Вспотевшие пехотинцы вынуждены были расстегивать форменные куртки. Затем потянулись участки земли, выжженные солнцем. Потом пошел дождь. И тут начались болота. В полдень два взвода заняли позиции по охране наших флангов. Мы остановились. Час проходил за часом, и никто не мог понять причину столь длительного простоя. Солдаты начали ворчать и, выбрав себе удобное место, стали располагаться ко сну. А нам с Ханом было приказано найти отставший обоз и привести его в расположение роты.

Возле позиций первого взвода нашему взору открылось печальное зрелище: лежащий прямо на дороге среди орудий умирающий Майрхофен. Я познакомился с ним в первые дни войны во Фридберге, и с тех пор мы старались держаться вместе. Он был родом из Аугсбурга и ранее работал токарем, зарабатывая приличные деньги и чувствуя себя довольно уютно возле своей рано овдовевшей матери. Его отец погиб во время Первой мировой войны, так и не увидев сына. Майрхофен рассказал мне в присущей ему грубоваторадостной манере всю свою жизнь. У него было две женщины, которые ничего не знали друг о друге. Одна родила ему ребенка, но жениться после войны он хотел на второй. Его нельзя назвать легкомысленным, просто жизнь била из него ключом. Он был толстым и очень добродушным человеком, много пил и не пропускал ни одной юбки. Майрхофен был убежден, что на войне с ним ничего плохого не случится, а теперь оказался первым из числа моих близких знакомых лежащим в ожидании конца с осколком снаряда в животе.

На позиции все было спокойно. Каждые два часа взвод делал пару выстрелов для острастки. Противник тоже не делал резких движений. Но один снаряд все же был им выпущен и разорвался буквально за пару минут до нашего с Ханом прибытия. Майрхофен, похоже, узнал нас – из его глаз покатились крупные слезы. Мы молчаливо стали наблюдать, как его грузят в санитарную машину, а потом, так же молча, легким галопом поскакали прочь. Мне вспомнилось, что свое боевое крещение я принял с Майрхофеном два года назад недалеко отсюда, в Восточной Галиции. Фукс рассказал нам потом, что он умер еще по дороге.

Перед городом Хмельник русские в свое время создали тыловой рубеж. Но похоже, его удалось взять довольно легко, потому что мы, следуя во втором эшелоне за частью эсэсовцев, нигде больше часа не задерживались. Через два дня подразделения нашей роты проследовали через Броды. Это городок районного значения бывшей Галиции. Большая часть из его 20 тысяч жителей, половину из которых составляли евреи, бежала. Над оставшимися эсэсовцы надругались, а затем многих убили. Трупы лежали прямо в придорожных канавах. Матери показывали нам своих мертвых детей, а мужчины говорили:

– Что вы с нами делаете? Мы же немцы.

Это были евреи: ремесленники и торговцы, мечтавшие со времен установления Веймарской республики вернуться в Австрию и Германию, Вену и Берлин, где они, как им казалось, могли бы быстро разбогатеть и стать уважаемыми людьми. В польском окружении у них складывалось ощущение, что здесь им не рады. Сказывалась разница в языке и религии.

– Послушай, – обратился ко мне Эрхард, – они как-то странно говорят. Я их и понимаю, и одновременно нет.

Местные жители коверкали гласные и нарушали грамматику.

– Поразительно! – продолжал удивляться Эрхард. – Что это за язык?

– Еврейский, – ответил я.

– Но они говорят почти по-немецки.

– Это и есть еврейский (идиш).

– Почему не иврит?

– Но ведь мы тоже не говорим по-германски.

– Но их нельзя убивать!

– Конечно! – подхватили женщины и зарыдали. – Посмотрите на эти маленькие птички!

С этими словами они вытянули руки и продемонстрировали выжженные на них эмблемы вермахта. То поработали эсэсовцы.

– Вот где место этим птичкам! – крикнула одна из них, указывая пальцем на мою грудь, где на форменной куртке красовалась такая же эмблема[18].

– Мой отец служит в СС, – тихо пробормотал Эрхард.

Мы без труда читали на еврейском (идише), но, когда местные евреи начинали говорить друг с другом, понять их нам не удавалось. Другое дело, если они, отчетливо выговаривая слова, читали по написанному. Тогда смысл становился ясным. Так было бы, если б между собой на своих диалектах стали общаться жители Мюнхена и Берлина.

При Габсбургах евреям здесь жилось ни хорошо, ни плохо. Под Польшей они страдали из-за своенравия и национального высокомерия поляков, но в сравнении со своими собратьями в соседней России чувствовали себя счастливыми. Об этом можно прочитать у Йозефа Рота[19] и многих других писателей, перешедших с еврейского языка на немецкий. До 1914 года евреям из Галиции для роста по карьерной лестнице обычно необходимо было перебраться в Вену или Берлин, как сегодня в Тель-Авив или Нью-Йорк.

Здесь, в Галиции, были города, такие как Опатув и Островец-Свентокшиски, чье население почти на 100 процентов состояло из евреев. Мы познакомились с евреями еще во время завоевания Польши: с их бедностью, болезненностью, страхом, смиренностью и ремесленным мастерством. У еврейского народа не было политических амбиций. Они постоянно становились козлами отпущения, а сейчас их стали уничтожать даже с помощью технических средств. Тогда мы не имели ни малейшего понятия о том, что с ними происходило. Когда наша часть передислоцировалась из Франции в Польшу, евреи уже жили не в своих маленьких городах и селах, а в гетто в самых нищенских условиях, из нужды продавая остатки своего имущества. Их возможности заниматься привычным делом – торговлей и ремеслом – были сведены до минимума. Но они продолжали верить, что их страдания закончатся, если немцы, которых они на свой лад считали всемогущими, победят. Тогда, как они надеялись, евреи снова, как в XVIII веке, займут промежуточное связующее звено между германскими господами и славянскими массами.

Погром, учиненный эсэсовцами в Бродах, таким образом, был своеобразным напоминанием о временах, когда там правил царь. Получается, что немецкие освободители от русских пришли как убийцы. Это был шок, часто встречающийся в мировой истории. И как всегда, последствия его были ужасными. Именно здесь кроются причины нашего поражения. Местное гражданское население в конце концов стало нас настолько сильно ненавидеть, что принялось тосковать по русским. Ошибки, совершенные в мелочах, со временем набрали на Украине и в России всемирно-исторический вес.

Оставшиеся полчаса мы подавленно следовали по городу в тягостном молчании. Как только население поняло, что имеет дело с регулярной воинской частью, страх у людей пропал. Возможно, они стали даже испытывать чувство стыда за то, что нас так встретили. По крайней мере, нам было стыдно. И это чувство мы переживали по милости нашей идеологической элиты. Здесь личный состав роты впервые ощутил некую раздвоенность, которая, собственно говоря, мучила каждого немецкого солдата: как соотносится с интересами Германии то, что провозглашал и требовал национал-социализм, а точнее, партия, и как соотносится с интересами Германии то, что совершал каждый отдельно взятый немец. Когда такие установки приводили к преступлениям, как здесь, например, германский солдат смотрел на это с омерзением. Но солдат есть солдат и не может снять с себя военную форму и перестать повиноваться приказам.

Эрхард скакал на лошади рядом со мной и все время самым грубым образом ругался на баварском диалекте. Ведь он был моим лучшим другом и доверял мне. В своей гражданской жизни Эрхард являлся подмастерьем пекаря и в последнее время мучился вопросом, стоит ли ему стать профессиональным военным. В Ингольштадте с ним все время случались различные истории, и он все более склонялся, оставшись в вермахте, покончить со всеми проблемами, связанными с невестами, кормящими матерями, мэтрами и трактирщиками. Обычно я отговаривал его от этого шага, рисуя радужные картины, как он, будучи владельцем пекарни и автофургона, радуется жизни в собственном роскошном особняке. Эрхард соглашался с моими доводами, но ненадолго, вопрошая:

– Тебе-то откуда это известно?

– Мой дедушка был пекарем и умер бургомистром, – отвечал я.

– Он, наверное, выгодно женился?

– Конечно!

– Вот где собака зарыта. Но мне никогда не удастся найти подходящую жену, а если и найду, то она будет за мои выкрутасы на меня злиться до смерти.

Мы подошли к отрогам Авратинских высот[20] и остановились там, где начиналось большое болото. Небо было затянуто облаками, несущимися в северном направлении. Обрушившийся дождь буквально заливал низины. Дороги развезло. Наша рота разместилась на отдых в деревне. На конец-то представилась возможность вытянуться на соломе, положив голову на подушку. Это были прекрасные часы, которые ценит каждый военный. Мы играли в карты, брились, стриглись, стирали форму, ели вареники и жарили кур.

Хан поругался с Эрхардом, шваб с баварцем. Они не любили друг друга. Хан был очень деловым и амбициозным унтер-офицером, мечтавшим получить погоны лейтенанта и награды.

– Тебе надо скорее записаться в пехоту! – кричал Эрхард. – Из тебя вышел бы великолепный пешеход!

– Пешеход?! Что ты имеешь в виду? Я – бегун. Причем скоростной! Меня даже направляли на олимпиаду!

– Не заливай! Тебя – на олимпиаду? Вот уморил-то! Что-то тебя не показывали в «Вохеншау», чемпион! Джемс Оуэнс…[21]

– Я сказал, что меня направляли на олимпиаду. У нас в округе…

– Ты видел Оуэнса? Какие длинные у него ноги? Да ты по сравнению с ним просто пигмей!

Хан действительно был низкорослым, что его сильно удручало, но надо отдать ему справедливость, бегал он на самом деле хорошо. Обычно по утрам его можно было видеть в плавках делающим пробежку. Это смотрелось довольно нелепо в преддверии дневного 30–40-километрового марша.

Вечером 5 июля наша рота пересекла старую политическую границу России[22], но никто из нас сразу не понял этого. Перед нами лежали бесконечные пшеничные поля. Ни деревца, ни дома, ни села. Мы шли по проезжей дороге и дальше оставались бы в неведении, если бы не маляр Вилли Рюкенштайнер, бывший подмастерье родом из Вены, который прискакал к нам из обоза.

– Это Россия! – крикнул он. – Смотрите, какие широкие дороги! Сегодня ночью я видел первого ивана!

Утром мы вошли в деревню, состоявшую из одной улицы, по сторонам которой стояли мазанки. Выделялась бывшая помещичья усадьба. Над ее сбитыми из горбыля воротами был водружен знак в виде серпа и молота. Виднелась также особняком стоявшая деревянная башня с колоколом. Жители, одетые в какие-то серо-коричневые лохмотья, увидев у нас в руках денежные купюры, стали доставать из карманов и предлагать нам куриные яйца. По дороге пробежала свинья, и солдаты нашей полевой кухни ее поймали. Тут появился Хан в крестьянской повозке и выгрузил из нее котелок с сахаром.

– Приготовь яичный ликер, Эрхард! – крикнул он, потрясая бутылкой водки.

– Ты же не пьешь!

– Для вас! – Хан не употреблял алкоголь и мясо.

Эрхард сварил напиток. И хотя ликер получился приторно сладким и очень тягучим, мы выпили его с большим удовольствием.

– Эрхард, тебе надо испечь хлеб, – с некоторой долей издевки произнес Хан. Он входил в командный состав нашей роты и был нашим начальником. – Продовольствие в ближайшее время не подвезут, а мы находимся во враждебной стране.

Хан привез с собой круглые буханки русского хлеба из отрубей, кислые и невкусные.

– Этого не хватит. Ты должен заняться выпечкой хлеба! – уже в приказном тоне повторил он, с отвращением отворачиваясь от жаркого из свинины.

После перекуса Эрхард принялся колдовать над большой кадкой с тестом. Муки у нас хватало, а закваской мы разжились у местных жителей.

Я с интересом осматривал усадьбу.

– Колхоз! – пояснили проходившие мимо меня женщины и рассмеялись. – Сталин капут!

Они поддакивали каждому нашему слову. Местное население жило небогато. Посуда в домах была из глины, полы в комнатах – земляные. Конюшни, хлева, курятники и сараи стояли крепкие, но бедные. От бывшего помещичьего дома остались одни руины. Невдалеке виднелась обшарпанная, вылепленная из гипса фигура Сталина во френче и сапогах с отворотами. Перед скульптурой красовалась клумба, обрамленная белым гравием. Все это было обнесено невысокой, окрашенной в белый цвет оградкой. Наверняка Сталин стоял на том же месте, где ранее сидел помещик, отдавая распоряжения своим крепостным, что было очень символичным для России, в которой партия и была государством.

Положение сельских тружеников было таким же, как и до отмены крепостного права, с двумя небольшими, но очень важными отличиями. Условия жизни были немногим лучше, чем в 1863 году, когда крестьяне получили свободу[23], что дало им право на переезд в город и стать рабочими или, по определению Карла Маркса, пролетариями. А с другой стороны, эти условия стали несколько хуже, поскольку количество скота, остававшегося в личном владении, из-за патриархальных отношений на селе в большинстве своем уменьшилось. Советская система вернула крестьян в дореформенное положение, перечеркнув историческое развитие, начатое под влиянием Запада. Таким образом, аграрное и социальное устройство новой России осталось традиционным. Грабительское изъятие дворянского имущества в государственную собственность объясняет возможность и причину возникновения новых революционных выступлений в этой стране. Функции помещиков, у которых изъяли собственность, взяло на себя государство. Собственники скота и батраки превратились в государственных рабочих.

Идеи Ленина были верными и заставили содрогнуться весь западный мир. Они объясняли, почему именно с России должна была начаться мировая революция. Но они были и одновременно наивными. Ведь в России отсутствие гражданской свободы не воспринималось как зло. Понятия свободы, демократии и либерализма в России трактуются иначе и в том смысле, как они понимаются на Западе, и воспринимаются русскими как анархия.

В античном мире, между прочим, тоже отсутствовали абсолютные гражданские свободы. Но что понимали под свободой русские? В их понимании она заключалась, если так можно выразиться, в богосыновстве[24], что на Западе отсутствует и определяется как малодушие и слабость.

Я пытался обнаружить следы этих древних качеств русских людей. Они не могли исчезнуть, ведь ангел-хранитель народа бессмертен. У немецких солдат вызывало удивление наличие почти в каждом русском доме икон святого Николая, Матери Божьей, великих чудотворцев и святых заступников ортодоксальной церкви. Иконы везде были украшены и перед ними горели лампады. Когда мы в первый раз увидели в домах иконы с ликом Божьим, то задали себе вопрос: «Может быть, они сделали это из-за нас?» Тогда Эрхард провел пальцем по раме.

– Пыль и паутина, – констатировал он, демонстрируя мне свой палец. – Это не могло появиться по мановению волшебной палочки.

Хозяйка дома попыталась помешать ему.

– Успокойтесь, – остановил ее Эрхард. – Мы просто хотим удостовериться, что вы не водите нас за нос.

Женщина с изумлением уставилась на него, всем своим видом как бы говоря: «Как могут эти безбожники так думать?» Затем она улыбнулась и сама сняла икону со стены, продемонстрировав светлое пятно на обоях. Хозяйка укоризненно покачала головой.

– Сталина нет? – спросил ее Хан, который ханжество ненавидел больше, чем политику.

– Сталин капут, – ответила она.

Знакомая картина.

Позднее мы видели, как русские толпами несколько часов шли к церкви, чтобы принять участие в воскресном богослужении, слышали их долгое смиренное пение возле иконостаса. Молодежи, правда, все это было безразлично. Она уже привыкла рассматривать церкви как складские помещения или клубы. Но в минуты смертельной опасности даже молодые русские солдаты осеняли себя крестом и целовали медальоны, которые они носили на шее.

Российское христианство, богосыновство, раболепие перед Богом, святые среди святых, благочестивые суеверия, смешанные с магией, обезображенные остатки свободы человека во имя Господа, связанные с фетишизацией государства как наследия царского режима, – все это слилось в единое целое в искаженном понимании благих целей. Но политические понятия свободы, принятые на Западе, вызывали здесь усмешку. И в этом взгляды Гитлера и Сталина совпадали. В издании законов по защите животных перед объявлением охоты на людей усматривается вырождение гуманизма. Чего стоит одно только провозглашение отмены смертной казни при планировании массовых убийств! И Гитлеру, и Сталину свобода представлялась варварским пережитком. Но пожилые русские за нее шли на смерть, в то время как молодые боготворили машины, тракторы и Америку. Это не могло не привести к разложению. Они восхищались нашими мотоциклами и самолетами с детским восторгом, несмотря на то что они несли смерть. А ведь известно, что тот, кто восхищается своим врагом, – тот проиграл[25].

К слову, Советы придали марксизму культово-магические черты, правда, весьма примитивные, что не исключало избиения идола, если этот идол давал осечку. Абсолютная параллель гитлеризму. В момент обрушения с пьедестала никто не хочет быть рядом. Это не свидетельствует против верующих, а говорит против их фетиша. Во всех селах мы видели облезлые и обветшалые гипсовые статуи Ленина и Сталина, служившие мишенями для метания ножей.

На следующее утро наша рота двинулась дальше. Со стороны показавшегося леска у военной дороги слышались выстрелы. В обед мы проследовали по небольшому городку, начинавшемуся с бензоколонки с бочками. Затем потянулись бесконечные одноэтажные домики с верандами, стоявшими на широкой улице с телеграфными столбами, пустыми лавками и палатками. Виднелось здание городской управы. Складывалось такое впечатление, что все было, и в то же время ничего не было. Кюр, который несколько лет проработал в Америке барменом, пробормотал:

– Совсем как на Среднем Западе.

С одной лишь бросавшейся в глаза разницей: нигде не было видно рекламы. В ней из-за дефицита товара просто не было нужды.

После того как мы пересекли одноколейку, Цанглер, приказав мне и одному из наших курьеров следовать за ним, поскакал в начало колонны. Внешний вид нашего полка после того, как в нем появилось несколько сотен телег, сильно изменился.

Между тем авангард полка натолкнулся на противника. Курьеру было поручено привести туда два наших взвода. Стоял знойный безветренный летний день, и мы изнывали под палящими лучами солнца, в то время как на краю бескрайнего поля громыхала гроза. Наши взводы, пришпорив лошадей в галоп, быстро прибыли и заняли боевые позиции. Застрочили пулеметы, выманивая противника. Русские, плохо разобрав, с кем имеют дело, вели рассеянный огонь, ранив четверых из нас, в том числе двоих смертельно. Батальоны с марша развернулись для боя и стали окружать врага. Тогда русские артиллеристы, бросив орудия и пробив окружение, ушли на восток.

Внезапно на мучнисто-желтом пшеничном поле появились два русских офицера в фуражках и с пистолетами на боку. Они шли не торопясь, куря папиросы на ходу. Мы подпустили их поближе, и когда русские могли нас услышать, крикнули:

– Руки вверх!

Но они выстрелили друг в друга из пистолетов прямо в рот. Старший лейтенант умер сразу, а лейтенант еще некоторое время страшно хрипел.

Вечером мне повстречался наш артиллерист, награжденный Рыцарским крестом. Я вынул из кармана и протянул ему фронтовую газету, где красочно расписывался совершенный им подвиг. Он, явно волнуясь, принялся ее изучать, внимательно вчитываясь в каждую фразу статьи. Складывалось впечатление, что чтение давалось ему с трудом. Внезапно солдат, наткнувшись на свою фамилию во второй раз, удивленно поднял на меня глаза и спросил:

– Неужели это я?

– Конечно.

Он только покачал головой и, спросив разрешения, забрал газету с собой.

Впереди нас вела бои танковая группа Клейста[27]. Им никак не удавалось продвинуться вперед. Мы на два дня задержались в деревне, где дома стояли вдоль пыльной грунтовой дороги. Единственный колодец, представлявший из себя деревянный сруб с вытоптанной вокруг землей и журавлем с ведром, быстро опустел. Машина с цистерной нашей полевой кухни то и дело вынуждена была трястись по ухабам до отдаленного ручья. Лето заканчивалось. Поля опустели. Дул приятный ветерок. Еще пару дождливых дней – и наступит осень. Природа стала готовиться к зимней спячке.

Мы с Ханом, Блумом и Эрхардом сидели во дворике небольшого домика. Блум пришел навестить своего земляка Хана. И хотя они не любили друг друга, все же их объединяла общая забота – оба давно не получали писем из дома. Эрхард поставил в печь выпекаться хлеб. Бланк невдалеке колол дрова, отобрав топор у выделенного для этой цели русского, поручив ему собирать чурки. То и дело, дружелюбно улыбаясь, появлялась хозяйка, чтобы повесить на веревки очередную порцию нашего выстиранного белья.

Блум отошел в сторону. Через пару минут он вернулся, ворча на ходу:

– С кем приходится воевать! Пулеметы у них есть, а вот туалетов нет.

Он, смущенно улыбаясь, поправил штаны. Блум постоянно подчеркивал, что вырос и вращался в высококультурных кругах. Я не удержался и смиренно заметил, что его бабушка с дедушкой, вероятно, тоже ходили по нужде в деревянный домик у себя в Швабии. Хан расхохотался.

Мы были знакомы с Блумом уже более года. Это был темноволосый, невысокого роста сухопарый парень с жилистой шеей и выступающими скулами на лице. Он считал, что проявлением прогресса служит прием пищи из фарфоровой посуды.

– Я знаю, что ты восторгаешься голыми женскими ногами и грубым крестьянским хлебом, – парировал Блум и отшвырнул буханку хлеба, которую Эрхард специально испек для хозяйки дома.

– Если бы вся наша армия питалась батонами белого хлеба, как ты, то нам лучше было оставаться в Карлсруэ или Вене, – ответил я, зная, что Блум страдает желудком.

– Действительно, – подхватил Хан, трясясь от смеха, – каждому десятому немецкому солдату тогда выдавали бы диетическое питание.

– Господину унтер-офицеру Блуму, – вмешался в разговор Бланк, воткнув топор в полено, – следовало бы идти в СС. Там выдают не буханку хлеба и мармелад, а кое-что получше.

Блум зло прищурился. Он был членом нацистской партии и охотно пошел бы служить в СС, но не вышел ростом. Ему отказали, объяснив, что люди карликового роста не могут быть приняты в СС. В порыве откровения Блум сам как-то рассказал об этом.

– Мне кажется, что им даже ночные горшки выдают, – продолжал издеваться Бланк.

– Бланк, попридержи свой язык, иначе я вынужден буду перейти на официальные отношения! – пытаясь прекратить перебранку, воскликнул Эрхард.

– Пытаешься раздуть из мухи слона? – обиженно пробубнил Бланк и, замолчав, вновь принялся рубить дрова.

– Блум, – смягчая ситуацию, продолжил Эрхард, укоризненно качая головой, – ты самый умный и рассудительный человек в роте, а не видишь, что русским не нужны клозеты и шнурованные ботинки. Они не пользуются уборными и не едят белый хлеб. Совсем как пруссаки!

– И не занимаются спортом, – подхватил Хан.

– Совершенно верно, – согласился с ним Эрхард. – Он им тоже не нужен. Кстати, неужели тебе не надоели твои пробежки? Тебе мало наших дневных забегов?

Хан, если позволяла обстановка и время, все еще продолжал бегать в плавках по утрам, о чем было известно во всем полку.

– Мы – старинный культурный народ, – вновь начал Блум и, обращаясь ко мне, добавил: – Если ты почитаешь Шпенглера…

Я было отмахнулся от него, но тут вмешался Хан:

– Что ты хочешь сказать?

– Ну, говори же, – подбодрил его Эрхард. Ему доставляло большое удовольствие слушать наши с Блумом споры.

– Для меня он слишком тяжел для понимания.

Хан и Эрхард поинтересовались, кто такой Шпенглер. Блум пояснил, и они удовлетворенно кивнули, а затем захотели послушать мое мнение.

– Мне точно известно, что правящая партия ничего не хочет знать об этом Шпенглере, – ответил я и с улыбкой посмотрел на Блума.

Тот покраснел как помидор, но сдаваться не пожелал.

– Вот увидишь, – нашелся он. – Его взгляды правильные. И если партия не хочет говорить о нем, то делает это из известных ей соображений.

– Ну да. Расовая теория…

– И усталость.

– Но мы бодры и являемся примером обновления…

Оба унтер-офицера посмотрели на Блума и расхохотались.

– Этот Шпенглер прав, говоря о закате старой Европы! – крикнул Бланк, потрясая топором.

Блум стал белее снега, и мне стало его жалко. Я попытался исправить ситуацию:

– Домотканые полотна, свежая солома для сна, вручную побеленные дома, старые горшки кочевых времен – все это заслуживает презрения. Им на смену в дома пришли громкоговорители, которые нельзя выключить, восхищение машинно-тракторными станциями.

– Что ты имеешь против громкоговорителей? – опять крикнул Бланк.

– То же, что Блум имеет против голых ног, – ответил я.

– Откуда у тебя такие хорошие познания о России? – поинтересовался Блум.

– Мне приходилось читать Толстого, Тургенева, Пушкина и Гончарова.

– Кто такой Гончаров? – спросил Блум.

Я ответил ему, тогда он поинтересовался, как я отношусь к Достоевскому.

– Он слишком много рассуждает, – заметил я.

Блум закусил губу, а мне захотелось рассказать им о Лескове, о котором они и понятия не имели.

– Давай! – сказал Хан. Это прозвучало как приказ.

Далее последовал мой рассказ о том, что Лесков являлся человеком крепкого телосложения и знал народ не понаслышке. Он был мало подвержен влиянию Запада, и поэтому Советы его не запрещали. Конечно, Лесков не пользовался таким авторитетом, как Толстой, но всю свою жизнь боролся со старым русским восприятием мира, против пренебрежительного нигилизма петербургских умников, политической и религиозной изоляции.

– Сталин придерживается подобных же взглядов, объявляя священную войну западным язычникам, – подвел я итог своему повествованию.

– Все это маскировка, – заметил Хан.

– Не исключено, – согласился я. – Но посмотрите на эту добрую женщину… – И, показав жестом на Наташу, хозяйку дома, продолжил: – Как вы думаете, она будет стенать, если Сталин скажет, что ее сын и муж должны сражаться за нее, за детей, за свою землю, за свой дом?

Тут появился ефрейтор Шварц, один из наших связистов. Он был родом из Вены и самым высоким в нашей роте. Его двухдневное отсутствие не прошло незамеченным.

– Ефрейтор Шварц прибыл после восстановления линии связи, – по уставу доложил верзила Хану.

– Бог мой! – вскочил Хан. – Где вас носило? Какое восстановление связи? Я доложил о вас как о пропавшем без вести!

Шварц был призван в армию год назад, сразу после окончания школы и мечтал получить высшее образование и стать инженером.

– Но я же вернулся, – робко проговорил он. – Просто сбился с пути.

Шварц выглядел как форменный оборванец. Его сапоги, форма и велосипед были облеплены грязью. Он отощал и заметно отличался от нас, ведь мы все последние два дня только и делали, что мылись и брились, ели и спали.

– Вы голодны, Шварц? – спросил Хан.

– Так точно, господин унтер-офицер. У меня два дня во рту не было ни маковой росинки.

– Эти два дня вы были у русских?

– Нет.

– Разве вы по дороге не видели полевую кухню?

– Видел, но… – замямлил он, заикаясь и чуть ли не плача. Ему было стыдно попросить еды.

– Какой глупый малый, – бросил Блум, когда Шварц ушел.

– Пару дней назад, – заметил Эрхард, – нам выделили в помощь одного военнопленного из Владивостока. Ему также было восемнадцать лет. До войны он учился в институте и неплохо говорил по-немецки. Этот парень умел забивать свиней, готовить, скакать верхом, пользовался успехом у женщин. К сожалению, нам пришлось с ним расстаться.

– Таким, как этот Шварц, на войне нужна нянька, – прорычал Бланк, закончивший рубить дрова. Он достал из кармана колоду карт, и мы, Бланк, Эрхард, Хан и я, стали играть в тарок[28], а Блум пошел к себе во взвод.

Ночью шел холодный дождь с грозой, но к 4 часам утра, когда нам надо было выступать, дороги просохли. Взяв немного севернее, мы вышли на грунтовую дорогу, предположительно шоссе на Киев, по обеим сторонам которого виднелись следы ожесточенных боев. Везде лежали трупы русских. С шоссе наша рота свернула на проселочную дорогу.

Почва была жирной и плодородной, сплошной чернозем. Поля очищены от камней. Дорога то шла на подъем, то вниз на пологих склонах холмов, как будто дышала сама Земля. Наши крестьяне сначала оценивают возможности, и только потом трогают землю, считая, что при интенсивной ее обработке можно снимать двойные урожаи. По их мнению, машинная обработка огромных площадей угнетает землю. Шестнадцать центнеров с гектара – это слишком мало. Раньше в России между полями тоже были небольшие лесочки, но сегодняшние сплошные пашни приводили к тому, что местность превращалась в степь. Изничтоженные лесные полосы Советы попытались заменить длинными лентами кустарника, в которых селились птицы и маленькие зверьки. Лет через десять на месте этого кустарника вырастал настоящий лес. Клен, акация, барбарис, тис, липа перемешались с кустами терновника и крыжовника. Попадалась и земляника, маня своим запахом толпы желающих.

Наш марш на восток проходил как раз между такими полосами. Мы вытянулись в длинную узкую колонну, похожую на ленту. Такой марш, наверное, был последним в европейской военной истории: пехота следовала в пешем порядке, на повозках и лошадях. Как и у русских, большая часть нашей армии была на лошадях. Танковых и моторизованных частей насчитывалось мало. Они двигались перпендикулярно фронту от одной точки сосредоточения основных усилий к другой. По сравнению с ними в артиллерии лошадей имелось в шесть, а то и в восемь раз больше. Отдельные части, такие как истребительно-противотанковые и разведывательные, были моторизованы и у нас.

Становилось невыносимо жарко. На голубом небе со стальным оттенком ни облачка. Видимость была отличной. Мы двигались на широтах, соответствующих нашему Франкфурту-на-Майне, находясь, грубо говоря, на 50-м градусе северной широты. Но здесь, на юге России, климат был континентальным. Дни были жаркими, а ночи – холодными с обильными росами. Здесь жара и холод переносились лучше, чем на Рейне или в Вене.

Мы с Цанглером скакали вдоль не имеющей конца колонны к командиру 1-го батальона подполковнику Шенку, сухощавому и очень осмотрительному человеку, имевшему трудности с икроножными мышцами и носившему фуражку как спальный колпак. Поскольку наш полковник на днях получил генерала и стал командиром дивизии, мы опасались, что Шенк займет его место. Тут мы узнали, что наши страхи необоснованны и командиром назначен Райт. Расстроенный Шенк шагал рядом со своей лошадью. На нем были галифе и шнурованные ботинки, чтобы обеспечить доступ воздуха к больным икрам.

Я скакал на Роберте, самой быстрой лошади в нашей роте, ранее принадлежавшей Майрхофену. Секрет ее скорости состоял в том, чтобы не применять шпоры, что противоречило мнению наших щеголей. И вот теперь она досталась мне. Я согласился ее забрать в память о Майрхофене.

Впереди послышались выстрелы, и полк стал прямо с марша развертываться в боевой порядок для атаки. Мы заняли новые позиции.

Ближайшее село называлось Ильичевка. В нем был дворец с пятиконечной звездой над входом. Я привел туда гаупт-фельдфебеля Фукса и остальных, быстро искупался в пруду и поскакал в яблоневый сад, где домовитый Бланк жарил блины на открытом огне. У нас всегда был их запас. К нам пришла целая машина с буханками хлеба. Эрхарду это не понравилось, поскольку как пекарь он становился ненужным. Задетый за живое, он целых два дня возился возле большой печи, взяв с собой Бланка в качестве кучера и помощника.

– Скоро он сам сможет выпекать хлеб, – заявил Эрхард. – Пусть он печет, тогда я смогу остаться с вами.

– Мне не хочется заниматься этим в одиночку, господин унтер-офицер, – заметил Бланк.

– Когда я доложу фельдфебелю, что вы можете выпекать хлеб, то вас уже ничего не спасет, – отрезал Эрхард.

Они оба были из Баварии и начали спорить на диалекте, перейдя на «ты». Мы смогли разобрать только, что речь шла о приключениях с девицами и партизанами.

– Мы задержимся здесь надолго. Иваны возвели впереди укрепленные огневые точки, и они находятся прямо перед нами, – перейдя на литературный язык, закончил Эрхард. По ночам действительно можно было видеть цепочки осветительных ракет над линией фронта.

На днях мы должны были начать наступление. Цанглер в сопровождении Хана, Осаги и вашего покорного слуги верхом отправился осматривать позиции. Осага, в прошлом горнорабочий из Верхней Силезии, являлся посыльным Цанглера. Поскольку Цанглер, как всегда, был озабочен тем, чтобы лошади не пострадали, он оставил нас с Осагой в котловине, напоминавшей амфитеатр, поросшей клевером. Мы ничего отсюда не видели, но зато все хорошо слышали. Над нами было бездонное небо, а от стен котловины отражалось эхо артиллерийских выстрелов.

– Моя жена пишет, что она больше не выдержит, – заявил вдруг Осага, которого постоянно мучили мысли об оставшейся дома супруге.

– Чего не выдержит?

– Как – чего?! – разозлился Осага. – Ей трудно обходиться без мужчины.

– Сколько же ей лет? – поинтересовался я, похлопывая по холке встревожившихся лошадей.

– Тридцать! Нет, погоди, тридцать три!

– Не самый лучший возраст для одиночества.

– Ты тоже так считаешь, верно? Как думаешь, скоро нас отпустят в отпуск?

– Не похоже, что скоро.

– Что же мне делать? – обреченно вздохнул Осага и опустился на колени в клевер, не выпуская из рук поводья всех четырех лошадей.

Вдруг недалеко от нас разорвался снаряд. Лошади встали на дыбы.

– Ну, вы, бестии! – вскричал Осага и принялся лупить испуганных животных плеткой по их мордам.

– Это не поможет. Возьми поводья короче, – раздраженно заметил я и стал седлать лошадей, которым мы дали немного отдохнуть. – Надо приготовиться. Возможно, скоро двинемся дальше.

По-видимому, наступление набирало силу, так как огонь усилился. Появились небольшие группы санитаров с носилками и подносчиков боеприпасов. Шум боя приблизился, и мы надели каски.

– Мне кажется, что сюда палит наша артиллерия, – заявил Осага.

– Чушь! – Меня все больше стал раздражать этот парень. – Наши стоят здесь уже несколько дней и точно знают, куда стрелять. Это могут быть только русские.

Поблизости вновь разорвалось несколько снарядов.

– Нам надо сматываться отсюда, – отреагировал Осага. – Старик нас сам найдет.

Мы вскочили в седла, держа свободных лошадей за поводья, галопом поднялись по отлогому склону котловины и, преодолев ее край, стали спускаться и увидели, что по другую ее сторону протекал ручей, вдоль которого шли машины с измученными и истекающими кровью ранеными. Некоторые из них курили. От них мы узнали, что наступление продвигается медленно. По их мнению, было издевательством гнать людей по открытому полю на долговременные огневые точки. Мы поинтересовались, куда они направляются.

– Кто куда, – послышался ответ. – А наш путь лежит вот к тем домикам.

– Я страшно проголодался и хочу пить, – заныл Осага. – Ты не будешь возражать, если мы наведаемся туда и сделаем себе яичницу? Там наверняка есть вода.

Мы последовали за машинами и нашли то, что искали. Осага переговорил с хозяйкой одного из домов, и она вынесла нам яйца. Со стороны заболоченного ручья налетела целая туча комаров.

Перекусив на скорую руку, мы поспешили вернуться и встретили Цанглера недалеко от котловины, который сообщил, что наступление продолжается, но очень медленно.

– Наши взводы увязли в грязи. Вы не видели обоз?

– Он должен быть у ручья.

– Отлично! Срочно скачите туда!

Через час я нашел Фукса и привел его вместе с обозом к котловине. Он показал мне карту, пояснив, что мы находимся в 15 километрах от опорного пункта обороны русских у Хмельника.

– Мы будем побеждать, умирая, – бросил писарь нашей роты Деттер, за которым прочно укоренилась слава человека, чьи плохие прогнозы всегда сбывались.

– Попридержите свой язык! – немедленно отреагировал Фукс.

– Но, господин гауптфельдфебель, даже ребенку ясно…

– Молчать! Я не разрешал говорить!

Тут раздались звуки разорвавшихся снарядов.

– Что это было?

– Это русские, господин гауптфельдфебель, – не удержался Деттер.

– Мы здесь не останемся. Всем седлать коней! Возвращаемся назад в наш лесок с земляникой!

Я поскакал было вперед, втайне надеясь, что при приготовлении блинчиков про меня не забыли, но Цанглер приказал мне сопровождать его на позиции взвода Хельцла. Стемнело.

– Днем мы там не проедем, – проговорил Цанглер.

В слабом лунном свете виднелись очертания тел спящих прямо во ржи солдат. Хельцл стал жаловаться на нехватку боеприпасов.

– Боеприпасов ему не хватает! Каждый снаряд весит сорок килограммов! Скажите, как мне доставить их сюда?

Утром наступление возобновилось. Земля дрожала под ногами от разрывов. В поисках фуража мы с Ханом возле подворья, расположенного на вершине холма, попали под обстрел. Нам пришло в голову спрятаться в деревне, где расположилась штабная рота. Гражданские, щурясь, вылезали из погребов. Появилась коляска с раненным в больную икру – иначе и быть не могло! – подполковником Шенком. Затем мы увидели нашего прежнего командира майора фон Треско во главе своего батальона, который по секрету сказал, что они отступают, так как противник оказался неожиданно силен, а его бойцы показали чудеса храбрости. Нас радовала встреча с нашими старыми знакомыми, хотя они и были озлоблены и постоянно ругались, что их гонят в огонь, чтобы заработать Железный крест.

Стало темнеть, и все устремились в деревню. Кого здесь только не было! Штабисты, истребители танков, ну и мы, конечно. В одном из садиков нам удалось найти место для палатки. Я так хотел спать, что не поднялся даже тогда, когда ночью объявился Фукс с продуктами питания и почтой.

Первые проблески утреннего света принесли с собой рассеянный огонь противника, и обоз вновь покинул проклятую деревню. Начавшийся грозовой ливень превратил дороги в кашу. Копыта лошадей вязли, когда мы с Ханом утром отправились на поиски командного пункта нашей роты. Нам сказали, что часть дивизии вынуждена была отступить, поэтому его месторасположение могло измениться. Но в расположении роты все оставалось по-прежнему тихо. Похоже, отступление нас не коснулось. Дождь перестал. После обеда мы построились в маршевую колонну и двигались в течение двух часов.

– Занимаемся какой-то ерундой, вместо того чтобы идти вперед, – ворчал скакавший рядом со мной Хан. Ему очень хотелось стать командиром взвода.

– Мне тоже не нравится мотаться по округе в качестве курьера, – поддержал его я.

– Радуйся! У тебя совсем неплохое положение. Но каково мне – активному бойцу? – выпятил грудь Хан, на которой не было видно ни одной награды. Он критически осмотрел себя и продолжил: – Каково будет мне возвращаться домой в таком виде, если война закончится?

– Не переживай, пару недель она еще продлится. У иванов есть еще силы. Посмотри туда!

В этот момент солнечные лучи пробили серую облачность и осветили лежавшую впереди нас линию русских долговременных укреплений, фронт которой был повернут в южном направлении. Поскольку вчерашняя атака во фланг закончилась неудачей, то теперь нам предстояло пробить ее лобовым ударом. Мы шли по размякшей под дождями пашне, изрытой так, как будто здесь поработали гигантские кроты. Это были следы от разрывов снарядов нашей артиллерии. Русские, от огня которых мы понесли большие потери, при отходе на эту линию тоже были сильно потрепаны нашими артиллерийскими ударами. Большинство бункеров разрушились от взрывов снарядов. С расстояния в тысячу метров мы наблюдали, как саперы проделывают проходы, закладывая заряды при помощи длинных шестов. Воздух дрожал от направленных взрывов.

Похоже, что взятие этой оборонительной линии расчищало дорогу на Днепр. Командир дивизии генерал Кох лично посетил наш полк, когда он стоял лагерем в зарослях кустарника вдоль одноколейки. Наибольшие потери понес 3-й батальон. Были убиты все командиры рот и 38 человек в 9-й роте. В течение двух дней мы шли маршем зачастую прямиком по полям под палящими лучами солнца. Всю тяжелую работу выполняли танки и авиация. Села до отказа были забиты солдатами разных родов войск. До нас постоянно доносился грохот от стрельбы артиллерийских орудий.

Куда нас направляли? Солдату это неизвестно. Ему открывается только небольшой, совсем крошечный кусочек происходящего. Нам казалось, что армия куда-то поворачивает. Поскольку мы находились на направлении главного удара, нам ничего другого не оставалось, как гордиться этим. Наша рота шла днем и ночью. Авратинские высоты остались позади нас, и местность, время от времени прорезаемая небольшими речушками с располагавшимися вдоль них деревнями, стала ровной как доска.

Было 4 часа утра. Выпала роса, и стало довольно прохладно. Мы завтракали в готовности к дальнейшему маршу. Нам выдали по ломтю черствого хлеба и по кружке горячего кофе. Пришлось воспользоваться своими запасами. У кого-то со вчерашнего дня оставалось еще сало, у кого-то мясо. Цанглер ускакал в штаб полка, поскольку предпочитал получать приказы из первых уст. Ездоки колдовали над седлами и упряжью, унтер-офицеры проверяли тормоза, готовность транспортных средств и наличие личного состава, осматривали багаж и чистоту орудийных стволов.

Внезапно прозвучала команда:

– Приготовиться к движению!

Мы быстро проглотили остатки завтрака и взяли лошадей под узду. Рядовые построились позади своих орудий.

– Приготовиться к посадке! – пронеслась вторая команда.

Всадники вставили левую ступню в стремя и взялись правой рукой за заднюю луку.

– Садись!

По этой команде всадники и возничие вскочили в седла.

– Марш!

Колонна медленно начала движение. Первые шаги всегда производили благотворное воздействие на застоявшихся за ночь лошадей. Мы тоже, еще не проснувшиеся как следует, быстро взбодрились. Предписанные уставом команды и движения всегда строго соблюдались. Это позволяло ощущать разумность совместных действий и принадлежность к чему-то великому. Отсутствие муштры в армии приводит к ослушанию и разложению.

В состав нашей роты входил санитар Циппс. Он был родом из Вестфалии. Его происхождение выдавали произносимые им гортанные звуки. Мы были с ним знакомы уже два года. Циппс принадлежал к католической вере и не принимал войну, являясь одним из тех немногих, которые испытывали от нее душевные и даже физические страдания. Отца у него не было, а мать воспитывала его в духе готовности к самоотречению. Остатки своего состояния она пожертвовала одному миссионерскому ордену в качестве вступительного взноса за своего сына. Орден в скором времени был запрещен, и его имущество подверглось аресту. У Циппса возникли проблемы с продолжением образования, поскольку он числился его членом. Он не сказал мне, к какому ордену принадлежал. Я не вызывал у него доверия. Он вообще готов был подозревать весь мир.

Циппс ехал на своем неуклюжем велосипеде рядом со мной.

– Ты можешь опробовать себя в серьезном деле, – как бы невзначай заметил я.

– В каком именно?

– Записаться миссионером в Африку или Китай…

– Да, там, по крайней мере, я буду знать, за что мучаюсь.

Как настоящий романтик, Циппс мечтал побывать с миссионерскими целями среди диких племен Юго-Восточной Африки.

– Здесь ты можешь великолепно попрактиковаться в обращении в веру. У нас в роте много язычников, но тебе пока не удалось обратить ни одного из них.

– Из вас никого невозможно обратить, – рассмеялся он, принимая мою игру. – Вы потеряли веру в сверхъестественное под гнетом слишком естественных обстоятельств.

– Циппс, ты же знаешь, что я католик.

Мне очень хотелось облегчить его душевные мучения, ведь он очень страдал от одиночества. Часто у меня складывалось впечатление, что Циппс плакал по ночам. Поэтому я продолжил наш разговор:

– Принимай войну как Божье испытание. Ведь Бог ее для чего-то допускает.

– Ты просто авантюрист, отчаявшийся человек, который, кроме войны, не видит иного выхода. Лично я нахожу ее омерзительной. Она – это ад на Земле. У тебя есть задатки военного, и поэтому ты прекрасно себя чувствуешь, когда надо скакать верхом и повиноваться.

– Не мне тебе напоминать, что повиновение и послушание являются смыслом жизни члена любого монашеского ордена. А для нас, военных, казарма – это тот же монастырь, балда ты эдакая. Так что разницы никакой нет.

– Только у военных послушание приводит к плохим последствиям.

– Это как посмотреть. Разве то, что мы сейчас делаем, не является своеобразным крестовым походом?

– Походом, где вместо креста свастика?

– Ах, брось. Кто здесь является национал-социалистом? К ним принадлежат служащие, боящиеся потерять свою должность, и маленькие люди, трясущиеся от страха за свою семью. Мы воюем не за Гитлера.

Циппс искоса посмотрел на меня и с вызовом произнес:

– Не вижу смысла во всем этом. Раненые, убитые, поджоги, сожжения… Для чего?

– Святой Августин[29] утверждает, что мораль не является мерилом истории.

– Как так? – печально произнес Циппс.

Двигавшиеся рядом сослуживцы с интересом прислушивались к нашему разговору. Кто с благоговением, а кто насмешливо.

– Если почитать его труды, то можно заметить, что в серости бытия он настоятельно пытается найти признаки сверхцивилизованного мира.

– Это как раз наш случай, – перебил меня Циппс.

– Об этом, как воспитатель, говорит и святой дон Боско.

– Ты читал его труды? – В глазах моего собеседника вспыхнули огоньки.

– Лучше поговорим об Августине. Его мысли яснее. Августин стремится через высокообразованный мир прийти к тому, что он называет Богом, к высшей правде. Вера обращается к Богу. Она является началом игры в вопросы и ответы современного человека с Богом. Августин, так же как и ты, спрашивает, как можно познать Бога, находясь внутри мира. Он постоянно возвращается к этому вопросу, словно пытаясь булавкой пронзить крупный алмаз. И вдруг ему это удается. Но как? Это мы никогда не узнаем. Он услышал голоса: «Возьми и читай!» И тогда открылась высшая реальность – достоверность существования Бога и его власть над миром. А реальность нигде не проявляется с такой очевидностью, как на войне.

Вот примерное содержание нашего с Циппсом разговора. На этой фразе он вынужден был оставить меня, поскольку дорога стала слишком узкой.

В нашей роте был еще один человек, закончивший среднюю школу. Это уже упоминавшийся унтер-офицер Блум, в прошлом страховой служащий из Карлсруэ. Он был убежденным холостяком, женоненавистником и пессимистом.

– Война – это безумие. Люди – дураки и поэтому проламывают себе черепа, – заявил Блум.

– Но войны вели очень умные люди, – возразил я.

Блум продолжал стоять на своем, заявляя, что война является большой глупостью. Он вступил в национал-социалистскую партию, будучи убежденным, что «глупость» закончится только тогда, когда над всем миром воцарится свастика. По его мнению, мир мог управляться только по системе REFA[30]. Блум был признанным нигилистом.

Циппс и Блум были единственными в нашей роте, имевшими хоть какое-то законченное образование. С Блумом я спорил в иронической, а с Циппсом – в утешительной манере. Но такие люди, как пекарь Эрхард и кадровый унтер-офицер Хан, были мне милее. Несмотря на свои грехи, они больше нравились Богу, чем черту.

Днем опять было очень жарко, хотя и пасмурно. Парило как в теплице. Прошло пять, затем шесть, семь часов, а мы все шли и шли без всякого отдыха, плетясь как улитки. Наш путь пролегал прямиком по полям. Видимо, из-за того, что дороги были запружены моторизованными частями. От передвижения в таком темпе ноги солдат уставали быстрее, чем при длительном, но быстром марше. К нашим сапогам, затрудняя движение, прилипли большие комки глины. Мы были все в поту. Люди щадили лошадей и не ехали верхом, поскольку после ночного ливня почву на полях развезло. Непрерывный марш длился до 10 часов вечера, но за все это время нам удалось преодолеть не более 10 или 15 километров.

Земля вокруг села Семки, располагавшегося примерно в 10 километрах севернее Хмельника, была очень плодородной. Почва впитывала воду как губка. На огромных гороховых полях, через которые нам пришлось проходить, толстые усики растений так опутывали колеса, что через каждые сто метров обода приходилось очищать топором, а из ступиц вытаскивать их руками. Лошади, фыркая, опускали головы, а от их разгоряченных тел шел пар. Копыта от прилипшего к ним чернозема стали более походить на шары. Натертая до крови грудь животных тяжело вздымалась от тяжести повозок с боеприпасами. Возничие, давно спешившись, погоняли их хлыстами, как крестьяне.

Наша форма промокла насквозь и дымилась от испарений. От того, что приходилось продираться через намокшие гороховые стебли, сапоги набухли и стали сдавливать ноги, и без того опутанные листьями. Дождевые капли постоянно попадали за шиворот. Пилотки намокли, а кожа нашего снаряжения начала расслаиваться. На икрах образовались язвы. Стали появляться вши, которые больно кусались. Время от времени над нашими головами с тяжелым ревом пролетали звенья наших пикирующих бомбардировщиков, чтобы сбросить далеко впереди свой смертоносный груз. Мы видели поднимающиеся вверх фонтаны грязи и надеялись, что русская артиллерия потеряла еще пару орудий.

Эти необъятные поля гороха и клевера с переливающейся зеленью, отдающей в голубизну, ароматом от миллионов цветков и стаями воробьев, ворон и ласточек были хороши и поражали своей плодородностью. Наши крестьяне то и дело принимались обсуждать качество почвы, погружая в нее руки и рисуя картины, как они ее будут в будущем использовать. Но все размышления заканчивались выводом о том, что культивирование земли так, как здесь, бесчеловечно.

На одном из привалов Цанглер подстрелил одиноко бегавшего бычка. Все мясники, каковых в нашей роте было трое или даже четверо, немедленно принялись разделывать тушу, и уже через каких-то полчаса на повозках лежало четыре больших оковалка мяса. Наконец, еще при свете дня, мы достигли какого-то села. Складывалось впечатление, что в его глубоких балках расположилась целая дивизия. Наши повозки и орудия никак не могли проехать по дороге.

Пришлось их оставить на обочине, а нам, взвалив груз на плечи, свести усталых лошадей вниз по крутому склону. Поскольку все дома в селе были заняты, мы решили пройти по разбитой улице еще несколько сотен метров и остановиться в небольшом хуторе. Дорога шла по скользкой плотине через пруд, образовавшийся в результате перекрытия ручья. Люди и лошади постоянно оступались, а Рюкенштайнер, которому с большим искусством удалось спустить повозку с фуражом вниз по крутому склону, страшно ругаясь, провалился вместе со всей квадригой. Двадцати человекам ничего другого не оставалось, как вытаскивать их на сухое место.

Хутор тоже оказался забитым до отказа, и нам пришлось возвращаться назад. К нашей великой радости, показался Эрхард со своей передвижной пекарней. Они вместе с Бланком испекли чудесный хлеб и нашли для нас два дома. Мы с Ханом без лишних слов стали устраиваться на отдых, а Эрхард – запекать в тесте трех гусей.

В садах солдаты принялись разбивать палатки. Перспективы у них были безрадостными – спать на мокрой земле без соломы за тонким брезентом в качестве укрытия. У Циппса поднялась температура, его перенесли в дом и положили на с трудом найденную кровать. Снаружи со свистом дул холодный северо-восточный ветер, а мы с Ханом улеглись на печи и проспали два часа, пока гуси доходили до готовности.

Фукс отвел помещение, в котором мы спали, под канцелярию. Пришел Габриэль со своей долей бычка, а Цанглер, подвинув нас с Ханом, тоже пристроился на печи. Везде висели куртки для просушки. Сапоги, как только их сняли, мы набили соломой. Я толкнул Эрхарда, давая ему знак, чтобы он воспользовался своим положением пекаря и очистил дом от лишних постояльцев, но на этот раз он меня не понял. У Хана во сне начались судороги, и он начал бредить. Мое терпение лопнуло, и я вызвался помогать Эрхарду.

В прихожей был посетитель – сельский агроном, с которым Эрхард вел оживленную дискуссию. Агроном оказался высокообразованным человеком. На вид ему было лет 50, а лицо его обрамляла пышная черная борода. Позднее он пригласил нас с Эрхардом и Бланком в свой дом, где мы сидели на чудесной остекленной террасе, слушая, как по крыше стучат капли дождя.

– Колхозы себя оправдали, – утверждал агроном. – Лучшего в России еще не было. Ведь крестьяне – единоличники, тут все зависит от воспитания, не станут производить больше, чем смогут использовать сами.

– Надо дать им денег, чтобы они могли купить скот и приобрести машины, – заявил Бланк, который сам был фермером и мыслил соответственно.

– Нет, нет, – возразил ему бородатый хозяин. – В России все по-другому. Крестьяне не приучены к самостоятельности.

– Где вы научились так хорошо говорить по-немецки?

Бородач пояснил, что в юности бывал в Германии. Тогда и научился довольно сносно изъясняться. По-видимому, он нанимался сельскохозяйственным рабочим к землевладельцу в Померании. По его мнению, колхозы в России были не чем иным, как огосударствленными дворянскими владениями. Далее разговор пошел о возделывании различных культур, урожаях, грунтах, семенах и их взращивании.

– Похоже, вы не удобряете землю навозом, – заметил Бланк.

– Совершенно верно, да это и не требуется при такой плодородной почве. Мы ведем экстенсивное хозяйство.

Утром, позавтракав яйцами, мы двинулись дальше. Сильный ветер высушил почву, но большие лужи еще оставались. Во время отдыха на поле, засеянном гречихой, пронесся слух, что взят Смоленск[31], а нас передают 6-й армии. Все стали ругать командира дивизии генерала Муската, грубого старого кавалериста из Дюссельдорфа, который из-за своих амбиций добился переподчинения нашего соединения 6-й армии, вместо того чтобы продолжать двигаться в резерве генерала Коха. Обычные в таких случаях пересуды раздосадованных солдат.

Генерал Мускат был худощавым пожилым человеком с красным лицом и пружинистой походкой. Видели его редко, и то мельком, проезжающим на машине вдоль марширующей колонны. Лицезреть его вблизи нам пару раз посчастливилось только в Австрии на стрельбище у городка Кайзерштайнбрух. Мне всегда казалось, что у него не было человеческого контакта со своей дивизией, сформированной в Австрии и укомплектованной из австрийских рядовых, баварских и швабских унтер-офицеров. Возможно, он был настолько умен, что специально дистанцировался от войск, зная предубежденность своих людей в отношении рейхсдойчен[32].

Наша дивизия была создана весной 1940 года из уроженцев районов, лежащих восточнее Вены. Ее части дислоцировались в Брукк-ан-дер-Лайта и Кайзерштайнбрухе. Костяк формируемого соединения составили офицеры и младшие командиры аугсбургской дивизии. Таким образом, большая часть командного состава происходила из Баварии и Швабии, а практически все рядовые – из Нижней Австрии. Запасные части и подразделения первоначально были расквартированы под Веной, но после присоединения Чехословакии переброшены в Моравию, а точнее, в Брюнн, Цнайм, Лунденбург, Никольсбург, Ольмюц и Прерау[33]. В результате староавстрийское перемешалось с богемским (чешским). Уроженцев Вены было мало. В основном они служили телефонистами и радистами. Позднее венскую дивизию из пропагандистских соображений часто хвалили и называли рейхсгренадерской «Хох унд дойчмейстер» в память о Тевтонском ордене.

В целом офицерский состав нашей дивизии по своему происхождению был смешанным: добрую треть составляли выходцы из Южной Германии, треть – из Северной Германии и менее трети – из Австрии. Не исключено, что это было сделано намеренно. Южане в основном представляли собой молодых офицеров, призванных из резерва, северяне – кадровых нижних чинов и служащих штаба дивизии, а австрийцы – старых капитанов и майоров (служивших еще в годы Первой мировой войны), казначеев и в отдельных случаях молодых кадровых военнослужащих. Это была гремучая смесь, которая при определенных обстоятельствах, что мне лично пришлось наблюдать, становилась причиной многих ошибок из-за особенностей, свойственных тому или иному землячеству.

Если у солдат было чувство принадлежности к австрийскому воинскому соединению, терпящему военные неудачи из-за бестактных баварских унтер-офицеров, то у офицеров такого чувства не возникало. Подобный подход к комплектованию дивизии, разумеется, был продиктован не только тактической необходимостью поставить кадровых унтер-офицеров во главе молодых и необученных солдат, но и политическими соображениями гитлеровского рейха: преодолеть земляческую обособленность путем перемешивания присущих землячествам особенностей по принципу «немецкое есть немецкое».

Я был почти единственным уроженцем из Северной Германии среди рядовых, но не жалел об этом и многому учился. Если солдатская выправка австрийцев была далека от истинно военной, то это, как мне казалось, объяснялось излишне строгими предписаниями уставов великогерманской армии, созданной и организованной по прусскому образцу. Австрийцы считали военную форму непрактичной. Прежде всего им не нравились сапоги и головные уборы. Кухонная утварь казалась им слишком простой, а пищевой рацион, состоявший в основном из рыбных консервов и мармелада, они воспринимали как оскорбление. Напрасно я пытался объяснить им, что, как и у них, рыбные консервы и мармелад из репы в качестве основной пищи в Северной Германии не применяются. В свою очередь, мне было непонятно их пристрастие к приторным напиткам, приготовляемым из высушенных трав и химических добавок, которые они называли кофе или чаем и за которыми дважды в день с удовольствием выстраивались возле полевой кухни. Лично я предпочитал холодную воду или готовил кофе и чай самостоятельно, доставая их на кухне благодаря личным связям. Очень забавно заканчивались перебранки австрийцев с баварцами, когда они обзывали друг друга «пруссаками», употребляя принятое на юге Германии ругательство по отношению ко всему духовно чуждому.

Меня поражало, насколько сильно ненавидели друг друга баварцы и австрийцы. Для обычного простолюдина не было более серьезного оскорбления, если утверждалось, что «грубые» баварцы и «ворчащие» австрийцы имеют одни и те же корни. Баварцы считали себя прилежными, солидными и храбрыми, а австрийцы – мудрыми, утонченными и остроумными. И в этих самооценках они были правы.

Южнонемецкие унтер-офицеры и северогерманские офицеры творили по отношению к чувствительным и склонным к обидам австрийцам много несправедливостей. Австрийцы с наслаждением играли роль униженных и оскорбленных. Но их «чужих» начальников ничто так не раздражало, как эти постоянные жалобы, стенания, брюзжания и нерешительность. Командиры редко или слишком поздно осознавали, что слезливость является частью натуры австрийцев, что их общительность и словоохотливость при невыгодных для них обстоятельствах исчезают. Там, где уроженец из Северной Германии ожесточался, а баварец злился, австрийцы начинали жаловаться и слезливо причитать, ругаться и пререкаться. Но они не бычились, и к ним быстро возвращалось присущее им веселое настроение. В них было что-то детское и одновременно что-то стариковское. Они могли целый день хмуро тащиться за повозками по колосящимся полям, ругаясь при каждой остановке и выходя из себя при малейшем препятствии, но как только вечером им выдавали по пакетику сладостей или просто сигареты, к ним немедленно возвращалось хорошее настроение. Австрийцы сразу же начинали витать в облаках, обсуждая планы на отпуск, мечтать о замене, окончании войны и возвращении домой.

Они не верили в победу, и это неверие распространялось среди представителей других землячеств, прежде всего среди уроженцев Северной Германии. «Все может быть, – пожимали плечами последние, – австрийцы не надеются на победу». Такие настроения объяснялись различными причинами. По большей части это была зависть, которая не позволяла им согласиться с тем, что северные немцы способны создать великую империю. С другой стороны, так думать их побуждал собственный несравнимо больший опыт, приводивший к пессимистическим настроениям. По личному и политическому уровню образованности австрийцы стояли значительно выше, чем баварцы и швабы. При Габсбургах[34] они были мировой державой. Их отцы и деды, а частично и они сами, сражались и правили на огромных пространствах: от Лемберга до Ускюба[35], от Зальцбурга до Дебрецена[36]. Они изучили особенности славянских и балканских народов и не доверяли германскому образу мыслей, считая, что немцы еще не доросли до того, чтобы удерживать и приумножать добытое силой.

Мне постоянно приходилось удивляться глубине познаний обычных австрийских простолюдинов в истории и географии, экономике и внешней политике. Просто поразительно, насколько естественно и мудро они вели себя в незнакомых условиях. После печального опыта, приобретенного совместно с соотечественниками из Северной и Южной Германии на территории половины Европы, меня не переставало изумлять умение австрийцев ценить чужое. Прежде чем отвергнуть, они сначала пробовали, если их что-то привлекало, то австрийцы обсуждали это между собой, ничего не принимая на веру.

Однако у этих преимуществ были и слабые стороны, прежде всего отсутствие уверенности в себе, болезненное недоверие к немцам из Германии и лень. Такие качества не пользовались уважением у их товарищей по оружию. Как солдаты они были малопригодны для использования на передовых линиях пехоты, поскольку излишне нервничали и боялись. Гораздо лучше австрийцы чувствовали себя в подразделениях, применяющих тяжелое оружие, в частности, в артиллерии, и располагающихся позади пехоты. Здесь они работали старательно и точно. Но стоило появиться одному единственному танку, как их охватывала паника.

Мои слова похвальбы и порицания не относятся к венцам. Как и представители других крупных городов, учитывая их обычаи, политические воззрения и физическую подготовку, они не были пригодны для армейской службы. Они походили на индустриальных рабочих и летчиков на земле: много говорили, но мало делали. Их нельзя назвать трусливыми, просто когда дело доходило до дела, то в решающий момент душа и тело отказывались им повиноваться.

Таким образом, австрийцы не верили в то, что в политической пропаганде называлось «окончательной победой». Но они не были уверены и в нашем поражении, будучи убеждены в том, что наступит некий компромисс в виде уступок со стороны западных держав и крушения России. Видимо, в свое время им приходилось идти на многие компромиссы, но они так и не поняли важности политического компромисса и его значения для приближения идеала. Теперь они, конечно, раскаиваются в том, что встречали Гитлера как полубога. Впоследствии австрийцы пришли в ужас от того, насколько ловко использовала гитлеровская пропаганда их любовь ко всему имперскому.

Таким был и маляр Вилли Рюкенштайнер, умный очкарик, служивший в армии с первых дней присоединения Австрии к Германии, но в то же время в развязывании войны обвинявший Гитлера.

– И как это соотносится со страдающей натурой человека, постоянно ведущего войны? – спросил я его.

– Мы не были за Гитлера, – ответил он.

– Но я читал и видел собственными глазами, как ликовала Австрия, когда наши части вошли на ее территорию.

– Это была волна воодушевления обманутых и растленных.

По его мнению, народ Австрии была растлен. Он не соглашался с тем, что Гитлер являлся своеобразным скальпелем в руках божественного хирурга, что его фигура имела тайный смысл. Хорошо развитый инстинкт Рюкенштайнера, имевшего цыганско-богемские корни, подсказывал ему, что Гитлер являлся преступником.

– Да ну тебя с твоей теорией божественного бича, – отмахнулся он. – И кто только в это верит?

– Ты забываешь, что боги были на стороне Аттилы[37].

Наша рота была на марше, пока не достигла долины реки Десна[38], чьи воды по цвету напоминали грозовые облака. На следующий день мы дошли до села Сопин. В моих воспоминаниях все смешалось. Остались лишь отдельные эпизоды и впечатления: десятикратные попытки взятия высоты, перерывы между боями в лесочке, разорвавшийся снаряд на полевой кухне, повар без руки и Цанглер, надвигающийся с поднятыми кулаками на курьера, потерявшего под обстрелом свой велосипед, с криком: «Уж лучше бы вы, чем велосипед!», Доршик[39] и Чагов. Так, кажется, назывались эти Богом забытые деревушки. Никогда раньше не слышал эти названия. Это была уже не Европа. Так и казалось, что вот-вот появятся верблюды и напугают своим видом и запахом наших лошадей.

Русский корпус, отрезанный в результате наших марш-бросков от основных сил, в течение дня выпустил по нас весь свой боезапас снарядов. И снова дом какой-то повитухи, где я помогал Эрхарду выпекать хлеб. Поразительно, как ловко он обращался с ухватом и коромыслом – странной утварью домохозяйки. Ему даже были известны их названия.

Потом снова дождливые дни, марши, которым, казалось, не будет конца. Мы промокли насквозь и бегали, чтобы согреться. Время от времени я скакал верхом, чтобы дать отдых своим ногам. Запомнился издыхавший белый конь, которому пуля попала прямо в глаз. Впереди нас было Черное море, и мне вспомнились легенды по поиску Золотого руна, рассказы о Колхиде[40] и Трапезунде[41]. Шел непрерывный дождь, капли которого все время попадали мне за шиворот. На скаку, размечтавшись, я незаметно для себя задремал, и мне приснился странный сон. Будто бы я стал лошадью и меня будит конь. Тут я и проснулся.

После обеда 27 июля мы в колонне поднимались на какую-то высотку. Внезапно разорвалось несколько снарядов. У одной повозки лопнула шестеренка, и она завалилась. Один возница был убит, а у другого оторвало обе руки. Он с криком бросился прочь, но тут же замертво упал.

Вечером того же дня при переодевании я впервые обнаружил у себя вшей, стыдливо умолчал об этом, но скоро обратил внимание на то, что вся рота стала нещадно чесаться.

Первым взводом нашей роты командовал лейтенант Гетц. Еще во Франции мы стали с ним друзьями. Это был высокий крепкий мужчина из Швабии. До войны он учился на агронома. Ему потребовалась вся его ловкость, чтобы добиться моего перевода в свой взвод, поскольку мне становилось все труднее выносить Цанглера.

Взвод расположился на отдых в лесочке у Фебровки. Гетц встретил меня радушно, похлопал по плечу и сказал:

– Ты будешь у меня угломерщиком. Вот тебе жареная курица. Сломай себе ветку с вишнями. Попробуй сотовый мед.

Солдаты в его взводе жили хорошо и держались друг за друга. Батальоном, к которому они были приписаны, командовал решительный майор Варт родом из Хайльбронна. Какая разница с жизнью при штабе роты и обозе! Все ели и пили одинаково, каждый точно знал свою задачу, все движения были отточены. Люди не испытывали от службы душевных перегрузок. Гетц, как толковый начальник, добивался всего, чего хотел. И если все старались избегать Цанглера, который не переносил, чтобы люди сидели без дела, то отношение к Гетцу было совсем иным. Он, например, когда видел, что его солдаты обливаются потом, говорил:

– Снимите куртки.

Гетц мыслил простыми категориями и был прирожденным лидером. Цанглер никогда не позволял, чтобы кто-то протянул ему свой кусок мыла и полотенце. Гетц делал это с детской наивностью и на «ты» разговаривал с солдатом Фербером, австрийцем из Инталя. Когда мы забивали свинью, Фербер всегда получал кусок на пробу, а мы с нетерпением ожидали его оценки: какое получилось мясо? Сочное ли оно или пересушено? Пересолено или переперчено? Потом все трапезничали в свое удовольствие. Большой рост, тучная фигура и природная сила Фербера, а также его сельскохозяйственные познания вызывали всеобщее уважение.

Мы шли от одной деревни к другой, от одного двора к другому в едином строю. Никто не мешал своему соседу. Гетц мудро распорядился, чтобы люди чередовались. Кто ехал на повозке, кто на лошади, но пешком не шел никто. Он хотел, чтобы его взвод всегда находился рядом с ним, поэтому унтер-офицер Блум, курьер Фельдер, два радиста, коновод и я всегда были у него под рукой.

Иногда, когда остановка затягивалась, Гетц давал распоряжение организовать обед для людей и лошадей. На грязевых щитках передков расставлялись банки, хлеб, куски жаркого, горшочки с маслом.

– Курить и жрать можно всегда, – любил повторять он. – Фербер, принеси мне кусок сала. Я только что был впереди у моста и спросил, сколько еще ждать. В ответ они только пожали плечами и сказали: «Ждите». Вот мы и ждем.

Для лошадей у нас всегда был запас травы.

Через четыре дня мы оказались в районе села Роги. Здесь располагались тыловые подразделения 1-й танковой группы Клейста, дошедшей сюда из района Бердичева. Мы наблюдали, как танки, заправившись горючим и пополнив боекомплект, снова уезжали вперед, поднимая облака пыли. Создавалось впечатление, что танкисты были больше техниками, чем воинами. Они очень радовались нашему признанию их заслуг по уничтожению противника. Количество подбитых вражеских машин можно было подсчитать по числу колец на пушках их танков.

Первое время мы болтались без дела и решили осмотреть 10 подбитых русских танков, стоявших на высотке южнее нас. Экипаж каждой машины состоял из четырех человек. Убитые продолжали сидеть на своих местах: кто за рычагами управления, кто у орудий и пулеметов. Наводчики все еще сжимали колеса наведения, а заряжающие так и остались возле пушек. Их кожа обуглилась от огня. Пропитанное маслом обмундирование превратилось в осыпающийся серый пепел. Черные лица танкистов напоминали негров, следов от ранений на телах почти не было. Похоже, что смерть наступила мгновенно, так как огонь охватывал подбитые танки сразу.

Рядом со мной стояли Блум и Хюбл. Унтер-офицер Хюбл был командиром огневого расчета. Он понимал толк в стрельбе, и в его обязанности входило обучение рядовых. Унтер-офицер Блум являлся первым угломерщиком и организовывал измерения. Кроме того, ему было поручено заботиться о фураже для лошадей. Хюбл, старый кадровый унтер-офицер, и миниатюрный Блум, родом из Карлсруэ, часто спорили друг с другом.

– Я бы не хотел на этом ехать, – проговорил Блум.

– А разве у тебя есть водительские права? – откликнулся Хюбл.

– Водительские права… – презрительно бросил Блум. – Да у меня дома машина стоит!

– У тебя машина? Целый парк, наверное!

– Можешь не сомневаться. Машина у меня есть.

– И я должен этому верить? А ты веришь? – обращаясь ко мне, вопросил Хюбл.

– Это нельзя проверить, – уклончиво ответил я.

Блум стал обходить танк кругом.

– Что за человек, – бросил Хюбл, – но расчеты делать он умеет.

Блум производил расчеты в уме, а мы потом заносили их в таблицы для стрельбы. Для Хюбла это оставалось загадкой.

– Я не верю ни одному его слову, – тихо сказал он мне.

Между тем Блум взобрался на русский танк и заглянул внутрь.

– Черт побери! – воскликнул он. – Что за глупцы? Почему они не покинули машину?

Мы посмотрели на него и спросили:

– Там еще кто-то есть?

– Конечно! Все четверо. И все на своих местах. Поджаренные, словно жаркое из свинины.

– Не говорите так! – воскликнул Хюбл. – У каждого из них дома остались матери или жены!

– По их позам можно судить о том, что произошло, – не обращая внимания на Хюбла, продолжил Блум. – Это были фанатики!

– Ну и дурак же ты! – отреагировал Хюбл.

– Это коммунисты, что для них жены… Глупцы!

Блум свесил голову в люк и долго что-то там рассматривал. Затем послышался его голос:

– Смотри-ка! Они напоминают поджаренные кабаньи туши с хрустящей корочкой. Это говорит о том, что человек является падалью. Думаете, что Господь такое бы допустил? Это лишний раз доказывает, что его нет.

С этими словами Блум выпрямился и с громким треском захлопнул люк танка. Ему нравились разговоры и монологи такого толка. Он слыл убежденным атеистом. Душа у него, должно быть, была высечена из камня. И тем не менее Блум отказывал себе во всем, чтобы украсить дни своей престарелой матери.

– Покажите мне душу человека, – любил говаривать он, – тогда я в это поверю. Разумные животные? Согласен. Но душа к тому же еще и бессмертная?

Меня всегда поражало упорство в этом вопросе такого образованного и хитрого человека. Как-то раз он приказал забрать с собой кобылу. Возничие указали ему на то, что у нее жеребенок, которого будет трудно выкормить. К тому же он еще слишком слаб, чтобы самостоятельно бежать за матерью. Тогда Блум набычился, схватил жердину и прогнал малыша. Лошади заржали и полчаса не могли успокоиться. Кобыла взбесилась, а жеребенок издавал жалобные звуки. На лице Блума не дрогнул ни единый мускул. Он снова схватил палку и отогнал жеребенка. Когда наш взводный Гетц, которого Блум побаивался, узнал об этом, было уже поздно.

Весь день мы продолжали бить баклуши, и только поздним вечером поступил приказ заступить на охранение. Мне было поручено построить взвод, и Гетц начал пристрелку по ориентирам. Утром танковый полк изготовился для наступления. В его интересах стали работать пикирующие бомбардировщики. Мы выдвинулись в небольшую деревушку, где пехота заняла исходные позиции для атаки. Я участвовал в наступлении с передовой линии в первый раз и немного нервничал, лежа рядом с Гетцом и радистом среди пехотинцев в свежескошенном пшеничном поле. Огневые позиции нашего взвода располагались в низинке на краю деревни.

Еще рано утром я побрился и начал упаковывать свою бритву. Меня отвлек наш командир взвода Гетц, с которым мы не разлучались еще с Польши. Тогда он прибыл к нам из военного училища, хотя после окончания школы сначала планировал стать начальником железнодорожной станции или почтового отделения. Теперь Гетц был одержим карьерой кадрового офицера, но сталкивался с известными трудностями. Увидев меня с бритвой, взводный широко улыбнулся. Интересно, чему он так обрадовался? Тому, что я был рядом с ним?

Мы наступали по жнивью, над которым поднимался пар. Хлеба еще стояли в снопах, приготовленные для уборки. Захваченные врасплох сонные русские в серой униформе вылезали из окопов и со словами: «Война, война!», подняв кверху руки, следовали к нам в тыл. Потом по нас стали стрелять из минометов. Группы пехотинцев, продвигаясь вперед под огнем противника, стали чередоваться. Одни стреляли, а другие в это время двигались короткими перебежками. Я пережил еще несколько тягостных минут, когда наши солдаты попали под огонь русской артиллерии.

Гетц был впереди. Наконец он приказал:

– Сменить огневые позиции! По одному орудию вперед!

Они с Хюблом, командовавшим расчетами, понимали друг друга с полуслова. Блум тоже хорошо знал свое дело. Пока мы с Гетцем продвигались вперед, он вел стрельбу из оставшегося орудия[42].

Затем мы вошли в богатое по внешнему виду село, жители которого встретили нас с вымученными улыбками, имитируя дружелюбие, в то время как осколки от разрывов снарядов впивались в стены их деревянных домов. Быстро оставив село позади, наш взвод вышел на широкое поле с еще неубранным урожаем в ожидании комбайна, обнаруженного Блумом у стены дома, выкрашенного в белоснежный цвет.

После обеда наступление продолжилось. Пехота прочесывала пшеничное поле, а мы двигались вслед за ней и через три часа оказались возле другого села, лежавшего в глубокой низине. За ним начинался лес, на опушке которого закрепился противник.

– Иваны видят наше приближение, – проговорил Гетц. – Мы с Блумом останемся здесь, а вы со взводом займете позиции возле той рощи.

Противник открывал огонь по каждому движущемуся человеку. Я собрался с духом и прыгнул, затем бросился на землю, потом поднялся и побежал. По пути мне повстречался Хельцл, который направлялся в сторону лесной опушки.

– Я уже потерял одного солдата и четырех лошадей. Сзади еще жарче, чем здесь! – крикнул он на бегу. – Иваны ставят заградительный огонь. Гетц там?

– Да. Мне приказано привести взвод к роще.

– Не получится, – ответил он и побежал еще быстрее.

Я решил свернуть и двинулся по полю, засеянному клевером. Оно сменилось гороховым. Пошел дождь, и через несколько минут моя форма промокла насквозь. Сапоги прилипли к брюкам. Появился Хюбл.

– Самоубийство, – заявил он, выслушав приказание. – Здесь мы не пройдем.

Невдалеке разорвался снаряд, и мы ничком плюхнулись на землю.

– Вальберу оторвало голову, – не поднимаясь, проговорил Хюбл.

Вальбер являлся нашим возничим.

Три дня мы были под огнем, прячась в воронках от взрывов. Мне вспомнились рассуждения святого Августина о добре и зле. Здесь он видел большое таинство. Чего только стоит его высказывание, которое мы слабо понимаем, о том, что зло является отсутствием добра. Злая воля не проистекает из ее естества потому, что все, что происходит, происходит к лучшему. Она является следствием отхода от того, что Бог создал по своему подобию. Причины зла лежат в небытии. И Августин говорит образно. О том, что тьма является отсутствием света. Желание понять злобу равносильно вожделению, стремлению видеть темноту и слышать тишину. Получается, что мы были не просто фигурами в чьей-то великолепной шахматной партии.

Днем нас стали доставать пчелы, а ночью вши. Наконец русские отступили, и мы смогли передохнуть в избе. Наши танки стали подрываться на минах, а Деттер рассказывал об этом так, как будто радовался.

– Ты будешь счастлив, если мы проиграем войну? – осадил его Эрхард.

– Нет! Ничего подобного я не говорил, – испугался Деттер и убежал.

Эрхард рассмеялся и принялся формировать буханки с хлебом.

– Что за придурки! – за работой принялся рассуждать он. – Лично я верю в то, что у нас все получится. И если в Ингольштадте меня не взяли из-за непригодности, как ты говоришь, я все равно верил. А как иначе? Нет, пожалуй, я все-таки останусь на сверхсрочную службу.

Мне пришлось в который раз попытаться отговорить его от этой затеи.

В близлежащий лес невозможно было зайти. Кругом лежали тела убитых, которые стали разлагаться, издавая тошнотворный приторный запах. В среду около полудня налетела буря с проливным дождем, и дышать стало легче. Я читал Августина. Неужели справедливые войны ведут только мудрецы? А как же те, кто заботится о своем человеческом достоинстве? Разве они должны печалиться из-за того, что их принуждают участвовать в справедливых войнах? Если бы такие люди считали их несправедливыми, то они не стали бы в них участвовать. Зло, чинимое врагом, гонит мудреца на войну! И такое зло человек должен оплакивать. Тот, кто терпит эти мучения, кто без смятения души думает об убитых, что является бедой, достоин сожаления, даже если он считает себя счастливым, поскольку потерял человеческие чувства.

В 6 часов вечера, когда было еще светло, мы двинулись дальше и проследовали мимо хутора, черного как головешка. Марш длился 8 часов. Потом нам дали 2 часа для отдыха. Чтобы согреться, мы с Блумом завернулись в брезентовое полотно от палатки и, прижавшись друг к другу, уснули крепким сном. От него я узнал, что артиллеристы по радио перехватили сообщение англичан о том, что наша дивизия потеряла 18 процентов офицеров и 11 процентов рядовых.

Затем подъем, снова 40-километровый марш по разъезженным танками дорогам и по полям с подсолнечником, высоченным, словно деревья в лесу. Ощущения, прямо скажем, не из приятных. Ямполь, Калиново Болото и другие отдаленные поселения с названиями, похожими на заклинания, по которым пролегал наш маршрут, производили безрадостное впечатление. Это были остатки былого богатства и изобилия. Их деревянные домики с остекленными верандами напомнили мне прежний баварский город Штраубинг во времена династии Виттельсбахов.

Под Златополем мы остановились на отдых у тутового дерева и решили полакомиться его плодами. Оно стояло рядом с песчаной дорогой, и я, взобравшись на него, уселся на сук, словно мытарь Закхей[43]. Мимо дерева проходила наша дивизия, и мне удалось увидеть нескольких боевых товарищей, с которыми мы вместе были в Польше и во Франции.

Кукуруза, огурцы, дыни и арбузы придавали местности южный колорит. В атмосфере витал приятный аромат. Несмотря на то что лето кончилось, поля стояли неубранными. По несобранному урожаю можно было судить, насколько плодородной здесь была земля. Дальше тянулись бесконечные болота, и воздух дрожал над необъятными просторами, посреди которых протекала невидимая отсюда красивая речка Тясмин со своими быстрыми и чистыми водами. Вокруг Днепра, как и у всех больших рек на Востоке, было много различных ручьев и речек, обвивших его большое и широкое русло словно паразиты (они образовывали разветвленный речной бассейн). Самым важным здесь был его приток – река Тясмин.

На больших островах среди болот и речек закрепились остатки разрозненных русских войск, половину которых составляли подразделения, пробившиеся из окружения. Они здорово досаждали нам, минируя дороги, взрывая мосты и стреляя из чердачных окон, а также различных тайных укрытий. В недосягаемых из-за болот местах они оставили небольшие группы с тяжелым вооружением.

Когда багровый диск солнца опустился за горизонт, мы двинулись дальше. Скоро нам стало ясно, что время, проведенное под тутовым деревом, не пропало зря: вся наша дивизия стояла перед минным полем в ожидании, когда минеры проделают в нем проходы.

В течение целого часа марш продолжался в направлении какой-то деревни. Вначале было видно только пять ветряных мельниц, похожих на голландские, крылья которых разрезали отдающее в зелень небо подобно ножницам. Вблизи стало ясно, что они стояли на гребне, позади которого лежала широкая долина, в которой раскинулось большое удивительно чистое село. На полях и приусадебных участках желтели тыквы, дыни, кукуруза, зеленели арбузы и огурцы. Сбоку каждого дома виднелись накрытые тентом места для молотьбы и общипанные скотом выпасы. Удивительно, но здесь почему-то не было ни одного дерева. Тут тоже протекала речка шириной около 12 метров со странным названием Гнилой Ташлык. Спрятавшись среди высокого кустарника, она дугой огибала село. Наш взвод свернул с главной дороги и остановился на боковой улочке, ведущей к реке. Нам очень хотелось искупаться и смыть с себя дорожную грязь.

Мы расположились в доме, в котором проживали пять темноволосых девушек: Вера, Мария, Хивря, Наташа и пятая девушка, имя которой мы так и не смогли разобрать, несмотря на все наши старания. Они только что вернулись с поля после уборки урожая. Мать следила за каждым их шагом строгим, хотя и дружелюбным взглядом. Но ей не стоило опасаться ни меня, ни Гетца, ни Блума. Вскоре она смягчилась и даже спела, подыгрывая себе на балалайке. Девушки, одетые в безрукавки, стали ей подпевать.

Это взволновало Блума, его потянуло на философию, и он заговорил со мной о Хайдеггере[44], которого, по его заверению, он слушал во Фрайбурге. Поражаясь осведомленности Блума, я заметил, что Хайдеггер наверняка был бы тронут пением девушек, народной музыкой и первозданной поэзией. Но Блум принимал только критическую сторону философских учений и для разрешения нашего с ним спора позвал Гетца. Тот только улыбнулся и сказал, что мало разбирается во всем этом.

Было забавно наблюдать за тем, как наши мужчины стали окружать хор из девушек во главе со своей матерью. Они не понимали ни единого слова в их пении. Один наш солдат, который, хотя и был родом из Силезии и немного владел местным языком, попытался было коротко передать содержание песен, но безуспешно. Тем не менее очарование от пения прекрасных девушек растопило лед отчуждения, возникшего вначале, и смыло налет солдатской грубости. У песен, у поэтов их написавших да и у самого этого народа была своя, настоящая история. И сейчас все, что ей противоречило, ушло.

С приходом подлинного просвещения все наносное исчезает и проступают очертания истины. Отсюда и сохранение истоков, которые не смогли поколебать у русского народа попытки навязать ему догмы марксистского учения, как у немецкого – гитлеровского. Эти учения народами были восприняты как сиюминутная данность, которая не затронула их исторические корни. Все наносное связано с той или иной трактовкой истории. Я так и сказал Блуму, что утверждение о том, что «история» правит миром, является губительной сутью всякого ложного учения.

Он поинтересовался:

– Тогда кто правит миром?

К моему удивлению, Гетц избавил меня от необходимости отвечать, за что я был ему бесконечно благодарен, четко произнеся на чистейшем швабском диалекте:

– Господь.

На следующий день мы двинулись дальше. Наш путь проходил через Лузановку, Малую Смелянку и Великую Яблоновку. Наконец показался полностью разрушенный город Смела. Нам там делать было нечего.

Здесь, в долине самого Днепра с песчаной почвой, встречались настоящие барханы высотой до 10 метров. Среди этих гор движущегося песка затерялись странные деревни с кособокими домами. В общем, полная противоположность тому, что мы видели раньше, когда шли по украинскому чернозему. Тут на песчаных полях царила нищета, а там было богатство.

Песок доставлял немало хлопот, и нам с трудом приходилось преодолевать одну дюну за другой в надежде, что эта последняя. Время от времени вдали справа от нас просматривались солнечные блики, отражавшиеся от поверхности большой воды. Это был Днепр, вторая по величине после Дуная река в Европе[45]. Ее ширина, вероятно, составляла 1000 метров, а берега были пологими и песчаными. Возникало даже сомнение, судоходна ли она, так как песчаные мели, частично поросшие деревьями и кустарником, доходили до ее середины.

Как-то вечером мы стояли возле большого города Черкассы с мостами через реку. Он был наполнен русскими воинскими частями, и через оптику нам удавалось рассмотреть бесконечные колонны машин, отходящих по автомобильным мостам с деревянными настилами на восток. Надо признать, что русские – изрядные умельцы в ремесленном производстве. Сооружения, которые мы строим только при помощи техники, они возводят руками в короткие сроки. В этом отношении Россия напоминает фараоновский Египет. С помощью лопат и тележек здесь прокладываются большие каналы и железные дороги без оглядки на то, имеется ли в лагерях для заключенных достаточное количество рабочих, соответствует ли ручной труд велению времени[46].

Эти деревянные мосты через Днепр чем-то напомнили мне мосты в Баварии через Изар и Мангфалль. Только здесь, учитывая подъезды к ним, они были намного длиннее. Таким мог бы выглядеть Рейнский мост Цезаря, который представлял собой каркасную конструкцию из параллельных носителей, укрепленных на сваях. Он хорошо сочетался с плоской местностью, уходящей в бесконечную даль. Как и у всех русских рек, у Днепра восточный берег не был крутым.

Город располагался большим полукругом перед предмостным укреплением, развернутым в западную сторону, и регулярно подвергался бомбардировкам нашей авиацией. Он представлял бы собой великолепный вид на тихий городок, если бы не рев моторов бомбардировщиков и зарева пожарищ с поднимающимися клубами черного дыма. Мы медленно продвигались с юга вдоль реки по дюнам к упорно сопротивляющемуся городу. За три дня батальон, к которому был прикреплен наш взвод, потерял 74 человека убитыми. Погиб и его командир, последний кадровый офицер в батальоне.

Мне навстречу попался Вайбл, старый товарищ, которого я знал еще с Польской кампании. Руки у него были все в бинтах, а в глазах стояли слезы. Он хотел стать офицером, но теперь этим мечтам пришел конец. Вместе со своим пулеметным расчетом ему пришлось штурмовать крутой берег Днепра. Русские стали забрасывать их ручными гранатами-лимонками, но они все-таки пробились и выполнили поставленную задачу. В петлице форменной куртки Вайбла уже блестела орденская ленточка.

Я производил замеры на позиции у Хюбла и Колба и, лежа на соломенной подстилке, впал в полудрему. Мне даже стали сниться воспоминания о Берлине и Вене. Вдруг совсем рядом раздался истошный крик. Вскочив, я увидел застывшего как столб Колба и лежащих рядом с ним троих солдат. Все трое были ранены и громко стонали. Среди них оказался и столяр Брайтзаммер, который считал, что вши возникают в результате смешивания опилок с мочой. Хюбл, бледный как смерть, выбрался из своего окопа.

– Ствол разорвало, – заикаясь, предположил Колб. Но ствол был в полном порядке.

Фербер стал осматривать укрытие, замаскированное подсолнухами, по цвету походившими на львиную шкуру.

– Похоже, что по недосмотру разорвалась наша граната, – пробормотал он.

Мы ошалело посмотрели друг на друга.

– Прямое попадание противника, – отрезал Хюбл. – Пойду доложу Гетцу.

Он так и сделал. Сказка о вражеском прямом попадании нашла понимание. Мы перевязали раненых и осторожно оттащили в сторону. По счастливой случайности осколки лишь задели их, не причинив серьезного вреда, но вызвав обильное кровотечение. Брайтзаммер закурил и, глядя на меня счастливыми глазами, прошептал:

– Похоже, для меня война закончилась. Ты как думаешь?

– Может быть. Не забудь своим и про нас написать.

– Обязательно напишу и пошлю пачку сигарет, – отшутился он.

Возвращаясь на наши передовые позиции, на одной из дюн я увидел оседланную русскую лошадь, обгладывавшую куст чертополоха. И хотя она мне не очень понравилась, я быстро вскочил в деревянное седло и дал ей шпоры. Она заржала, поднялась на дыбы и галопом помчалась прочь, не слушаясь поводьев. Пришлось попытаться вразумить ее ударами по шее плоскостью штыка от винтовки. Внезапно из облака пыли вынырнул огромный танк. Лошадь испугалась, вновь поднялась на дыбы и крупом задела какой-то забор. Я не стал искушать судьбу и спрыгнул.

– Что вы здесь делаете? – послышался громкий голос. – Взбирайтесь скорее к нам. Вам что, жизнь не мила?

Человек, протянувший мне руку, чтобы подтянуть меня на броню, оказался моложавым полковником Филиппом.

– Вы следуете не в ту сторону, – насмешливо проговорил он.

Полковник отличался отчаянной храбростью, и это его качество было хорошо известно среди солдат. Он достал карту, сориентировал меня и ссадил на ближайшем перекрестке. Больше мы с ним не встречались.

Здесь, на Днепре, мы впервые почувствовали на себе применение русскими тактики нанесения массированного минометного огня. Днем свободно передвигаться стало очень трудно.

Наш наблюдательный пункт находился на плоской вершине небольшого холма, поросшего коноплей. В утренних сумерках наступавшая пехота уже через какую-то сотню метров напоролась на минное поле. Нам хорошо были видны разрывы от мин и взлетающие в воздух тела. Уцелевшие с опаской вернулись на исходные позиции. Мы расположились за старым домом у подножия холма. Впереди раскинулся город Черкассы с красивыми деревьями в садах. Самих домов видно не было, над деревьями возвышались только несколько башен и труба сахарного завода. Через каждые 10 минут над нашими головами с громким ревом пролетали тучи самолетов, ведя огонь из всех своих пулеметов и пушек. Появились саперы и, обливаясь потом, обезвредили более 400 коробчатых мин[47]. При каждой находке они прятались в укрытие. Между тем по мосту в восточном направлении продолжали двигаться вереницы машин противника. Наша артиллерия не наносила по ним ударов, поскольку была надежда взять мост целым и невредимым.

Внезапно из штаба роты прибыл Эрхард. Он сдал дела по хлебопекарне, чтобы быть среди нас и, по его выражению, «не пропустить самого главного». Эрхард сразу же принялся строить планы, как захватить мост. Ему очень хотелось заслужить Рыцарский крест, а более подходящего случая могло и не представиться. Эрхард служил уже четыре года, многое повидал и рвался совершить военный подвиг. Его отец, простодушный крестьянин, любивший пропустить рюмочку хмельного и игравший по праздникам на цитре[48], будучи добрым католиком, привил ему нелюбовь к различным политическим партиям и уважение к военной службе. Эрхард лучше всех знал географию и все больше склонялся к тому, чтобы стать кадровым военным.

Казалось, что мост совсем рядом и его можно достать выстрелами из винтовки. Мы представляли себе с различными комментариями, как в качестве ударной группы внезапно пробьемся к нему по берегу и как этому удивятся русские.

Свой подвиг по взятию моста мы не успели осуществить. Противник просто оставил свои оборонительные позиции в виде системы располагавшихся полукругом одиночных окопов и минных полей перед ними. Город без боя был взят с юга. Как и большинство русских поселений, он занимал большую площадь и имел планировку, напоминающую шахматную доску. Улицы были песчаными с возвышающимися тротуарами, главные улицы вымощены булыжниками или имели деревянное покрытие. Теперь, когда русские ушли, население занялось грабежами, растаскивая пачки с табаком с махорочной фабрики, мешки с сахаром с сахарного завода и увозя на телегах доски, лежавшие в штабелях на берегу. Грабители забирались в брошенные зажиточные дома. Особо ценились у них антикварные клетки для птиц, мягкие стулья царских времен, остекленные шкафчики и другие предметы роскоши.

Дома в старинных Черкассах в основном были каменными и, как потом я узнал из Малой советской энциклопедии, построенными в стиле «украинского барокко по проектам Растрелли». Здесь имелись школы, детские сады, библиотеки и одна гимназия, в которой мне в один из дней удалось основательно покопаться в библиотеке. Это занятие отняло у меня все послеобеденное время. Я обнаружил большое количество трудов по естествознанию, географии, математике и коллекцию книг немецких, французских, английских классиков в солидных переплетах. Среди них произведения Гете, Шиллера, Вольтера, Дидро и Шекспира на языке оригинала, напечатанные в Москве. Здесь я нашел и упомянутую выше Малую советскую энциклопедию.

В ней, в частности, утверждалось, что современный антисемитизм является французским измышлением. В 1850 году во Франции появились протоколы «пути Сиона»[49], а Казимир Великий привел из Германии евреев в Польшу – предков говоривших по-немецки восточных евреев. На этом языке в 1933 году говорило 72,6 процента русских евреев (население города Черкассы составляло 40 тысяч жителей, из них ровно треть были евреями). Первыми организаторами погромов в этой стране явились греки из Одессы, которые видели в евреях конкурентов. Самыми страшными стали погромы, продолжавшиеся с 23 по 27 апреля 1881 года. Тогда от рук черни погибли тысячи евреев[50]. Это явилось историческим моментом: еврейство решилось на переезд в Австрию и Америку. С другой стороны, евреи, оставшиеся в России, примкнули к революционному движению. Из их среды вышло много террористов, покушавшихся на царя в последующие десятилетия. Эти покушения, в свою очередь, вызвали погромы, организованные государством. Министр Плеве приказал полиции провести полицейские погромы в Кишиневе, Гомеле и 30 других более мелких городах. С 18 по 20 октября 1905 года на Украине прошло 700 планомерно подготовленных полицией погромов. Знаменитый погром в Белостоке с 1 по 3 июля 1906-го, унесший жизни более 200 человек, был устроен армией. С началом мировой войны армия провела множество погромов во многих малых городах, считая евреев немецкими шпионами. Воевавшие против Красной армии войска Деникина и других белых генералов в общей сложности убили 200 тысяч евреев. Советы были друзьями евреев, ведь наибольшее число областей их проживания приходилось на новые приграничные республики, бывшие ранее территориями Румынии, Польши и Литвы[51].

С меня было достаточно. Евреи являются амаликитянами[52] современного мира. Однако в Писании сказано: «Не плачьте над мертвыми и не скорбите о них. Плачьте о том, кто тянет вас туда, ибо он никогда не воскреснет и не увидит своего отечества».

Тут я вспомнил о Блуме с его нигилистскими взглядами, и мне так и захотелось ему сказать: «О, Блум, как же тебя называть? Назови мне свое подлинное имя, благочестивый шваб. Разве твои загадочные отцы не сидели пополудни в воскресенье над Писанием? Разве они не читали стенания и прорицания, которые должны осуществить их потомки? Вспомни об украинской дождливой ночи, когда мы лежали, укрывшись брезентом, и ты с иронией рассуждал о своих предках, благочестивых швабах, отвечая на мои вопросы. Как же мне называть тебя, Иеремия?[53] Тебе не суждено воскреснуть и увидеть свой родной Карлсруэ, Иеремия Блум!»

У бедных и вороватых жителей Черкасс были такие школы и детские сады, которые поразили нас. В детских садах нас удивили выкрашенные в разные цвета кроватки и низенькая мебель, а в школах – глобусы, карты и чучела зверей, которым позавидовала бы любая наша школа. Но народ жил бедно, молча, повинуясь инстинктам и без внутренней связи с системой, которая с большими усилиями и гордостью подарила им эти постройки. Действительно, все это было дано в «дар народу».

Понятно, что в современной России отсутствовали буржуазия и аристократия. Простите, но где интеллигенция? Где служащие, учителя, врачи? Где большое количество агрономов, земледельцев, обрабатывавших и возделывавших поля? Также не могло быть, чтобы отходившая в спешном порядке, больше похожем на бегство, армия, бросившая фабрики, склады и припасы[54], насильно увела их с собой. Только намного позже мне стало понятно, что эти люди эвакуировались, частично из-за страха перед немцами, а частично потому, что они просто не могли поступить иначе.

Великолепные школы и детские сады стояли на таких узких улицах, что по ним не могли проехать машины, и подчеркивали унылый вид стоящих в ряд жилищ советских людей. Им запрещалось применять в личных целях получаемый в школах багаж знаний и учености. Это было обучение, отладка приводных ремней и агрегатов государственной машины.

Мы с Гетцом попытались разыскать наш батальон и обнаружили его растянутым по берегу речного рукава. Он готовился к переправе на другую сторону. Пленные тащили большую лодку, единственную, которую удалось найти, загруженную боеприпасами. Вода была чистой, а течение – сильным. Глубина рукава в центральной его части достигала полутора метров. Нам тоже надо было переправиться на другой берег. И тут раздалась серия взрывов. Деревянный мост взлетел на воздух. Взрывы начались на восточном берегу и цепочкой побежали к западному. Как будто кто-то невидимый устраивал огненное представление. Всего потребовалось пару минут, чтобы от большого сооружения не осталось и следа. Гетц и я растерянно смотрели на плавающие в воде обломки. По дороге назад во взвод воздух сотрясла новая серия взрывов. Это взрывались оставленные русскими мины.

На другой берег нам вместе с батальоном удалось переплыть на небольшом саперном пароме. Ночь была такой темной, что хоть глаз выколи. Поступил приказ обмотать все имеющиеся металлические части, чтобы не вызывать лишнего шума. С собой мы взяли только два орудия и телегу с боеприпасами. Противоположный берег оказался песчаным, и колеса вязли в глубоком песке. Преодолев пологий склон, взвод в течение часа двигался по проложенной русскими дороге с бревенчатым настилом в зарослях кустарника. Тащить по ней орудия было делом нелегким.

Мы обливались потом и постоянно прислушивались. Затем по бревенчатому мостику преодолели еще один рукав Днепра. Далее начался лес. Месяц, появившийся было на небе, быстро скрылся за облаками. К нашему удивлению, противник не стрелял. Загадка разрешилась просто: впереди нас ждали подготовленные позиции с солдатами из другого нашего полка. Заявив, что здесь начинается ад, и пожелав нам удачи, они поспешили удалиться.

С рассветом мы с Гетцем выдвинулись на рекогносцировку, чтобы сориентироваться на местности. Впереди нашей позиции лежало болото шириной около 100 метров. По всем признакам оно было непроходимым. На противоположной его стороне находился противник в таких же, как у нас, окопах, вырытых в песке. Но у него было преимущество, поскольку в его распоряжении находилось несколько холмов, с высоты которых он мог наблюдать за нами. Выяснилось, что мы располагались на острове, вторая сторона которого являлась берегом другого притока Днепра. Днем было невозможно высунуть голову из окопа из-за непрерывного огня артиллерии, и молодые командиры рот почувствовали себя неуверенно, когда стало понятно, что передвигаться можно только по ночам. Гетцу обстановка внушила опасения, и он приказал мне вернуться на позицию, чтобы в случае чего я мог бы заменить его.

Возвратившись на огневую позицию, я нашел Хюбла в глубоком укрытии, перекрытом бревнами. Он так и не вылезал оттуда.

Рядом росли три искривленные сосенки и акация, образовывавшие треугольник и маскировавшие в определенной степени от авиационной разведки противника наши орудия, располагавшиеся всего в 8 метрах друг от друга. Сами мы прятались в одиночных окопах, вырытых позади позиции в небольшой впадине. Почва состояла из чистого речного песка, и копать было легко. Но на глубине около полутора метров начинала проступать грунтовая вода. Хюблу в его укрытии требовались все новые и новые пустые коробки и ящики из-под снарядов, чтобы не мокли ноги. Сверху окопы мы накрыли брезентовыми полотнищами. Хотя погода и была хорошей, и палило солнце, время от времени налетал ливень. Тогда окопы быстро начинали наполняться водой, и ее с большим трудом приходилось вычерпывать консервными банками. Мы ведь не ванны пришли принимать.

Русская артиллерия предпринимала огневые налеты каждые полчаса, и ночь не являлась исключением. В каждом случае число производимых выстрелов было легко подсчитать, обычно в одной серии по 16. Разрывы от снарядов ложились кругом на расстоянии 50 метров от цели. Если становилось ясно, что стрельба ведется по нас, то каждый бросался в свой окоп и прятался в нем, кто стоя, кто сидя. Земля дрожала, песок и осколки прорезали воздух, вверх поднимались клубы дыма. При приближении разрывов стенки окопов начинали осыпаться. Когда огневой налет заканчивался, то прежде чем вылезти из него, мы прислушивались, куда перенес стрельбу противник. Затем осматривали позицию и окрикивали товарищей в ожидании ответа. Раненых быстро оттаскивали, подносчики снарядов отправлялись в тыл, перебегая от укрытия к укрытию, курьеры, словно индейцы, начинали скользить по складкам местности. Одним словом, забот хватало всем и времени на перекуры почти не оставалось.

Сразу после огневого налета противника очень часто поступал приказ на проведение ответного или постановку заградительного огня, если начиналась атака вражеской пехоты. Тогда мы, разделившись на две группы, бросались к нашим орудиям. Три человека составляли непосредственно сам расчет гаубицы, четвертый подносил снаряды, а пятый распаковывал их и приводил в готовность для стрельбы.

Если первой начинала стрелять наша артиллерия, то это вызывало на той стороне большое беспокойство. Противник отвечал пулеметным и автоматным огнем, сея пули словно горох, которые со свистом впивались в песок. Они со свистом пробивали листву наших жалких деревцев, ударялись о щитки орудий, попадали в завалы пустых гильз от снарядов и проделывали досадные дырки в брезентовых полотнищах. Наша позиция была скрыта от прямой видимости, но это не сильно радовало. Огонь из стрелкового оружия беспрерывно велся по всей территории острова. Отсюда и наши потери.

Чтобы улучшить занимаемые позиции, наш 2-й батальон в первый же день с утра предпринял атаку через болото. Но солдаты, не пройдя и 30 метров, попали под ураганный минометный огонь. Пришлось отступить и перенести всю линию обороны назад под защиту высокой дюны. Пространство перед передним краем нами было оборудовано хитроумной системой ограждений, в возведении которых довелось принять участие и мне. Русские, хорошо разбиравшиеся в местности, неоднократно пытались взять эту никем не занятую полосу и не раз предпринимали атаки через болото, но пройти не смогли.

Наши основные артиллерийские части располагались далеко позади нас, у города Черкассы. Им было чем заняться, подавляя постоянно сменяющиеся батареи противника. Русские, скорее всего, разместили всю артиллерию, оставшуюся у них после переправы через реку, в лесочках на противоположном берегу Днепра.

В 10 часов утра русские предприняли контратаку и пробили нашу оборону справа от нас, там, где условия местности были для них более благоприятны. Они приблизились к позициям взвода, и от нас их отделяло всего каких-то 300 метров. Несмотря на то что огневой вал, предшествовавший атаке русских, прокатился и по нашей позиции, мы развернули орудия и начали стрелять прямой наводкой. С такими людьми, как Фербер и Колб, делать это было одно удовольствие. Тут связь с командиром оборвалась, и связисту пришлось идти ее восстанавливать. Но до этого Гетц успел услышать наш доклад и отдать команду: «Огонь!»

Коренастый связист, которому Гетц поручил найти обрыв, был родом из Моравии. Простой крестьянский парень с развитыми техническими наклонностями раньше служил возничим, и теперь ему предстояло убедиться, что тяжелый труд по уходу за лошадьми имеет свои преимущества. Но ему было все нипочем, и буквально через пять минут он восстановил связь. Мы доложили Гетцу, что под нашим огнем русская пехота залегла и сейчас ведет перестрелку с нашими пехотинцами. Гетц сообщил печальную весть о том, что пуля попала Блуму в левый глаз и через пять минут он умер.

Мы расстреляли весь наш боезапас. Я ожидал, что Гетц прикажет мне заменить погибшего Блума, но он, видимо, хотел остаться один на один со своим связистом. Мне было поручено организовать доставку на позицию боеприпасов, продовольствия и стереотрубы.

Переждав артиллерийский налет, я бросился в лес, начинавшийся в 100 метрах от нас, и по гати зашагал через джунгли сплетенных между собой веток. Деревянный настил оборвался возле трясины. Бревна были разбросаны и валялись в черной болотной жиже. Дорогу восстанавливала группа саперов, прокладывая новые бревна. По ней к месту разгрузки на краю леса должны были проехать машины с боеприпасами.

Я благополучно добрался до переправы, перебрался на другой берег и обнаружил обоз с боезапасом в комплексе глубоких подвалов. Город выглядел ужасно. Русские непрерывно обстреливали его, справедливо считая, что таким образом могут серьезно воспрепятствовать снабжению наших войск. Фукс сообщил мне, что полком теперь командует наш бывший ротный майор фон Треско. Я поинтересовался, как обстоят дела с продовольствием.

– Ваш повар сошел с ума, – угрюмо взглянув на меня, ответил Фукс.

Далее он поведал, что прибывший к нам четыре недели назад ефрейтор из Берлина со своей подводой трижды попадал на переправе под обстрел. В последний раз обе лошади шарахнулись и, прыгнув в воду, поплыли к берегу. Все котлы были пробиты осколками, а его самого пришлось отправить в лазарет, поскольку он непрерывно орал:

– Меня хотят убить! Меня хотят убить!

Там и выяснилось, что он тронулся.

– А что с боеприпасами? – спросил я.

– За два дня мы потеряли 40 лошадей. Среди них и ваша лучшая упряжка. Лошадей нет. Если мы еще два дня останемся в городе, то нам придется запрягать коров.

– А деревенские лошади есть? – спросил я, мне ведь надо было как-то доставить боеприпасы во взвод.

– Конечно. Но только сегодня ночью, – ответил он. – Я выделю вам три повозки, а Рюкенштайнер поведет колонну. Он хорошо разбирается в лошадях.

Вилли Рюкенштайнер, в прошлом маляр, полгода назад стал унтер-офицером и командовал отделением боевого питания, будучи одновременно скотником. Это был худощавый мужчина в очках в золотой оправе, который никогда не притрагивался к банкам с красками, хотя в армии его искусство было очень востребованным.

– Я не какой-нибудь там маляр, а художник, – говорил он. – Могу сделать декорацию, перенести на стену изображения людей и ландшафты, но красить повозки? Никогда!

Рюкенштайнер изъяснялся тирадами, пил, пока не падал со стула, и был пламенным патриотом Австрии, которого ничто не могло так оскорбить, как разговоры о том, что Гитлер был австрийцем. В 10 часов утра он любил съесть гуляш и играл в роте своеобразную клоунскую роль «отпетого австрийца». Он и сейчас носил начищенные до блеска легкие сапоги с серебряными шпорами. В искусстве верховой езды ему не было равных.

Фукс приказал ему построить колонну и ехать со мной.

– Ну что ж, – сказал он, – через Днепр так Днепр. Посмотрим, что из этого выйдет. Но лучше бы я отправился в кафе с Меланьей.

Рюкенштайнер подогнал три упряжки, в одну из которых были запряжены молодые лошади рыжей масти с такими же рыжими хвостами.

– Я возьму с собой своего скакуна.

– Ваш конь останется здесь. По ночам не менее опасно, – тоном, не терпящим возражений, отреагировал Фукс.

Рюкенштайнер прогнал возничего первой упряжки и сам взялся за вожжи. Я сел рядом с ним, чтобы показывать дорогу. Ночь была темной и дождливой. Легкой рысью мы направились к Днепру.

– Днипро, как говорят здесь по-украински, – большая река, – разговорился он. – Какой красивый город Черкассы. Представь себе, у казаков здесь была резиденция гетмана[55]. Тпру!..

Рюкенштайнер натянул вожжи. Мы начали осторожно спускаться к реке на переправу. Саперы закрепили повозки, и паром тронулся. Вдоль жестяных бортов парома клокотала вода. Двигался он медленно, чтобы не производить лишнего шума.

– Не шуметь, – предупредили нас. – Иваны стреляют по малейшему шороху.

Рюкенштайнер мрачно курил, пряча огонек от сигареты в кулак. Распряженные лошади, навострив уши, повернули морды в нашу сторону. Мы взяли их под уздцы. Внезапно мотор заглох, и нас понесло по течению. Секунды через две послышались выстрелы.

– Легки на помине, – буркнул Рюкенштайнер.

Мины с воем стали падать в воду невдалеке от нас. Наконец мотор завелся, и паром на полных оборотах устремился вперед. Впереди нас заплясал луч прожектора, который на берегу казался красной точкой.

– Крепче держите лошадей! – крикнули саперы.

Рядом разорвалась мина, подняв в воздух фонтан воды. Молодые лошади взвились на дыбы и прыгнули через борт. Рюкенштайнер заорал как бешеный и чуть было не последовал за ними. В этот момент паром мягко вошел в прибрежный песок. Лошади уже выбрались на берег и, увязая копытами, начали взбираться наверх, держа направление в сторону леса. Внезапно они чего-то испугались, остановились и галопом поскакали назад. Вода пенилась от работы винтов и в свете ламп походила на кровь.

– Выключите свет! – прокричал кто-то.

Недалеко разорвалось 8 мин. Грохот от разрывов отразился от леса гулким эхом. Затем вновь наступила тишина. Свет погас, и стало темно. Мы поймали убежавших лошадей, запрягли их и поспешили удалиться под спасительный покров ночи.

В эти дни, обычно часов в 12 ночи или в 3 часа утра, противник наносил по нас мощные огневые удары. Вокруг все грохотало, и складывалось впечатление, будто невидимый гигант перемешивает стальные кубики для игры в кости в огромном горшке. Дула наших орудий, которые вели ответный огонь, накаляясь докрасна, изрыгали языки пламени. И только пустые гильзы от снарядов отлетали в сторону. Слышались крики раненых. И все это безумие, как в театре, тускло освещалось мертвенным дрожащим светом магниевых осветительных ракет, висевших в воздухе ужасно долго на своих маленьких парашютах. Все вокруг было пропитано запахом вонючего дыма от разрывов снарядов.

Пришел Хан, в одиночку сгонявший за почтой, с сумкой, полной писем от родных и близких. Мы быстро разобрали их и вернулись в свои окопы, которые уже успели занять мыши. От отвращения у меня волосы встали дыбом, и я, с детства боявшийся этих тварей, поспешил выбраться наружу.

Весь день шел дождь, и нам пришлось вычерпывать воду из окопов пустыми консервными банками. Стали одолевать вши. А тут еще активизировались русские. По нас прокатился настоящий огненный вал. Возникший перед позициями, он прошел в направлении леса. Когда разрывы удалились, мы увидели, как в лесной чащобе стали возникать черные грибы, выкорчевывавшие деревья. Волнами налетали русские самолеты, стреляя из всех пулеметов и пушек. Мы, лежа в окопах на спине, вскинули винтовки, но куда там. Тем не менее нами владело чувство необходимости палить по ним. Так продолжалось до тех пор, пока одна из крылатых машин не отделилась от остальных, колом пойдя вниз. Из ее хвоста било пламя. В небе раскрылся парашют. Самолет перевернулся в воздухе и ударился об воду, подняв тучу брызг.

Внезапно на нашей позиции появился русский. Видимо, он сбился с пути. Заметив его, Фербер громко закричал, а Хюбл, как настоящий акробат, выскочил из своего убежища. Русский бросился к лесу, делая гигантские скачки. Тогда Хюбл выстрелил в него, и он упал. Больше мы его не видели ни живым, ни мертвым.

Во время Первой мировой войны было подсчитано, что в человека попадает только одна пуля из выпущенных 10 тысяч. Люди научились увертываться от осколков снарядов, использовать чувство опасности, вовремя отдергивать руку от того, что через две секунды могло взорваться.

Очередные разрывы снарядов срубили три наших деревца, маскировавшие орудия. Мы лежали под лафетами, и когда наступала пауза между залпами противника, Колб, Фербер и я начинали стрелять как заведенные по заранее рассчитанным целям.

Все атаки русских были отбиты. Снаряды, как будто кто-то забивал их ударом кулака, ложились в метре от нашего укрытия. Огненные вспышки, черные грибы от разрывов – все смешалось, и лес пропал из видимости в облаках густого дыма. Слышались возгласы:

– Не щелкай зубами!

– Брось мне сигарету!

– Сейчас бы ананасов!

– Лучше жаркое из свинины или тефтели!

– О мой бог!

Из Смелы к нам прибыл толстый, как боров, Констанцер, мясник из Вены, с красными глазами и весь покрытый веснушками.

– Смена позиций, – заявил он. – Чего вы смотрите на меня как идиоты? Вас ждут женщины, шампанское и сбитые сливки!

– Твоими бы устами да мед пить!

Тут послышались выстрелы. Это русские добивали своих раненых, которые пытались перебраться к нам. Вскоре все стихло.

Оказалось, что Констанцер не шутил. Через 5 дней нам было приказано отойти. Мы шли грязные и уставшие, но довольные и счастливые, что нам удалось вырваться из этого пекла живыми и здоровыми. Только Гетц во время переправы на другой берег потерял палец. Больше мы его не видели, а жаль!

Полк потерял 1200 человек. Всех сожрал Левиафан. А что взамен? Плач матерей, жен, детей, возлюбленных и траур. Безумие, одним словом. Кровавый след в истории, становящийся все шире и краснее, но в перспективе ведущий в никуда.

Констанцер забил жирного петуха и предложил мне ножку от него. Я завернул ее в газетную бумагу и положил в багажную сумку на седле. Мы приготовились к маршу. Колб сварил компот из черной бузины на швабский манер. Вкус у него был кисло-сладким и терпким. Мы подшучивали над ним, а Колб, не обращая на нас внимания, с озабоченным видом ложечкой наполнял компотом свою фляжку.

Наконец колонна двинулась вперед. Мы проследовали через реку Тясмин и болотистую деревню, мимо пяти ветряных мельниц. Наш полк в полном составе поднялся на холмы над Днепром. Река уходила вдаль, и ее воды причудливо переливались в свете уходящего дня. С корабля, идущего вверх по реке, доносилась песня русских солдат. Спустились сумерки, и мы продолжили марш в южном направлении.

В наши возы с боеприпасами было впряжено по 6 упряжек. Микш, со своей свисающей бородкой, как у татарина, управлял тяжелой упряжкой со стороны левой тягловой лошади, взбадривая коней дикими яростными криками и ударами длинного бича. Он заставил спешиться молодых солдат и сам взял вожжи в руки. Чтобы объездить шестерку лошадей, требуется как минимум неделя, а у нас на это отводилось всего три дня. Так что править лошадьми, по сути, было некому.

Под утро мы вошли в деревню, название которой я не запомнил. Хюбл, злой как черт, сразу же завалился на кровать. И чего ему не хватало? Колб вылил из фляги свой компот в миску и стал замешивать блинчики, а мы с Эрхардом принялись расспрашивать молодую темноволосую агрономшу, игравшую нам на гитаре, откуда она так хорошо знает немецкий язык.

– Мой отец был немцем, – ответила она.

– Вы немка?

Она рассмеялась и ответила, что училась в Киеве, мать у нее русская и сама она чувствует себя русской.

– А вы коммунистка?

Девушка опять рассмеялась и заявила, что коммунистов как членов партии мало.

– Но в марксизм я верю. А что такого?

На мои вопросы, есть ли у нее украинская литература, она принесла мне томик Шевченко с прозой и стихами на немецком языке, изданный в Москве. Перевод осуществили авторы с немецко-еврейскими фамилиями. Это был чисто книжный немецкий язык. Правильный и без грамматических ошибок. Скорее всего, переводчики изучали его в школе и никогда не разговаривали с настоящими немцами. Иногда в переводе проскакивали характерные еврейские выражения. В длинном и подробном предисловии говорилось, что Тарас Григорьевич Шевченко считается на Украине выдающимся современным национальным писателем. Он жил с 1814 по 1861 год и долгое время провел в ссылке, поскольку выступал за отмену крепостного права. Если верить авторам, это было его величайшей заслугой. Вторым его достоинством, по их утверждению, был горячий украинский патриотизм и любовь к родине.

Подлинные мотивы поступков писателя тщательно затушевывались. Борьба против крепостничества обосновывалась авторами его страданиями от помещика-тирана (похоже, что Шевченко родился крепостным), а его борьба за право говорить на родном языке и иметь собственную нацию выдавались ими за «любовь к родине».

Перевод стихов по языку походил на смесь творений Шиллера и Гейне в стиле модерн. И все же можно было заметить, что Шевченко действительно являлся великой фигурой славянской сердечности, взращенной на народных балладах и эпосе, хотя и не имевшей большого литературного значения.

Агрономша не заглядывала в данную книгу, она читала Шевченко на украинском, но ее отец-немец, прекрасно владевший украинским языком, любил пробежаться по страницам этого томика.

Конец предисловия представлял собой хвалебную оду Сталину. В нем утверждалось, что украинский народ безмерно благодарен великому вождю за то, что он претворил в жизнь все идеалы писателя. Я зачитал ей введение к книге.

– Вполне может быть, – ответила она. Воспоминания о собственной истории на Украине были почти полностью стерты. Интересно, найдется ли здесь хоть кто-то, кто помнит мир Шевченко?

Я спросил ее, довольны ли украинцы.

– Что вы имеете в виду? – пожала плечами она.

Мне хотелось услышать ее мнение о том, испытывают ли украинцы сейчас чувство счастья и удовлетворения от происходящего.

– Жизнь такова, какая она есть, – ответила агрономша. – Могло бы быть и лучше. Только вот вопрос: при вас действительно будет намного лучше?

Она родилась в 1914 году, и словами переубедить ее в том, что мир совсем иной, чем тот, к которому она привыкла, было невозможно.

Все складывалось удачно. В день мы проходили по 30 километров[56]. Как-то вечером к нам приехал майор фон Треско, который все еще командовал полком. Поскольку Хельцл и Фукс знали, что он любит устраивать праздники и быть на них среди рядовых, то на лугу они организовали обильный стол с жареной свининой. Треско то сидел, то стоял среди нас, разговаривая со многими людьми. Когда же они начали жаловаться на то, что их одолели вши, он засунул руку под рубашку, поймал жирную вошь, пожал плечами и раздавил ее.

В воскресенье состоялась месса по погибшим, которую проводили два духовных лица. К удивлению некоторых офицеров, весь полк захотел принять причастие, что и было сделано. Даже Эрхард, поддавшись на мои теологические уловки, дал себя уговорить и пошел на отпущение грехов.

– Я не делал этого уже три года, – сказал он.

– Тогда самое время, – подзадорил его я. – Завтра ты сам можешь сыграть в ящик.

Процедура всеобщего отпущения грехов произвела большое впечатление, и многие были рады закрыть таким удобным образом свои счета перед Богом. Тут опять появился Треско и стал рассказывать, что раненого Цанглера отправили на родину, признав его негодным для дальнейшего прохождения службы. Я слушал его с большим удовольствием.

Мероприятия по воодушевлению солдат продолжались. Их организаторы умело воспользовались душевным состоянием бойцов, их реакцией на пережитый страх в состоянии телесного благополучия, когда человек становится более восприимчивым, как, например, при принятии чашечки чая или кофе после тяжелой физической нагрузки.

Дни становились все холоднее. Я заставил всех наших 30 лошадей хорошенько попотеть и отправился на новом коне на прогулку. Повозки были отремонтированы, орудия разобраны, почищены и собраны вновь. Пришли мешки с почтой за последние недели.

Было по-осеннему прохладно, и к тому же зарядили дожди, когда мы переправлялись через Днепр недалеко от Кременчуга. Город, раскинувшийся на северо-восточном левом берегу реки, имел вытянутую форму и, по всей видимости, пришел в запустение еще в мирное время. Рядом со старыми домами виднелись большие поленницы и козлы с пилами. Мостовые были вымощены булыжником. Повсюду стояли ларьки.

Проследовав город, мы расположились в небольшом селе и наблюдали, как мимо нас, лязгая гусеницами, проходили танки танковой армии Клейста[57]. В ее состав входила одна итальянская дивизия, укомплектованная из неаполитанцев и полностью моторизованная. Это было самым лучшим из того, что мог послать нам Муссолини. Множество низкорослых мужчин с кислыми лицами и черными волосами производили впечатление предприимчивых людей. Их саперы воздвигли прекрасный мост длиною в 100 метров над коричневыми водами реки Псел.

В течение дня мы прошли 35 километров, все это время я провел в седле. Затем проследовали село Ковали, где нам навстречу шли длинные колонны русских военнопленных.

Нам никак не удавалось насладиться покоем, Хюбл и Колб опять поругались. Затем разговор перекинулся на повара, награжденного ранее крестом за военные заслуги. Готовил он действительно отвратительно, и наше терпение лопнуло.

– Повар! – орал Фербер. – Это не повар! Уж лучше я буду поваром! Сам трескает свинину, а нам подсовывает рыбные консервы!

– И мармелад! – поддержал его Рюкенштайнер. – Не забудь про мармелад! Проклятый мармеладный пруссак!

– Когда я был в штабе полка, – встрял Эрхард, – мой старый приятель писарь рассказал мне, что, пока мы находились на том чертовом острове, Мускат в тылу в двадцати километрах от нас охотился за курами.

– Ну да, – не выдержал Деттер, – а обоз на это время бросил в городе!

– Не говорите мне про этот остров! – взвился Хюбл. – Зачем только нас туда послали? Никто не знает ответа! Эти никчемные господа там, в штабах, совсем с ума посходили!

– У меня закончились сигареты, – перебил всех Бланк. – Одолжи мне свои, Вилли. Ну, чего стоишь? Подойди ко мне!

– Одолжить тебе? – отозвался Рюкенштайнер. – Попроси лучше у пруссака, а заодно мармелад и рыбные консервы!

Вечером нам должны были выдать шнапс в качестве доппайка. Мускат, проезжая мимо нас, выпятил грудь с крестом, остановился и соскочил с повозки. Мы поинтересовались, сколько ему пришлось пролить крови, чтобы заслужить эту награду.

– А что? – смутился Мускат. Он был пожилым человеком и не ожидал подвоха.

Никто не отозвался. Тогда он кивнул и поехал дальше.

– Куриной крови! Куриной крови! – вдогонку ему крикнул Рюкенштайнер.

Теперь до Муската стал доходить тайный смысл нашего вопроса. Он ничего не ответил и только прибавил скорости, направляясь в штаб. После гибели Шоберта Мускат временно замещал его на кухне нашего армейского корпуса.

– Ничего, подождем, пока танки Клейста возьмут Полтаву, – разрядил обстановку всезнающий Эрхард.

И действительно. По ночам нас будил рев моторов проходивших мимо нескончаемых тыловых танковых частей.

25 сентября мы подошли к Полтаве. Здесь Петр Великий наголову разбил армию Карла XII, покончив тем самым с господством шведов на Востоке. Вдалеке был слышен грохот канонады. Этой осенью Полтава долго сопротивлялась, прежде чем пасть. Будут ли тем самым перечеркнуты воспоминания истории?

День был чудесным. Поля уже были скошены. Урожай стоял в копнах и снопах, поливаемый дождями и грозовыми ливнями. С каждым порывом ветра из колосьев сыпались зерна. Стаи отъевшихся мышей так и шныряли мимо щипавших колосья лошадей.

Полтава раскинулась на большой равнине, обрывающейся на юго-востоке перед узкой речкой Ворсклой. Из-за дождей уровень воды в реке поднялся, залив прибрежные луга на востоке. Почва на ее западном берегу была болотистой. В восточном направлении от города лежали бескрайние поля, над которыми нависали низкие облака. И только вдалеке просматривалась темная кромка лесов.

Город представлял собой бурлящий перевалочный пункт. Здесь уже расположились штабы. На столбах висели флаги, а на каждом перекрестке виднелись таблички, стрелки и другие указательные знаки с номерами и прочими обозначениями, в которых и сам черт не разобрался бы. Обычная картина. Заметны были повышенные меры безопасности. Встречались представители разных частей и родов войск. И что особенно удивляло, так это то, что по улицам ездило множество машин.

С правой стороны при въезде в город виднелось сооружение, напоминающее крепость. Полтава была городом средней величины. Улицы в нем располагались квадратно-гнездовым методом. Дома были невысокими, с бельэтажами, что характерно для строительного стиля России XIX века. Перед ними красовались рядами посаженные липы и акации. Проезжая часть улиц была вымощена плотно подогнанными друг к другу булыжниками, по которым машины тряслись с жутким грохотом. При въезде и на выезде из города располагались современные многоквартирные дома, выполненные в ужасном бетонном стиле.

Старые и новые постройки выглядели запущенными и убогими. Но некоторые из них еще не утратили своего привлекательного облика, который они имели во времена Гоголя и Лескова. Летом в домах с большими деревянными террасами, наверное, было очень хорошо. Можно только представить, как по косогорам на крутых берегах реки прогуливались прохожие, любуясь открывающимся отсюда видом на богатые поля с пшеницей и кукурузой. А зимой в домах, скорее всего, жарко топились печи. Люди надевали доходящие до колен валенки и объедались жирной пищей. Небрежное отношение к Полтаве со стороны русских властей, скорее всего, объяснялось тем, что город все еще оставался сердцем украинского национализма, а возможно, и тем, что он не являлся индустриальным центром зажиточной сельскохозяйственной области. Промышленных предприятий здесь практически не наблюдалось.

В городе было проведено электричество. Когда мы входили в него поздним вечером, то тут, то там вспыхивал свет. Но водопровод имелся только в отдельных районах. Сейчас он, похоже, не действовал. У редких колодцев можно было видеть стоящих в очереди женщин и девушек с ведрами и наблюдающих за солдатами, ведущими лошадей к реке. По улицам взад и вперед проезжали тележки с кухнями и бочками с водой.

О великом прошлом города напоминал памятник Петру I. На краю небольшого парка со скамейками для отдыха стоял бюст Гоголю. Он был родом из этой губернии. Поскольку марш застопорился, я несколько минут посидел на его постаменте и выкурил сигарету, отдав дань уважения. Никто из моего окружения понятия не имел, кто это такой. Но этого и не требовалось. Достаточно того, что Гоголь был известен у нас в Германии. Кто-нибудь обязательно в будущем почтит его.

Мы спустились по склону, переправились через реку и двинулись по болотам дальше. Стояла глубокая ночь, и месяц иногда радовал нас своим светом. Затем мы свернули с главной дороги влево в какое-то село. Оказалось, что это рабочий поселок. К нашему огорчению, здесь не было ни стойл, ни корма для лошадей. Но жители встретили нас очень приветливо. Они работали на маленьких мукомольнях и предприятии по производству гвоздей. Ловкие мужчины были крепкого телосложения, с пронзительным взглядом ясных глаз, что вообще характерно для тружеников с их практичным отношением к жизни. Но в противоположность к русским крестьянам они были очень подвижными, выпускали собственную газету и смотрели на войну не как на нечто ужасное, а как на явление, пробуждающее внутренние силы людей. Такое отношение просматривалось при взгляде на их тщательно убранные маленькие жилища. Взбитые подушки, которые во всей России служили показателем благосостояния, ставились на кроватях как башни, а углы с иконами постоянно обновлялись свежей золотой краской. Ручки на дверях и оконных рамах были не деревянными, а железными или латунными. Здесь стояли кухонные плиты с начищенными до блеска поверхностями, а не печи с облицованными камнем отверстиями для приготовления пищи.

Женщина, в дом которой мы вошли, была настроена дружелюбно. Она поставила подогревать ужин, налила свежей воды, чтобы мы могли умыться, и положила полотенце. Ее муж угостил нас табаком и протянул полоски газеты, чтобы мы могли свернуть самокрутки. В свою очередь мы предложили ему попробовать наши, уже готовые, сигареты, которые он взял без ложной стеснительности. Дочка, настоящая красавица, сначала косилась на нас из темной комнаты, пока не убедилась в наших добрых намерениях.

Хозяева постелили себе на кухне, а нам отвели спальню, оставив дверь широко открытой. Мы настолько устали от долгого изнурительного марша, что с удовольствием легли бы в постель, но хозяин на хорошем немецком языке вовлек нас в разговор. В 1920-х годах он жил в Германии и бывал в Рекклингхаузене, Мюльхайме, Кельне и Нойсе. От Германии и немецкого образа жизни у него остались приятные воспоминания. Он утверждал, что те пять лет, которые он провел у нас, были самыми лучшими в его жизни. Никогда еще ему не приходилось так хорошо работать и так хорошо зарабатывать.

Хозяин стал сравнивать условия жизни в России с нашими. Отрицательные стороны у русских он видел в том, что рабочие при их высоких заработках могут мало что купить. Если сельские жители, получавшие вознаграждение за свой труд по большей части зерном и картошкой, могли изготовить себе одежду, обувь и постельное белье сами, то городской рабочий за одну пару обуви вынужден был вкалывать шесть недель.

– В Германии, – заявил он, – соотношение зарплаты и цен вполне допустимы.

Даже это было известно русскому рабочему. И если предположить, что он никогда не бывал за границей, то слышал он достаточно. Эксплуатируемый европейский пролетарий в 1913 году жил в двадцать раз лучше, чем житель Советской России сегодня.

– Почему такое стало возможным? – спросили мы его.

– Это явилось следствием профсоюзного воспитания рабочих в Германии, – ответил он.

– Как вы думаете, рабочий класс в России более готов к свержению существующего строя, чем сельские жители?

– Посмотрите на наших сельских тружеников, – улыбнулся он. – Какие они медлительные, смиренные, не умеющие себя организовать. Любой крестьянин боится перемен. А вот рабочему классу, если большевизм исчезнет, нечего терять. Он и так живет хуже некуда.

Эти слова были правдой. Хозяин с чувством гордости и одновременно горечи провел нас по своему хозяйству, показал, что он сделал собственными руками, и подчеркнул, что куры и козы, которыми заведовала его жена, помогают делать жизнь дешевле и обеспечивают независимость от денег, которые ничего не стоят в любом тоталитарном государстве.

Тогда мы поинтересовались, мыслят ли подобным образом другие русские или так думает только он, который научился критическому взгляду на происходящее за границей?

– Вовсе нет, – заверил он. – И хотя так рассуждать могут немногие, но чувствуют они то же самое.

Невероятно. В далекой украинской глубинке нашелся рабочий, который разбирался в политике и социализме лучше, чем Шпенглер, Ортега и другие признанные мыслители Запада. Его дом украшали трогательные пошловатые картины, но он был грамотным марксистом, не проповедующим учение, конечно, а просто человеком, способным самостоятельно мыслить и превращать свое жилище в зеркало состояния своего бытия.

На следующее утро на двух лодках нам пришлось запасать сено с болот. За этой работой нас и застал приказ о начале дальнейшего движения. Мы срочно построились и вовремя вышли на основную дорогу, чтобы пристроиться к главным силам. В глаза бросился сияющий от счастья Хан, в петлице которого красовалась красно-белая орденская ленточка. Ему только что вручили долгожданную награду. Наконец-то его заслуги были отмечены, а то он не переставал завидовать другим, которые хвалились своими знаками отличия.

– Знаешь, – сказал он, когда я поздравил его, – кадровому военному это нужнее, чем вам, резервистам.

По новой дороге, не обозначенной на карте, мы дошли до маленькой деревушки, передохнули пару часов, двинулись дальше и прошли еще 20 километров. С наступлением темноты показалось село Войновка. Ночь спустилась рано, пошел дождь, хорошо еще, что не было ветра. Пролетел русский бомбардировщик и на несколько минут осветил местность, сбросив осветительные бомбы на маленьких парашютах. Мы сидели на лошадях, затаив дыхание. Было непонятно, то ли он нас заметил, то ли просто так на всякий случай сбросил на дорогу четыре бомбы, которые разорвались в поле справа и слева от нас. К счастью, осветительные бомбы погасли, так как наши лошади от испуга встали на дыбы и попытались рвануть вперед. Зенитки вслепую палили в небо. Самолет только один раз показался под облаками, осветив себя, когда выпустил несколько очередей трассирующих пуль.

Впереди нас телегой управлял возничий из обоза Часны, словак с оттопыренными ушами и жабьим ртом. Кожа на лице у него выглядела так, как будто в нее попал целый заряд дроби. Скорее всего, он заснул, так как колонна внезапно остановилась перед кукурузным полем. Мы сначала подумали, что это обычная остановка.

Когда Часны проснулся и не услышал впереди ни единого шороха, то понял, что свернул не туда. Пришлось срочно разворачиваться и по темноте практически на ощупь искать нужную дорогу. Перед нами на востоке все было тихо и черно, а сзади подпирала ничего не подозревающая половина всего нашего полка, если не больше. Проходил час за часом – тишина, куда-то пропал и посланный нами на разведку Микш. Тогда я поехал сам, но тоже безрезультатно. Создавалось впечатление, что всех поглотила русская ночь. Наконец пропажа обнаружилась. Мы наткнулись на наши роты. Оставалось только удивляться, как им удалось столь бесшумно уйти далеко вперед. Колонна отдыхала. Мы увидели стоящих и лежащих солдат. Это были наши люди. Удивительно, что они даже не заметили нашего отсутствия.

Я направился к дому, казавшемуся пустым. Но не тут-то было. На скрип от открывшейся двери проснулся Фукс, узнал меня и, кивнув, опять заснул. Тогда я стал втискиваться в темноте между спящими на полу и наткнулся на Рюкенштайнера.

– А, это ты? Ложись сюда!

Мне бросились в глаза странные продолговатые мешки, стоявшие прислоненными к стенам. Через пару минут мои глаза привыкли к темноте, и я понял, что передо мной – люди, спящие стоя. Время от времени в разбитые окна просовывались лошадиные морды, скаля зубы. То были кони, которые снаружи щипали сено с крыши. В помещении стояли холод и сырость. Никто не разговаривал, слышался только густой храп.

В половине четвертого утра колонна снова двинулась вперед. Мы проследовали небольшое село, переправились через речку и пошли по болоту. Болотная грязь жирно блестела, отражая лучи розового восходящего солнца и контрастируя с белыми шапками созревшего камыша. Лужи уже стали подергиваться тонкой корочкой льда. Ленивые водяные птицы проснулись и подняли шум. Затем мы прошли по крохотному мостику, слыша вдали разрывы снарядов, и, поднявшись по косогору, попали под сильные порывы утреннего ветра.

Нам приказали занять позиции возле поселка Чутово. Высоты все еще были заняты противником. Пришлось возвращаться, снова идти по мостику и через болото. До Чутова мы добрались в обход без особых происшествий, поймав по пути бегающих без присмотра лошадей. Толстый Констанцер угостил нас мясом и салом.

Поселок Чутово казался серым и покинутым в порывах холодного степного ветра под каплями нескончаемого моросящего дождя. Половина поселка была еще занята противником. Передний край проходил по руслу ручья, делившего населенный пункт надвое.

Жаркое из свинины еще не было готово, когда мы увидели отходящую назад пехоту.

– Что случилось? – крикнул кто-то из нас пехотинцам.

– Иваны идут!

Моторизованный взвод противотанковых пушек быстро проехал мимо в направлении главной дороги, ведущей на оставшуюся в тылу Новофедоровку. Мы не получали никакого приказа. Неужели про нас забыли?

Хюбл приказал приготовиться к отходу, но до наступления сумерек мы не смогли выбраться из села, так как все пространство до Новофедоровки находилось под огнем русских минометов. К вечеру нам стало ясно, что наши войска покинули Чутово. Тогда было решено выбираться через западную окраину поселка.

– Русский танк! – вскрикнул кто-то.

Нам стало не по себе. На центральной улице послышался шум моторов. Хюбл, Колб и я стали держать военный совет. Поскольку про нас явно забыли, то мы решили действовать самостоятельно. Взвод повернул назад и стал выбираться на главную дорогу. Но там стоял русский танк, выкрашенный в темно-зеленый цвет, с красной звездой на башне.

– Боже! – вырвалось у Хюбла.

Мы по очереди стали наблюдать за танком из-за угла. Непрошеный гость стоял в сотне метров от нас и медленно ворочал башней из стороны в сторону.

– Он нас не видит, – заявил Блум. – Может быть, проскочим?

– Глупости, – ответил Хюбл. – Тогда нас наверняка заметят.

– Давайте шарахнем по нему, – предложил я.

– Не годится. Кто знает, сколько их еще позади него. Надо прорываться!

Мясник Констанцер побелел как полотно, а Микш стал нервно разминать сигарету.

– Слушай приказ! – решил Хюбл. – Фербер со скаковыми лошадьми галопом направляется на Новофедоровку! Вы с орудиями и телегами с боезапасом следуете по новой улице! Колб и я с солдатами прикрываем отход!

Возничие начали движение, по дуге выехали из поселка и уже было достигли отвалов песка у строящейся дороги, как по нас открыла огонь артиллерия. В отчаянии я обогнал повозки и с трудом добился ровного шага упряжек. Возничий передовой упряжки явно хотел припустить лошадей в галоп и побыстрее преодолеть оставшиеся 5 километров. Мне пришлось согнать его с лошади и сесть самому. По счастью, песчаные отвалы были достаточно высокими и прикрыли нас с обеих сторон.

Далеко впереди я увидел скачущего с лошадьми Фербера и спокойно бредущую по полю колонну русских пленных, построенную по 6 человек. Их конвоиры, заслышав свист снарядов, ничком падали на землю, а пленные продолжали идти как ни в чем не бывало. Одна упряжная лошадь упала.

Мы распрягли ее и оставили лежать. При въезде в Новофедоровку я остановился и доложил о происшедшем Хельцлу.

Он ухмыльнулся и сказал, что наши орудия только что остановили русские танки, а пехота, тесня противника, возвращается в поселок. К сожалению, мы потеряли одну противотанковую, одну тяжелую и две легкие пехотные пушки. Однако есть надежда, что их нам доукомплектуют.

От нечего делать я заглянул в какой-то большой амбар, наполовину заполненный зерном. На сердце было тяжело, так как двое наших получили осколочные ранения. Как выяснилось позже – легкие. Три лошади поранили себе ноги, и две из них ужасно хромали.

Вскоре объявился Колб с солдатами. Они все были перепачканы с головы до ног, так как пытались спасти орудие, но только потеряли двух лошадей. Поздно ночью заявился Хюбл.

– Еще немного, и они бы нас прикончили, – сказал Бланк. – Мы были на волосок от гибели.

– Танки?

– Пехотинцы. Они шли целыми толпами.

– А что делали наши солдаты?

– Сбежали! Только их и видели! Кругом бегало много лошадей, и мы хотели их поймать, чтобы запрячь. Но тут появились иваны, и всех солдат как ветром сдуло. Сказался испуг от танков.

– Как так? – удивился Хюбл. – Взяли все и разбежались! Как можно?

– Вот так, – начал оправдываться Констанцер. – Хотел бы я видеть, что стали бы делать вы, господин фельдфебель, если бы на вас надвинулся танк со своей пушкой. Ведь совершенно непонятно, видит он тебя или нет. Лично я натерпелся!

– То же чувствовали и иваны! А вы как думали? Когда подошли наши штурмовые орудия, они задали такого стрекача, что только свист в ушах стоял. Такое стало возможным потому, что, когда 3-й батальон стал отступать, 1-й продолжал держаться. Вот противник и не выдержал.

– Наверное, наши вбили хороший клин в их фронт.

– И Эрхард, вы уже слышали? Прямое попадание по орудию. Всех насмерть!

– Эрхарда тоже?

– С ним все хорошо, а вот остальные убиты. Подумать только, господин фельдфебель, прямое попадание в орудие!

Улица Новофедоровки была завалена обломками. Село, оставленное жителями, казалось вымершим. Везде виднелись какие-то балки, ветки, груды мусора, трупы животных, стояли разбитые машины. Ветер носил пучки соломы с крыш убогих домов с выбитыми стеклами и поднимал в воздух тучи пуха. Последний был, скорее всего, из разорванных подушек и перин, к которым добавлялись перья от битых петухов, кур и гусей.

Весь следующий день мы отлеживались в амбаре, а орудия, телеги и лошади стояли под расположенными рядом навесами. Снаружи было не разгуляться, потому что противник сразу же открывал огонь. Это не радовало, так как сильно затрудняло обслуживание лошадей, которых надо было кормить и поить. В обед Микш с ведрами решил прошмыгнуть к колодцу. Я раздавал товарищам еду из котла, как вдруг раздался грохот. Над гумном, куда мы повалились, появился тонкий синеватый дымок от разорвавшегося снаряда. Послышались стоны. Одному мне пришлось перевязать плечо, другому маникюрными ножницами отделить от сустава руку, которая болталась на куске кожи, а Пфаффелю, крестьянскому пареньку из Моравии, смотревшему на меня остекленевшими от боли глазами, обработать ногу. Он был одним из тех, кто никак не мог понять, почему они должны зарабатывать деньги для пушечных фабрикантов. Недавно мы захватили у русских несколько орудий, на которых красовалось клеймо крупповских заводов[58].

– Что бы это значило? – спросил тогда Пфаффель.

– Это зенитные орудия, которые русские получили от нас два года тому назад. А теперь они нас ими же и обстреливают. История повторяется. Вспомни снаряды, произведенные по крупповской лицензии в Харькове, осколками которых в Карпатах был убит твой отец в 1915 году.

– Да пошел ты… – огрызнулся в ответ Пфаффель.

И вот теперь он лежал без ноги.

Хозяйственный Фербер быстро сообразил подводу для раненых. Внезапно Колб, помогавший мне при перевязке, побледнел как смерть и рухнул на пол, потеряв сознание. Осколки поразили ему руку и бедро. Его сразу положили к остальным. Тут мой взгляд остановился на Фельденгуте.

«Спит, что ли?» – пронеслось у меня в голове.

Он лежал, распластавшись на спине. Ранений заметно не было. Только расстегнув ему рубашку, мы увидели на груди в области сердца небольшое отверстие от осколка. Смерть была мгновенной.

Поздним вечером мы вернулись в Чутово и заняли позиции. Нам удалось даже обнаружить забитую свинью, которую русские почему-то с собой не взяли. Все 14 человек набились в тесную жарко натопленную комнату. Стали одолевать вши. Из щелей вылезли спрятавшиеся было на зиму мухи.

Здесь мы провели половину октября. Пехотинцы играли в карты, и только скрытые от глаз противника часовые курсировали взад и вперед по траншеям. Вторую часть поселка продолжали удерживать русские. Беспрерывно шел дождь, и всеми овладела осенняя хандра.

– Мы взяли в плен два миллиона русских. Сколько же их всего? – спросили меня товарищи по оружию.

– Сто семьдесят.

– Миллионов?

Тут, на мое счастье, прибыл Минглер из обоза, располагавшегося в трех часах езды от нас в Войновке. Он привез продовольствие, боеприпасы и почту. Фольксдойче Минглер был родом из Кронштадта[59], некоторое время работал у румын в качестве служащего и говорил на многих балканских и славянских языках. У него хорошо получалось пускать пыль в глаза и выдавать себя за знатока в области приготовления блюд, утопического социализма и финансов.

В это время самый молодой из нас, Книттель, рассказывал о том, что его отец, дворник по профессии, не мог позволить себе направить своего сына на учебу в гимназию и ему пришлось стать продавцом мороженого.

– И чему же ты научился? – ехидно поинтересовался Минглер.

– Научился? Чему я должен был научиться?

– Если ты такой умный, что считаешь себя способным учиться в гимназии, то зачем продавал мороженое, а?

– Разве это плохое занятие?

Все расхохотались, а у бедняги Книттеля на глаза навернулись слезы. Тогда Огаса, славившийся во взводе своим умением демонстрировать различные фокусы, стал подтрунивать над ним и расспрашивать о женщинах.

– Я холостяк, – ответил парнишка и разревелся, а мы расхохотались еще громче.

Среди нас был и бывший бродяга Финда, ставший в конце концов кондуктором трамвая. У него был чудесный голос, и раньше ему приходилось зарабатывать себе на хлеб пением.

– Это было хорошим занятием, – заявил он. – Я зарабатывал вдвое больше, чем работая кондуктором. Черт побери, как это было поэтично! Но нацисты запретили мне заниматься пением.

В последнее время он жил у своей сестры, которая, по его словам, была настоящей красавицей.

Констанцер без обиняков поинтересовался, где она живет. Финда хитро улыбнулся и назвал какую-то улицу. Мы начали шутить над тем, что красавица, по всей вероятности, распоряжалась денежным мешком своего брата, а Минглер, и тут продемонстрировав свои познания мира, прямо спросил Финду, правда ли то, что его уволили из венских кондукторов за кровосмешение. Тут вмешался Хюбл и попросил всех замолчать.

Важнее разговоров о женщинах был только футбол. О религии мы не говорили, а политика всем надоела. Еды было до отвала, а качество напитков оценивалось по содержанию в них сахара.

Наиболее авторитетным среди нас считался печник из Нижней Баварии Фербер, у которого в противоположность австрийцам вообще не было нервов. Они с Бланком понимали друг друга с полуслова. Эти двое частенько садились в каком-нибудь углу и, хихикая, тешили себя различными историями. Хюбл иногда присаживался к ним, чтобы сыграть в тарок. А поскольку им нужен был четвертый игрок, я давал себя уговорить принять участие в их игре.

Старшим среди возничих был Микш. Он кричал на них, указывал, когда кормить и поить лошадей, распределял порции и составлял график дежурств. По профессии Микш был виноделом из Южной Моравии. Я подшучивал над ним, рассказывая анекдоты о кислом вине, которое отказывался пить даже папа римский.

– Ему следовало бы сначала его попробовать, – возмущался он, смешно тряся головой. – И только потом судить о качестве! А еще святой отец называется!

– Ваше вино, скорее всего, действительно хорошее, – не отставал я. – Его ведь сразу же выпивают, не сходя с места. Что-то мне в Германии не попадалось моравское вино.

– Вся Вена пьет южноморавское вино, – цокая языком, заявлял Микш. – Его даже на «Граф Шпее»[60] поставляли.

Микш являлся коренастым мужчиной с большим ртом. Его другом и одновременно соперником считался Коглер, родом из той же местности. Коглер тоже хорошо разбирался в лошадях, но от Микша отличался бесхитростностью в словах и поступках. Лошади у него всегда были накормлены и считались лучшими во взводе. Однако говорить он предпочитал не о лошадях, а о клячах, а слово «живодер» являлось у него самым употребительным. Его круг общения был невелик, и он почти не получал писем из дома, не говоря уже о посылках. Коглер отличался скупостью, не курил и думал только о своих клячах.

Одна из наших повозок, ездившая за боеприпасами, увязла в грязи. Я затянул ремень с кобурой, проверил пистолет, вышел в темноту и направился к возничим. В кухонной плите у них бушевало пламя, в ведре варилась картошка, а рядом на противне шипели куры.

– Неплохо устроились! – заметил я.

В помещении стоял устойчивый запах навоза, пота и вареной картошки, поскольку двери и окна были плотно занавешены. На шатком столике коптила одна блиндажная свечка. У плиты суетился кузнец Крюгер, а возничие, устроившись в углу на седлах и стульях, мирно дремали.

– Необходимо вытащить телегу с боеприпасами, – пояснил я цель своего визита.

– Я поеду, – вызвался Микш.

– Мне кажется, что ваши лошади, Микш, слишком слабы для этого. Одна увязла по самые оси. Коглер, а вы что думаете?

Коглер только поскреб затылок. Ему было понятно, что только его лошади способны вытащить тяжелую телегу.

– Мои тоже справятся, – обиделся Микш. – Они хорошо тянут.

Он никак не мог успокоиться, жалея о гибели своих тяжеловозов и не желая мириться с тем, что ему выделили простых крестьянских лошадей.

– Я займусь этим, – наконец произнес Коглер.

На улице было черным-черно, когда мы с Коглером и лошадьми направились к телеге.

– Постарайтесь добыть для Микша хорошую упряжку, – попросил он. – А то Микш умрет от зависти, что у меня сохранились мои лошади.

Лично я не мог предпринять ничего серьезного в этом направлении, но обижать Коглера мне не хотелось.

– Хорошо. Я поговорю с доктором Шеделем.

Это был наш ветеринар.

Мы вытащили тяжелую телегу на сухое место.

Когда я вернулся, пришел Хан и призвал нас быть бдительными. В плен попал русский лейтенант, артиллерийский наблюдатель. Часовому было приказано отконвоировать его в тыл. По пути им пришлось спрятаться от русских самолетов в погребе, в котором уже сидели двое гражданских. С их помощью русскому офицеру удалось обезоружить конвоира, полоснув его по шее ножом. Однако конвоиру, несмотря на ранение в шею, удалось ускользнуть, поскольку русские замешкались, снимая его винтовку с предохранителя. Как бы то ни было, они ушли к своим. Произошедшее не исключение. Русские часто убегают от конвойных.

Хану стало известно еще кое-что.

– Первый батальон будет расформирован, – сообщил он.

– Это нам на руку, – отозвался Хюбл. – От него осталось не больше роты, но в нем сохранились отличные повозки и лошади. Надо позаботиться, чтобы и нам что-нибудь досталось.

С этими словами он собрался куда-то идти. У нас действительно не хватало 8 лошадей.

– Бесполезно. Полку нужно 200 лошадей, нам все равно ничего не достанется, – остановил его Хан. – Обычные крестьянские лошаденки не тянут тяжелые повозки.

Лошади были как драные кошки и походили на крыс. В упряжке не слушались, тянули тяжелые повозки по трое, четверо или даже шестеро и падали замертво. Они ели сено и солому, в то время как немецким лошадям вполне хватало на день два килограмма овса, которого, правда, уже давно не было. Мы кормили их рожью и пшеницей, а чтобы зерна набухли, предварительно аккуратно вымачивали их в воде. Процедура занимала двенадцать часов и была возможной только тогда, когда мы не находились на марше.

– Просто беда с этими лошадьми, – продолжил Хан.

Его поддержали другие солдаты, принявшись почем зря ругать местных лошадей. Раздались возгласы:

– Все части должны быть моторизованными!

Но и здесь Хан проявил лучшую осведомленность:

– Моторы в России выходят из строя. Недавно сюда с румынской границы своим ходом пришла танковая дивизия. Она оказалась уже небоеспособной.

– Чего стоит только эта грязь! – поддержал его Хюбл. – Если лошадь можно пришпорить, то мотор – нет. Он просто заглохнет.

Хюбл все же сходил в штаб и приехал из 1-го батальона на великолепной повозке с двумя крепкими лошадьми. На ней лежала четверть туши свиньи. Почти сто килограммов мяса и сала. Мы принялись готовить свиные отбивные.

– Как же удалось раздобыть все это? – поинтересовался я.

– Выменял на пятьсот сигарет, – рассмеялся Хюбл.

У нас во взводе было 10 некурящих. В день экономия составляла 50 сигарет, которые шли в обмен на то, в чем мы нуждались.

– Это белые лошади, они слишком заметны, – заявил Коглер. – Ведь доктор Шедель знает каждый конский волос в полку.

– Позвольте мне позаботиться о том, чтобы он больше не беспокоился о белых лошадях! Я их перекрашу! – воскликнул Микш, который по своей второй профессии был торговцем лошадьми.

– В этом ты знаешь толк! – отозвался Коглер, и все расхохотались.

– А это не навредит лошадям? – решил уточнить Хюбл.

– Я не навредил еще ни одной лошади! – заверил его Микш, взял сивок под уздцы и удалился.

– Надо что-то дать Хану, чтобы он помалкивал, – сказал Хюбл. – Что мы ему дадим? Сигареты?

– Он же не курит!

– Свиную рульку?

– Он не употребляет мяса!

– Черт побери! Тогда, может быть, шнапс?

– Он не пьет спиртного!

– Бедняга! Но как сделать так, чтобы он молчал?

Я вызвался решить эту задачу, поскольку хорошо знал Хана, и на следующий день отправился к ветеринару, доктору Шеделю, где сдал ему двух больных лошадей.

– На днях вы получите замену, – буркнул он. – 1-й батальон расформировывают.

– Как здорово! – лицемерно поблагодарил я его. – Нам это так необходимо!

Мне пришлось пришпоривать лошадь, чтобы как можно быстрее доложить обо всем Хельцлу, который теперь командовал нашей ротой.

– Подождите! – распорядился он, выслушав мой доклад. – Через час я выезжаю в ваш взвод.

К моей великой радости, у меня появилось свободное время, и мне захотелось повидать Хана и Рюкенштайнера. Обоих я застал за допросом военнопленного. В углу с винтовкой в руках сидел Бургхард. Хан утверждал, что это партизан, поскольку пленного взяли здесь в тылу, и он хотел убить его.

– Палач! – бросил в ответ Рюкенштайнер. – Только что ты рассказывал мне о своей невесте, а теперь хочешь застрелить пленного?

– Что ты в этом понимаешь? Бургхард! Взять его!

Пленный все понял и, проглотив слюну, перекрестился на русский манер.

– Почему он должен умереть? За что? – спросил Бургхард и, не двинувшись с места, добавил: – Я не стану этого делать!

– Ты животное! – крикнул Хану Рюкенштайнер.

Тот рассвирепел и с кулаками стал надвигаться на Рюкенштайнера, одновременно крича:

– Убирайся вон! Бургхард! Выполнять приказание!

Но Бургхард даже не шелохнулся. Я попытался успокоить Хана и сказал ему:

– Пусть ротный решает.

– Но это я взял его! В бою!..

– Ты что, дурак? В каком бою? – рассмеялся Рюкенштайнер. – Здесь? За линией фронта?

Хан набросился на Рюкенштайнера, а я сказал Бургхарду:

– Скорее веди пленного в канцелярию!

Бургхард был родом из Мюнхена и слыл человеком набожным. Он понимающе кивнул и быстро увел русского. Тут налетели самолеты противника и стали бомбить нас. Мы бросились в близлежащий погреб в соседнем огороде. Здесь Хан снова принялся рассказывать о своей невесте и спрашивать нашего совета, стоит ли ему жениться?

В близлежащем сарае я наткнулся на стопку русских учебников и стал листать их. Они сплошь и рядом были напичканы политическими высказываниями и партийными штампами. За подобными рублеными фразами русский язык терял свойственную ему живость.

Уже наступал вечер, когда мы с Хельцлом поскакали во взвод. Во время Польской кампании он был моим фельдфебелем. Хельцл был настоящим солдатом и всегда соблюдал дисциплину.

– Я следую только приказам, – любил говаривать он.

Как-то раз я спросил Хельцла, будет ли он выполнять приказы, противоречащие его совести.

– Таких приказов для солдата не существует, – был ответ.

Мы скакали быстро и с наступлением темноты прибыли в Чутово. Я сопроводил Хельцла в расположение нашего взвода.

– Хюбл, я вынужден разочаровать вас, – начал он. – Вам придется убраться отсюда!

– Боже мой!

– Что?

– Так точно, господин лейтенант!

– Справа в двух километрах отсюда находится лощина. Иваны часто наведываются туда. Надеюсь, что это долго продолжаться не будет. Вам надлежит отправиться туда. Может быть, вы возьмете с собой только половину людей, а остальных оставите здесь? Потом будете меняться. Лучше делать это ночью, днем ротация невозможна.

– Так точно!

В вечерних сумерках мы провели разведку новой позиции. Она находилась в плоской лощине. Здесь паслось стадо овец. Виднелись загоны, обнесенные штакетником. Кругом был один овечий помет.

Ночью мы передислоцировались сюда и развели в сарайчике, возле которого разместилось наше орудие, костер. Стены этого сооружения были из палок, которые и пошли на топливо. Палки, видимо, пропитались овечьей мочой и при горении испускали едкий вонючий дым, от которого на глаза наворачивались слезы.

– Интересно, как здесь будет днем?

При утреннем свете мы внимательно осмотрели пологий склон. Там, по другую его сторону, на высотках располагалась наша пехота. Но здесь местность хорошо просматривалась противником. Стоило только высунуться из сарайчика, как тут же раздавалась пулеметная очередь. Как вести стрельбу в таких условиях?

Было сыро и ветрено. Поскольку днем огонь разводить было нельзя, мы оборачивали вокруг себя накидки, войлок и прятались в вырытых в сухом помете выемках.

– Сегодня вечером половина людей отправится назад, – заявил Хюбл.

Положение было ужасным. Мы проклинали войну. Пехотинцы, по крайней мере, имели окопы, а наше орудие открыто стояло в лощине. Вши кусали так, что даже лежать было невозможно. Похоже, запах помета вызывал у них повышенную жажду крови.

Вечером с половиной счастливейших на Земле людей я вернулся в поселок. Мы расположились у возничих. Они не очень обрадовались этому. Еще бы! Семь дополнительных ртов на свиные отбивные и жареную картошку. Возничие стали разводить свиней, коров и жили себе припеваючи. Ударил мороз, и выпал первый снег. Это случилось в ночь с 10 на 11 октября.

Через два дня я со своими людьми сменил команду, остававшуюся в сарайчике с овцами. За это время они вырыли окоп для орудия, отгородили небольшой угол в сараюшке и проконопатили стены. Наши товарищи научились поддерживать бездымный костер: палки на тлеющие угли они стали подкладывать понемногу. Один человек постоянно дежурил у плиты и следил за огнем. Каждая палка отдавала запахом овечьей мочи, кала и прицепившейся шерсти. А так как поддерживать огонь надо было постоянно, то в помещении стоял устойчивый смрад. Первые два часа мы каждые десять минут выбегали на свежий воздух, но потом привыкли и смогли заснуть. Финда даже попытался продемонстрировать свое искусство игры на балалайке. Мы не стреляли, и у нас оставалась одна забота: следить за целостностью телефонного провода, по которому была установлена связь с пехотой на высотках.

Нам не приходилось организовывать самостоятельное наблюдение. Стреляли мы по указанию пехоты по спущенным ею координатам целей. Было тихо, и вечером мы с Хюблом поднялись на высотку к пехотинцам, которые, сидя на корточках, мерзли в своих окопах. Их сменяли каждое утро и вечер, а по ночам привозили провиант. Нам попался на глаза окоп с прямым попаданием.

Утром 17 октября противник внезапно оставил позиции. Мы послали ему вдогонку двенадцать снарядов, а потом и сами двинулись в направлении Харькова. Вместо выбывшего Колба к нам прибыл мой приятель Эрхард. Я очень обрадовался этому, и мы целый день на марше болтали о разных пустяках.

Шел дождь, и стало совсем темно, когда мы вошли в поселок городского типа Новая Водолага. Он был уже занят частями соседней дивизии. Недалеко слышались выстрелы. Это стреляли солдаты нашего 3-го батальона под командованием капитана Мэдера. Нам с Эрхардом долго не удавалось найти жилье для ночлега. Наконец, на наше счастье, дом нашелся почти у самой дороги. Хозяйка лежала в постели, раненная при бомбежке поселка нашими бомбардировщиками, и нас встретил ее муж, мрачный пожилой человек. Он говорил по-немецки, так как в свое время пять лет провел в Германии в качестве военнопленного. Хозяин показал нам карту, на которой Европа выглядела как жалкий отросток на теле огромного Советского Союза.

– Россия большая, а у вас только это. – Он очертил вязальной спицей на карте малую часть территории и покачал головой. – Через восемь дней начнется зима.

– Через восемь дней? Вы уверены в своих прогнозах?

– С точностью до дня. Восемь дней слякоти, а потом в первых числах ноября мороз.

– Очень хорошо, – отозвался Эрхард. – Тогда дороги подмерзнут и станут проходимыми.

Хозяин презрительно шмыгнул носом и сказал:

– Ваши лошади замерзнут, а моторам придется работать круглосуточно. А что на вас надето?

С этими словами он пощупал тонкую материю наших полевых шинелей и продолжил:

– При 20–30-градусном морозе нужна шуба. У каждого русского она есть.

Над городком пролетели 18 русских бомбардировщиков.

– Через три недели война закончится, – поднял руку большим пальцем вверх мужчина, реагируя на рев моторов. – Наши начинают, и с вами будет покончено. Вы, немцы, очень умные, но все время почему-то думаете, что остальные глупые…

Можно сказать, что тогда среди нас впервые появилась тень Наполеона, который сначала так же успешно продвигался в глубь России. И чем это закончилось?

Но мы наступали все дальше, упрямо преодолевая дорожную грязь. Кто не успевал, тот догонял нас вечером или ночью. Полки и рода войск перемешались. Пока одна половина рот стояла в пробке, другая половина в 30 километрах впереди вела бой. Случалось, что заданную позицию занимало только одно орудие. Тылы отстали, и целые батальоны вынуждены были по два, а то и три дня обходиться без продовольствия и корма для лошадей. Солдаты, как саранча, набрасывались на близлежащие деревни, чтобы разжиться хлебом. Не хватало боеприпасов и горюче-смазочных материалов, поскольку дороги не были способны пропустить гигантские моторизованные тыловые колонны. Быстро передвигавшиеся штабы дивизий и полков оставляли машины и пересаживались на лошадей. Многие высшие офицеры отвыкли от езды верхом и теперь выглядели довольно комично с перекошенными от боли лицами, страдая от потертостей, икроножных судорог, ревматизма и конъюнктивита. Вся армия была простужена.

Через нескончаемые сосновые леса мы дошли до Мерефы, городка, расположившегося среди бесчисленных болот по берегам впадающей в Северский Донец реки Уды. Из трех имевшихся мостов один был разрушен. Дороги с характерными для этой местности песчаными, глиняными и суглинистыми почвами были в плохом состоянии. Повсюду встречались бурные ручьи, глубокие промоины, так называемые овраги, возникшие в результате эрозии грунта, развитию которой никто не пытался воспрепятствовать. Обычно красивые ручейки в деревнях превращались за их пределами в стремительные потоки, глубиной до нескольких метров.

Дороги представляли собой месиво из грязи, в которой ноги увязали по колено. Поэтому мы предпочитали двигаться прямо по полям, делая короткие остановки через каждые 200 метров, давая отдых лошадям. Чтобы не загнать их, в упряжках периодически проводилась смена лошадей. Часть повозок распрягалась, освободившиеся животные впрягались в другие упряжки, которые выдвигалась вперед. Затем люди и лошади возвращались и подтягивали оставшиеся повозки к передовым. За день в течение 10, 12, а то и 14 часов нам удавалось преодолеть всего 3 или 4 километра. Беспрерывно шел дождь, и сапоги разбухали. Большинство из нас не отваживалось снимать их на ночь из опасения, что потом их невозможно будет натянуть на ноги. Как-то раз, когда генерал Мускат проезжал верхом вдоль колонны артиллерии, глубоко увязшей в грязи, все начали кричать громче, чем обычно, щелкать хлыстами и шлепать ими по грязи. Он несколько секунд наблюдал за нашими действиями, а потом заявил:

– Дети мои! Это долго не продлится. Потерпите еще немного!

Его слова мгновенно разнеслись по колоннам среди солдат, вызвав различные догадки: «Неужели нас сменят? Мы идем на зимние квартиры?»

Штабсбешлагмайстер[61] Фойгт, родом из Вены, служивший еще в австрийской армии, как-то вечером составил даже накладную для лошадей.

Леса давно окрасились в осенние краски. Мы продолжали продвигаться короткими отрезками, полукругом огибая Харьков с юга. Из небольшой железнодорожной станции, располагавшейся среди лесов, росших на песчанике, открывался вид на мост через Северский Донец. За ним был Чугуев. Затем последовал поселок Водяное, за которым песчаник кончался и снова начинался чернозем, впитывавший влагу как губка. Вновь пришлось двигаться, увязая по уши в грязевой каше. Все промокли насквозь. Судя по всему, от дождя досталось и противнику, с которым время от времени завязывались короткие перестрелки.

Брюки и сапоги прилипали к ногам. Ночью мы их по-прежнему не снимали, так как утром надевать на себя промокшую одежду было затруднительно. Мы брели все дальше, след в след. Время от времени марш приостанавливался часа на два. То совсем по непонятной причине. То из-за того, чтобы вытащить увязшую в грязи повозку, для чего приходилось запрягать в одну упряжку 8 лошадей. То из-за того, что орудие проломило ставший невидимым от грязи мост. Тогда приходилось нащупывать дорогу назад, и к обеду через дождевую завесу начинали проступать знакомые очертания нескольких верб, возле которых мы были еще утром.

Продвижение шло медленно, по-прежнему след в след. Лошади теряли в грязи подковы, копыта у них начинали гноиться. Повозки с фуражом и полевые кухни безнадежно отставали. Складывалось впечатление, что армия разбилась на бредущие вперед промокшие насквозь цепочки проклятых. Офицеры не появлялись на протяжении целых дней. Приказы не отдавались, цели не определялись. Места для постоя были уже заняты чужаками. Мы чувствовали себя брошенными, потерянными и преданными.

Как-то раз мне повстречался уставший полковник Дейч. Он ехал верхом в одиночестве. Я хотел было спешиться и отрапортовать, как положено по уставу, но он только махнул рукой и спросил, не знаю ли я, где мы находимся.

Не дожидаясь моего ответа, достав карту и ткнув пальцем в пустое пятно, тянувшееся на площади в 8 квадратных километров, полковник пробормотал:

– Где-то здесь находится полк. Хотел бы я знать где… Но, судя по всему, вам это тоже неизвестно. Верно?

Полковник невесело улыбнулся, кивнул мне и медленно поехал дальше.

Как-то вечером меня вызвали на командный пункт роты. Хельцл и Фукс сидели за картой. Соответствующие чины прибыли со всех четырех взводов.

– Мы становимся на зимние квартиры в селе Покровское, – заявил Хельцл и показал его на карте. – Вот здесь.

Я увидел крошечное село.

– В течение трех дней, – продолжал между тем Хельцл, – нам надлежит собрать в нем все наши отдельные подразделения. Из-за путаницы в других частях и подразделениях пройти туда будет довольно сложно. Вся армия располагается на узком участке. Пока одни части будут нести боевое охранение, другие будут отдыхать.

С этими словами Хельцл вручил каждому подробный план маршрута следования. Расстояния были крошечными и в целом не превышали 10 или 12 километров. Но для их преодоления нам давалось целых три дня. Хану и мне поручалось подготовить зимние квартиры для расквартирования.

1 ноября 1941 года мы расположились в селе Покровское на зимние квартиры. Было очень сыро. Лошадей нам удалось разместить в бывшей помещичьей усадьбе. Люди распределились по хатам, построенным на казачий лад. В каждом доме расселилось от 3 до 10 человек. Ежедневно на всех 30 имевшихся у нас телегах мы разъезжали по окрестностям в поисках сена, ржи, соломы, свеклы, репы и картофеля. Поскольку этим же занималась не одна тысяча повозок нашей дивизии, а военная полиция заворачивала только представителей чужих частей, поиски фуража и продуктов питания приобрели форму настоящего соревнования на скорость. У каждого обнаруженного разведчиками амбара, бурта, кучи соломы немедленно выставлялся часовой, охранявший в густом тумане найденное добро до тех пор, пока за ним не прибывала телега или лодка.

Все ремесленники роты были задействованы на проведении работ по гидроизоляции конюшен. В них устанавливались окна и двери, смолились крыши и выравнивались полы. Кузнец походной кузницы получил задание разыскать переносную печь для обогрева конюшен. К 4 ноября все черновые и грубые работы были завершены, а уже 5 ноября в течение пяти часов шел снег, накрыв землю снежным покрывалом высотой в десять сантиметров. Ночью ударил мороз, и дороги стали окончательно непроходимыми. Верхний слой жидкой грязи замерз, но не настолько глубоко, чтобы выдержать вес лошади и колес телеги.

Надежды на возвращение домой растаяли словно дым.

13 ноября столбик термометра опустился до минус 13 градусов. Дороги отвердели, и к нам стали поступать горы писем, свежие боеприпасы, кое-какие инструменты, кучи железных запчастей, а также фураж. Прибыло пополнение. Мы аккуратно разложили упряжь всех 160 лошадей. Каждая упряжь состояла из 32 частей. Все отдельные части были смазаны жиром и развешаны по своим местам, «по камерам», как в немецкой казарме. Так хотел Хельцл, старый фельдфебель. В них аккуратными стопками лежали седла, нагрудные шлейки, уздечки, вожжи, петли, нашильники, шлеи, подбрюшники и другие ремни, мундштуки, стремена, поводки, кнуты, гужи, остановочные цепи, цепи на подбородок, крепежи, хомутины, подпруги, псалии, трензеля, шоры, головные упряжи в сборке и по частям, сумки, полотняные мешки, ведра и прочее. Смотреть на все это было одно удовольствие! В сборе оставались только упряжи для телег и конное снаряжение курьеров.

Меня вызвал к себе Фукс и приказал в течение трех дней найти и опробовать средства для дезинсекции. Я очень обрадовался этому поручению и попросил освободить меня на эти три дня от несения службы. Получив одобрение, я отправился к себе в расположение и никем не отвлекаемый принялся читать франкфуртские газеты за последние четыре недели. Из них следовало, что дела разворачивались не так хорошо, как хотелось бы. На наступление зимы никто не рассчитывал.

Мой план по избавлению от вшей был составлен очень быстро. Я отправил Эрхарда к Вольфу, чтобы он на три дня отпросился от службы в качестве моего помощника по проведению дезинсекции. Затем мы растопили хлебопекарную печь, дали ей остыть примерно до 60 градусов и засунули в нее наши кальсоны, рубашки, пуловеры, носки, портянки и спортивные костюмы. Эти вещи нуждались в обработке в первую очередь. По моим расчетам, в результате таких действий мы могли избавить всю роту от вшей в течение 8 дней.

– Надо, чтобы дезинсекция продлилась четыре недели! – глубокомысленно изрек Эрхард, попыхивая сигаретой. Нам было приятно сидеть абсолютно голыми на печной лежанке, отгородившись от всех своими шинелями.

Когда мы открыли заслонку печи, то вытащили из нее опаленное коричневое тряпье. Пришлось доложить о не удаче.

– Вы слишком сильно раскалили печь, – заметил Хельцл. – Придумайте что-нибудь другое.

– Есть у меня одна идейка, – замялся я. – Но для ее осуществления потребуется служебный прибор.

– Ну, говорите же!

– У нас есть учебные патроны. Мы можем выкурить вшей газами. Но для этого необходимо хорошо изолированное помещение.

Хельцл и Фукс одобрительно кивнули. Мне вновь удалось выпросить для себя три свободных дня.

Когда я вернулся к Эрхарду, он только довольно ухмыльнулся. Три дня мне никто не мешал читать святого Августина. Потом мы с Эрхардом закупорили хлебопекарную печь, засунули в нее завшивленные вещи и запалили один патрон. Из печи повалил густой дым, и через две минуты из наших глаз брызнули слезы. Пришлось покинуть дом. Через час мы вернулись, раскупорили печь и проветрили помещение. Когда газ выветрился, обнаружилось, что вши остались живы. На этом наши эксперименты закончились.

Становилось все холоднее. 20 лошадей сдохли от истощения, голода и холода. Переносная печь не могла отопить все громадное помещение конюшни. Тогда кто-то предложил распределить лошадей по небольшим частным конюшням, но Хельцл отклонил данное предложение, поскольку это нарушало порядок несения службы.

Каждое утро в 5 часов нас будил дежурный унтер-офицер, а в 6 часов вся рота уже стояла в строю перед конюшней. Люди, словно куклы, застывали по стойке «смирно» на 20-градусном морозе. Из канцелярии без шинели появлялся гаупт-фельдфебель с блокнотом в руках и распределял личный состав для несения службы по следующим направлениям: поднос фуража, чистка оборудования, уборка и приведение в порядок помещений, несение наружной постовой службы, охрана и дежурство по конюшне. Хельцл считал этот церемониал, заканчивавшийся исполнением строевой песни, весьма важным. Хан с его чудесным голосом выступал в качестве запевалы и дирижера. Но, несмотря на все старания, создать иллюзию казармы не удавалось.

Однажды утром Рюкенштайнер явился на построение в старом тулупе из овчины. Дубленка была закреплена на груди тремя перекидными ремнями.

– Что здесь делает гражданский? – заорал Фукс, завидев Рюкенштайнера. – Пошел вон отсюда!

Рюкенштайнер снял свои очки. Меховая шапка-ушанка на его голове развязалась, и ее ушки распластались вдоль его щек.

– Очень холодно, господин гауптфельдфебель, – залепетал он. – У меня отмерзают уши и пальцы рук. А тонкая ткань шинели вообще никуда не годится.

С этими словами бедняга вышел из строя и строевым шагом направился к Фуксу.

– Я – такой же иван, только из австрийского Амштеттена на Дунае, – продолжал бормотать Рюкенштайнер.

Команда по добыче топлива доставляла из лесов сырую древесину. Единственным теплым местом во всей деревне была кузня. По утрам вместо кофе давали коричневатую водицу, в обед маслянистый суп, а на ужин треть буханки хлеба, селедку, мармелад, 20 граммов масла и 5 сигарет.

18 ноября в 12 часов дня была объявлена тревога: поступила информация о том, что русские начали подготовку к своему зимнему наступлению на Харьков. Пришлось срочно заново собирать седла и упряжь лошадей, а это без малого 20 тысяч составных частей.

Из канцелярии прибыл Шобер с приказом мне и Рюкенштайнеру явиться к командиру роты. Во дворе дома, где располагалась канцелярия, лейтенант Хельцл осматривал новые котлы, которые планировалось установить на кухне. Его серые глаза приобрели водянистый оттенок, но не от холода, а от алкоголя. Кивком он пригласил нас в помещение канцелярии, где Фукс приводил в порядок свои бумаги.

– Мы снова перебазируемся, – не отрывая головы от бумаг, бросил он.

– Вы немедленно должны направиться в Малиновку и подготовить помещения для расквартирования роты, – перебил его Хельцл. – Возьмите с собой пять человек и скачите верхом. Не теряйте времени, село и так забито до отказа. Сегодня ночью, будем надеяться, рота прибудет туда!

– А где находится эта Малиновка?

– Взгляните сюда! – Хельцл указал на карте вытянутое село, раскинувшееся вдоль берега реки Северский Донец. – Вы поскачете через Чугуев. Там спросите кого-нибудь, чтобы сориентироваться. Карту с собой я дать вам не могу.

Всемером мы отправились в путь. На крестьянских лошадях рысью проследовали через зимний сосновый лес, замерзшие болота. В лесу, где почва была еще мягкой, мы с Рюкенштайнером скакали немного впереди. Его несколько вытянутое красноватое лицо обрамляла лохматая шапка-ушанка с опущенными на русский манер ушами. Когда наши лошади поравнялись, он вдруг заявил:

– Мы еще станем русскими, настоящими русскими. Взгляни на меня. Рядом с тобой скачет Вилли Рюкенштайнер, художник из Амштеттена, который уже стал русским. На мне шуба, меховая шапка. Теперь стоит только пойти прогуляться и выпить чашечку кофе с молоком, ваша светлость. Все так забавно перемешалось, как считаешь?

– Да, да.

– Да скажи же что-нибудь! В газетах я вычитал, что враг разбит, Россия повержена. Три миллиона пленных. А это что? Ты слышишь?

– Тяжелая артиллерия, кажется.

– Зимние квартиры, переносная печка в конюшне – я сойду с ума. А что на это скажет иван? Он что, просто будет смотреть на все это? О боже! С каким удовольствием я сейчас прогулялся бы, заглянул в отель «Мариандл» на горнолыжном курорте. Там сейчас так же холодно, как здесь. Выпил бы кофе со взбитыми сливками, съел бы кусочек линцского торта! Я, наверное, сошел с ума? Как думаешь? Скажи!

Мы обогнали штабную роту нашего полка.

– Вы куда? – поинтересовался я.

– В Малиновку.

– Что там происходит?

– А вы что, сами не слышите?

В этот момент вновь послышались звуки выстрелов тяжелой артиллерии.

– Мы должны расположиться там на зимние квартиры!

– Мы тоже.

Мы обогнали 2-й батальон.

– Вы куда? – опять поинтересовался я.

– В Малиновку.

– Что там происходит?

– А вы что, сами не слышите?

Звуки выстрелов тяжелой артиллерии стали еще отчетливее.

Копыта лошадей зацокали по обледенелой глади замерзшего болота. Изредка раздавался крик сойки. Мы продолжали движение в этом зимнем сосновом лесу перед Чугуевом, который когда-то назывался Фрунзе. Мне было известно, что здесь имелось даже военное училище.

В наступающих сумерках показался накрытый снежным покрывалом город, протянувшийся в западном направлении по высокому берегу реки. На белом фоне выпавшего снега выделялись темные силуэты многочисленных деревьев и деревянных заборов. В центре города возвышалось строение царских времен – здание старой военной академии. На широких улицах располагалось много деревянных домов, окруженных садами. Летом здесь должно было быть особенно хорошо под трели соловьев и зябликов.

Мы стали расспрашивать, как проехать в Малиновку.

– Вон там, на той стороне. Видите, внизу за рекой?

Итак, это был Северский Донец, за которым была широкая обледенелая и заснеженная равнина, уходящая вдаль. Справа в темноте угадывался железнодорожный, а слева внизу автомобильный мост. Мы спешились и, взяв лошадей под уздцы, по обледенелой улице пошли к мосту. Его, скорее всего, возвели саперы. Но может быть, переправа была устроена на месте старого, который просто расширили. Теперь по нему в восточном направлении шел нескончаемый поток солдат, повозок, лошадей и грузовиков, теряющийся в темноте. Здесь отчетливо был слышен грохот от выстрелов орудий батарей тяжелой артиллерии и отдаленный стрекот пулеметов в перерывах между залпами.

Миновав мост, большинство машин направлялось в Малиновку. Нас остановила военная полиция.

– Вы куда?

– В Малиновку!

– Вы из какой части?

– Муската.

– Малиновка переполнена, желаем удачи!

В Малиновке насчитывалось около 500 домов. В ней уже располагались подразделения полка, артиллерийский дивизион, обозы тяжелой артиллерии, саперы и связисты. В каждом доме размещалось по 10, 20, а то и 30 человек. Через три часа бесполезных поисков мы прекратили это занятие и втиснулись к саперам в какой-то темный сарай. Поскольку у нас было опасение, что лошадей могут увести, то спать пришлось рядом с ними. В 8 часов утра нам на глаза попался Грошопф, наш бывший повар, который теперь служил в соседнем полку. Он сразу же взял нас к себе на кухню, напоил горячим чаем, угостил хлебом, рыбными консервами и сигаретами. Но главное, мы оказались в тепле.

– Да, друзья мои, – стал рассказывать Грошопф. – Ничего не поделаешь. Мы здесь уже со вчерашнего дня. Русские пробились через мост и вплотную подошли к артиллерии в 500 метрах отсюда. Наш артдивизион потерял 6 орудий.

– И что дальше?

– Мы предприняли контратаку и отбили орудия. Они не смогли утащить их. Убитых русские раздели и сделали по контрольному выстрелу. Никто не знает зачем.

– А потом?

– В 10 километрах отсюда находится железнодорожная станция, где хранилось 10 тысяч тонн зерна. Станция сгорела вместе с зерном. Там теперь проходит линия фронта. Сдается мне, что вам туда. Организуете плацдарм. Ну ладно. Пошутил!

Огромный живот Грошопфа нависал над кочанами капусты, которые он кучками разложил между котлами.

– Здесь, по крайней мере, есть капуста, – ворчал он. – Впервые нам удалось разжиться русской капустой.

В 9 часов утра возле одного дома мы заметили большую купальню командира полка. Следовательно, здесь расположилась штабная рота. Затем Рюкенштайнер, который знал каждую лошадь, увидел белого коня Микша.

– Смотри-ка, – заметил он, – Микшу так и не удалось перекрасить его. Хотя теперь это уже и не важно.

Наша рота прибыла в Малиновку в 3 часа ночи и сначала расположилась там, где каждый самостоятельно смог найти себе место. Хельцла не было, и мы явились к Фуксу.

– Все занято! – доложили мы.

– Я знаю. Нам уже выделили место. Восемь домов на всю роту. Этого должно хватить.

Той же ночью прибыла армейская артиллерия и заняла позиции впереди нас. Пара русских бомбардировщиков попыталась было сбросить на них бомбы, но им помешали наши средства ПВО. Выходило, что дела складывались не так уж и плохо, как казалось вначале. Мы расположились в селе и радовались прибытию каждой новой машины, особенно с почтой. Ко мне пришло письмо от Элен из Амальфи^[62] с фотографиями. Такое еще было возможным. Молодая девушка отправилась путешествовать по Италии. Как расценивать этот знак? Что это было? Насмешка или утешение?

Мы обживали дома, обустраивали тесные складские помещения в конюшни и скалывали лед вокруг колодцев. Прибыло даже пополнение: Дзуроляй, бывший унтер-офицер румынской армии, теперь фольксдойче. По гражданской профессии он был цирюльником и в румынской армии исполнял обязанности порученца у офицеров. Все его истории крутились только вокруг жратвы и проституток. Он обижался на то, что в вермахте его воинское звание не сохранилось, но намеревался продвинуться по службе. Следующим новеньким был Хиртлинг, родом из венгерской Бачки^[63], крестьянин 20 лет, называвший себя швабом. Третьего звали Райфом. Он был из бедной семьи, оба его брата пали на поле брани. Настоящий шалопай. Кожа на лице у него была свинцового оттенка из-за серьезного желудочного заболевания. Но, несмотря на это, он за один присест съедал целую буханку хлеба. Последним новеньким был Коллер, грязный человечек, назначенный возничим. Я не доверял ему, считая, что он может не дать лошадям воды. Поэтому поил их сам. Они жадно выпивали по четыре бадьи каждая. Заметив это, Эрхард заявил:

– Его надо вздуть хорошенько. Иначе он не поймет!

До меня дошли печальные новости о том, что погиб мой старый товарищ, клоун из Регенсбурга Бенно Фальтермайер. Его ожидала мировая слава. Переливающийся белым и красным цветом пестрый плащ с тяжелым капюшоном выгодно оттенял тонкие черты лица и гибкое тело Фальтермайера. В прошлом сапожник по профессии, он выступал на коньках, то вычерчивая на льду замысловатые узоры и выделывая умопомрачительные пируэты, то вдруг складываясь, словно умирая, то вскакивая для казачьего танца, заканчивая его серией сальто с проходом через развешанные круги. Бенно доставлял много радости всем, кто приходил на его представления. И вот теперь по иронии высших сил его нет среди нас.

На второй день прибыл кузнец Крюгер, приведя с собой только одну лошадь. Вторую, павшую от истощения, ему с разрешения ветеринара пришлось пристрелить, что и было зафиксировано в соответствующем документе.

Мы робко надеялись, что третий день нашего пребывания на новом месте, который приходился на воскресенье, пройдет спокойно. Обычно по воскресным дням нас подстерегали различные неприятные перемены. Тут поневоле станешь суеверным. Мы с Эрхардом завтракали, лакомясь свиным салом и яйцами, которые ему прислали из дома, как вдруг из канцелярии прибыл курьер Шобер и заявил:

– Приготовиться к маршу. В час дня выступаем.

Снаружи уже слышался громкий голос Рюкенштайнера:

– Возничим накормить и напоить лошадей!

С хмурым выражением лица те нехотя поднялись из-за столов, за которыми играли в тарок.

Вскоре мы уже ехали на грузовике русского производства, который недавно был взят в качестве трофея. Машина внешне напоминала «форд», но на радиаторе красовался символ русского завода. Она была внешне грубой, но быстрой. За рулем сидел бывший порученец Цанглера фокусник Огаса.

Его круглое лицо раскраснелось. Можно было только представить, как в своем Кройцбурге и близлежащих деревнях он появлялся в широком пальто, расставлял и покорял шатающиеся тумбы, доставал из карманов местных жителей голубей или протыкал шпагой молоденькую девушку, запертую в ящике.

Нам, то есть Хану, Рюкенштайнеру, Бланку и мне, предстояло достичь села Граково. Поскольку местность за Северским Донцом была плоской как доска, а ямы на дорогах заполнены снегом вперемешку со льдом, мы ехали прямо по полям, ориентируясь по компасу. Быстро проследовав собственно село, машина приехала в его восточную часть и остановилась возле вытянутой усадьбы с примыкавшими к ней выкрашенными в белый цвет каменными хозяйственными постройками.

Это был совхоз, государственное предприятие. В отличие от колхозов, которые якобы являлись собственностью деревенской общины, совхозы представляли собой собственность государства, которое ими и управляло по своему усмотрению. Совхозы по занимаемой ими территории были здесь на удивление больших размеров. Чего стоил один только хозяйственный двор, имевший 400 метров в длину и 200 метров в ширину. Массивные сараи с нависавшими односкатными крышами имели наверху сеновалы. Четырехэтажное административное здание было снабжено центральным отоплением. Немного в стороне виднелась трансформаторная подстанция. Во дворе стояло великое множество различных машин, в том числе и гигантские зерноуборочные комбайны. На хоздворе имелись механические, столярные и слесарные мастерские, каждая из которых располагалась в отдельном строении.

Жилье для рабочих представляло собой длинные приземистые бараки с одним коридором, вдоль которого располагалось множество отдельных комнат. Они чем-то напоминали немецкие солдатские казармы, только помещения в них были крошечными – не более 9 квадратных метров каждое с одним заботливо проклеенным бумажными полосками окном. Межкомнатные перегородки были сделаны из фанерных панелей.

Судя по всему, в одной такой комнате проживала целая семья: муж с женой и их дети. Убранство жилых помещений состояло из узкой походной кровати, стола, двух стульев, печки с углом, отведенным под дрова и уголь, стопки жестяной кухонной посуды, антресоли для одежды и белья, тарелки громкоговорителя на стене и деревянной люльки для грудного младенца.

Здесь не было икон и иконостаса в углу. На стенах висели только пестрые календари, политические и географические карты, вырезанные из газет портреты Ленина и Сталина. Всего мы насчитали три жилых барака, в каждом из которых до недавнего времени проживало по 40 семей общей численностью в 200 человек. Они не владели ни скотиной, ни землей, проживая в идеальном коммунистическом сообществе.

Русских мужчин нигде не было видно. Видимо, на этом дворе несколько дней назад разыгралась смертельная схватка. На земле лежали тела убитых. Судя по ранам, люди сражались штыками и прикладами. В громадных зданиях не уцелело ни одного окна, печи были разворочены взрывами ручных гранат, а центральное отопление во многих местах было разморожено.

Мы разместились в одном из бараков. Комнаты были настолько выстужены, что нам пришлось заделать щели и проемы окон горбылем. Затем развели в печке, сложенной из кирпича, огонь.

– У многих пробиты черепа, – задумчиво глядя на убитых, промолвил Рюкенштайнер. – Неужели ты веришь, что эти мертвецы восстанут из мертвых?

– Да, верю, – несколько удивившись его вопросу, ответил я.

– Насколько можно судить, у них мозги наружу!

– Все мы когда-нибудь вновь восстанем здоровыми и телом, и душой.

– Тогда все не так уж и плохо?

– Если смотреть на вопрос с теологической точки зрения, то плохо от проломленного черепа будет тому, кто это сделал.

Рюкенштайнер был не согласен с таким утверждением.

– Военные часто попадают в такие ситуации, когда надо наносить удар, – заявил он.

– Верно. Есть даже святые военные, святой Мартин, святой Магнус, например, – согласился я и рассмеялся.

– Ты шутишь? – отреагировал на мой смех Рюкенштайнер.

– Вовсе нет, – уже серьезно, указывая на свежую могилу с крестом, увенчанным каской, и лежащего неподалеку русского, сказал я. – Верю и готов поклясться, что этот русский и вот тот немец обрели вечную жизнь на небе или в аду.

– Я тоже в это верю, – заявил Рюкенштайнер, – но никогда не задумывался над этим.

Прибыл Эрхард, держа в руках охапку овса. Ему довелось побывать в Харькове, и теперь он рассказывал о громадных заводах и фабриках без машин и станков.

– Они вывезли все до последнего винтика!^[64] – восклицал Эрхард.

Постепенно стали подходить наши взводы. Левое орудие моего взвода было оставлено в ремонтных мастерских в Чугуеве. Вечером в 8 часов в качестве замыкающего, производя невыносимый шум, на хозяйственном дворе появился обоз. Нам выдали жиденький картофельный суп, который мы ели только из-за того, что он был горячим. Затем все собрались в натопленной комнате и, тесно прижавшись друг к другу, улеглись прямо на пол, укрывшись шинелями, пледами и брезентом.

В 6 часов утра все были уже на ногах и распределились по направлениям работ. Нам предстояло оставаться здесь в качестве резерва. Позади нас вдали терялись все еще дымящиеся поля с пшеницей. Столбы дыма поднимались кверху, постепенно растворяясь в морозном воздухе. Мы обследовали округу в поисках еды и фуража. У нищих бедолаг, оставшихся на хоздворе, было всего по паре кур. Время от времени кто-то из них заявлял нам, что их сосед при отходе русских спрятал где-то свою свинью. Они были сильно напуганы и, объятые ужасом, стороной обходили лежавшие на земле трупы. Пришлось вызывать похоронную команду.

Наконец на марше появился вновь укомплектованный 1-й батальон. Это были сплошь юнцы, еще не нюхавшие пороху. Итак, батальон восстановлен. Он возник так же быстро, как прежде был расформирован. Остатки его личного состава, распределенные по другим частям полка, устремились назад в свой батальон, создавая мостик с прошлым. В результате складывалось впечатление, что времени, когда батальон прекратил свое существование, не было вовсе и что расформировывалось какое-то другое подразделение.

В этом заключался глубокий смысл истории: смерть солдат 1-го батальона не была жалкой и не являлась частным делом, а служила примером для тех, кто занял их место. Чувство общности является вопросом доверия, оно живет им. Это чувство, которое цементировало армию и стало легендарным в боях за Сталинград. Так продолжалось до тех пор, пока оно не растворилось в заснеженных полях на берегах Волги, пока чувство общности вдруг не распалось на мелкие кусочки из-за безутешного ощущения того, что армию бросили на произвол судьбы, на гибель, что на земле для нее не осталось ничего хорошего. Тогда народ потерял веру в смысл истории, веру, которая является не делом времени, а общности, и поэтому крах был неизбежным.

В 10 часов утра наш взвод вслед за 1-м батальоном двинулся в Гавриловку по слегка заснеженной дороге. Суглинистая желто-коричневая почва промерзла и стала твердой как камень. С тех пор как здесь появился 1-й батальон, Микша не оставляла одна забота.

– Как бы они ни опознали моих белых лошадей! – беспрестанно повторял он.

Сивки стали белее снега. Ведь средство Микша по перекрашиванию масти не держалось более двух недель. К тому же в последнее время в его применении не было нужды.

– Уж лучше бы я продолжал красить лошадей, поддерживая их гнедую масть! – не унимался Микш.

Мы утешали его, заверяя, что прежнего конюха батальона нет, его место занял другой человек. Так продолжалось из раза в раз, поэтому мы стали избегать разговоров о животных.

До населенного пункта Гавриловка, расположенного в балке, было полчаса ходу, но Хан, руководивший квартирмейстерами, проскочил мимо стоявших в стороне 30 домов, не подозревая о том, что это и было место нашего назначения. Мы шли пешком, чтобы согреться. Светило солнце, и погода была чудесной. Ехать на повозке по балкам – удовольствие ниже среднего, скакать верхом – холодно. Так что лучше уж пешком. Нас было 20 человек, и идти вместе с пехотой было очень удобно.

Я шагал рядом с Ханом, а сбоку пристроился Рюкенштайнер. Он вновь завел разговор о воскрешении умерших солдат. Эта тема никак не давала ему покоя.

– О чем это вы? – удивился Хан. – О каком воскрешении мертвых вы тут болтаете?

– Ну и дурень же ты, шваб! – вышел из себя Рюкенштайнер. – Это правда! Может быть, только у вас, швабов, мертвые не воскресают. Мы все воскреснем, один за другим, и только ты останешься лежать, воняя, пожираемый червями.

– Ого! Почему именно я?

– Потому что ты в это не веришь.

– Он тоже поднимется из мертвых, – вмешался Бланк. – Ведь если будут воскресать все, один за другим, то все без исключения.

– Тогда ему место среди тупоголовых баранов!

– Давайте спросим об этом Ципса, когда разместимся на ночлег.

На этом и порешили, поскольку перед нами показалось какое-то селение. Мы направились к нему прямо по полю и, пройдя по саду через задворки, оказались в крестьянском дворе. Нас встретил незнакомец, который подозрительно осмотрел нашу форму, оружие и по-русски спросил:

– Вы кто? Немцы?

– Конечно! А здесь что, русские?

– Нет! Нет! Русские ушли еще в обед! – Мужчина клятвенно воздел руки к небу, подался назад к дому и с быстротой молнии скрылся за углом.

– Мы здесь первые, – сказал Хан. – Соблюдайте осторожность.

Наш маленький отряд отошел к забору, окружавшему сад, чтобы иметь перед собой свободное пространство. Тут появился пехотный фельдфебель и, изрыгая ругательства, заявил, что мы сбились с пути, что село никем не занято, так как русские покинули его только днем, и что это не Гавриловка. Пришлось быстро возвращаться назад, поскольку стало темнеть.

– Все это последствия разговоров о воскрешении, – ворчал фельдфебель.

Когда мы в темноте дошли до балки, образованной протекающим по ней ручьем, которую мы лихо проскочили в запале нашего спора, вся рота давно уже разместилась в двух домах с выбитыми окнами и дверями. Становилось все холоднее и холоднее. А у нас не было ни шарфов, ни перчаток, ни второго пледа. Только тонкие шинели.

Со всех сторон был слышен грохот от выстрелов пушек. Складывалось впечатление, что войну вела только артиллерия. Противник был на юге, востоке и севере от нас. Мы же находились на острие клина, разрубившего его оборону и направленного в сторону Купянска вдоль железнодорожного полотна. Взвод тяжелого вооружения занял огневые позиции по охранению и сделал пару выстрелов для пристрелки, после чего личный состав расчетов вновь вернулся в сотрясающееся от храпа темное спальное помещение, где в тусклом свете коптилки бдели только Фукс и Деттер, писарь из Мюнхена, составлявшие список потерь. Они беспрестанно ку рили и вполголоса переговаривались между собой. Мне не спалось, и я вслушивался в ночные звуки: удары копыт заспавшихся лошадей и шаги часовых.

– Все списали, господин гауптфельдфебель, – послышался голос Деттера. – Даже с заделом на будущее, так как мы несем большие потери.

– Чушь, – заявил Фукс. – Списать надо только это, не больше.

– О боже! – дерзко отозвался писарь. – Зачем делать двойную работу? Мы ведь можем легко просчитать будущие потери из-за воздействия противника и холода. Они будут возрастать.

– Тс-с! – остановил его Фукс. – Ну хорошо, списывайте!

– Вот это другое дело. Я все же умею делать расчеты!

Послышалось клацанье печатной машинки. Тут в помещение вошел курьер и положил перед Фуксом лист бумаги. Едва бросив взгляд на текст, Фукс заорал:

– Тревога! Часовые! Всем приготовиться!

Он начал поднимать нас и строить в походный порядок. Сначала шли расчеты орудий и всадники, затем повозки обоза и в самом конце полевая кухня с бушевавшим в ней пламенем. Закончив построение, Фукс рысью поскакал вперед по окаменевшей от мороза земле, чтобы возглавить колонну. Только недалекий командир мог из-за одной фразы, что противник наступает большими силами, хотя вокруг стояла полнейшая тишина, заставить обоих возничих нанести жестокие удары животным. Но злился он не случайно, поскольку приказ Хельцла гласил, что обоз должен двигаться впереди, чтобы избежать потерь. Нам надлежало вернуться на хоздвор.

Это было какое-то безумие, а не марш. Мы два раза пересекали железнодорожную насыпь. Пулеметные очереди стали слышнее. Можно было видеть вспышки от выстрелов орудий. Время от времени неподалеку вставали одиночные разрывы снарядов. У нас стала возрастать неуверенность в правильности своих действий, а в души закрадываться страх. И когда прошел слух, что 1-ю роту оставили оборонять Гавриловку, мы единодушно решили, что ничего страшного не произойдет, если каждый из нас будет двигаться на своей повозке самостоятельно прямо по полям там, где будет быстрее. К тому же цель нашего марша была близкой и ясной: нам следовало идти на ночной лай собак, чтобы добраться до совхоза.

Здесь тоже наблюдался переполох, все боялись атаки русских. Вновь прибывшие могли наблюдать, как те солдаты, что были тут расквартированы ранее, в спешке перебирались в дома, расположенные на противоположной окраине, и сразу же запирали двери на все замки. Мы же, ведомые упертым фельдфебелем, продолжали двигаться до тех пор, пока не оказались под защитой каменных хозяйственных построек. Неподалеку виднелись плетни, служившие загонами для овец, из жердей которых мы развели огонь. Пусть противник думает, что хозяйственный двор объят пламенем. Было очень холодно, и все расположились рядом с кострами. Я стал делать заметки в своем блокноте.

– Что ты пишешь? – спросил Хан, с любопытством смотревший через мое плечо. – Что это за шрифт?

Мне пришлось пояснить ему, что это греческий язык, на котором я записываю свои наблюдения так, чтобы никто не смог прочитать мои записи.

– Гм, – шмыгнул носом Хан. – Обо мне там тоже написано?

– Здесь говорится обо всех, – ответил я, понимая его озабоченность.

– В школе мне довелось изучать греческий, – заявил Фукс, беря у меня блокнот. – Может быть, мне удастся разобрать, что тут написано.

Он почитал немного и, возвращая мне записи, сказал:

– Почему вы не переведетесь в пропагандистскую роту?

Фукс, видя мое отношение к Цанглеру, и ранее неоднократно советовал мне написать рапорт о переводе.

– Я не занимаюсь пропагандой!

– Похвально! – вскричал Штефан Каргл, виноградарь из Южной Моравии.

– Вы с ума сошли, Каргл? – оборвал его Фукс.

– Так точно! – ответил тот и направился к своим лошадям.

Каргл был из числа вновь прибывших. Отличаясь своей честностью и тугодумием, он являлся толковым возничим. Неуклюжие хитрости Каргла не раз ставили его же самого в неловкое положение. Он был одним из немногих, с кем можно было говорить о политике. В частности, этот виноградарь заявлял, что национальные требования немцев в Чехословакии господа в Лондоне считали справедливыми, а сами чешские немцы видели в Гитлере освободителя, считая, что великая Германия – это не самое худшее для них. Они одобряли Гитлера до тех пор, пока он не отдал приказ маршировать на Прагу. Гитлеру не стоило трогать церкви и евреев.

Вот и сейчас Каргл принялся рассуждать на эту тему.

– Потом он, наверное, тронулся умом, когда непонятно зачем приказал хватать подряд всех евреев, – высказал свою мысль Штефан. – Ведь Гитлер постоянно твердил о Господе Боге. Неужели Господь среди нас? – Каргл замолчал на секунду и со смехом продолжил: – Лично я в это не верю. Скорее уж черт!

Тогда я поинтересовался, где, по его мнению, может скрываться дьявол?

Бывший виноградарь сочувственно поглядел на меня и глубокомысленно изрек:

– Гораздо ближе, чем можно подумать. В Хюбле, Хелцле, Мускате. – И, подбросив в костер пару жердей, добавил: – Возможно также, что в вас и во мне.

Каргл относился к числу тех людей, чьи ошибки не несли в себе подлости. А это уже немало. У него были настоящие корни, как у всех хороших парней, таких как Фербер, Бланк и Эрхард. Те же, кто на этой грешной земле ничего из себя не представляет, тоже восстанут из мертвых, но не преобразятся.

Постепенно начало светать. У противника, похоже, больше не осталось артиллерии, и мы стали с удобством размещаться в домах, не дожидаясь, пока подойдут растянувшиеся тыловые части. Я зашел в комнату, где на кровати лежал тощий мужчина с орлиным носом. Он посмотрел на меня потухшим взглядом и откинул одеяло, продемонстрировав жуткую кровоточащую и загноившуюся рану на бедре. Меня как ветром сдуло.

В канцелярии прошел слух, что в Чугуеве побывал сам Браухич^[65] и не одобрил наше продвижение на восток широким фронтом, а генерал-фельдмаршал фон Рейхенау, напротив, похвалил Муската за его кавалерийскую отвагу.

В 11 часов утра была повешена русская шпионка.

– За чем или за кем она шпионила? – перед этим поинтересовался я в канцелярии.

– Кто его знает, утверждают, что она была шпионкой.

– Был образован суд?

– Стоит ли созывать суд из-за какой-то шпионки?

– Думаю, что стоит.

– Хочешь созвать суд из-за шпионки? Жалко стало старуху?

Мне ничего не оставалось, как молча покинуть помещение.

После казни я долго смотрел на повешенную. Ей было лет 50. У нее были натруженные руки. Одета она была в лохмотья. Женщина висела, раскачиваясь под порывами студеного ветра, склонив голову набок и вытянув босые ноги. Башмаки с нее сняли.

Гражданское население паковало свои пожитки. Большая его часть покинула хоздвор еще ночью. Теперь же поступил приказ окончательно очистить территорию от посторонних. Это было 27 ноября 1941 года, столбик термометра опустился до 20 градусов мороза. Машин для перевозки русских никто не выделил, и им – старикам, женщинам и детям – до указанного села предстояло проделать путь длиною в 10 километров пешком по степи. Я снова увидел мужчину с орлиным носом. От него остались только кожа да кости, а нос стал еще больше. Он висел как мешок на двух костылях.

– Послушай, Вилли! – сказал я Рюкенштайнеру, указывая на колонну беженцев. – Вам приказано доставить в Чугуев овес. Возьмите с собой в повозки больных.

Он тут же согласился и приказал Огасе:

– Скажите людям, чтобы они подождали за пределами хозяйственного двора. Я возьму с собой больных и детей.

Мне довелось наблюдать, как орава численностью более ста человек попыталась штурмовать повозки. После Рюкенштайнер рассказывал:

– Я вынужден был отгонять мужиков пистолетом, чтобы освободить место для женщин и детей. Ты думаешь, что они сделали это добровольно? Микшу пришлось стаскивать их с повозок за шиворот. Да и клетки с курами мне пришлось поставить на снег. Представляешь, какой поднялся гомон! Я должен был взять клетки с курами на военную повозку. Да где это видано?

1-й роте удалось пробиться к нам из Гавриловки. Они были вынуждены оставить там раненых. Позже капитан Мэдер с 3-м батальоном вновь атаковал Гавриловку. Село стояло уже пустым. Последние двери и окна были выбиты, а печи разрушены. Русские хорошо знали, что немцы не могли ночью вынести пребывание на морозе. Раненых они добили штыками, всех до единого.

Мы принялись приводить хозяйственный двор в состояние обороны. По углам были оборудованы позиции для противотанковых средств. Противопехотные орудия поставлены позади огорода, а на флангах – минометы. Слева тянулись оборонительные линии гроссмейстерской дивизии^[66]. Вместе с нами она образовывала чугуевский плацдарм.

Нам удалось соорудить великолепную конюшню для 30 лошадей, но они мерзли. Пришлось увеличить численность животных в этой конюшне еще на 50 коней. По утрам ведра с водой были покрыты коркой льда. Надо было очищать ото льда все 80 ведер. В конце концов в одном помещении стояло уже 130 лошадей! Одна-единственная авиабомба могла обездвижить всю нашу роту! А Хельцлу было все нипочем. В белом овчинном полушубке он прогуливался по двору взад и вперед.

Однажды ночью русская штурмовая группа оказалась перед хоздвором. Ее обнаружили еще раньше, но часовые подпустили группу на 20 метров, а потом открыли огонь из пулемета. На месте остались лежать 15 убитых. Троих раненых взяли в плен, которые рассказали, что у русских не осталось ни хлеба, ни мяса, и они перебиваются тем, что удается раздобыть в близлежащих селениях. Во время атаки позади атакующих ставились пулеметы. Ох уж эти комиссары! Они выдавали за правду то, что нам надлежало услышать.

Я разместился вместе с Рюкенштайнером и штабсбешлагмайстером Фойгтом из Вены. Когда он стал подковывать первую лошадь, черного Принца, огромного шестигодовалого мерина, смотреть на это сбежалась вся рота. Такого мы еще не видели! Копыто выглядело так, как будто его отполировали. Края железной подковы деликатно обхватили копыто. Кончики гвоздей были искусно подогнуты, отточены и после посадки в копыто выглядели словно красивые глазки.

– Теперь ты у меня побегаешь! – довольно улыбнулся Фойгт, шлепнул рукой по крупу лошади, обошел вокруг нее, потрепал по холке и вдруг заорал на собравшихся зевак:

– Марш по местам несения службы! Чего тут собрались?

Все со смехом стали расходиться. А вечером, свободные от дежурства, мы с Рюкенштайнером сели рядом с Фойгтом за стол. Теперь этот 45-летний мужчина вел себя тихо. Из своей кузни он притащил лампу, и у нас в комнате было светло. Время от времени приходил его помощник и подбрасывал в печурку совок дорогостоящего угля. Фойгт выпивал глоточек шнапса и углублялся в чтение.

– Не правда ли, – вдруг заявил он, отрываясь от книги, – мы же образованные люди. Сидим тут в центре России в окружении снега и льда и читаем поучительные вещи, чтобы взять это потом на вооружение.

Фойгт был убежденным австрийцем, но у него хватало ума, чтобы избегать злословия в отношении немцев.

– За все приходится платить, – добавил он. – Возможно, это предстоит нам, а возможно, по счетам придется расплачиваться нашим детям. И не важно, будут это геллеры^[67] или пфенниги^[68]. В Библии об этом начертано абсолютно точно красными и черными чернилами. Да и в школе нам талдычили о том же на протяжении восьми лет. А вчера мне довелось видеть одного парня, который застрелил пленного. Со спины, конечно, когда тот отходил от него. Я подскочил к нему и крикнул:

– Что ты наделал! Как ты мог?

– Это тридцатый, – спокойно ответил он, смотря сквозь меня.

– Но ведь это убийство! Чистой воды убийство!

Фойгт никак не мог успокоиться и вскричал:

– Мы окружены убийцами. И если те, кто пришел с противоположной стороны, закололи десятерых наших раненых, то это тоже убийство. Везде убийство: и тут, и там. Черт побери!

Он выругался и сплюнул.

Ночные атаки русских на Гавриловку численностью от 30 до 100 человек без поддержки артиллерии оканчивались безрезультатно. 2-й батальон вклинился в открытое поле правее 3-го батальона. Там просматривались загоны для овец.

Мы взяли Ростов-на-Дону^[69]. Япония вступила в войну^[70]. Полковник Филипп был награжден Рыцарским крестом. Когда-то он спас мне жизнь. И все бы ничего, но наши танки из-за сварных швов не выдерживали температуры ниже 15 градусов мороза^[71]. Поползли слухи о битве под Москвой. Почту стали постоянно задерживать на две недели. На хоздворе вновь повесили какого-то шпиона.

Западные ветры смягчили мороз. По ночам стала стрелять русская артиллерия – она снова здесь появилась. За нашей конюшней заняли огневые позиции батареи легких и тяжелых орудий. При первых же их выстрелах с таким трудом добытые стекла вылетели из окон. Пришлось заделывать их досками. Мы стали складывать навоз в трехметровые кучи, чтобы отапливаться им, когда вновь наступят холода, а сами перебрались в пять домов, оставшихся от села и располагавшихся в лощине. Противник туда не наведывался. Его штурмовая группа прорвалась к железнодорожной насыпи и чуть было не перешла ее. Трое часовых едва унесли ноги. Деревню, которую мы в спешке проскочили при переходе сюда, русские сожгли, и теперь нас от них отделяла 8-километровая мертвая полоса. Обер-лейтенант Флорич из 10-й роты безрассудно сунулся туда. Его брат, летчик, был награжден Рыцарским крестом, и Флорич тоже хотел отличиться. Но его ночное предприятие успехом не увенчалось. Он только потерял людей убитыми и ранеными.

– Тоже убийца, – прослышав об этом, заявил Фойгт.

– Вы подковываете лошадей убийцам? – поддел я его.

– Ты прав, мой мальчик, – согласился он. – Мы все тут увязли по уши. Но Флорич не прав в гораздо большей степени, чем ты или я.

Фойгт ко всем обращался на «ты» и называл нас «мальчиками», что из его венских уст звучало по-отечески.

Проходили день за днем. Я мотался по взводам нашей роты, проверяя состояние противогазов, гремя пеналами с таблетками для обеззараживания кожи^[72], раздавая присыпку для защитных тентов, так как они быстро плесневели, а также показывая новеньким, как менять стекла на маске. Другие несли службу в конюшне, приносили корм и сено. За день приходилось перемешивать до 100 мешков пшеницы, ржи и ячменя, а также менять подстилки животным, для чего разгружалось по 50 возов с сеном и соломой. Но этого было явно мало для содержания 150 крепких лошадей в зимних условиях, так как тех крох, что мы получали по линии снабжения, не хватало.

Однажды утром я возвращался из Гавриловки. Когда беспокоящий огонь русских ослабевал, то в одиночку под прикрытием плодовых деревьев можно было более-менее спокойно ходить туда и обратно. Ветер усиливался, небо затянуло темными облаками. Справа от меня тянулось поле неубранной пшеницы, покрытое снегом, под тяжестью которого стебли растений прогнулись, а кое-где сломались. В общем, глазам открывалась неутешительная картина. В отдельных местах можно было видеть полоски прямо стоящих стеблей, чьи осыпавшиеся колосья раскачивались под порывами студеного ветра, производя непередаваемый шорох. В небе, высоко над облаками, слышался рев моторов бомбардировщика.

По дороге я увидел хорошо сохранившийся труп русского солдата. На нем была ватная куртка, о которой нам оставалось только мечтать. Его правая рука без рукавицы лежала на груди, до кости начисто обглоданная либо птицами, либо мышами. Место ранения не просматривалось, только из носа ко рту тянулась струйка запекшейся крови. Лицо убитого походило на восковую маску, глаза закрыты, волосы острижены наголо. Меховой шапки не было. Видимо, ее кто-то подобрал и прибрал к рукам.

Неподалеку паслась чудом уцелевшая, наполовину одичавшая молодая корова. Я с трудом поймал ее и ласково погладил по голове, но она никак не хотела идти со мной. Жаль, что у меня не было с собой веревки. Пришлось ее отпустить и заняться поиском елочки в глубоком снегу. Ведь через десять дней наступало Рождество. Попадалась одна мелочь, ни одной подходящей. Так и пошел дальше ни с чем. Перед хозяйственным двором взвод саперов трудился над возведением проволочных заграждений. Молча понаблюдав за их действиями пару минут, я двинулся своей дорогой.

По возвращении в роту мне сообщили, что нас переселили. Весь наш взвод размещался теперь в двух домах, стоявших по краям небольшой лощины. По одну ее сторону расположился Хюбл со своим порученцем Фербером и связистами. По другую же сторону в двух комнатенках дома разместились Эрхард, Мюллер, преемник Колба, и я. В передней мы поселили Дзуроляя, Хиртлинга и оборванца Финду.

Дзуроляй с Хиртлингом увели с кухни пехотной роты двух живых свиней и огромного борова. Борова тут же зарезали и съели, отметив таким образом переезд, а свиней заперли в теплом сарае позади дома Хюбла. Мы кормили их картошкой из соседнего бурта. Хюбл потирал руки, и весь взвод радовался появлению свиней, которыми предполагалось полакомиться на Рождество.

Хиртлинг был призван из немецкой деревни в Венгрии и в свои 19 лет многое мог рассказать о сербах, хорватах, венграх, виноделии и производстве пеньки. Его семья перебралась туда из Шварцвальда^[73] во времена Марии Терезии^[74] и была довольно зажиточной. От матери он получал увесистые посылки со всякими вкусностями, а однажды она прислала ему медальон, который он поцеловал и немедленно надел на шею.

Хиртлинг гордился тем, что удостоился чести именоваться немецким солдатом, хотя был слишком кротким, чтобы стать настоящим воином. Его поражало, что в России, в отличие от его родины, население не встречало нас кувшинами с вином и жареными барашками.

– Для нас это было настоящим праздником, – рассказывал он. – Когда пришли немцы, мужчины плакали от радости.

Румын Дзуроляй был настоящим пройдохой и не мог обходиться без женщин. Он как-то исхитрялся и постоянно водил к нам в дом единственных особ женского пола, которым разрешили остаться на хоздворе, – Наталью и Валю. Они с Хиртлингом умели говорить по-русски.

Дзуроляй развлекал горничных анекдотами, а они стыдливо закрывали лицо передниками, а Хиртлинг с улыбкой взирал на все это, временами краснея, как девица, и позволяя себя приласкать. Девушки по-приятельски похлопывали его по плечу и непонятно почему называли «Еськой». Они снимали с него сапоги, стирали ему рубашку и прельщали его словами. Но он держался как кремень, словно Иосиф в доме Потифара^[75].

– Не будь идиотом, – сказал ему как-то Дзуроляй, – не отказывайся от того, что само идет тебе в руки!

Но Хиртлинг только рассмеялся в ответ и вышел из дома. За ним последовали и прелестницы, несмотря на старания Дзуроляя удержать их своими шутками.

Эрхард тоже был не прочь поразвлечься с красавицами.

– Нам следует организовать здесь в доме совместный праздник с девушками, – заявил он. – Будет здорово, если мы все вместе проведем бессонную ночь. Я испеку по этому случаю пирожные.

– Неплохо придумано, – поддержал его Мюллер, надев свежую белую рубашку. – Только как нам удастся привести их сюда вечером?

Согласно имевшемуся распоряжению Наталья и Валя с наступлением темноты должны были находиться у себя в хижине.

– Не думай об этом. Предоставь все мне и Дзуроляю, – ответил Эрхард.

Хиртлинг нашел в подвале дома бутылку самогона и принес ее нам. Мы решили ее тут же прикончить и пригласили его к себе. Но он поблагодарил и отказался, сославшись на то, что не употребляет спиртное. Нам осталось только пожать плечами, а он вновь спустился в погреб и принялся наполнять бочонок салом и накладывать топленое масло в горшок для предстоящего праздника.

– Ну что? – сказал Эрхард. – Пойдем пригласим девушек?

Дзуроляй готов был сразу же отправиться в путь. Но нам не хотелось портить будущий праздник, учитывая последние неудачные шутки и плохую репутацию у женщин этого румынского унтер-офицера. Поэтому мы попросили Хиртлинга выступить в качестве посредника. Но этот 19-летний ангел отказался.

Мы с Эрхардом стали готовиться к несению караульной службы, предварительно выпив по два стаканчика огненной водицы. Она была такой крепкой, что у нас перехватило дыхание. Жидкость стала как огонь растекаться по желудку.

– Не вздумай пить без нас, – застращали мы Мюллера и отправились в караулку, располагавшуюся в центре нашей зоны ответственности.

Все посты были удвоены. Часовые из-за холодов сменялись каждые полчаса. Несение ими караульной службы постоянно контролировалось одним из двух дежурных унтер-офицеров.

Часовые надевали на себя оставленные гражданскими лицами меховые шубы и сшитые из мешковины рукавицы на ватной подкладке. На ноги поверх сапог нацеплялись сплетенные из соломы галоши. По ночам столбик термометра опускался до 30 градусов мороза. Мы ходили по обледенелому снегу и обматывали лица шарфами, спасаясь от колючего ветра. Лучше всех чувствовали себя те люди, которым удалось разыскать или взять в качестве трофея русское зимнее обмундирование: ватники и валенки.

Соблюдение необходимых формальностей дежурным унтер-офицером занимало около получаса. Он совершал обход всех трех постов, предупреждая часовых, чтобы те соблюдали бдительность в отношении холода, противника и воров, после чего, замерзший, возвращался в караульное помещение, где его напарник уже все подготавливал для сдачи смены. Поскольку нам с Эрхардом нравилось дежурить на пару, то нами была придумана укороченная процедура, позволявшая осуществлять контроль всего за 10 минут. Хитрость заключалась в том, что на внешний пост мы назначали самого надежного человека непосредственно из нашего взвода, с которым обговаривался особый сигнал. Нам оставалось только сидеть в жарко натопленной караулке и через каждые 10 минут ожидать доклада по телефону о том, что все в порядке. Идея принадлежала Эрхарду, так как он был опытным связистом. В результате мы экономили много времени и были избавлены от излишней беготни. Позднее, когда Фукс узнал о нашей хитрости, он одобрил этот план и сделал его обязательным для всех дежурных унтер-офицеров.

– Неужели нас хотят оставить здесь на всю зиму? – спросил как-то Рюкенштайнер. Каждый раз, когда он заходил в караульное помещение, его очки так сильно запотевали, что он почти ничего не видел.

– Возможно, нас опять переведут во Францию? – заметил Эрхард. – Ведь не бросят же здесь без зимнего обмундирования!

– Может быть, не хватает транспорта?

– Это просто какое-то безумие.

Такие разговоры в караульном помещении позволяли себе только бывалые солдаты. Молодые 20-летние парни, фолькс-дойче из присоединенных стран, молча страдали от обморожений, расстройства желудка, люмбаго, потертостей ног, сыпи на теле и других загадочных недугов. Но и юноши из числа рейхдойчен, подлинные воспитанники Третьего рейха, также не имели пока морального права обсуждать вопросы службы.

Рюкенштайнер с пистолетом на боку никогда не спал перед заступлением на пост, предпочитая трепаться о всякой ерунде. На этот раз он завел разговор о перевороте в Вене и о каком-то богемском найденыше из приюта для мальчиков.

– Что за найденыш? Ты о ком? – решил уточнить Эрхард.

– Как о ком? – оглядываясь по сторонам, вопросом на вопрос ответил маляр. – Подумай!

Он немного выждал и шепотом произнес:

– Это Гитлер!

– Вот уж старик мой порадуется, когда я напишу ему об этом, – рассмеялся Эрхард.

Тут зазвонил телефон. Рюкенштайнер схватил телефонную трубку:

– Да! Что? Мюллер? Пьяный? Немедленно ведите его сюда.

– Вылакал наш шнапс? Негодяй! Ну, погоди у меня! – вне себя от ярости заорал Эрхард.

Через десять минут двое парней приволокли Мюллера. Тот едва стоял на ногах и не мог связать двух слов. Но Эрхард сразу все понял.

– В расположении женщины, черт возьми! А я тут, в карауле! – выкрикнул он и выбежал наружу.

Нам с трудом удалось выведать у Мюллера, что произошло. Он рассказал, что из Чугуева прибыли две женщины, чтобы забрать припрятанные продукты питания.

Фыркая, вернулся Эрхард. Самое интересное заключалось в том, что на кровати Хиртлинга сидели…

– Как вы думаете, кто? – вскричал он. – Наталья и Валя! А вместе с ними обе женщины, прибывшие из Чугуева. А Хиртлинг, собака, позволил себя приголубить. Они ласково беседовали о чем-то по-славянски.

В это время Мюллер, лежавший на топчане, громко захрапел.

– Эта свинья напился, вместо того чтобы пристегнуть кобуру и сменить меня на дежурстве, если самому от женщин ничего не надо, – сетовал Эрхард, а мы с Рюкенштайнером громко хохотали.

– Луна пошла на убыль, – отсмеявшись, сказал Рюкенштайнер. – Станет теплее.

Как и все солдаты, он свято верил в воздействие луны на погоду.

Наступило Рождество, мой любимый праздник, но долгожданный мир только отдалился, поскольку незадолго до этого Гитлер объявил войну Соединенным Штатам^[76]. Наступили мрачные дни. Приказное веселье искренностью не отличалось. Да и чему было радоваться? Не покорив старый континент силой оружия, мы получили вторую задачу: разделаться с новым континентом. В Берлине должны были все же подумать, как нам вести войну с Америкой. Ангелы нации, наверное, заплакали, увидев, как Божьи образа забились в конвульсиях. Если бы ангел спустился с небес, чтобы прочистить горящими углями рот провидцу – Гитлеру, как бы он себя почувствовал в качестве духа грешника? Горящие угли оказали бы лучшее воздействие на этот рот, чем на нас несколько порций шнапса на Рождество, львиную долю которого захапали себе штабы, казначеи и прочие тыловые крысы.

– Америка! – разорялся Рюкенштайнер. – Возможно, на будущий год мы будем стоять уже в Миннесоте^[77]. Тогда я увижу своего брата. Он работает там маляром! – И тихо, так чтобы могли услышать только мы с Циппсом, добавил: – Фюрер бросается на пол и бьется в конвульсиях, когда в ярости. Чего еще ждать от этого мистика!

Ночью мне приснился сон, будто бы мы с матерью и Эрхардом оказались на острове Боркум^[78] и в поисках гостиницы стали прогуливаться по берегу моря. Возле большого отеля Эрхард сказал:

– Слишком хорош для нас. Следуй за мной!

С этими словами Эрхард остановился, затем стал уменьшаться в размерах, сделался совсем крошечным и растворился в воздухе. Мы с матерью после долгих поисков нашли огромный, по всем признакам пустой дом и прошли по пяти комнатам, устеленным коврами. Шестая была обставлена мебелью из чистого золота в стиле барокко. В этом просторном помещении находиться было приятно. Я сразу же снял этот дом для нас.

Утром я рассказал сон Эрхарду.

– Вот что значит Рождество, – покачав головой, глубокомысленно заявил он. – Помнишь, год назад я поехал домой в Ингольштадт и вернулся назад с рождественскими подарками для всей роты?

Накануне Нового года на шести подводах мы отправились в Чугуев. Мне приказали забрать из ремонтной мастерской наше орудие и две новые повозки с боеприпасами. Согласно полученным указаниям нам следовало держаться железнодорожной линии и следовать по грунтовой дороге, по которой можно было проехать. По ней мы могли избежать встречи с войсковыми колоннами, двигавшимися в обоих направлениях по главной дороге, забитой санями, повозками и машинами.

Мы отправились в путь. Дул северо-западный ветер и шел сильный снег. Температура опустилась до 15 градусов ниже нуля. С ресниц свисала белая бахрома, закрывая глаза. Ветер дул прямо в лицо, и первые полчаса у меня неоднократно возникало желание вернуться. Но мне хотелось посмотреть город. Полюбоваться на освещенные электрическим светом улицы, сходить в кино. Увидеть множество девушек и женщин, которых, как говорили, этапировали в Чугуев из всей прифронтовой зоны. Я согревал себя мыслью о посещении солдатского казино, где можно было встретить старых знакомых, а также выпить чашечку кофе. Мне представлялся горячий душ в казарме. В общем, город казался землей обетованной.

Из носа стали свисать сосульки. Лошади обросли шерстью и, казалось, были очень довольны представившейся возможностью хорошенько подвигаться. Мы шли рысью, пригнувшись к холке лошадей, чтобы легче переносить порывы ветра, и время от времени осматривали друг другу кончики носов, чтобы они не побелели от холода, подшучивая над налипшим снегом на наших головах. На груди у нас образовался панцирь из снега и льда. Наряду с Микшем, Карглом и Коглером с нами ехали не менее смешные трое возничих из других взводов. Все, кроме меня и Фербера, вели еще дополнительных лошадей на поводу.

Иногда вьюга прекращалась и становилось совсем тихо, когда ветер прекращал завывать в проводах. Вдоль железнодорожного полотна стояли низкие стойки, на которые были натянуты телефонные кабели. Стойки с расстоянием становились все меньше и меньше, исчезая из виду в бесконечной белоснежной дали. Под порывами ветра провода начинали издавать высокий свистящий то возрастающий, то затихающий звук, под который мы скакали рысью, словно всадники из потустороннего мира. Сильные и теплые лошади энергично двигались вперед, а мы раскачивались в седлах то вверх, то вниз. Это было приятное ощущение симметрии, приходящее во время длительной ровной езды.

Кругом простирались бесконечные пологие и гладкие белые поля, покрытые льдом и снегом. На протяжении всех 20 километров пути мы не встретили ни одного человека. Люди, скорее всего, праздновали наступление Нового года, пили пунш, отдыхали и устраивали салюты. Прощай, старый год! Где-то там, в уходящем году, осталось висеть или бродить наше позабытое и заброшенное, напуганное мерным стуком копыт второе «я», которое через жалобное пение проводов взывало к нам, затерянным в зимней глуши.

Мы не мерзли. И если бы не встречный ветер и наледь на наших ресницах, которые отливали серебром, словно очи древних богов, то можно было бы и забыть, что нам приходилось скакать до Чугуева на сильном морозе по ледяной пустыне. Это напомнило мне охоту на лисиц в английском Дерби, в которой мне довелось принять участие пять лет назад во время моего путешествия в Лландидно^[79]. Тогда мне очень понравился бытующий там обычай разбивать в защищенном от ветра гигантскими камнями месте походный буфет, чтобы охотники могли пропустить по стаканчику согревающего.

По снежной пустыне мы двигались, словно духи сквозь пространство и время. Интересно, это не одно и то же? И если мы были духами, то тоже забытыми. И где-то там позади – по дороге после Буга – глубоко в землю вгрызлась растущая личинка. Она в ожидании роется в земле, пока по весне не вылупится, не воскреснет. Тогда ее глаза снова станут живыми, свежими, красочными, блестящими и замечательными. А на краю этой жизни, пронзая небытие, внезапно из мертвых восстаем мы. Воскрешение из мертвых. Может быть, в этом и был скрыт смысл нашего поражения? Тогда обледенелые ресницы, блестящие как серебро, следует считать средством очищения глаз для восприятия истинного света, исходящего от ста сорока четырех тысяч^[80]. Тогда в поражении кроется возможность возведения нашего собственного Парфенона^[81], и каждый из нас становится бессмертным прообразом.

– Кажется, мы подъезжаем, – сказал Фербер. – Может быть, пойдем шагом? Тогда лошади немного поостынут.

– Согласен. А это что? Неужели мост? Точно, черт подери, это мост.

Я поднял руку, а потом медленно опустил ее, замедляя движение. Позади меня на шаг перешли все остальные. При взгляде на часы мне стало ясно, что на весь путь у нас ушло ровно два часа. Это было здорово, поскольку в 4 часа начинался показ кино, и у нас оставалось время на то, чтобы накормить и напоить лошадей.

Меня снова стали одолевать мысли о бессмертии, когда на мосту моему взору открылся вид на близлежащую от Чугуева Малиновку, и тогда, когда мы поднимались по холму вверх по дороге, ведущей к зданию бывшего царского военного училища.

Внезапно все мы, да и лошади тоже, почувствовали усталость. По пути нам попался большой барак, превращенный в роскошную конюшню. Хорошо, что здесь это было предусмотрено. Затем шестеро из нас отправились в кино. Они во что бы то ни стало хотели посмотреть демонстрировавшуюся там картину, а я решил, пока не стемнело, прогуляться по городу. Здесь располагался не только штаб дивизии, но и штабы различных тыловых частей.

Чугуев, по-украински Чугуив, раскинулся на высоком правом западном берегу Северского Донца, возвышаясь примерно на 30 метров над теперь полностью замерзшей и заснеженной рекой. Простираясь, как и Черкассы, в западном направлении, он тем не менее отличался своей планировкой. Она не напоминала шахматную доску. Улицы повторяли рельеф местности, пробегая вдоль оврагов, ручьев и вбирая в себя приходящие со всех сторон проселочные дороги. Сверху это, скорее всего, напоминало паутину, в центре которой на большом незастроенном участке стояло здание старого военного училища, стены которого были метровой толщины. Поражали гигантские коридоры, из которых отапливались огромные печи, расположенные в комнатах. Теперь это было административное здание, в котором размещались комендатура и казарма.

Недавно в город из Германии, закончив лечение в госпиталях, прибыли 500 ветеранов дивизии. Я встретил нескольких старых знакомых по совместной службе в нашей роте и из 1-го батальона, который, как известно, был сначала расформирован, а потом скомплектован заново. Их интересовали малейшие подробности. Похоже, им пришлось по душе известие о том, что Цанглер больше не командует нашей ротой. Для многих возвращение в Россию явилось большим разочарованием: будучи раненными летом, они полагали, что на этом война для них закончилась. Мои знакомые поведали, что на родине начинают распространяться упаднические настроения. Там объявлен сбор теплых шерстяных вещей. Я обещал забрать с собой столько человек, сколько усядется в наших повозках. Они должны были оформить надлежащие документы и быть готовыми к отъезду в 10 часов утра следующего дня.

Микш и Каргл принесли мне приглашение на новогодний праздник от управления снабжения войск. Они встретили в кино старых друзей и земляков, которые теперь были всесильными обер-ефрейторами и унтер-офицерами данного ведомства. Из опасения, что мне не удастся вернуться здоровым из этого источника алкоголя и различных яств, я остался в отведенной мне комнате и в тишине принялся изучать переведенные на немецкий язык русские наставления по ведению войны в зимних условиях, датированные 1 марта 1941 года. Они были подготовлены на совесть и прояснили многое в действиях противника, которые для нас зачастую оставались загадкой. В частности, почему по ночам предпринимались так изнуряющие нас атаки. Они содержали рекомендации, как организовать в вырытых в снегу убежищах пребывание солдат на открытом воздухе во время сильных морозов, как закаливать лошадей и прогревать моторы, какие перчатки и рукавицы лучше носить, когда надевать меховое обмундирование, как двигаться в заснеженном лесу и строить мосты изо льда. В них имелось описание особенностей поражающего воздействия осколков снарядов в снегу и на льду.

На следующее утро при 30-градусном морозе мы двинулись в обратный путь. Ветер затих, и воздух был удивительно чистым, весело светило солнце. Местность просматривалась на 10 километров и более. Отделяющее нас от расположения роты расстояние мы спокойно преодолели за два часа. В обед мы были уже на месте, где нам выдали новогодний шнапс из расчета одна бутылка на троих человек.

Мороз усиливался, и в конюшне становилось слишком холодно. Упряжь задубела и стала как камень. Ручей, наш источник воды, покрылся полуметровым слоем льда, и у нас стало возникать опасение, как бы он не промерз до самого дна. Мы еще раз попытались проконопатить все щели и окна, заткнуть двери, а конюшню вдобавок обложили навозом вперемешку с сеном.

Но для противника мороз был наилучшим помощником. Он высадился в Феодосии, а под Ленинградом нашим войскам пришлось отойти назад. Как говорили, по собственной инициативе. Под Москвой нам нанесли поражение. В долгих разговорах по вечерам солдаты не переставали ломать себе голову: неужели мы настолько слабы? К тому же увольнение Браухича и события в Африке! А русские, вместо того чтобы слабеть, становились все сильнее. Мы это чувствовали на себе: ночные атаки стали проводиться все чаще, количество артиллерии увеличилось, и русские пушки часто стали вести беспокоящий огонь, добивая до нашего хоздвора.

Всегда, когда солдаты остаются без командования, рождаются самые нелепые слухи. Так было и у нас. Говорили о предстоящих отпусках, о том, что нас перебрасывают в Португалию, о танковых парадах у нас и в России, об отстранении Рунштедта^[82], о том, что на переписку с домашними наложен запрет, об ожидаемой весной высадке в Англии, об огромных потерях от мороза, о депрессии, охватившей генеральный штаб из-за поражений в Африке и России.

Все это подтачивало боевой дух солдат! Гитлеровские тирады и речи годились только для гражданского населения Германии. Но когда он взял командование на себя^[83], это вызвало сильный дискомфорт в войсках, который ощущали все, вплоть до командира орудия. В конце концов, Гитлер был всего лишь ефрейтором. Неужели он разбирался в военном деле лучше генералов?

– Фюрер разработал и выиграл военную кампанию против генералов. Она была столь же стремительной, как наше продвижение во Франции, – заявил Хюбл.

– Франция! Французы – не русские. Они со страхом выходят в открытое поле и сразу же сдаются, если не чувствуют трехметровый слой бетона у себя над головой.

После отстранения Гальдера, Браухича и Гудериана во главе армии не осталось ни одного человека, который вызывал бы доверие у солдат. Стало складываться мнение, что войсками начали командовать различные подпевалы, действуя в ущерб вооруженным силам. После того как нас послали в русскую зиму без теплой одежды и рукавиц, ожидать можно было чего угодно. Об этом, конечно, в открытую не говорили, только по ночам, когда попарно заступали на пост, втроем в блиндаже, во время игры в тарок или скат, на перекурах в длительных маршах, в минуты паники и в письмах родным и близким. В эти новогодние дни появилась ужасная карикатура, в которой изображалась картина боевых действий в 1960 году с подписью: «Дряхлый фюрер во главе своих войск при переходе через Миссисипи». В эти месяцы и возникла мысль о необходимости устранения существовавшей системы. Она стала распространяться везде, где у людей хватало мужества на это. Но для того чтобы перейти от слов к делу, потребовалось пройти горький путь, полный крови и слез.

В качестве запоздалого новогоднего подарка нам выдали по одной бутылке вина на троих человек. Должно было быть больше, но, как разъяснил нам Фукс, десять бутылок разбилось при доставке.

– Разбились, как же! – хмыкнул Эрхард.

– Вы что-то сказали? – переспросил Фукс, сверля его глазами.

Эрхард буркнул что-то невнятное, а Рюкенштайнер прикрыл рот ладонью.

– Итак, десять бутылок разбилось, – подытожил Фукс.

Вечером к нам постучали, и Хиртлинг открыл дверь. На пороге в своих передниках стояли Наталья и Валя, дрожа от страха.

– Что случилось? – спросил их Хиртлинг.

– Нехорошо, – на ломаном немецком залепетали они. – Шнапс! Мужчины! У вас! О-о!

Окончательно испуганные, девушки, дрожа всем телом, вошли в комнату и просидели на корточках почти до 10 часов, пока Хиртлинг, которому надо было заступать на службу, не проводил несчастных до их хижины.

Он сменил Дзуроляя. Тот пришел весь замерзший и злой, поскольку Хиртлинг рассказал ему о том, что здесь произошло. Понося все и вся, Дзуроляй не переставал причитать:

– О боже! Такое в румынской армии было бы невозможно! Вас бы выгнали, немедленно выгнали с позором…

– Это почему же? – поинтересовался Мюллер, который ничего не знал о нравах, царивших в балканских армиях.

– «Почему же»! – передразнил его Дзуроляй. – И это спрашивает унтер-офицер! Что я слышу? Две женщины пришли добровольно, а их в 10 часов вечера отправили домой во время пересменки между дежурствами! Боюсь, что так мы проиграем войну!

С этими словами Дзуроляй скорчил глубокомысленную гримасу и со стоном завалился на свою койку.

На следующий день фельдфебеля Хюбла, который, как обычно, злился на все и вся в своем отдаленном от всех доме, посетил обер-лейтенант Волиза, представившись новым командиром роты. Хельцл сопровождал его. Какой удар для бедняги! Хельцла откомандировали на офицерские курсы. Новый командир, родом из Силезии, был немногословен. Но уже через несколько дней нормы выдачи шнапса увеличились, и все при раздаче продуктов питания смогли убедиться в своей выгоде от смены руководства.

По вечерам время от времени у железнодорожной насыпи появлялся танковый взвод русских и открывал огонь по нашим позициям. Немецкие самолеты обстреляли двести грузовиков, направлявшихся в сторону фронта.

Мы не были застигнуты врасплох, когда 18 января в 9 часов утра русские начали свое наступление^[84]. В течение часа с обеих сторон раздавался грохот артиллерии. Я устроился на верхушке 15-метровой стальной вышки со ступеньками в виде жердочек, откуда открывался великолепный обзор на происходящее. Подобными наблюдательными вышками были обустроены многие русские хозяйства.

Был ясный день, и мороз кусался. Кожу на дувшем с востока ледяном ветру как будто покалывали мелкие иголки. Под его порывами складывалось впечатление, что вышка раскачивается взад и вперед. Горизонт отодвинулся на 20 километров, открывая обзор на белое обледенелое и заснеженное поле, на которое падали голубоватые лучи света, покрывая его словно колокол, спущенный с небес. То тут, то там возникали фиолетовые облачка от выстрелов орудий и серые фонтаны снега от разрывов снарядов.

Одновременная стрельба сотен орудий различного калибра заставляла людей содрогаться от грохота, огня и свиста железных осколков. На фоне спокойных и величественных в своих размерах заснеженных полей вся эта человеческая суета походила на какую-то игру.

Мне хорошо был виден похожий на щетку лесок возле Гавриловки, под мнимой защитой которого теперь лежали убитые и раненые. Я смотрел в окуляр бинокля на холмы, напоминающие холмики от кротов и большие снежные кучи, где проходили позиции 2-го батальона, на черные силуэты хижин и движущиеся вдали крошечные машины. Просматривались бегущие фигурки людей и лошадей. Это был противник. И все эти микроскопические части единого громадного целого несли смерть и разрушение.

За десять минут я почти превратился в сосульку, поэтому спустился вниз и направился в расположение, чтобы согреться.

В 10 часов утра русская пехота начала наступление на Гавриловку и позиции 2-го батальона. Тихий стрекот пулеметов заглушал грохот от выстрелов орудий.

Мы находились в готовности на тот случай, если противнику удастся прорваться, но до этого дело не дошло. На 8 подводах Рюкенштайнер подвозил боеприпасы. Для него это был великий день, так как он стал единственным источником информации. Новости из его уст представляли собой забавный винегрет. Зайдя в помещение, он сразу же снял запотевшие очки и сказал:

– Они идут в атаку толпой. Стаей, говорю я вам. Такого мне еще видеть не доводилось. Снег почернел от людей. Они бросаются вперед, прямо на пули, падают и более не встают.

Ни один не поднялся! Но и у нас убит Кюнер и ранен Херманза. Я привез их с собой. А у иванов нет ни единого укрытия! Такие вот дела! Что вы хотите? Местность-то плоская!

– А к нам сюда они не просочатся?

– К нам? Наши стреляют по всему, что движется. А ты что хотел? Из 200 человек, атаковавших Гавриловку, до села добежали только 40. Остальные остались лежать в снегу. Но всех, конечно, не перебьешь. Как вы думаете, что они сделали?

Рюкенштайнер пытливо огляделся, но мы не отважились гадать о том, что придумали русские.

– Они бросились в наши блиндажи и сразу же принялись есть, пить и прижиматься к печкам. Их офицерам не удавалось вытащить своих солдат наружу. И тут подошел Флорич. Это было сделано вовремя. Он забросал их ручными гранатами и выкурил из нор. Парни лежали друг на друге словно дрова. Кто был убит, кто ранен. Имелись и пьяные. Они нашли и сразу выпили несколько фляжек шнапса. Я сам видел, как один из них лежал поперек раскаленной печи.

– Значит, нам удалось отбить назад блиндажи?

– Конечно, а ты как думал?

– А блиндажи привели в порядок?

– Естественно. Их обложили ледяными блоками.

В обед позади нашей конюшни заняла позиции свежая батарея. Подошли также крупнокалиберные минометы, установленные на трех гусеничных машинах. Чтобы обеспечить безопасность этих батарей, из Гавриловки прибыла пехотная рота.

– Как такое возможно? – удивлялись мы. – Разве вы там не нужны?

– Нужны? Для чего? Они и сами справятся. Иваны настолько твердолобо шли на наш заградительный огонь, что ни один из них не добрался до села.

– Но сорока человекам все же удалось захватить блиндажи первой линии обороны. А это как?

– Что могут представлять собой сорок оголодавших людей? Они просто хотели согреться.

– Какие вы добренькие!

Вечером мимо нас проследовала колонна из 60 военнопленных. Большинство из них были ранены и сидели на повозках Рюкенштайнера. Печальное зрелище. Поскольку пленные несколько дней находились на открытом воздухе, многие имели обморожения конечностей, хотя на них и были надеты толстые ватники, валенки, меховые шапки и рукавицы на двойной подкладке. Грудь они прикрывали наискось завязанными шерстяными шарфами зеленого цвета. На привале, когда им выдали горячий суп, чтобы они могли согреться, пленные рассказали Рюкенштайнеру, что позади наступавших разворачивались пулеметные расчеты, чтобы ни у кого не возникло даже мысли об отступлении. Это было все, что осталось от 200 человек.

На одной из повозок с обмороженными руками и ногами лежал солдат, которому осколком оторвало нижнюю челюсть. Его сопровождала женщина, санитарка с красным крестом на сумке. Было совершенно ясно, что бедняга долго не проживет, и между нами возник спор, стоит ли ему помочь уйти из жизни.

– Но для чего?

– Он едва дышит!

– Его нельзя убивать!

– Если бы кто-нибудь из нас оказался на его месте, он бы его пощадил?

– Врага надо убивать! И точка!

– Только не здесь! – заявил Рюкенштайнер. – Я командую транспортом, мне решать!

С этими словами он дал команду двигаться дальше. После того как пленные были переданы по этапу, Рюкенштайнер загрузил повозки новыми боеприпасами и вернулся в расположение.

Ночью хорошо были слышны хлопки винтовочных выстрелов. Артиллерия молчала. В воздух беспрерывно поднимались осветительные ракеты, освещая призрачным светом позиции переднего края, располагавшиеся в 2 километрах от нас. В 3 часа ночи противник снова поднялся из заснеженных окопов и бросился в атаку. Одна волна сменялась другой, но под нашим заградительным огнем атаки противника захлебывались.

Нас вновь подняли по тревоге. Хозяйственный двор озарился красными отблесками от выстрелов орудий. В Гавриловке пылало несколько домов. У меня онемела левая нога, и я не мог передвигаться. Циппс растер ее какой-то черной мазью и сказал:

– Вчера ты простудился, сидя на вышке. Тебе надо побыть в тепле.

Мне ничего не оставалось, как наблюдать за манипуляциями верной Вали, которая ухаживала за больным Хиртлингом. Ночью он выбежал на улицу в одной рубашке и теперь лежал в постели с температурой. Каждые два часа она потчевала его галетами и горячим черным чаем.

Меня навестил Рюкенштайнер и, как всегда, с порога обрушил на меня целую тираду:

– Перебежчик выдал противнику расположение позиций нашей артиллерии.

– Среди нас оказался перебежчик?

– Иногда встречаются. Это те, кому война по горло надоела.

Затем он принялся рассказывать о том, как один солдат из нашего 2-го батальона подполз к оборудованной вблизи от линии фронта огневой пулеметной точке противника и забросал ее ручными гранатами. Ему удалось подавить ее. Вражеский расчет не подавал признаков жизни. Тогда он решил утащить пулемет с собой в качестве трофея, но получил пулю в грудь. Смельчак отполз назад и умер.

– Завтра вам предстоит сменить наш взвод на позициях 3-го батальона возле Гавриловки, – в заключение сообщил он.

На следующий день моя нога снова начала двигаться.

3-й батальон, который так блестяще оборонялся, располагался в совхозе. А 1-й, у которого был новый комбат Хибер, – в Гавриловке. Наш взвод расквартировался в двух полуразрушенных домах, позади которых стояли орудия. Эрхард остался с возничими и повозками на хоздворе. Первую ночь с нами остался командир 3-го взвода Кальтенбруннер, чтобы ввести Хюбла в курс дела. У нас было три основных направления стрельбы. Соответственно, три главных постоянных ориентира, справа и слева от которых располагались обозначенные на карте цели. Расстояния до них составляли от 800 до 2000 метров. Наш взвод был подключен к общебатальонной телефонной сети, и мы могли разговаривать с каждым блиндажом.

Эти блиндажи образовывали своеобразную дугу восточнее села и были от нас отдалены примерно на 400 метров. Расстояние между блиндажами составляло около 150 метров. Их было 8 штук, и у каждого из них имелось свое название: «Ольга», «Хельга», «Кэт» и т. д. Обычно из бункеров по телефону поступали указания по стрельбе по той или иной цели. Причем командовавшие в них унтер-офицеры очень хорошо разбирались в особенностях постановки задач перед артиллерией и умело корректировали нашу стрельбу. В одном из блиндажей располагался наш собственный пункт наблюдения, но мы использовали его редко, и обычно это помещение пустовало. Но для ведения огня по движущимся и одиночным целям, которые не предусматривались планом стрельбы, оно было необходимо.

Перед блиндажами лежало гладкое, уходящее вдаль заснеженное и обледенелое поле. Далеко впереди, почти у линии горизонта, виднелись крыши домов и верхушки деревьев, находившиеся вне зоны досягаемости наших орудий. Рядом с Гавриловкой на удалении 300 или 400 метров от передней линии наших блиндажей была пологая балка, в которой имел обыкновение сосредотачиваться противник для своих ночных атак. Она не просматривалась с позиций нашей обороны, но подходы от нее многократно перекрывались системой заградительного огня. Когда русские лежали в ней на животе, они оставались для нас невидимыми. Но стоило беднягам поднять вверх ноги и, лежа на спине, постучать ими друг об друга, чтобы хоть как-то согреться, мы замечали движение и начинали стрелять.

Это объясняло, почему среди пленных и перебежчиков всегда обнаруживались люди, имевшие ранения стоп.

– Когда ты ведешь огонь при помощи наблюдателей? – поинтересовался Хюбл у Кальтенбруннера.

– Когда иваны на санях перебрасывают в балку минометы, например. На тех же санях они вывозят оттуда раненых.

– Вы стреляете по раненым?

– Стрельбу приказано вести по всему, что не является немецким.

В утренних сумерках силами до 60 человек русские предприняли очередную атаку из балки.

– Такое происходит ежедневно, – спокойно пояснил Кальтенбруннер. – Под покровом ночи небольшие отряды численностью около 60 человек пробираются в балку, а утром атакуют.

На протяжении всего дня артиллерия обменивалась выстрелами, а мы сидели в холодных погребах. В обед Хюбл, взяв меня в попутчики, отправился на наблюдательный пункт. Мы рассматривали местность, запечатлевая ее особенности. Для нас была важна каждая мелочь, хотя на первый взгляд на плоскости все казалось однообразно белым. Я наводил стереотрубу на все точки, на которые обратили наше внимание пехотные наблюдатели. Мы помечали на карте пути подхода и заснеженные блиндажи противника. Примерно в 500 метрах восточнее нас проходила железная дорога. По ночам со стороны русских по ней подходил так называемый бронепоезд. Ранее такого чуда мне видеть не доводилось. Около домов, находившихся далеко впереди, я разглядел лошадей, машины и фигурки людей. Чувствовалось, что там, как и мы в совхозе, люди ощущали себя в безопасности, поскольку были недосягаемы для наземного оружия.

Затем мы начали пристрелку, чтобы определиться с расстояниями и понять воздействие разрывов на лед и снег. Выпущено было по меньшей мере 200 снарядов. Наша пехота с интересом наблюдала за тем, как наш взвод осуществлял пристрелку в сотне метров от ее позиций. Мы просили указывать нам цели и, к радости пехотинцев, поражали их с трех выстрелов. Многие из них находились на фронте впервые и еще не осознали ту простую истину, что здесь каждый должен стоять за каждого. От них часто можно было слышать такие выражения:

– Мы здесь всего лишь временно, и когда придет час, нас заменят на таких же временщиков.

– Да нет же, – обычно отвечали мы. – С чего вы это взяли? Разве здесь с вами плохо обращаются? Чего-то недодают? Тут всем несладко, но наши командиры выкуривают в день сигарет не больше нашего.

– Правда?

Какое же воспитание они получили у трусов, бездельников и обманщиков, чтобы такое отношение было перенесено ими на жизнь военных!

Поскольку нам приходилось размещаться в развалившихся деревянных избах, то главным предметом наших забот являлась печь. Окна пришлось забить. Люди обматывали ноги различным тряпьем, поскольку теперь нам приходилось часто бывать на открытом воздухе. В батальоне было объявлено о борьбе с холодом.

– Речь идет о шнапсе, – присвистнул Мюллер.

В доме был погреб – вырытая в полу яма глубиной в 2 метра с люком наверху. В нем разместились мясник, мороженщик и никогда не унывающий бывший бродяга. Деловитый Бланк, Дзуроляй и я спали в прихожей вместе с приданным нам Буркхардом, а Хюбл вместе с Фербером и двумя связистами расположился в бывшей гостиной с окном. В другой избе разместился унтер-офицер Мюллер с шестью солдатами.

Перед нашими домами проходила деревенская улица, по другую сторону которой протекал ручей, впадавший в овальный пруд длиной около 200 метров. Из него брал воду совхоз. Он же поил и наших лошадей. Поверхность пруда была покрыта толстым слоем льда, поверх которого лежал снег толщиной около 60 сантиметров. Чернели только проруби, которые приходилось освобождать ото льда топорами. Если в пруд попадал снаряд, то он со странным булькающим звуком начинал скользить под снеговой шапкой. В конце пруда, там, где в него впадал ручей, в мощном кирпичном строении размещался командный пункт батальона.

Повсюду лежал высокий снег. В самом нашем расположении мы проложили тропинки, вдоль которых образовались своеобразные снежные заборы. Это было очень полезно, так как русские снаряды взрывались обычно при ударе о твердую поверхность, и снег служил надежной защитой. На третий день с востока налетела снежная буря, и стало темно как ночью. Снег валил из плотных черных облаков, и на улице не было видно ни зги. Пронизывающий ледяной ветер проникал во все щели. С подветренной стороны навалило огромные сугробы высотой в 3 метра, накрывшие избы и блиндажи. Странно, но пруд снежный ураган почти не тронул.

Отопление в домах было простым. Однако каменные печи требовали море дров, которые мы заготавливали из разрушенных изб, зарослей акаций, железнодорожных шпал и столбов. Дров с одного разрушенного дома хватало всего на две недели.

Темнело быстро, смеркаться начинало уже в 3 часа дня. К этому следует добавить изнуряющую всех рядовых и унтер-офицеров постовую службу. Обычно приходилось час стоять в карауле, затем можно было лечь на высокие нары в душном помещении со спертым воздухом, в котором горели фитили, съедавшие кислорода больше, чем трое мужчин. Когда становилось особенно холодно, время стояния на посту сокращалось до получаса. Во время тревоги – каждую ночь по два, а то и по три раза – все хватали свое обмундирование и снаряжение и, на бегу одеваясь, пулей вылетали наружу, бросаясь к орудиям. Обычно отхода противника назад на исходные позиции приходилось ожидать час, а иногда и два.

Питание было скудным. Дневной рацион состоял из трети буханки хлеба, 30 граммов жира или мармелада. В обед из полевой кухни выдавали айнтопф^[85], по утрам и вечерам – бутылку сладкого чая из полевых цветов. Раздача масла, русского чая, не говоря уже о шоколаде, воспринималась как праздник. С сигаретами перебоев не было, 5 штук каждому ежедневно.

Мы навещали знакомых в блиндажах. Эрб, распутный парень со многими отличиями за храбрость, был порученцем у обер-лейтенанта и поймал еврея, который выдавал себя за русского. Командир Эрба сказал:

– Проклятое отродье! Я выведу тебя на чистую воду! Эрб! Выведите его наружу!

– О, господин! – на немецком языке залепетал пленный. – Я украинец.

Немецкий окончательно выдал его. Стало совершенно ясно, что это еврей. Обер-лейтенант сделал новый знак своему порученцу. Эрб схватил мужичонку за шиворот, выволок наружу из блиндажа, дал пинка и пристрелил.

А вот что рассказал санитар 3-го батальона:

– Во время последней атаки, когда противнику временно удалось пробиться к блиндажам, в специально выделенном под лазарет доме я застал шестерых наших солдат, которые перед отходом выкалывали раненым русским глаза и отрезали им языки. После нашей контратаки мы застали их еще живыми, и оберштабсартц^[86] приказал сделать им смертельные инъекции.

Не могу не привести рассказ Дзуроляя, который недавно вернулся из госпиталя в Харькове после лечения обмороженной коленки:

– Возле Мерефы, там, где мы продирались через болота, с воздуха высадился партизанский десант^[87] и навязал бой тамошнему строительному батальону, чинившему мост. И хотя партизаны в ходе боя были перебиты, им удалось сжечь мост. А в Харькове с обморожениями лежали тысячи немецких солдат. Многие из них во время ампутации конечностей умирали, так как их ослабленный организм не мог перенести наркоза.

Однажды утром русские перебежчики, которые всю ночь пролежали в овраге, привезли с собой на санках тяжелораненого. Наши попытались напоить его чаем, но он закричал от боли. Мы решили проконсультироваться в батальоне о том, что с ним делать дальше и получили ответ:

– Если транспортировке не подлежит – расстрелять.

Тогда фельдфебель Хильдебранд застрелил его со словами:

– Это сорок шестой.

Вернулся солдат нашего полка, которого русские взяли в плен и отправили назад с заданием сделать чертеж оборонительных укреплений. Если он не вернется, то иваны грозились расстрелять его товарища, оставшегося в заложниках. По его словам, позади передовых линий у противника почти нет войсковых частей, а в качестве тягловой силы используются быки. Что будет с этим солдатом? Скорее всего, его ожидает военно-полевой суд. А как поступят русские с его товарищем? Расстреляют? Интересно, о чем думают русские командиры и наши начальники? И как поступать отдельным людям, оказавшимся между подобными жерновами?

Несмотря на частые бои, всяческие неожиданности и напряженные работы по укреплению огневых позиций, нас одолевала скука. Почты не было уже больше недели. Воспоминания призрачных картин прошедших прекрасных времен, которые мы рисовали себе лежа на нарах, способствовали усилению игры воображения, пробуждению новых надежд на будущее и тоски по родине. Перед моими глазами вставал отцовский садик и букетик фиалок на столике под грушей. Я слышал жужжание пчел в гулкой тишине родного края и видел семейные праздники. Возможно, это являлось признаком слабости, которой подвержены люди.

Во время поиска вшей в голову приходили мысли о том, что на войне людей давят словно этих паразитов. И многие, подпадая под воздействие этого наваждения, делают это снова и снова. Взрослые люди напоминают детей: поодиночке – это ангелы, а все вместе – бестии. Во время войны ангелоподобный одиночка растворяется в народной массе, забывая, что он является отдельной личностью со своей ответственностью и совестью.

1 февраля, глядя на календарь, казалось, что скоро следует ожидать весны, но ясные звездные ночи были очень холодными. Я поймал вошь, посадил ее в спичечный коробок и восемь часов держал на морозе в надежде, что холод положит конец ее неистребимости. Утром из коробка, словно крошечная булавочная головка, выпала ее насквозь замершая, превратившаяся в камень тушка. Но, к моей досаде, через два часа она снова ожила. Конечно, вши очень живучие, но можно ли подобным образом относиться к людям и тем более обходиться с ними? Как бы то ни было, к нам снова после лечения вернулся столяр Брайтзаммер, тот, который считал, что вши возникают в результате смешения опилок и мочи.

Однажды чудесным солнечным зимним утром к нам приехал обер-лейтенант Волиза и провел занятие по противодействию шпионажу, излагая основные методические положения, на основе которых офицеры обязаны были проводить со своими подчиненными соответствующие мероприятия.

После занятия он отвел меня в сторону и заявил, что внимательно изучил мое личное дело. Я вопросительно посмотрел на него.

– Как могло получиться, что вы не стали офицером? – спросил обер-лейтенант.

Пришлось поведать ему о его предшественниках, о том, что я не терплю злоупотреблений служебным положением, что не верю в историю с разбитыми бутылками шнапса.

– Я тоже не прочь пропустить стаканчик-другой, – признался он. – Я ведь родом из Верхней Силезии^[88].

– А я с Северного моря. У нас не любят горячительные жидкости.

Он понял мою шутку и рассмеялся. Мы вышли на улицу.

Солнце уже стало дарить свое весеннее тепло, и под его лучами было приятно прогуляться до огневой позиции.

– Я должен вам кое-что рассказать, – произнес Волиза, усаживаясь на орудийный лафет. – Пару дней назад на наш хоздвор прибыл обер-лейтенант Флорич и стал искать место для ночлега. Я предложил ему свою вторую комнату. Первый день прошел хорошо, но потом он мне надоел, поскольку говорил только об ударных группах и Рыцарских крестах. Когда я пригласил его выпить бутылочку шнапса, он отказался. С тех пор дверь между нашими комнатами постоянно закрыта.

Я не знал, что ему ответить.

– Мой принцип таков, – продолжил Волиза, – живи сам и давай жить другим. Хельцл стал обер-лейтенантом и назначен командиром 12-й роты. Цанглер руководит ротой выздоравливающих и составляет маршевые батальоны, отправляя людей назад сюда к нам. Это тоже кое-что значит. Тем более что сейчас при формировании на скорую руку подразделений для затыкания дыр используются даже инвалиды.

– Неужели там, в тылу, все так плохо?

– В Харькове русские (подпольщики) повсюду расклеивают листовки. И мы ничего не можем с этим поделать. В настоящее время в наших ротах насчитывается максимум по 60 человек. Но весной из Франции должны прийти свежие дивизии. Однако новый командующий (6-й армией вермахта) Паулюс слишком молод. Он был у Рейхенау начальником штаба 6-й армии.

– Он член партии?

Волиза бросил на меня короткий взгляд и принялся чертить на снегу круги мыском сапога. Через некоторое время он поднял голову и сказал:

– Боюсь, что он верит в партийные идеалы.

– Вы кадровый офицер?

– Нет. Свои лучшие 12 лет жизни я провел дома в семье.

С этими словами он встал и направился в обратный путь. Затем обернулся и сказал:

– Вы зачислены кандидатом в офицеры. Подумайте о военном училище!

Небо на следующее утро было кристально чистым. Стоял лютый мороз. Внезапно перед блиндажом «Ольга» появилась разведывательная группа русских. Каждый винтовочный выстрел наших солдат походил на удар грома. Но поскольку винтовки постоянно клинило, нам было приказано поставить заградительный огонь. После четвертого выстрела снежная пыль, попадавшая на замок орудия, таяла и тут же превращалась в лед. Стрельбу вести стало невозможно. Даже куски плотной материи при таком морозе не могли защитить затворы наших орудий от снежной пыли. Мы раскалили древесный уголь и в ведрах поставили его под лафеты. Какое счастье, что среди нас были умельцы на все руки. Но стрелять больше не потребовалось. Как оказалось, русская разведгруппа отошла назад уже после третьего нашего выстрела.

Пик холода пришелся на начало февраля, а потом под лучами яркого солнца с крыш домов началась капель. Только однажды из необъятной степи налетел ураган, принесший с собой пронизывающий холод. Это случилось как раз накануне того, как с родины пришли посылки с теплыми вещами: дамскими шубками, шалями, мехами, нижним бельем и прочим. Было 14 февраля.

Мне приказали прибыть на хоздвор для участия в плановых учениях. Вечером я уже сидел на софе рядом с больным и насмерть перепуганным Циппсом, слушая его рассказ о безумствах Флорича. По словам Циппса, тот чувствовал себя оскорбленным, когда его роту направили в резерв на наш хоздвор. Он метался из угла в угол и кричал, что в скором времени ему предстоит действовать самостоятельно на правом фланге дивизии, где он сможет вести войну по своему усмотрению. Судьба не заставила себя ждать. В скором времени его направили в бой во главе ударной группы, из которого он не вернулся. С ним погибло еще 20 человек.

– Его поведение походило на действия самоубийцы. Нельзя все помыслы направлять на получение Рыцарского креста.

– А как следует вести себя? – вмешались в разговор другие.

– По-солдатски, ландскнехты… – начал кто-то.

– Грабители и убийцы, – оборвал его Циппс.

– Рыцари-крестоносцы убили в Малой Азии всех евреев, – подлил масла в огонь я. – Они варварски разорили Константинополь, христианский город в те времена.

Циппс откашлялся, помолчал немного и сказал:

– Согласен, мой друг, ими двигали другие аргументы. Это было крещение на крови. Но сегодня уже никто не верит в Бога или в идею. Всеми движет только жажда убийства. Достаточно вспомнить фельдфебеля Хильдебранда, который застрелил раненого. При этом он даже не верил, что бедолага отправится на небо.

Разве Циппс не был прав? Разве вне христианства рай на земле не превращается в рабскую жизнь? Если вера не стоит более за моралью и аморальным, то она становится бессмысленной. Это наблюдалось и в России, и у национал-социалистов при опущении всех на уровень масс.

– От совести не осталось и следа, – заявил Циппс. – Мы опустились на самое дно.

– Тогда за этим будет только подъем, – ответил я.

– Если мы не погибнем, то да.

– Сегодня грабителями и убийцами у нас на родине являются почтовые делопроизводители, крестьяне, рабочие-металлисты, врачи и прочие добропорядочные граждане. Они качают в колыбельках своих детей и не переносят вида крови.

– Они не выдерживают искушения соблазнами, – продолжал гнуть свое Циппс. – Разве расстрел раненого не является искушением? Ведь его совершенно спокойно можно было оставить в живых и попытаться отправить в тыл. Мы не раз делали это. Я уверен, что среди русских тоже есть люди, которые пытаются спасти наших раненых. Но многие не выдерживают испытание искушением. Они потеряли бдительность и не замечают, что им дается право выбора. Это значит, что надо молиться и быть бдительными, чтобы не впасть в искушение, ибо в Писании сказано: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне». (Матф., 25: 40). Ведь это так просто! Люди не понимают, что история творится в нас самих, что она не является силой, привнесенной извне. Она является ответом на вопрос, который должен задать себе каждый: ведет это меня к спасению или бросает в обитель зла?

На этот раз мы с Циппсом хорошо понимали друг друга. На следующее утро я вновь отправился в Гавриловку, а ночью нас четыре раза поднимали по тревоге. Мое орудие сделало 203 выстрела. Около 200 русских, сосредоточившись в овраге, попытались тремя группами окружить село. Они залегли было под нашим огнем, но внезапно их рота численностью до 60 человек прорвалась к середине села и закрепилась в развалинах дома в 30 метрах от нас. Мы забросали их ручными гранатами. Дом загорелся, и солдаты были готовы схватиться в штыковую. Тут подошли наши роты, потеряв 15 человек. Потери же противника составили 35 человек убитыми, и еще 15 человек были взяты в плен. Их группа проследовала мимо нашего расположения. Один из пленных сказал, что их расстреляли бы свои же, если они вернулись бы без победного результата. На них были надеты полушубки и меховые шапки, но чувствовалось, что они промерзли насквозь. И еще мы узнали, что у них в роте служили и женщины для работы на кухне и оказания санитарной помощи.

В течение всего последующего дня к нам из оврага приползали раненые. Мы угощали их горячим чаем, сигаретами и на кухонной подводе отправляли в тыл.

Дни стояли солнечные, но по ночам все еще ударял мороз. Снег таял медленно. Нашу безопасность обеспечивали десантные подразделения, выброшенные вдали справа от наших позиций. Известие о воздушных десантах вызвало тревожные мысли. А что, если противник начнет стрелять по болтающимся в воздухе беззащитным людям? Ведь солдатами они станут только тогда, когда их ноги коснутся твердой почвы. Мы долго размышляли над этим вопросом и пришли к выводу, что раньше десантникам наверняка дали бы возможность опуститься на землю и изготовить к бою пулеметы, но сегодня парашютистов убивают еще в воздухе.

Вечером у меня поднялась температура. Предположительно грипп. Я мучился от головных болей и целый день провалялся в постели, поскольку был слишком слаб, хотя при положении сидя и стоя температура спадала. Но стоило кому-нибудь прикоснуться ко мне, как меня опоясывала боль, проникая до кончиков волос. Прослышав про мою болезнь, пришел Хюбл, с которым мы недавно поссорились из-за того, что я поддел его, заявив, что он завидует старым фельдфебелям, ставшим офицерами. Мы поговорили и помирились.

23 февраля, в день Красной армии, мы ожидали, что противник предпримет нечто грандиозное, но были приятно разочарованы, когда вечером с песнями и громкой болтовней перед нашими блиндажами возникло 15 пьяных в стельку русских. Наши через рупоры обещали им свободу, хлеб, шнапс и сигареты, если они перейдут к нам. Потом разведчики доложили, что они, протрезвев, отошли назад к железнодорожной линии и открыли огонь. Дал о себе знать и бронепоезд.

Вечером командиру батальона капитану Хюберу вручили Рыцарский крест. Оказывается, наш батальон неожиданно для всех занял первое место в дивизии, хотя все считали, что он ни на что не годен. Но надо признать, Хюбер управлял своими подразделениями железной рукой, и это чувствовалось по тому, как он разговаривал по телефону. Капитан всегда был прав, спокоен и в приподнятом настроении.

– Представляю, как разочарован капитан Мэдер, – заметил Хюбл, – ведь он считался первым претендентом на получение Рыцарского креста.

– Такое часто случается в армии. Ты считаешь, что заслужил награду, а орден получает другой.

– При этом следует отметить, что мы прибыли сюда всего за два дня до решительных боев, и Хюбер, если так можно выразиться, снял сливки, взбитые Мэдером, получив от него хорошо подготовленные позиции.

– Наберитесь терпения, – встрял Мюллер. – Справедливость восторжествует. Нас всех ожидает крест – за доблесть.

Все рассмеялись.

– Нам надо поздравить комбата, – заметил Хюбл.

Он очень не любил покидать свой дом, но, поразмышляв, все-таки решил отправиться вместе со мной на командный пункт батальона. Мы поздравили господина капитана, пожали ему руку и получили от него изрядное количество шнапса, а также ящик сигарет для взвода.

– Глядите! – встретили нас сослуживцы. – Игра стоила свеч!

Через три дня температура и головокружение прошли сами собой, но голова при малейшем к ней прикосновении все еще продолжала болеть.

– Похоже на отравление, – заявил батальонный врач, к которому я обратился.

Под глазами у меня были черные круги, но вшам моя температура не понравилась, и они пропали.

Пришли нерадостные известия о судьбе Флорича, которого вместе с его людьми нашли в поле раздетого и исколотого штыками.

В первых числах марта огонь русской артиллерии снова усилился. Один снаряд попал в наш дом, пробив жестяную крышу, словно газетную бумагу, и разворотив двери. В это время мы лежали на нарах, да к тому же у меня разболелся зуб, добавив страданий к мукам голода. Я все еще не отваживался есть, помня о пережитом отравлении. Пойти к зубному врачу у меня не было сил.

От попадания снаряда с чердака посыпался мелкий мусор, и комнату заволокло пылью. Мы чуть было не задохнулись. Стало темно. Послышались крики. Я вскочил и стал себя ощупывать. Вроде бы цел, не ранен. В полутора метрах над моей головой в стене виднелась большая дыра. Снаряд, пробив перекрытие и стену, вылетел во двор и там взорвался, ранив часового в ногу.

Я стал звать товарищей по именам. Когда пыль осела, все были на ногах. Тут к нам ворвался Хюбл и заорал:

– С меня хватит! Немедленно приступить к сооружению нормального бункера!

Огонь противника был силен, но страх еще сильнее. Весь день мы провели под домом в сыром подвале, а ночью принялись сооружать из него настоящую крепость, потеряв при этом много места. Теперь в нем могла спать только часть нашей команды. Затем перенесли дверь в доме на безопасную сторону.

Сильный артиллерийский огонь неожиданно для всех привел и к положительным результатам. Разрывы снарядов открыли часть буртов с запасами овощей, которые раньше нам найти не удавалось. Каждую ночь по три часа мы, стоя в снегу, раскапывали их, орудуя кирками и лопатами, чтобы отрыть картофель, свеклу и кочаны капусты, которые шли на столь необходимый корм для лошадей. Пришла колонна машин, и к извлечению съестных сокровищ присоединилась чуть ли не половина батальона. В следующие дни пошел снег и дал нам возможность проводить работы и транспортировку добытого в светлое время. Копать твердую как камень, промерзшую на 60 сантиметров вглубь землю с помощью нашего слабенького шанцевого инструмента было не просто.

В эти дни русским удалось прорвать линию обороны справа и слева от нас. Судя по всему, они хотели создать мощный плацдарм для дальнейшего наступления. После обеда и вечером по нас велся шквальный минометный огонь. 3-й батальон был срочно переброшен по железной дороге на подмогу соседнему полку. Наша артиллерия развернула свои орудия в другую сторону, чтобы обеспечить огневую поддержку их контрудару. По данным разведгрупп, перед нами частей противника почти не было.

Порывы ледяного северного ветра не позволяли более сохранять тепло в полуразрушенном доме. Поэтому мы были только рады, когда в воскресенье 16 марта поступил приказ оставить позиции. Нам предстояло принять участие в весенней битве под Харьковом и деблокировать роты, состоявшие сплошь из пекарей и мясников. Это было все, что могли послать высокие штабы на фронт под Харьков.

Констанцер, считавшийся специалистом по забою свиней, попытался перевестись на кухню. Я взглянул в его уродливое лицо и ехидно спросил:

– Что, испугался?

Тогда, чтобы доказать свое бесстрашие, Констанцер схватил забравшуюся в его фляжку живую мышь, откусил ей голову и выплюнул.

Была темная ночь, и только звезды сияли на небосклоне холодным светом. Где-то лаяла собака. Мы собирали свои вещи, связывали узлы и паковали чемоданы. На улице уже стояли подводы, каждая из которых была запряжена двумя лошадьми. Дорога предстояла нелегкая.

– Мюллер, не забудь сковородки! – крикнул кто-то.

– А конину брать?

– Конечно! Кто знает, что мы завтра будем есть?

– Не забудьте кирки и лопаты, топоры, шанцевый инструмент! Эрхард, проверьте, все ли агрегаты загружены? – раздался голос Хюбла, стоявшего в стороне и угрюмо наблюдавшего за нашей суетой. – И не гремите так! Кто тут возничий? А, Коглер! Вы же самый рассудительный из всех!

– Так точно, господин фельдфебель! – Коглер был как всегда спокоен, что объяснялось его крестьянскими корнями.

– Где это видано? Покидать позицию посреди ночи! Куда мы направляемся, господин унтер-офицер?

– А кто его знает? Известно только о боях в лесу и что русские стоят под Харьковом. Слышите выстрелы?

В ночи до нас доносился шум отдаленного боя.

– Этого нам только не хватало – воевать в заснеженном лесу вместе с тяжелыми повозками, по 30 центнеров каждая. Да еще с впряженными в них четырьмя упряжками. Не смешите меня!

– Да-а-а…

Наконец мы тронулись в путь, прицепив орудия к повозкам, груженным по самую завязку. Люди тоже были упакованы по-максимому и только постанывали под тяжестью одеял и оружия, идя след в след друг за другом. Замыкали колонну Хюбл и Мюллер.

– Не растягиваться! Не хватало мне еще собирать вас!

Через полчаса, миновав совхоз, мы были уже в расположении роты. Я толкнул дверь в дом, в котором располагался Фойгт. Он сидел за столом и читал какую-то книгу.

– Продрог? Заходи! – заметив меня, приветливо сказал он. – Садись! Шванда! Сообрази нам чаю! Хотя нет. Принеси шнапсу! Видишь, ко мне гость из Гавриловки пожаловал. – И, уже обращаясь ко мне, спросил: – Пропустишь рюмочку?

– Благодарю, с удовольствием, господин штабсбешлагмайстер. А что случилось?

– Плохо дело, дружище. Слева от нас через Северский Донец переправились 400 русских и просочились в лес. Хотят отрезать Чугуев, наступая в направлении Харькова. А там роты укомплектованы сплошь пекарями и мясниками.

– Желаю им удачи.

– Я тоже, но они долго не продержатся. Приказано им помочь.

– Туда будет направлена вся рота?

– Никто толком ничего не знает, мой мальчик. Еще рюмочку? Шванда! Налей нам!

Я проспал три или четыре часа в теплом доме Фойгта. Потом меня разбудили. Все было уже упаковано и погружено на повозки. Нам надо было забрать с собой все, вплоть до мелочей. Это означало, что назад сюда мы уже не вернемся. Мы двинулись в путь через леса, чтобы присоединиться к 3-му батальону. От Кальтенбруннера пришло короткое сообщение, что долго они не продержатся.

В 8 часов утра выглянуло солнце. Ветер стих, и справа от железной дороги все отчетливее становились слышны звуки боя. До него было не менее двух часов пути, но в утренней тишине казалось, что он идет всего в 100 метрах от нас. Рота двигалась, соблюдая повышенную дистанцию между повозками. Со стороны колонна имела необычный вид: половина повозок была на санях, а другая – на колесах. Орудия были установлены на салазки, за ними следовали повозки с боеприпасами и багажом на грубосколоченных санях, потом телеги и повозки на колесах.

Был яркий солнечный день, и на белом фоне заснеженной местности нашу роту мог расстрелять один-единственный самолет, перебив лошадей словно зайцев.

Но все обошлось, и в 2 часа пополудни после непрерывного марша мы прибыли в Чугуев. От лошадей шел пар. Нас разместили всех вместе в одной большой новой казарме, но очень холодной – с выбитыми окнами и дверями. Марш достался нам тяжело, поскольку мы уже отвыкли от передвижений в колонне.

Лошадям дали овса, сладкого и золотистого на цвет, и они с явным удовольствием принялись жевать его. Город выглядел чудесно. Снег искрился под лучами яркого солнца, сиявшего на голубом с металлическим отливом небе. Мы позволили себе немного отдохнуть и, растянувшись на койках, лениво почесывались.

На следующий день с наступлением сумерек мы вместе с первым батальоном двинулись дальше. Было 4 часа дня 17 марта. Нам надлежало проехать по огороженной метровыми сугробами дороге в сторону Харькова 11 километров. На разъезде наша рота пропустила два встречных грузовика. Мы вместе с Эрхардом и Хюблом пошли вперед, усталые, но в приподнятом настроении. Эрхард постоянно острил. Обычно хмурый Хюбл ухмылялся и даже смеялся в ответ на его шутки.

Показались похожие на башни высотные дома. Это был Харьков. Не доходя до него, мы свернули с дороги, повернули направо и в 19:30 прибыли в Каменную Яругу – село с хорошими домами и взволнованными жителями. Русские были недалеко.

Повозки пришлось оставить на подходе к деревне в низине возле ручья. Мы распрягли лошадей, оседлали их и стали подниматься по склону к селу, но сбились с пути. Так и двигались по снегу, доходившему лошадям по грудь, пока не нашли правильную дорогу.

На улицах села было темно хоть глаз выколи. Свет зажигать не полагалось. Население встретило нас испуганно, но дружелюбно. Наконец-то мы были в тепле. Эрхард приготовил какао, которое показалось особенно вкусным. А в углу комнаты, в которой нас определили на постой, стояла кровать. На таком чудесном ложе мне не доводилось отдыхать вот уже полгода. Места в ней было только для двоих, и мне, Эрхарду и Мюллеру пришлось бросать жребий, кто будет спать на деревянном полу. Он выпал Эрхарду, а я, намерзшись и продолжая дрожать, завалился на мягкую перину и мгновенно провалился в глубокий и сладкий сон.

Через два часа послышался топот и громкий голос Хюбла, который, проклиная все на свете, разыскивал нас. Неужели никто не знал, где мы расположились?

– Немедленно на улицу! – крикнул он. – Взвод уже готов к маршу. Ждут только вас!

Но это было преувеличением. Заспанные Микш, Каргл и Коглер, спотыкаясь на ходу, еще только вели лошадей под уздцы.

– Лошади не кормлены! Как так можно? – возмущались они. – Там наверху с ума все посходили, что ли?

Батальон уже вытянулся в маршевую колонну. Повсюду слышались возгласы:

– Что случилось? Знает кто-нибудь?

– Все деревни вплоть до Харькова наводнены противником.

Мы вытащили повозки из низины и покинули село. Пошел снег, и в темноте различались только крупные белые снежные хлопья. При такой плохой видимости невозможно было рассмотреть даже хвост впереди идущей лошади.

– Ты куда прешь? – раздавалось вокруг. – Это не дорога! Будь внимательнее!

Повозки тряслись на неровностях деревенской дороги. Вдруг послышался окрик регулировщика:

– Внимание! Впереди ухабы глубиной до полуметра!

Марш продолжался безостановочно, проходил час за часом.

– Когда же это закончится? – спрашивали мы друг друга, тем более что продвижения вперед практически не было. Наш взвод постоянно наталкивался на какие-то подразделения, шедшие в том же направлении.

– Вы кто? – спрашивали мы, а в ответ – тишина. – Да кто вы? Ответьте же!

– 8-я рота, – наконец послышался ответ.

Солдаты спали на ходу, спотыкались, падали, опять поднимались и шли дальше. Ручные гранаты, прикрепленные к поясным ремням, бряцали о котелки.

– Соблюдать тишину! – время от времени прикрикивали командиры. – Всем перевесить котелки на спину! Не курить! Передать по колонне дальше!

– Перевесить котелки на спину! Не курить! Передать дальше!

Люди пытались прятать сигареты в кулак, но это не помогало согреться. Было минус 15 градусов.

– Нормальных перчаток нет! Курить нельзя! Когда еще увидим кровать?

– Какая рота?

– 8-я.

– 8-я? Что вы здесь делаете? Вам следует быть с 1-м батальоном!

Это был майор Вассер, командир 2-го батальона. Его маленький «опель» тянула упряжка лошадей.

– Рота стой!

– Сто-о-ой!

– Тише! Чего вы так кричите? Пропустите артиллерийский взвод!

Люди, освобождая дорогу, посторонились и бросились в высокие белоснежные сугробы. Теперь они могли скрытно покурить и перекусить. Заскрипели отвинчиваемые крышки фляжек. Мы с трудом проехали на своих санях мимо роты вперед.

Спереди никого не было. Неужели отстали? А где же 1-й батальон? Он должен быть впереди.

– Отыщите следы! – приказал мне Хюбл. – Идите первыми. Они не могли уйти далеко. Следуйте прямо по дороге. Я вместе с Фербером и Бланком на санях поеду вперед, а вы двигайтесь самостоятельно, пока не состыкуетесь с батальоном или не наткнетесь на нас. Все ясно?

– Так точно! – гаркнул я и повторил приказ.

Хюбл тронул с места и вскоре в темноте пропал из виду, проглоченный снегом.

Я шел первым, а позади меня шагал Эрхард. Мне с большим трудом удавалось находить дорогу, и тут след оборвался. Произошло то, что казалось маловероятным. В сгустившейся темноте на белом снегу следы ног исчезли. Мы стали терять надежду отыскать наших.

– Не стоит отчаиваться, – заявил Мюллер. – Сейчас начнется рассвет.

Природа словно услышала его. Ночь собрала все свои силы, и темнота на короткое время сгустилась еще больше. Через десять минут на востоке посветлело, и мы почти физически почувствовали зарождение нового дня. Слабые серые сумерки становили все светлее и светлее.

В половине шестого стало совсем светло, и мы увидели прямо перед собой какое-то село. Я решил, что нам следует идти в него, и не ошибся. На снегу вновь стали видны следы, а вскоре появились и солдаты 1-го батальона, выстроившиеся возле полевой кухни за утренним кофе. Слева в низине ползали четыре русских танка, уворачиваясь от выстрелов противотанковых орудий. Они перебирались от одного укрытия к другому, используя складки местности, которая здесь была сплошь покрыта овражками и балками, поросшими кустарником, акациями и группами деревьев, торчавшими, словно щетки, из метрового слоя снега. На противоположной стороне низины располагались прибывшие в Харьков из резерва храбро сражавшиеся пекари и повара, понесшие большие потери. Теперь, увидев, что мы отогнали надвигавшиеся на них танки, они радостно приветствовали нас, махая разными полотнищами.

Через час мы заняли огневые позиции перед вытянувшимся вдоль дороги селом. Хюбл руководил огнем наших орудий. От выстрелов в долине речки Великая Бабка^[89] сотрясалась земля. Стрельба велась по лесу на противоположном берегу реки, в котором закрепился противник. Это был тот самый лес, в центре которого, в 6 километрах от нас, лежало село Великая Бабка, где проходили позиции 3-го батальона.

2-я рота выдвинулась для прорыва, но не смогла продраться через болота и заросли кустарника. Переждав ночь среди деревьев, она двинулась дальше, растрачивая с каждым шагом свой боезапас. 5-я рота, шедшая ей на подмогу, была остановлена разливом реки, так как стояла уже середина марта и под уже жаркими лучами солнца снег начал обильно таять.

Мы уселись позади дома, прислонившись спиной к бревнам, и под теплыми солнечными лучами и журчание ручь ев стали задремывать, задавая себе один и тот же вопрос: неужели пришла весна? Я сказал Эрхарду, что близится мой день рождения – 29 марта.

Интересно, что в это время происходило в лесах? Мы праздно болтались по селу, а в это время кто-то на салазках доставлял солдатам впереди нас хлеб и боеприпасы, поскольку самолеты промахивались, сбрасывая груз над островками леса, где были позиции наших подразделений.

– Экспедиции по джунглям вместе с орудиями невозможны! – ликовал Кальтенбруннер. – Так и так нам придется оставаться здесь!

Мы сами с содроганием думали о такой перспективе и в тиши молились, чтобы Всевышний избавил нас от этого.

– Молись не молись, – заявил Эрхард, – но так долго продолжаться не может. Уже завтра мы будем лежать по уши в грязи, а кто-то – развлекаться с девицами.

Его не оставляли мысли о том, что ему надо найти себе девушку, хотя в России с ее нравами в отличие от легкомысленной Польши сделать это было не просто. Тут появился Хан в полушубке. В его коричневые лакированные сани были впряжены две упряжки.

– Садись! – крикнул он мне. – Я еду охотиться на кур.

Я удивился сначала внешнему виду саней, затем самому предложению и, усаживаясь рядом с ним, заметил:

– Совсем как в феодальные времена. Ты считаешь, что так будет для нас лучше?

Охота Хана заключалась в том, что он поехал на окраину села и заставил каждую крестьянку продать ему курицу за две марки.

– Но куры стоят намного дороже, – заметил я.

– Для России достаточно. Не надо излишне баловать людей.

Как и все швабы, он был несколько скуповат.

– Хан, ты ведь вегетарианец.

– Точно, – рассмеялся он. – Но птица – это не мясо, а дичь.

Признаться, его ответ меня несколько озадачил. Назад мы вернулись с десятью курами, из которых три он продал мне. Вечером они были зажарены. Хозяйка дома по этому случаю даже угостила нас кисловатым на вкус черносливом. Еще бы, ведь днем мы сгрузили у нее во дворе целые санки дров.

Ночью нас разбудил страшный грохот. Это обрушилась верхушка дымовой трубы на крыше. Хозяйка была безутешна. Мы чувствовали себя виноватыми, поскольку понимали, что обрушение явилось следствием нашей излишне интенсивной топки печи. Глина ее кирпичной кладки не выдержала нагрузки. Без лишних слов Фербер принялся за работу, и скоро печь стала как новенькая. Хозяйка осмотрела критическим взглядом печь, а потом заметила, что ремонт был произведен мастером.

– Добре! – громко похвалила она.

– Мы и не на такое способны! – воскликнул Эрхард, обнимая хозяйку. – Ты сама можешь в этом убедиться!

– Будет глупо уходить отсюда, – заявил Кальтенбруннер. – Скоро пойдут дожди и дороги развезет. Опять придется топать по уши в грязи. А тут так тепло и сухо.

Мы получили довольствие на 20 дней вперед. Похоже, что и у нас начальство поумнело до того, чтобы запретить езду по дорогам во время весенней распутицы, как это было принято и осуществлялось в России с давних времен.

– А зачем уходить? – откликнулся Мюллер. – В такую погоду иваны тоже крепко завязнут. Харьков назад они не отобьют.

В это время мы сидели в доме и занимались дележом продовольствия. Поскольку все измерялось в граммах, нам бы очень пригодились почтовые весы. Эрхард аккуратно разрезал комочки масла на маленькие равные порции.

– Тебе легко говорить, – заявил он. – Днем снегопады сменяются оттепелью, а по ночам подмораживает. Иваны хорошо знают, как использовать эти погодные особенности. Вчера вечером 1-й батальон едва вырвался из котла, который устроили ему русские в лесу.

– Вот и отлично! – воскликнул Мюллер. – Завтра к вечеру они вернутся.

– Будем надеяться, – поддержал его Эрхард и добавил: – Помоги нам Боже!

Я резал хлеб на равные кусочки. Каждый получал по две трети буханки.

– Как вы думаете, – спросил Мюллер, – стоит ли делить конину?

– Зачем сырую? – ответил Эрхард. – Я думаю, сначала мы ее зажарим, а потом разделим.

Мы привыкли помногу есть, что является бедой для каждого солдата, когда он переходит на умеренное питание. Желудок растягивается и требует гораздо больше пищи, чем необходимо для насыщения. Теперь, чтобы прокормить наш взвод, насчитывавший 30 человек, мы забивали по одной крестьянской лошади в неделю.

Село называлось Зарожное. Оно располагалось вдоль двух параллельных улиц, переходивших в долине в главную дорогу. Здесь удобно расположилась наша рота. Крюгер, родом из Силезии, помощник кузнеца по ковке подков нашего взвода, каждый вечер пропадал в расположении обоза, где царило веселье: там устраивали танцы и пели песни под аккомпанемент гитары и балалайки. Перед искушением не смог устоять даже набожный Циппс, который отправлялся туда в сопровождении нового унтер-офицера доктора права Бернгарда из Вены. Они приглашали сельских прелестниц и танцевали до упаду. Если верить Крюгеру, все проходило благопристойно и к всеобщему удовольствию.

Кальтенбруннер в боях за Великую Бабку потерял почти весь свой взвод, и мой взвод, за исключением меня, был послан ему на смену. Хюбл приказал мне остаться, чтобы присматривать за возничими и лошадьми, организовывать снабжение и связь. Он не хотел доверить хозяйство взвода, лошадей и повозки гауптфельдфебелю. Взвод тронулся в путь 2 апреля в 5 часов утра, а в 10 часов прибыл Кальтенбруннер. Как старый солдат австрийской армии, он не переносил, когда честь и слава доставалась пруссакам.

– Это было просто немыслимо! – восклицал Кальтенбруннер. – Продираться вместе с лошадьми и орудиями по глубокому снегу в лесу! Посмотри, что стало с лошадьми!

Его оставшиеся в живых люди походили на изможденных стариков. Это были в основном горнорабочие и крестьяне из Силезии, составлявшие основу бывшего цанглерского взвода. Я видел их всего один раз два года назад во Франции, когда они в течение десяти дней пьянствовали в том же самом погребке, где перепил вина мой приятель Лазарь, о котором уже шла речь раньше.

Я со своими поехал в обоз и расположился в доме с колодцем в комнатах с видом на «партизанскую лощину», где до сих пор стояли два подбитых танка.

Дом с жестяной зеленой крышей был великолепен, самый лучший в селе. Гордостью семьи являлись настенные часы с маятником. У хозяина с негнущейся рукой был сынишка 16 лет, который умел играть на балалайке, и дочка Маруся с искривленными рахитом ногами и добрыми голубыми глазами. В ее руке сидел осколок от разорвавшейся бомбы. Село было отбито нами назад всего за несколько дней до моего появления в доме. А вот Великую Бабку мы вернули себе только сегодня.

Циппс на днях осторожно, предварительно обработав рану септиком, вытащил осколок и теперь каждое утро, аккуратно поддерживая девочку под локоток, чтобы она не поскользнулась на улице, обходя ручьи талой воды, сопровождал ее к доктору на перевязку. По возвращении она гордо демонстрировала отцу сверкающую белизной марлевую повязку, а тот с улыбкой целовал ее.

Девочка показала свою руку и мне. Циппс намазал ее какой-то темно-зеленой мазью, и рана быстро заживала. Запах мази показался мне знакомым.

– Ты что, решил лечить ее мазью для лошадей, посоветовавшись с ветеринаром? – спросил я Циппса, который размещался в одной комнате с Крюгером, нашим лошадиным доктором.

– Да, – ответил он и посмотрел на меня своими всегда готовыми расплакаться глазами. – И лечение, как видишь, проходит успешно. Выбор мазей у меня невелик. Поэтому я намазал русскую мазью от пролежней, которая творит чудеса. Здесь вообще много эвакуированных из прифронтовой зоны с ужасными болезнями и ранами, – продолжил он. – Мне хочется как-то помочь им.

На второй день ко мне переехал новый унтер-офицер. Я слышал о Бернгарде много разных странностей. В частности, что он юрист, страдает косоглазием и посещает вечеринки в кузне. Теперь этот чудак стоял в моей комнате, довольно большом помещении с деревянными полами и тремя тщательно заклеенными бумажными полосками окнами. В углу была большая печь, перед которой размещалась моя кровать. Рядом стояли стол и стул. Вдоль двух стен располагались деревянные скамейки. На полу посередине комнаты лежал коврик ручной работы. Здесь, как нигде раньше, было очень уютно. Я никак не мог понять, почему Фукс отдал в мое персональное распоряжение такое шикарное помещение. Бернгард прояснил ситуацию:

– Эта комната девушки. Когда они пришли осмотреться, она болела, а там, – унтер-офицер жестом показал на другие дома, – все кошечки были здоровыми.

– Ага, – дошло до меня, – значит, Маруся помешала господам забрать это помещение для себя. Правильно?

– Точно, – отозвался Бернгард. – И еще кое-что. Мужчина, который сопроводил меня к тебе, это комиссар.

– Что ты сказал? – Я тоже перешел на диалект, на котором говорил мой новый сосед.

– А то, что этот тип, – Бернгард жестом указал на хозяина дома, который стоял у стенки и молча улыбался, не понимая ни слова из того, о чем мы говорили, – комиссар.

– С чего ты взял?

– Он был в колхозе вроде надсмотрщика, – пояснил Бернгард, – и заседал в местном совете. Ты думаешь, я не заметил уровень его благосостояния?

Я только пожал плечами в ответ, так как не понимал, к чему клонит Бернгард.

– Меня такие дела не касаются, – продолжил он, – я не нацист, но признаю, что этот человек мне не нравится. От него исходит какой-то странный запашок.

Произнося это, Бернгард смотрел на верхнюю часть левой стенки комнаты под углом в 45 градусов.

– Ты куда смотришь?

– Как куда? На тебя!

– Понятно, – ответил я, удивляясь степени его косоглазия. Ведь мне казалось, что он совсем не глядит на меня. – Скажи, Бернгард, ты ведь у нас академик, и говорят, что ты к тому же являешься кандидатом в офицеры.

– Верно. И что с того? – Он снял очки и наклонился над столом, словно отыскивая крошки хлеба.

– Чего ты там рассматриваешь? – Меня вновь ввело в заблуждение его косоглазие.

– Где «там»? Я смотрю прямо на тебя.

– Сколько лет ты уже ходишь в унтер-офицерах?

– Три года.

– А сколько времени являешься кандидатом в офицеры?

– Четыре года.

Мое любопытство было почти удовлетворено, оставалось только узнать, что он имел в виду под словом «кошечки».

– Все просто, – стал пояснять Бернгард. – Господа из обоза, начиная от фельдфебеля и кончая последним санитаром, хотели расположиться в таком доме, где проживают красивые девицы.

– А где ты размещался до того, как пришел ко мне?

– У кузнеца Крюгера.

Бернгард хорошо разбирался в знахарстве, мог лечить и лошадей, и людей. Видимо, поэтому ему было предложено занять этот дом, но он не решался жить здесь один бок о бок с большевиком и очень обрадовался, когда узнал, что тут поселился я, поскольку он считал меня порядочным человеком. Со мной, по его словам, он чувствовал себя гораздо лучше, чем с кузнецом, от которого несло дымом, как от вулкана, или с каким либо Асклепием^[90].

Мне повстречался самый странный солдат германского вермахта. Фронтовой опыт Бернгард получил во время службы в финском маршевом батальоне, и он любил рассказывать о диких боевых нравах финнов. В частности, о том, как они одним махом ножом вырезали кадык противнику и брали его в качестве трофея, чтобы потом похвастаться им по возвращении домой. У него самого в багаже хранился такой специальный нож. По его словам, он даже видел, как русское воздушно-десантное подразделение превратилось в лед, пока летело до земли после высадки из самолета.

Бернгард страдал не только косоглазием. Он еще и плохо слышал. Его военная служба началась еще в австрийской армии, и кандидатом в офицеры он стал, скорее всего, по протекции. Бернгард ничем себя не проявил на фронте и переходил из одной части в другую. В Финляндии он, возможно, подхватил какую-нибудь болезнь, иначе любая военно-врачебная комиссия с подобными расстройствами зрения и слуха ранее признала бы его негодным для армейской службы. Отец у него в прошлом занимал большой пост на государственной службе и сейчас был на пенсии. Бернгард называл его не иначе как «мой папа», делая ударение на первом слоге слова «папа». Этот папа научил своего сына австрийскому варианту игры в тарок, где играют большими красивыми картами. Карты были у него с собой, и иногда в свободные апрельские вечера он учил меня особенностям игры по-австрийски. Я преуспел в некоторых премудростях, но по-настоящему играть так и не научился, поскольку мы «шуршали», по образному выражению Бернгарда, вдвоем. То была игра, наполненная наивным очарованием, напоминавшая игру в шестьдесят шесть^[91].

Бернгард был в обучении неутомим. И если был на земле человек, который полностью отдавал себя педагогике, то это был он. Человек, который верил, что людей можно исправить рассудительностью. Такому наивному убеждению соответствовала и литература, которую он читал. То были книги для детей, прочтенные мною, когда я был еще маленьким мальчиком: романы Иоханны Спири^[92] и им подобные. С огромным воодушевлением он вспоминал о времени, проведенном в молодежных лагерях, где вместе с молодыми англичанами, швейцарцами, французами, итальянцами и американцами его приобщали к принципам морали и демократии.

Я как-то поинтересовался о том, что сказали бы его друзья детства, если бы увидели своего приятеля в качестве кандидата в офицеры гитлеровской армии.

– Им хорошо известно, что я – австриец, а следовательно, что меня обязательно забрали бы в эту армию.

– Разве ты не стал солдатом добровольно?

– Да, но в австрийской армии, а это нечто другое.

Я не удержался и поинтересовался, получал ли он там повышения в звании.

– Там я давно уже был бы капитаном, – заявил Бернгард.

На этом мне, чтобы не обидеть соседа по комнате, пришлось прервать беседу.

Мы с ним много читали. В доме я нашел томик Пушкина, стихи и рассказы на русском языке. Томик принадлежал Марусе, и по моей просьбе она очень выразительно прочитала мне несколько стихотворений. Я не понял ни слова, но их благозвучие поразило мое ухо. Малышка пришла в восторг и принесла мне тетрадку, в которой ее детским почерком были написаны стихотворные строки, обведенные карандашными цветными рамками. Я сильно удивился – Маруся писала стихи! Они состояли из четырех и более строф. Насколько мне удалось понять, стихотворения были посвящены луне, весне, снегу и колодцу перед домом. Девочка стала зачитывать некоторые из них, но тут послышались шаги моих товарищей, и она замолчала, быстро спрятав тетрадку под столом.

Вечером я попросил Марусину маму одолжить мне небольшой горшочек. Поскольку теперь меня кормили непосредственно творениями полевой кухни, не отличавшимися разнообразием, приходилось изыскивать возможности, чтобы как-то дополнять свой рацион. К удивлению всей семьи, я сварил пудинг. Они никак не могли понять моих манипуляций с молоком, хотя давно заметили, что в сыром виде оно вызывает у меня отвращение. Семейство пришло в восторг, увидев, как при добавлении щепотки белого порошка молоко стало набухать, сделалось более сладким и плотным, когда остыло, превратившись во вкусный крем. Их восторг только усилился после того, как они по маленькой ложечке попробовали мое творение. Под одобрительную улыбку хозяина дома я наложил Марусе целую тарелку пудинга, а вечером она вручила мне свое стихотворение, написанное на хорошем листе бумаги и разукрашенное разноцветными букетиками цветов.

Под каким-нибудь предлогом по вечерам все семейство старалось зайти в нашу комнату. Они обнаружили, что по ночам я надеваю на себя изящную шелковую пижаму цвета морской волны, приобретенную еще во Франции. Похоже, что подобного им видеть не доводилось, а то, что такую вещь может надевать на себя мужчина, вызывало у них недоуменные смешки. Маруся же обшила мою кровать широким белым воланом, который она достала из сундука.

Не меньшее удивление вызывало у хозяев и ночное одеяние Бернгарда. Он носил черные шерстяные ручной вязки кальсоны, как у трубочиста. Столь экзотическое одеяние связала его мама. Кальсоны были ему велики, и он подвязывал их под мышками веревочкой, а голые руки скрещивал на груди.

В Страстную пятницу я читал Евангелие от Марка. В нем написано, как первосвященники с книжниками, насмехаясь, говорили друг другу: «Других спасал, а Себя не может спасти» (Мк., 15: 32). Под конец «Иисус же, возгласив громко, испустил дух» (Мк., 15: 37). Внутренний, скрытый смысл этих фраз воистину велик, но порой вызывает иронию, поскольку истину эту понять дано немногим. Этот громкий крик Христа – крик человека, и любая ирония относится к его человеческой природе. А истина, скрытая в иронии первосвященников, тем отвратительнее, что исходит из варварской дикости их сердец.

2-й батальон по-прежнему располагался в сыром лесу. Специальной группе поручили доставить им продовольствие и боеприпасы. Но два танка, которые должны были обеспечивать это мероприятие, вышли из строя. У одного оборвалась гусеница, а у другого у пушки разорвало дуло. Противник становился все сильнее, что было вполне объяснимо: на открытом воздухе его боеспособность была выше, чем у нас. Наши войска размещались в шалашах, сделанных из веток. Погибло уже 4 офицера батальона.

С каждым днем видимость становилась все лучше, поскольку ветер разогнал облака. Остатки снега, лежавшего на черной земле, таяли. Повсюду слышалось журчание ручьев. В воздухе стоял звон капели. Зима кончалась. Сани были больше не нужны. Наша деревенская дорога, спускавшаяся в низину, превратилась в стремительный, бурлящий и ревущий поток, по которому мы, словно мальчишки, пробирались в резиновых сапогах. Глядя на нас, русские покатывались со смеху. В Страстную субботу шел дождь, а на Пасху светило солнце.

В 6 часов утра в школе, где ранее была церковь, впервые за многие годы прошло русское пасхальное богослужение. За неимением времени я не пошел посмотреть на него и видел после его окончания только толпы бедно, но чисто одетых женщин и девушек, укутанных в платки. Так здесь, вероятно, было принято. От ярких одеяний не осталось и следа. Это были не проявления старой веры, а отголоски воспоминаний и обычаев, которые остались живы в народной памяти. Мне стало очень горько, что я плохо владел русским языком!

Наша хозяйка, жена большевика, несмотря на насмешки своего сухопарого мужа, смолившего табак как паровозная труба, тоже пошла в церковь. Я угостил «поэтессу» Марусю кусочком шоколада, который она никогда не пробовала.

На полях лежал тонкий налет изморози, а на небе плыли темно-синие облака, прорезаемые длинными лучами солнечного света.

В войска поступило пополнение из молодежи. Ее было немного, так как основную массу молодых парней уже призвали на военную службу. Я с интересом смотрел на них – светловолосых, с голубыми глазами, розовыми полными губами, ослепительно белыми зубами и тщательно причесанными волосами. Новобранцы стали потешаться над нашим соседом, жившем в доме напротив. Он смотрел на них, лузгая семечки и сплевывая кожуру прямо на дорогу. Этот долговязый парень, как и его мать, имел плохую репутацию среди местных жителей и остался здесь добровольно.

После обеда Бернгард уговорил меня пойти с ним в расположение кузни к Циппсу. Здесь царило веселье: четыре музыканта играли на балалайках, а комната была полна девушек из ближайшей округи. Среди них выделялись Павлина в желтой шелковой блузке и Наташа, о чем-то оживленно болтавшие в углу. Танцы были как русскими, так и европейскими. Микш, этот Орфей из Вальдфиртеля^[93], пел своим сиплым голосом, то и дело срываясь на фальцет, а Циппс выступал в роли покровителя вечеринки. Пришли даже Фукс и Волиза. Крюгер был здесь завсегдатаем. Заметив меня, он подскочил, дружески дал мне толчок в бок и с ухмылкой заявил:

– Сам шеф пришел. Конечно, из-за Павлины. Она у него за домработницу, живущую в его доме на правах члена семьи.

Русские парни схватили свои инструменты, и один из них ударил по струнам, задавая мелодию. Кровь ударила в голову девушкам, и они, приплясывая, стали раскачиваться на скамейке. Одна из них вышла вперед, а другая стала напротив. Выбрасывая стопы ног вперед, они пошли по кругу в такт музыке. Послышались русские слова в песне с незнакомой мелодией. Снова девушки стали притопывать, как будто аккомпанируя тексту. Внезапно, раскачиваясь слева направо и ускоряя движения, они обхватили друг друга за талию и закружились в танце. Затем, держась за руки, танцовщицы перешли на польку, двигаясь взад и вперед и кокетливо стреляя глазами. Их лица раскраснелись. Музыканты почувствовали друг друга и играли все слаженнее. Музыка звучала все громче, ритмы сменяли друг друга. Глаза солдат при виде обольстительно и грациозно кружащихся в танце девушек разгорелись. Что тут началось!

Пары зашлись в танце. Половицы жалобно скрипели. Танцующие то останавливались, то вновь принимались топать ногами и кружиться. Юбки разлетались в разные стороны, лица пылали. Казалось, что отплясывающих уже не остановить. Темп музыки все ускорялся, яростно отбивая такт.

Внезапно музыка стихла. Девушки, глубоко дыша, вновь расселись на скамейке.

О, немецкие крестьяне и прочий честной народ, усмиривший свои чувства! Вот вам пример настоящего танца. И протеже ему делает Циппс! Внезапно я стал понимать, как устроен мир, что представляет собой закрытое для других общество. Мне открылось, в чем заключается счастье простых мужчин, которые завтра будут вынуждены спать в лесу на хворосте и которые, очищая себя таким образом, забывают об этом. Где мы были или могли бы быть? У Северского Донца? У Волги? Или у Енисея, у Оби, а может быть, на реке Ялу^[94], где кончается континент под названием Россия? Мы ничего не понимали, но чувствовали, как тот немецкий пастырь в Словакии, который два с половиной года назад, называя нас братьями, ощущал приближение чего-то великого. Это то, о чем поведал нам Гораций, утверждая, что даже сама смерть может быть сладкой. Это предчувствие невыразимой радости, это русская Пасха, приход весны, потоки талой воды, несущиеся по нисходящей улице села Зарожного, это то, что содержит в себе краковяк. О мир святой!

По просьбе Крюгера парни стали исполнять русские песни. Они были протяжными и грустными. Такими казались нам все русские песни. Правда, все впечатление портил Микш, этот сиплый певец из Вальдфиртеля, который то забегал вперед, то отставал.

Фукса здесь величали паном Вольфгангом.

– Пан Вольфганг должен станцевать! – кричали девушки, но он отказывался.

– Да станцуйте же, – с улыбкой присоединился к ним Волиза. – Потанцуйте с Павлиной!

Тут вышел неуклюжий, как медведь, Крюгер и попытался в такт музыке выкидывать коленца на казачий манер, чем рассмешил всех до слез.

– Иди! Не мешай! – крикнули мы ему.

Тогда в центр вышел русский парень с осиной талией. Сняв поясной ремень и шапку, он сделал знак музыкантам и пустился в пляс, как бы говоря: «Вот как танцевать надо!»

Мы в такт хлопали в ладоши.

В перерывах мы курили, а Циппс угощал всех чаем из полевых цветов с сахаром. Внезапно Волиза уселся рядом с Павлиной, которая о чем-то разговаривала с Крюгером. Волиза, будучи родом из Верхней Силезии, понимал и изъяснялся по-русски, что было большим преимуществом. По всей вероятности, он начал разговор о войне, поскольку начал изображать полет «штуки»^[95].

– Теперь он станет обсуждать с ней вопросы тактики ведения боя, – заметил Фукс, сидевший на скамейке рядом со мной.

Деттер приклеился к полногрудой маленькой девушке по имени Валя, не пожелавшей снять платок с головы, который очень шел ей. Она кокетливо повернулась к нему спиной, и он игриво потрепал ее по плечу.

– Деттер! Отправляйтесь в канцелярию! – строго проговорил Фукс.

– Там же дежурит Шобер.

– Идите! – Обер-лейтенант возмущенно посмотрел по сторонам и заметил улыбавшуюся Крюгеру Павлину.

– Все было чудесно, однако пора расходиться, – добавил Волиза.

С этими словами он поднялся с места, еще раз посмотрел по сторонам, кивнул Крюгеру с Павлиной и со смехом сказал:

– Да, да, Крюгер! Ну что, Павлина, пошли?

По глазам девушки было заметно, что она с удовольствием осталась бы.

Там присутствовала еще одна девушка, которую звали Юля. Бернгард, мой косоглазый сосед по комнате, благоговел перед ней. Он умел играть по нотам на мандолине. На него нельзя было смотреть без улыбки, когда он старательно пытался переложить мелодию из нотной тетради на балалайку, проверяя звучание нот на каждом инструменте.

– Это целое искусство! – восклицал он. – Попробуйте переложить мелодию, написанную для инструмента с семью струнами, на трехструнный!

Звуки, издаваемые его пальцами, никак не хотели складываться в мелодию.

– Эти инструменты так дико звучат. Но по нотам должно быть так, послушайте!

Он обращался к хихикающей Юле, в то время как его косой взгляд был направлен на Циппса, сидевшего слева от стола. Бернгард разозлился и пошел домой, преследуемый усмешками оставшихся.

Дверь внезапно распахнулась – на пороге стоял Мерц, чудаковатый торговец из Швабии. В последний раз мы видели его полтора года тому назад под Веной. Тогда, как, впрочем, и сейчас, он был унтер-офицером. Будучи в запасном полку в Брюнне^[96], Мерц выучил чешский язык и теперь любил громко и порой не к месту выражаться на нем, хватая девушек за юбки.

– Мерц, не трогай их, – сказал Циппс. – Это порядочные девушки.

– Да, да! Рассказывай! Таких в природе не существует! – прогремел в ответ Мерц. Он захохотал и запел: – «Приходи ко мне на ночь! Разбуди моего лентяя!»

После этого он заговорил по-чешски. Русские стали прислушиваться и кое-что поняли из его речи. Возможно, это были намеки, потому что они встали и разошлись по домам.

Мы видели, как над нашими головами в восточном направлении пролетели «штуки» и с громким воем сбросили свой смертоносный груз над лесом километрах в восьми от нас. Артиллерия не могла вести там прицельный огонь из-за отсутствия видимости. Русские проводили атаки в долинах, но им сильно мешала поднявшаяся из-за половодья вода.

В селе возникли неприятности. У одной женщины, пока она была в церкви, с крыши забрали всю солому для нужд конюшни. С ней вели долгие переговоры, которые ничем не заканчивались. Ей пытались объяснить, что у нас катастрофически не хватает соломы, и давали взамен деньги и товары. Но она отказывалась брать, все время причитая о своей крыше. Я поскакал туда, чтобы оценить причиненный ущерб. До ее дома было около получаса езды.

День был ясным, и солнышко заметно припекало. Поэтому, пока я добирался до места, успел покрыться легким загаром, словно лыжник. Крыша отсутствовала у небольшого амбара. Мне удалось убедить хозяйку, что будет лучше, если мы покроем крышу листами железа, которое привезем из Чугуева. Ручей в «партизанской долине» вышел из берегов и превратился в бурлящий пенящийся поток. Пришлось делать часовой крюк, чтобы перебраться на противоположную сторону прежде столь безобидного потока.

После обеда пан Вольфганг фотографировал девушек. Затем у Циппса вновь состоялись танцы. Я пытался изучить шаги краковяка. Павлина и Валя раньше жили в Харькове и знали европейские танцы. Фукс и Крюгер выступали в качестве господ, что, учитывая их неуклюжесть, со стороны смотрелось довольно смешно, а обычные девушки превратились вдруг в настоящих красавиц. Они пели песни, в которых ощущалась необъяснимо трогательная суть, придавшая пению особую мощь.

Вскоре произошел курьезный случай. Павлина вернулась домой в 22:30 и, прокравшись к себе, думала, что ее никто не заметил. Но как бы не так. Ее приход не укрылся от всевидящего ока Волизы. Он поднял по тревоге караул, заставил часовых изложить в письменном виде, кто в этот час находился на улице, приказал вести наблюдение за домом Вали и доложить, кто будет провожать ее с вечеринки. Тревога была напрасной. Фукс и Деттер сидели у себя в ночных рубашках, готовясь ко сну, я читал книгу в доме с колодцем, Бернгард спал сном праведника, а Циппс был в служебной командировке в Чугуеве. Так что поймать никого не удалось. Только Мерц шлялся где-то в округе и, пробираясь домой окольными путями, провалился в воду по пояс.

Это был самый прекрасный период нашего пребывания в селе Зарожном! Правда, из-за возникшей кутерьмы с девушками все чувствовали себя немного виноватыми и стали присматривать друг за другом. Фукс пригласил меня к себе.

– Этот Бернгард какой-то странный, а вы как думаете? – сказал он.

Я попытался осторожно отшутиться, но Фукс оборвал меня и прямо заявил:

– Давайте говорить начистоту. Этот парень дурак, и я ищу причину, чтобы избавиться от него. Он все равно всю войну провел в маршевых батальонах.

– Да, но Бернгард является кандидатом в офицеры, и ему необходим фронтовой опыт.

– Я не могу послать его на фронт, так как он спотыкается на каждом корне от дерева. И вообще, какой из него кандидат в офицеры! – внезапно рассвирепел Фукс. – Терпеть не могу это прозябание во втором эшелоне! Я сам стану командовать взводом и сменю Хюбла на передовой!

Я знал Фукса уже более двух лет, и мне было известно, что всю войну он провел в помещении канцелярии, и поэтому сказал:

– Фельдфебель Хюбл никогда не станет гауптфельдфебелем.

– Еще как станет! Деттер и Шобер хорошо знают свое дело. И ему просто остается наладить внутреннюю службу, определять порядок смены часовых и проводить построения личного состава.

На улице мне повстречался Мерц, который с улыбкой заявил:

– Фукс мечтает стать офицером, болезнь всех фельдфебелей. Но не стоит беспокоиться, он никогда не продвинется наверх. Может быть, ему просто что-то нужно здесь?

С этими словами Мерц забарабанил пальцами по своей груди.

В доме с колодцем была гостья. Приехала вторая дочка хозяина. На вид ей было лет 16–17.

– Господин бравый немецкий солдат не будет возражать, если Марфа останется? – спросили меня домочадцы.

Мне было все равно. Бернгард читал свою любимую книгу, а я занялся приготовлением пудинга, попробовав который Марфа зацокала языком.

– Теперь у нас есть повод организовать вечеринку, – заявил Бернгард. – Пожалуй, приглашу-ка я Юлю с приятелями.

Я согласился, тем более что у нас в доме были великолепные деревянные полы, словно предназначенные для танцев. Однако выяснилось, что приглашенная молодежь категорически отказывалась переступать порог этого дома.

– Это потому, что наш хозяин комиссар, – сказал Бернгард.

– Глупости. Комиссар – это нечто вроде бригадира или прораба.

– Но он большевик. Все равно что у нас партайгеноссе.

– Разве ты будешь считать почтальона плохим человеком только из-за того, что он член партии?

Он разозлился и принялся что-то рассуждать о демократии.

– В древности у народных масс считалось, что демократия – это господство большинства, – со смехом прервал я разглагольствования Бернгарда. – А сегодня демократия, в частности в России, – это целый полк функционеров, плохо оплачиваемых и продажных партийных секретарей.

Он задумался, и пыл его несколько угас.

– У нас в Австрии… – снова начал было Бернгард.

– Ты хочешь сказать, что Дольфус с Шушнигом^[97] были демократами? – оборвал его я. – Прошли те времена, когда народ мог править исходя из своей мещанской доброжелательности. Слишком много бестий развелось. Открой глаза. Каждый третий ворует, распутничает, лжет и занимается убийствами.

Какое разочарование в людях! Какими заблуждениями на Западе все же наполнен их образ мыслей! Я решил раскрыть глаза на правду моему соседу по комнате:

– Приглядись к живущим в этом доме! Разве его хозяин большевик? Бригадир в колхозе – вот кто он. Рахитичный ребенок, пишущий стихи…

– Как ты сказал? Она пишет стихи? И, конечно, посвящает их Сталину?

Я обозвал его ослом и вышел из комнаты. Глупости, творимые грешниками, были мне милее, чем утверждения этого человека.

Мужчины в селе должны были разгрести еще сохранившийся снег в некоторых дворах. Руки нашего хозяина после этих работ сплошь покрылись мозолями. Видимо, он не привык к тяжелому труду. Позади его дома обнаружился большой ящик с зерном, мукой и салом. Я позвал его и сказал, чтобы он перенес найденное к себе в дом. С тех пор его доверие ко мне стало безграничным.

В 23:00 меня подняли с постели. На следующее утро мне надлежало быть в Чугуеве, чтобы принять пополнение.

Я ехал на телеге полка вместе с писарем оперативного отдела гауптфельдфебелем Шредером до Каменной Яруги, где мы тогда поспали пару часиков. Шредер, родом из сельской местности в Верхней Баварии, был важной птицей. Чем чаще менялись командиры, тем больший вес приобретала его канцелярия. Следует также отметить, что у него на хранении находились все личные вещи личного состава.

По пути он рассказал мне подробности отступления от Москвы, которое превратилось в настоящее бегство. Гудериан^[98] с большим трудом сохранил свои танки^[99].

– По причине сильных морозов, – повествовал Шредер, – нам не удалось удержать Ростов-на-Дону и Тихвин. Однако бытует мнение, что в этом году мы запрем Советы в Сибири, чтобы получить возможность заключить фиктивный мир на Западе. А через 20 лет война будет вновь продолжена. – Шредер глубоко вздохнул и добавил: – Слава богу, уже без нас.

Я осторожно попытался порасспросить его о взаимоотношениях в штабе полка, но он не стал распространяться на эту тему.

На далеких холмах снег почти растаял. Мы могли наблюдать за тем, как талая вода превращалась в ручейки, которые текли по углублениям в рельефе местности, сливаясь в ручьи и превращаясь в бурные потоки, съедавшие грунт.

– Видите, – сказал мне Шредер, – здесь, на Востоке, мало уделяют внимания вопросам мелиорации. В результате эрозия разрушает плодородную почву.

– Точно так же у нас в Европе когда-то в далекие времена возникали реки и озера.

– Всех этих оврагов, впадин и балок, которые так мешают земледелию, можно было бы избежать, если бы здесь вовремя занялись регулированием воды. Интересно, они видели, как протекает Висла на немецкой и польской земле?

– Не думаю.

– Если бы видели, то узрели бы разницу.

В Каменной Яруге мы пересели на грузовик истребителей танков и поехали по дороге, идущей из Харькова в Чугуев. На западе на горизонте вновь показались высотные дома Харькова. Белые бетонные кубики хорошо просматривались на фоне ясного неба.

– Зачем все это нужно? – задумчиво произнес Шредер, когда мы проезжали мимо полевого аэродрома. – Вот стоят десятки машин. Мы едем за пополнением, прибывшим из Германии. Снова сотни и сотни мужчин. Все повторяется. Я уже три года в полку и имею четкое представление, как все происходит: у нас есть костяк из тысячи человек, которые с нами с самого начала. Они никогда не будут ранены, перенесут все болезни, тяготы и лишения. Но те люди, которых нам сегодня предстоит забрать, были у нас в полку уже два, а то и три раза. Через четыре недели они снова выпадут из обоймы.

На плацу бывшего царского юнкерского училища в Чугуеве мы забрали 300 человек. В основном это были молодые люди из Силезии. С их распределением возникла некоторая заминка. Солдат хотели направить в их бывшие части, а офицеры сопровождения были явно заинтересованы в том, чтобы побыстрее сдать списки, проверить наличие людей по ним и отправиться восвояси. Ведь здесь был фронт.

Вдали слышались выстрелы артиллерийских орудий, а внизу, прямо перед плацем, спокойно нес свои светло-голубые воды разлившийся Северский Донец. Многие районы Малиновки были затоплены, и возникало ощущение, будто бы с высокого холма смотришь на огромное озеро. Я увидел всю мощь Северского Донца. Мне открылась река такой, какой она становится весной, притекая сюда из далеких лесов.

Среди прибывших, уже во второй раз после лечения, оказался и румынский унтер-офицер Дзуроляй. Через каждые два месяца он на четыре, а то и на шесть недель ложился в госпиталь. Одному Богу известно, как это ему удавалось. Я поручил Дзуроляю своих людей, а сам занялся выполнением поручений Фукса. Предстояло забрать почту, сдать уже ненужные санки, получить мыло и резиновые сапоги. У меня в голове постоянно крутился наказ Фукса: «Смотри не просчитайся!»

После этого мы двинулись вдоль улицы в наше расположение. Дзуроляй поведал мне о событиях в Мерефе, где он проходил лечение в дивизионном доме для выздоравливающих. Ученицы местной школы там великолепно владели немецким языком. К тому же эти молоденькие русские девушки были настоящими красавицами.

– Бог мой! – прищелкнув языком, проговорил он. – Они ставили для нас театральные постановки и замечательно отплясывали русские танцы. Я быстро поправился и даже набрал лишние килограммы.

Я обрадовал его, что у нас девушки не хуже, а что касается питания, то он получит хорошую возможность похудеть.

На перекрестке в Каменной Яруге нас поджидала повозка из роты, чтобы забрать багаж. Мы же двинулись вдоль леса пешком, слушая пение жаворонков и стук пестрого дятла. Зелени на деревьях пока еще не было видно.

Отчитавшись перед Фуксом о проделанной работе, я отправился на вечеринку, где на этот раз особенно выделялась Валя.

У этой девушки была непростая история. Когда-то она жила в доме вместе со своим братом, который был призван в армию и за два года до описываемых событий погиб. Четыре недели назад, когда русские на время отбили деревню, дом загорелся и наполовину разрушился. Вале пришлось переехать к своей матери в дом отчима. Сын моего хозяина Петр, молодой балалаечник, был в нее давно влюблен и старался за ней ухаживать. Его родители взирали на это благосклонно из-за перспектив присоединения к своему хозяйству ее участка земли, а также части дома ее бородатого отчима. Ведь после его смерти наследницей становилась Валя, поскольку своих детей у него не было.

Валя сама жаловалась на то, что бородач бьет ее после возвращения с солдатских вечеринок и принуждает выйти замуж за Петра, этого шалопая. Но она успела привыкнуть к свободе, пока работала в Харькове на фабрике. Валя сама зарабатывала деньги, хорошо разбиралась в платьях и шляпках, лихо отплясывала европейские танцы и знала толк в мужчинах.

Сейчас она кокетливо строила свои голубые глазки Бернгарду. Тот завелся и, обняв ее, завращал глазами и произнес:

– Добре, добре.

– Иди-ка ты отсюда, убогий, – бросил ему Рюкенштайнер.

Никто так и не понял, куда взглянул Бернгард. Ему и здесь пришлось играть роль шута, поскольку она попросила его сыграть на балалайке по нотам. Раздался оглушительный хохот.

На вечеринку пришел и писарь Шобер. Помимо того, что у него неплохо получалось исполнять функции цирюльника, он еще имел навыки игры в оркестре.

– Неужели ты и вправду играл в оркестре? – как-то раз спросили мы его.

– Я обучался этому, но у меня не вышло стать профессиональным скрипачом. Поэтому приходилось играть в качестве любителя вместе с уличными музыкантами в Вене.

Почувствовав наше любопытство, он принялся рассказывать о своем отце, закройщике из Богемии (Чехии), который понимал толк в музыке и хотел сделать из своего сына профессионального скрипача. Все было бы прекрасно, если бы 12 лет назад его папаша не утонул в Дунае, купаясь возле горы Каленберг^[100]. Шоберу исполнилось тогда 14 лет. Проплакав и погоревав некоторое время, бедняга вынужден был распрощаться со своей мечтой стать музыкантом и пошел учиться на цирюльника. Занимаясь стрижкой волос, в свободное время он продолжал в частном порядке играть на скрипке. Как известно, тот, кто хочет, тот своего добьется. Его заметили и даже пригласили на прослушивание в оркестр Венской государственной оперы. Так что в музыке Шобер кое-что понимал.

– Мэдера наградили Рыцарским крестом! – крикнул прибежавший на вечеринку Деттер.

– Ну наконец-то! – послышались голоса. – Давайте за него порадуемся. Он это заслужил!

– А майор Вассер получил Железный крест второго класса, – добавил Деттер.

– И этот душегуб тоже! Смотрите-ка! Интересно, он когда-нибудь успокоится?

– Его люди ни за грош пять дней мерзли в лесу под Великой Бабкой, слагая свои головы. А сам он ни разу не был на передовой.

– Его следует прикончить. Ну, погоди, придет твое время!

Деттер помолчал немного, а потом заявил:

– Пребывание нашей роты здесь заканчивается. Завтра возвращаемся на старые позиции в совхозе.

Все вскочили с мест с криками:

– Устраиваем прощальный вечер! Срочно звать сюда всех балалаечников и девчонок!

Я решил пригласить Марусю, отчего она пришла в восторг, поскольку никто еще ни разу не приглашал ее на танцы. Когда мы с ней пришли, Фукс уже был там.

– Фойгт и Рюкенштайнер, – рассказывал он, – навели в домах в совхозе порядок, побелили их, прибрались и набили матрасы свежей соломой.

Я поинтересовался, как поступят со мной, поскольку мой взвод все еще был под Большой Бабкой.

– Вам надлежит прибыть вместе с ротой на хоздвор. Там будут организованы курсы для командиров взводов.

Меня совсем не обрадовала перспектива уезжать отсюда. Свои дела я должен был передать Мюллеру. Бернгард получил распоряжение отправиться в тыл и позаботиться о новых лошадях и повозках. От него таким образом просто избавлялись.

Тем временем прибыли остальные участники праздничной вечеринки: фокусник Огаса, Циппс, Шобер, обмотавшийся украинским флагом Крюгер, унтер-офицер с кухни Штробл со своим помощником Блюмелем и толпа девушек, обычно присутствовавших на подобных гулянках, среди которых выделялась ладно сложенная Роза. Девушки сразу же сняли платки, скинули меховые жакеты и остались в простеньких платьицах. По-европейски была одета только Валя. Она красовалась в танцевальном платье харьковской швейной фабрики, сшитом из дешевого ситца, но по лекалам западных журналов мод.

Пан Вольфганг, он же Фукс, выступил с речью. В выступлении ничего не было сказано о нашем предстоящем отбытии, но девушки и так догадывались, что для подобного всеобщего сбора нужна веская причина. Парни-балалаечники, пришедшие на этот раз без ревнивого Петра, сняв с себя шубы и оставшись в ярких вышиванках, подвязанных поясами, чинно заняли свои места.

Они начали играть. Одна мелодия сменялась другой, но вначале танцевать отваживались только девушки. Они вышли в центр и стали кружиться в хороводе. Потом в круг запрыгнул парень, а за ним и один из наших, который, ко всеобщему веселью, стал исполнять казачий танец, не обращая внимания на ухмылки русских. Затем выступил Огаса. Он накинул на себя вместо мантии украинский флаг Крюгера, надел на голову меховую шапку и вытащил у Розы из носа русский бумажный рубль, а затем стал перечислять содержимое бумажника Волизы. Обер-лейтенант, ко всеобщему изумлению, действительно стал выкладывать на стол из своего бумажника фотографии жены и ребенка, солдатскую книжку, записку на случай гибели и письма, то есть именно то, что перечислил Огаса.

Под конец своего выступления Огаса выпустил из рукава и тут же убрал огненного змея. Раздались такие бешеные аплодисменты, что стекла в окнах дома задребезжали. Зрители старались протиснуться как можно ближе к фокуснику. Тогда он попросил присутствующих начать делать круговые вращения руками перед собой, держа одну руку над другой. Мы, и прежде всего девушки, неохотно повиновались.

Огаса уставился в одну точку, как бы проверяя нашу выдержку, а мы вертели руками. Затем он в течение двух минут стал излагать какую-то историю. Закончив рассказ, он с деланым удивлением огляделся вокруг. Большинство из нас продолжало вращать руками. Тогда Огаса принялся рассказывать анекдот про то, как в Силезии откармливают гусей. Мы лопнули от смеха. Он повторил шутку на русском языке. Настала очередь смеяться парням и девушкам. Большинство из них, как, впрочем, и мы, продолжали двигать руками.

– А что это вы делаете? – спросил вдруг Огаса.

Тут всем стало ясно, в чем заключалась шутка. А девушки, чуть ли не плача от злости, никак не могли остановить вращательные движения. Зрители буквально попадали на пол от смеха.

Местным девчатам и парням Огаса показался самым великим фокусником из тех, кого они видели. Ему пришлось набрать в рот воды и прыснуть на девушек, чтобы они прекратили двигать руками. После этого он схватил Розу за шею и вытянул из нее за хвост мышь. Для Розы это было уже слишком. С громким воплем она бросилась в угол.

Утро 22 апреля было чудесным. Ярко светило солнце. Под его лучами еще влажная земля сверкала разноцветными блестками. У большого колодца перед моим домом с ведрами собрались почти все женщины села. Колодец был очень глубоким, и им приходилось ждать друг друга. Образовалась очередь. Пустые ведра громыхали, отдаленно напоминая звук литавр. Село Зарожное прощалось с нами. Прекрасное село!

Мы двинулись из села, и на лицах некоторых женщин появились слезы. Нигде больше за все время этой войны нам не жилось так весело, как здесь. В повозки были запряжены по 6 упряжек, чтобы ехать по полям. Нам на помощь из полка выделили тягач. Я поехал вперед в Чугуев вместе с полевой кухней. Рядом со мной сидел помощник повара Блюмель и рассказывал мне о своих приключениях на курсах поваров в Харькове.

– Знаешь, – заливался он, – иногда по вечерам мы выходили в город с половиной буханки казенного хлеба. Какие шикарные там женщины!

– А как проходила учеба на курсах?

– Все было просто великолепно! Утром занятия, в обед – приготовление блюд, после обеда – первичная профессиональная подготовка с оружием. Но потом, я уже говорил тебе, с половиной буханки…

– А как вы закончили курсы?

– Я с оценкой «очень хорошо», а Штробл получил всего лишь «хорошо». От него постоянно так дурно пахло. Но послушай, по вечерам с половинкой…

– Держись крепче!

Телега соскользнула с дороги в канаву. Гороховый суп частично выплеснулся, а угли под котлом высыпались. Блюмелю пришлось снова разводить огонь. Закончив свои дела, он снова уселся рядом со мной и принялся обсуждать девушек из села, которое мы только что покинули.

– Эта Валя – такая стерва. Она работала у нас на кухне да и жила неподалеку. По ночам кого только у нее не было, перебывала вся кузня, канцелярия, возничие… Я же сказал, она – настоящая стерва.

– А кухня? Ты умолчал о кухне.

– Естественно, и кухня!

– Поздравляю!

– Слушай! А еще…

– Кто еще?

– И Бернгард тоже!

– Не говори глупостей! Он каждую ночь спал со мной в одной комнате.

– Так-то оно так. Но однажды он все же попытался и поздно вечером прокрался к ней с балалайкой. А эта стерва его вышвырнула вон, да к тому же окатила водой из ведра.

– Так, так, – проговорил я, вспомнив, что однажды ночью Бернгард действительно вернулся откуда-то весь мокрый и злой.

– Он ведь доктор, верно?

– Он юрист.

– Вот бы никогда не подумал.

– Что он юрист?

– Нет, нет. Это вполне может быть. Но чтобы вечером он так прокрался…

– Он тоже человек.

В Чугуев мы прибыли без приключений и направились в казарму. Затем я пошел посмотреть на Северский Донец. Вода в реке стояла еще высоко, но от Малиновки уже отступила. Виднелся железнодорожный мост, перекрытый бревнами, чтобы по нему могли пройти танки. В городе было уже не так людно, как прежде. Дети на улицах выменивали чистую воду на хлеб и сигареты.

Я долго стоял на гребне земляного вала, возвышавшегося над рекой. Быстрый поток воды обтекал части взорванного моста. На берегу артиллеристы поили своих коней. Дул прохладный ветерок с востока, пытаясь очистить затянутое тучами небо.

Когда я вернулся в казарму, рота уже прибыла. Люди, побросав свой багаж на спальные мешки, поспешили в кино. На большом плацу перед старым зданием бывшего юнкерского училища устроила тренировку футбольная команда, собрав толпу зевак. Наш Крюгер отправился к врачу и не вернулся. Молодая симпатичная докторша обнаружила у него неприятную болезнь. В России подобные заболевания встречались редко. Скорее всего, он подхватил ее в Оттакринге^[101] или Гизинге^[102]. Русские женщины не болели такой болезнью, поскольку еще в 1920-х годах правительство здесь приняло жесткие меры по отношению к гулящим молодым людям, носителям этой неприятности: зимой их заставляли погружаться под лед в прорубь, а летом калиться на солнце.

Генерал Мускат был в отпуске, и дивизией командовал полковник. Как-то раз он посетил наши курсы командиров взводов, организованные в совхозе. Постоял на ящике с песком, посмотрел и уехал. Геодезия, топография и картография – вот те основные дисциплины, которые преподавал Волиза. Он снискал у нас хорошую репутацию, поскольку был строг по службе, педантичен, но доброжелателен. Мы чувствовали себя попавшими в хорошие отцовские руки. У него быстро исправлялись даже отъявленные разгильдяи.

Занятия с орудиями осуществлялись возле Гавриловки. Маленькие пушечки давно отслужили свой срок. Мы обсуждали их качества и сравнивали с современной артиллерией. К слабым сторонам относились сложности в установлении взаимодействия огневой позиции с наблюдателями, неудобный способ транспортировки орудия и слишком тяжелые для здешней местности повозки для боеприпасов. После обеда мы занимались строевой подготовкой, а Волиза стоял с блокнотом у окна и делал какие-то пометки.

Назад в совхоз мы возвращались малыми группами. Русская авиация набрала силу и стала налетать даже днем. Раньше их неуклюжие и тихоходные самолеты появлялись только по ночам, и мы придумывали им различные прозвища. Говорят, что у них не было даже устройств для сбрасывания бомб, и летчики осуществляли бомбометание вручную.

Высоко над нашими головами в сопровождении истребителей в сторону Чугуева пролетело 15 русских бомбардировщиков. В тот момент, когда над городом стали подниматься черные грибы от разрывов бомб, откуда-то вынырнул «мессершмитт» и сбил один из русских истребителей, который сел на брюхо недалеко от нас. Пилот выбрался из машины, перевязал себе голову белым платком и, отдав честь самолету, бросился прочь.

Падение русского самолета видели не только мы. За летчиком в погоню устремился какой-то всадник, но русский подстрелил под ним лошадь и побежал дальше. Тут появилась толпа украинских полицаев, открывших по нему ураганный огонь. Беглец отстреливался на бегу, но потом, сраженный пулей, упал. Когда мы подошли поближе, то увидели, что это был майор, грудь которого украшали ордена. Один из нас пытался выяснить, какой из них являлся самым важным. Пуля попала летчику в голову, и его лицо было залито кровью.

Выглядел он лет на 50. Руки были у него белыми как снег и холеными. Нижнее белье было удивительно чистым и не армейского покроя. Это позволило мне прийти к выводу, что я вижу перед собой аристократа, одного из тех, о которых говорили, что они больше боятся оказаться на чужбине, чем жить при большевиках. Одного из тех, кто поступил на службу новой власти, видя в ней представителя русского народа, русской земли. На мой взгляд, такой поступок был правильным, так как в мире мало уважают эмигрантов. Мы сами пережили нечто подобное после 1933 года^[103].

Противник, подтянув под покровом тумана свежие силы, попытался перейти в наступление, но потерпел неудачу. Под огнем нашей артиллерии он с трудом вернулся на свои прежние позиции. Однако из-под Великой Бабки пришли тревожные новости. Там внезапно появились 60 русских танков, и уже к вечеру тракторам пришлось отволакивать назад большое количество разбитых орудий. Чтобы восстановить положение, из-под Харькова пришли два танковых полка для нанесения контрудара. Мы тревожились за людей нашего взвода, воевавших под Великой Бабкой, но о них ничего не было слышно. Оттуда доносились только грохот орудий днем и стрекотание пулеметов ночью.

Позже верхом на лошадях объявились Дзуроляй и Фербер. Но и они не могли сказать ничего нового о том, что происходило в районе Великой Бабки. Зато многое порассказали о своих ощущениях от бомбежки в Чугуеве, под которую они попали.

– Куда попали бомбы? – интересовались мы.

– Это была самая настоящая ковровая бомбардировка! – заявил Дзуроляй. – Увидев этот ужас, мы вскочили на лошадей и были таковы.

– Пострадали только склады, – уточнил Фербер. – Больше ничего важного.

– Склады? – вмешался бывший румынский унтер-офицер. – А вы не видели, как из рухнувших стен потек мед, а местное население, подкравшись, стало слизывать с них образовавшуюся сладкую массу? Они ведь голодают, черт побери! Голодают! Выпекают хлеб из картофеля, который добывают при помощи кирки из промерзших насквозь буртов. В Харькове за буханку хлеба можно выручить настоящий золотой рубль^[104].

Затем из 2-го батальона прибыл Рюкенштайнер и сообщил:

– Перед проволочным заграждением залегли 300 русских солдат, поскольку их атака захлебнулась. Русские больше не стреляют, мучаются от холода и голода. Они не решаются отойти назад, пьют воду прямо из луж и просят, чтобы им дали хлеба. Каждую ночь ожидается, что этот отряд перейдет на нашу сторону. Среди них много представителей других народов: сибиряков^[105], монголов, тунгусов, которые имеют о нас понятие только понаслышке.

Рюкенштайнер распалялся все больше:

– Эти, зная, что с ними воюет весь мир, тем не менее ухлопают тебя в два счета. Лейтенант Эгберт, поднявший наших людей в атаку, погиб и теперь лежит среди них. Они раздели его догола.

Русские прорвались в Гавриловку. Прорвавшиеся были мокрыми насквозь и настолько замерзли, что сразу же, как это уже было, бросились в наши блиндажи и деревенские дома греться. Они пытались сопротивляться, когда наши, выбив прикладами окна и двери, стали выкуривать их оттуда. Противника забросали ручными гранатами. Кое-где доходило дело до рукопашной. Солдаты сражались штыком и прикладом. Возникли пожары. В одном из домов заживо сгорело по меньшей мере 20 русских солдат. В общем, атака была отбита.

24 мая, в Троицын день, северо-западнее Харькова шло танковое сражение^[106]. С юга и севера до нас доносился грохот артиллерийской канонады. Полковник Дейч, приехавший посмотреть, как продвигаются дела на наших курсах, был немногословен. Задумчиво помолчав, вслушиваясь в звуки далекого боя, он произнес:

– Это не только под Харьковом, но и под Изюмом. Там нам посчастливилось окружить целых две армии^[107].

На второй день Троицы в разрушенном войной здании бывшего совхозоуправления прошло богослужение, на котором присутствовал и полковник. Дивизионный священник в конце службы, основываясь на Евангелие, заговорил об одном римском военачальнике, сравнив нашу военную кампанию с крестовым походом. В ней якобы заложен глубокий смысл, поскольку речь идет о борьбе с атеизмом, главными силами которого на земле выступают Америка и Россия. Эти страны, по словам священника, по своему духовному содержанию равны, так как по большому счету одинаково стремятся к достижению максимальных материальных благ. Из его проповеди я сделал вывод, что и наша борьба обречена на провал, поскольку мы сами больше не стремимся творить добро, хотя прекрасно знаем, что призваны это делать. В конце концов, каждый сам в конкретном случае должен определяться, поступает ли он правильно.

После этого мы долго обсуждали услышанное с Циппсом в его уютном медицинском пункте, рядом с которым росли молодые деревца с блестящими гладкими стволами. Никто из нас не знал, что это за деревья. Только позже стало ясно, что это были рябины.

По случаю Троицы Циппс угостил меня спиртом из своей санитарной бутыли.

– Благослови Господь! – сказал я и выпил.

«Интересно, – пронеслось в этот момент в моей голове, – Бог тоже считает, что русские являются гораздо большими безбожниками, чем мы?»

– Знаешь, – заявил Циппс, – мне кажется, что русские как народ еще недостаточно развиты. У нас интеллигенция заняла подобающее ей место еще в XIX веке. Она начинает по-настоящему верить в Бога. Ты видел коленопреклоненного полковника во время мессы? Это шло у него изнутри, что свойственно всему нашему народу. Ведь сменилось уже несколько поколений.

– Но русские… – начал было я.

– Они отстают в своем развитии от нас, – прервал меня Циппс. – Сейчас у них насаждается материализм. Не исключено, что через пару поколений люди поковыляют за проповедующими его профессорами. Однако я уверен, что позднее у них тоже настанет эра, в которой будет главенствовать религия, как это утверждает Шпенглер. Только я не согласен, что в этом вопросе сейчас американцы опережают русских. – Он улыбнулся своей кроткой улыбкой и продолжил: – Если мы считаем, что вера в Бога является решающим фактором, то тогда больше надежд вызывает Россия. Большевизм служит своеобразной запрудой для духовной силы народа. Он частично использует ее для себя, но он не может в течение длительного времени паразитировать на ней. Рано или поздно русский народ вернется к христианской религии и станет опять набожным.

– Ты, наверное, получил соответствующие инструкции от своих друзей? – с улыбкой спросил я.

Мне никак не удавалось узнать, к какому ордену он принадлежит. Впрочем, это не удалось и в последующем.

– Нет, нет, что ты! – замахал руками Циппс. – В Риме есть специальный русский институт. Там занимаются подготовкой теологического завоевания умов в России.

– Как это?

– Ну, к примеру, занимаются подготовкой сближения церквей в догматических вопросах. Русские еще в XVII веке провозгласили как догму телесное вознесение на небо Девы Марии. В этом вопросе они нас опередили. Возможно, мы увидим, как, в свою очередь, и Рим провозгласит это в качестве догмы.

– Я слышал об этом.

– Русские воспринимают эту догму как само собой разумеющееся, а у нас она наталкивается на неприятие. Это как раз то, в чем русская ортодоксальная церковь имеет духовное преимущество. Вот что определяет ход истории, а не победы или поражения. Над нашим миром витает концепция, идущая от Девы Марии: наибольшая сила порождается женской слабостью. Возможно, такая трактовка пришла с Востока, ведь русская церковь опирается на женщин, а римская – на мужчин.

– В селе Зарожном тебе довелось принимать участие в одном празднике. Не ты ли был одним из его организаторов?

– Да. Я хотел привлечь к нам русских. Они должны узнать нас получше, а мы их. Я не мог воспрепятствовать тому обстоятельству, что их девушки ложились с нашими бедными грешниками в постель. Однако давай не будем говорить об этом. – Он помолчал немного и продолжил: – Мы мало что понимаем о России. Для нас она словно закрытый цветок. Но я твердо убежден, что девушки из Зарожного намного лучше, чем наши или француженки. Я мало что знал о России, но теперь кое-что понял. А ты? Ты ведь многое читал об этой стране?

– Я нашел подтверждение тому, о чем всегда подозревал. Достоевский и Толстой показали хаос, который был у них внутри. Россия же и русские хаосом не являются. Недавно у Пушкина мне попалась одна фраза, которую я записал.

Я вытащил из бумажника листочек с записями и прочитал:

– «История древняя есть история Египта, Персии, Греции, Рима… История новейшая есть история христианства. Горе стране, находящейся вне европейской системы…»

Прочитав цитату, я пояснил мысль великого поэта:

– Он не говорит о русских, немцах или французах по отдельности. Он говорит о христианах как о единой нации. И горе, о котором толкует Пушкин, в настоящий момент относится как к России, так и к Германии. Но ты ведь начнешь уверять меня, что это все переменится. В любом случае я не считаю такие вещи ерундой. Следовать Евангелию очень просто, если иметь добрую волю.

На следующий день, поскольку курсы уже закончились, мне пришлось отправиться верхом в Великую Бабку, так как Хюбл настаивал, чтобы я приехал. В Чугуеве на аэродроме катали тачки с землей и равняли лопатами летное поле около двух тысяч женщин. На нем разместилась истребительная эскадра «Удет»^[108]. По дороге в село Зарожное мне встретилась Марусина мама, груженная бельем. От нее я узнал, что в селе расположилась какая-то новая часть. Позже выяснилось, что это была свежая дивизия, только что прибывшая из Франции. Ее откормленным лошадям можно было только позавидовать. Солдаты дивизии выглядели испуганными от того, что оказались в этой неизвестной для них стране.

Я свернул в наполненную влагой молодую рощицу и через полтора часа был уже в Великой Бабке. По дороге везде виднелись воронки от бомб. Каждый раз, когда мне приходилось выезжать на передовую, мною овладевало непонятное гнетущее чувство. Это не было страхом смерти, а скорее желанием жить. Я никогда не боялся смерти. Когда в тылу до меня доходили слухи о гибели очередного моего знакомого, то испытывал нечто похожее на покалывание по коже концами вязальных спиц. Все умирали с тоской по жизни, сжавшись в комок от страха. В этот момент их не посещали мысли об отечестве и народе. Но все же это были добровольные жертвы.

Я доложил Хюблу о своем прибытии и дружески поговорил с ним. Этот исхудавший и бледный человек явно был болен куда серьезнее, чем он думал. Хюбл отвел мне комнату рядом со своей. Позиции располагались на небольшом лугу, на котором росли кривые дубки и кусты можжевельника. Солдаты выкопали для себя одиночные окопы. В двух из них я обнаружил Мюллера и Эрхарда, которые не видели Хюбла уже две недели.

12 мая в районе Великой Бабки началось большое наступление.

– Артиллерия, как нам сказали, произвела по меньшей мере 240 тысяч выстрелов, – заявил Эрхард.

– Как же русские могли атаковать силами пехоты и танков? Ведь между их и нашими передовыми позициями проходит бурный ручей, болото, река Северский Донец, наконец?^[109]

Он посмотрел на меня сочувственным взглядом и сказал:

– Учись у меня познавать загадки русской души! Тогда в марте они пришли по льду. Мы это тоже смогли сделать. Но на этот раз они пришли по подводному мосту.

– Как, по подводному мосту?

– А так! Построили мост через Северский Донец, но на четверть метра ниже поверхности воды. Ни один человек у нас не догадывался об этом, поэтому никто и не ожидал нападения. Вдруг прямо на нас стали надвигаться 60 танков. Они спокойненько преодолели все водные препятствия, и пока артиллерия готовилась открыть огонь, оказались возле наших позиций.

– А наша авиация?

Эрхард только отмахнулся:

– Удетовцы больше ни на что не годятся. К тому же их слишком мало. Куда девалась их былая удаль? А все-таки русские великолепно замаскировали мост.

– А какие силы они использовали кроме танков?

– 8 батальонов пехоты^[110]. Целая дивизия. Нам пришлось отступать до села Зарожного.

– Но ведь строительство моста не могло пройти незамеченным. Стук молотков, всплески воды…

– Конечно, это заметили. Более того, знали о мосте. Но не мы, а левый сосед. Одному черту известно, о чем он думал. Теперь уже не узнаешь, ведь этот негодяй мертв.

– Ты о ком?

– О полковнике. Ему-то все было известно. Он застрелился, когда русские подошли к нам. Можно только предположить, что у него на уме была какая-нибудь хитрость. Не исключено, что он хотел подпустить противника к нам, а потом отрезать его и окружить. Теперь у мертвого уж не узнаешь. А военно-полевой суд вынужден разбираться с его подчиненными. Они даже не дали указания своим подразделениям об укреплении позиций.

– А как все прошло у вас?

– Ну, здесь все же командовал Мэдер. То есть когда все началось, он был в отпуске. Но до этого заставил всех возвести добротные позиции. А что бы ты сделал, если бы на тебя вдруг пошло 60 танков и 5 тысяч солдат?

– Так как же все происходило?

– Нам пришлось отступить в лес. Деревья сдерживали продвижение танков. Нас спас командир крупнокалиберных минометов Вайрих. Он до последнего вел огонь по пехоте противника, пока все, за исключением двоих, не погибли.

– Новый командир еще не прибыл?

– Нет. Мэдер, похоже, тяжело болен, и на его место должен прибыть новый командир. Жаль, очень жаль. Мэдера никто не заменит.

– Похоже, готовится что-то серьезное. В лесу возле села Тетлега наблюдается большое количество танков и боевых разведывательных дозорных машин. Я сам видел. А еще из Франции прибыла свежая дивизия. Кони у них просто загляденье.

– Скорее всего, все начнется в воскресенье.

– А как ведет себя противник?

– Недавно через линии заграждения перебралась русская девушка, боясь преследований каких-то парней. Бог знает кто. Мы часто наблюдаем в стереотрубу за тем, как они моются.

– И они бросились вслед за девушкой?

– Еще как! – расхохотался Эрхард. – Все мы в чем-то одинаковы! Бедняжка аж посерела от страха. Но сейчас с ней все хорошо.

– Ты успел с ней познакомиться?

– Она единственная женщина в селе, к которой мне пока не удалось подобраться. – Он весело присвистнул и продолжил: – А как дела у вас? Слышал, что вы в Зарожном организовали подобие борделя!

Я рассказал ему о наших вечеринках, последних новостях в роте, о Волизе и Хельцле, Фуксе и Рюкенштайшере. А потом поинтересовался:

– А как чувствует себя Хюбл?

– Вы с ним друзья, – закачали головой Эрхард и Мюллер. – Тебе мы скажем. Он старается не попадаться нам на глаза, но шила в мешке не утаишь. Хюбл серьезно болен.

Вечером Хюбл показал мне наблюдательный пункт взвода. Отсюда хорошо просматривалась ближайшая деревня, вся изрытая воронками от бомб и снарядов. Везде виднелись следы от гусениц танков. Все здания были сильно повреждены. Не было видно ни одного местного жителя, за исключением двух старцев, которые на пашне занимались полевыми работами.

– При налете бомбардировщиков и артобстрелах, – пояснил мне Хюбл, – они просто ложатся на пашню, а вот мы вынуждены передвигаться только по ночам. Ужасно! Эти двое там, на поле, чувствуют себя в своих грядках гораздо лучше, чем мы.

Наблюдательный пункт находился в зарослях кустарника на краю поросшего травой склона, спускавшегося в низину. Она была шириной около 400 метров, а на самом ее дне протекал ручей. По другую его сторону также рос кустарник.

– Низина – это ничейная земля, – пояснил Хюбл. – Но в кустах и в траве водится полно живности.

– Покажи, как противник наступал прошлый раз, – попросил я его.

– Он появился вон оттуда. Смотри левее. Как ты уже знаешь по подводному мосту. Нашим пришлось взорвать там несколько своих орудий, чтобы не достались противнику. Сопротивляться было бессмысленно, так как позиции оборудованы не были.

Вытянувшаяся вдоль дороги Великая Бабка с ее убогими домами была окружена лесом, поросшим крепкими деревьями. По словам местных жителей, в лесу имелось много чудесных полян, где они собирали грибы и ягоды.

По ночам прилетали русские тихоходные самолеты и сбрасывали одиночные бомбы. Артиллерия с обеих сторон стреляла без остановки. Здесь была батарея пушек, имевшая низкую (настильную) траекторию полета снарядов. Она вела огонь по каждому возникающему в поле видимости человеку.

Каждую ночь нам приходилось спускаться в подвал, поскольку по селу начинала бить тяжелая артиллерия.

– Всегда начинают ровно в два часа, – бурчал Хюбл. – По ним можно часы сверять.

Утром нас ожидал сюрприз: противник неожиданно оставил северную часть деревни. Мы бросились туда, поскольку эта местность противником не просматривалась. Здесь начинался холм, на вершине которого засели русские. Нашим глазам открылась жуткая картина: на земле не похороненными лежало около 300 тел. Среди них 40 немцев. Под жар кими лучами солнца они стали разлагаться, и от них шел нестерпимый запах. В одиночных окопах вместе со своим унтер-офицером видна была группа мертвых немецких солдат в количестве 9 человек. Их винтовки торчали из амбразур. Над трупами кружились стаи птиц. Пришлось выкопать две братские могилы: одну для немцев, а вторую для русских.

Поползли слухи о предстоящем большом наступлении.

Ночью набежали грозовые облака, и на позиции обрушился жестокий ливень, залив окопы водой.

За битву под Изюмом генерал Паулюс был награжден Рыцарским крестом. В приказе по армии он обнадежил нас, объявив, что время ожидания закончилось и предстоит генеральное сражение, которое положит конец войне. Великую Бабку посетил генерал Мускат.

Ночью мне приснился странный сон: будто бы я иду по ночной Москве. По улицам бродят толпы народа, а на одном углу стоят два чернобородых еврея в светлых накидках для погонщиков скота. Один из них, родом из Франкфурта-на-Майне, громко кричит, что его жену звали Иоганной и что ее застрелили прямо у него на глазах. Тут появился веселый и приветливый Сталин собственной персоной в окружении колхозников. Затем показалась колонна марширующих летчиков, и нам пришлось прижиматься к заборам. Вдруг кто-то крикнул: «Немцы идут!» Тогда я обратился к Сталину: «Остерегайтесь гранат со сжатым воздухом. Южнее Харькова они были настоящим бичом для ваших солдат. Вы потеряли там более полумиллиона человек». После этого я прыгнул на заднее сиденье мотоцикла и умчался с криком «До завтра!». И темный ночной город исчез.

Все указывало на наше предстоящее наступление. Командный пункт полка расположился прямо позади нас, рота вместе с обозом передислоцировалась в село Коробочкино. Тяжелые повозки заменили на более легкие. Каждую ночь при штабе дивизии должен был находиться офицер для получения приказа. Мы оттачивали свои лопаты, чистили боеприпасы и кормили лошадей до отвала. У бедного Хюбла разболелись голени. Он становился все апатичнее, но не хотел считать себя больным, на что-то еще надеясь.

19 июня по всему немецкому фронту раздался грохот от залпов артиллерийских орудий. В восточном направлении полетели эскадры бомбардировщиков, танки наносили удар в сторону Купянска. После обеда противник израсходовал все снаряды, и к вечеру с ним было покончено.

Ночью мне вновь привиделось, как будто я смотрю Пушкину прямо в сердце, которое являлось внутренним ядром всей России. Меня окружал яркий белый свет. Такой яркий, что я зажмурился и закричал. Из потока света на меня устремилась толпа людей, в центре которой четко просматривался подпоясанный красным кушаком мальчик. Когда я пригляделся повнимательнее, то оказалось, что это был не кто иной, как сам молодой Пушкин, лицо которого мне было знакомо по портретам.

К чему бы это?

Стояла чудесная погода. Щебетали птицы. Ярко светило солнце, под жаркими лучами которого от леса шли пахучие испарения, предвещая дождь. Наши войска продвигались к Купянску. Когда все это началось? Когда закончится? Солдату подобное знать не положено, он просто выполняет приказы.

В 7 часов утра мы в полной готовности вместе с лошадьми и повозками стояли на лугу, но приказ на начало движения не поступал. После прошедших ливней дороги развезло, и мы вынуждены были ждать, пока они подсохнут. Кто-то курил, кто-то спал, а кто-то просто лежал на траве и смотрел в небо, откуда доносился рев самолетов. Слышались реплики:

– Смотри, еще 18 бомбардировщиков!

– И истребители с ними!

– А вот еще одно звено!

Это было, говоря военным языком, наступление волнами. Хотелось надеяться, что его хорошо подготовили. К нам прибыло пополнение из 5 человек, во взвод поступили 3 свежие лошади, отремонтированное орудие и 2 легкие русские телеги. Люди во взводе бессменно находились вот уже два года, из которых один в России. Отпусков, за редким исключением, не предоставляли, а это новое наступление вело в такие дали, что поездка в Германию и обратно начинала представляться настоящим путешествием. Мы не говорили об этом. За прошедшие недели и месяцы ответ сформировался сам собой. Надо подождать. Ведь если мы стояли перед Сталинградом, то Роммель^[111] был у Александрии. Среди солдат ходили слухи, что со дня на день следует ожидать встречи наших войск с японцами в Красном море или в Персии^[112]. И ради этого великого момента стоило позабыть о невзгодах и чувстве одиночества. Ох уж эти мечты и планы! Совсем как у воинов Александра^[113].

Не случайно в газетах того времени появилось множество статей о колониях муравьев и о групповом сознании, где одиночка не значит ничего, а общность означает все. Такой образ мыслей должен был быть присущ конкистадорам и норманнам, Сесилу Родсу^[114], Клайву^[115] и Петру^[116]. Что означали для них страдания и боль одного человека по сравнению с величием задуманного? Перед обычным человеком просто ставится ясная цель, и здесь не требуется разъяснения отдельных частей великого плана, достаточно того, чтобы этот обычный человек осознал величие целого.

Во время Французской кампании, когда само Провидение было на нашей стороне, в войсках царило самое приподнятое настроение. Такое же состояние духа было характерно и для того времени, когда мы наступали к Волге, а Роммель – к Нилу. Легенды вдруг стали оживать, а души приобретать крылья. И мы начинали думать, что так и должно быть, верить, что павшие в боях восстанут к лучшей жизни. Еще один удар – и колосс рухнет, как рухнула Франция.

Но в действительности все оказалось иначе. Наши войска были измотаны и истощены, самолеты в воздухе по сравнению с русскими оказались слишком слабыми, танков было не более 400, бензина постоянно не хватало, а фуража для лошадей мы вообще не получали^[117]. На одной только силе духа и желании добиться успеха далеко не уедешь. Мы явно недооценили размеры территории России, плохое состояние в ней дорог и ее бедность. Армия, нуждающаяся для выполнения поставленной перед ней задачи в цивилизованных условиях (автомобильные и железные дороги, водоснабжение, заводы и фабрики), по сути, продвигалась по пустыне, не имея даже перчаток в условиях русской зимы.

Мировая история свидетельствует, что наш поход закончился неудачей. Резкий поворот от наилучших ожиданий к чувству унижения, возникшему в результате того, что армию безжалостно бросили на произвол судьбы и практически обрекли на смерть, сломал моральный становой хребет германских войск.

Продвижение и ведение боевых действий этими 300 тысячами^[118] солдат и офицеров знаменательны еще и потому, что ведущаяся ими битва в последний раз проходила в старом европейском стиле, когда основная ее тяжесть приходилась на пеших и конных солдат. В ней решающее значение имели их физическая выносливость и сила морального духа. Броня и машины играли здесь куда меньшую роль!

Снабжение армии и действия авиации в этом вопросе никуда не годились. Несмотря на огромную работу и неимоверные усилия участников этой битвы, пути снабжения становились все длиннее и отнимали все больше времени. Вместо того чтобы возмещать потери или подпитывать наступление из глубокого тыла, как говорил Клаузевиц, налицо были трусливые расчеты, что по мере потерь орудий и личного состава армия нуждается все в меньшем количестве продовольствия и боеприпасов^[119].

Наши способы ведения войны против русских были правильными. Нам приходилось сражаться в песке, под жгучими лучами солнца, в грязи и под проливным дождем. Обычный неженка из западных стран никогда не был бы способен на это. Ведь нам приходилось пить воду из луж, спать в мокрой одежде, неделями лежать под палящими лучами солнца, светившего на безоблачном небе как в пустыне, питаться мясом лошадей и ворон. Мы ели семечки от подсолнухов и жарили баранов на открытом огне. И только потому, что солдаты 6-й армии были способны на это, они выдержали целых полгода. Верно заметил как-то раз Эрхард:

– Мы стали русскими.

Поскольку техника больше не функционировала, а авиация оказалась бессильной, то выдержавшие условия тяжелейшего наступления 200 тысяч солдат оказались лицом к лицу с противником, в несколько раз превосходящим их по численности. Без продовольствия, без боеприпасов, которые стали цениться на вес золота. Провозглашаемые по радио как герои и оплакиваемые в народе. В России уже потерпел поражение Наполеон, и его пример показал, что любое наступление на эту огромную по территории страну обречено на поражение, если не хватит сил на то, чтобы обхватить ее медвежьими объятиями и раздавить.

Нас снабдили картами каспийских степей, и по идее надо было наступать на Астрахань, что привело бы к гибели советского государства^[120]. Но этого не произошло, и теперь русские грузовики были американского производства. Мы находили горы американских консервов и сигарет. Это и было как раз то, о чем говорил Клаузевиц – подпитка из глубокого тыла, осуществлявшаяся половиной мира. А ведь по уверениям говорунов из штабов, которые действовали в угоду богемскому демону-искусителю Гитлеру, эти пути поставок в Россию были отрезаны.

Лишь в полдень следующего дня мы прибыли в Тетлегу, село, спрятавшееся за густой зеленью кустов и деревьев. Оно лежало в глубине леса, и его заспанные жители, выйдя из своих покрашенных в белый цвет жилищ с соломенными крышами, с удивлением таращились на скопище обозных телег, ехавших по широкой трехрядной сельской улице под проливным дождем. Его струи напоминали веяние занавеса, скрывавшего дальнейший путь на село Пятницкое.

Чтобы преодолеть всего 12 километров, нам понадобилось целых 5 часов, а вечером мы вновь двинулись в дорогу, на этот раз уже в селение Печенеги, где и остановились на ночлег в двух домах. Поздно ночью объявился Тиманн с упряжкой лошадей, которую два дня назад удалось увести у наших соседей. Тиманн, родом с Рейна, был нашим курьером, поддерживавшим связь со штабом батальона. В ночном воздухе слышался гул летящих над облаками самолетов. Волнение населения при виде столь большого числа марширующих колонн стало передаваться и нам. Складывалось ощущение, что некий элемент, ранее пребывавший в твердом состоянии, превратился в растекающуюся жидкость. Шел дождь, а батарея пушек продолжала стрелять куда-то в черноту ночи.

На следующее утро нам предстояло переправиться через Северский Донец. Устав от многочасового ожидания нашей очереди, я поскакал вперед, чтобы посмотреть, что нас держит. Оказалось, что под весом тяжелого танка^[121] понтонный мост ушел под воду. Песчаные дороги были забиты артиллерией, средствами ПВО, танковыми обозами и телегами с упряжками лошадей. Тут к мосту в закрытой легковой машине подъехал какой-то генерал. Возможно, это был сам Паулюс. Он принялся нервничать, как все, ведь в случае налета русской авиации столь скученным колоннам пришлось бы несладко. Над мостом кружились наши истребители, а на лугу приземлился немецкий бомбардировщик. У него отсутствовала одна несущая поверхность. В воздухе в него попал артиллерийский снаряд.

В колонне примерно в 100 метрах от нас я обнаружил повозки обоза роты и привел к ним свой взвод, чтобы люди могли получить причитающиеся им продукты питания, а также забрать фураж для лошадей. Хюбл, заметив Рюкенштайнера, стал кричать на него:

– Посмотри на моих лошадей! Ты что с ними сделал? И с этими дохлыми клячами я должен идти дальше?

– Что ты сказал? Не принимай все так близко к сердцу, Хюбл!

– Что я сказал? Да ты как со мной разговариваешь? А нука, встань, когда с тобой говорит фельдфебель! Ты заморил голодом моих лошадей! Пока я сражался под Великой Бабкой, вы шлялись по девкам!

– Господи! Что он там бельмесит? Фельдфебель? Так точно! – вставая, пробормотал Рюкенштайнер. Его пошатывало, так как он был сильно пьян.

– Да ты к тому же пьяный! Ага, теперь все ясно! Ну, погоди у меня! Все ко мне! – разошелся Хюбл.

Мы подошли, а он распалялся все больше:

– Разгрузить повозку! Она слишком тяжела для моих лошадей! Пусть теперь о грузе заботится рота!

С этими словами Хюбл приказал снять с повозки 100 снарядов и поставить их на дорогу. Мы повиновались приказу.

– Эй! Ты что себе позволяешь, деревенщина? – крикнул подошедший на шум Фукс. – Как я заберу снаряды? – И, уже обращаясь к нам, приказал: – Загрузить обратно!

– Трогай! – не обращая ни на кого внимания, заорал Хюбл. – Взвод! Вперед марш!

Мы рысью поскакали вперед, так как голова колонны батальона пришла в движение и стала продвигаться по мосту. Генерал все еще был там, сверкая своим моноклем. Ширина реки здесь составляла около 50 метров. Она разлилась, залив прилегающие луга, на которых вода приобрела черный с серебряным отливом оттенок. Ее уровень в пойме не превышал одного метра. В дюнах на противоположном берегу реки виднелись брошенные русские блиндажи, орудия и повозки.

Переправившись через Северский Донец, мы остановились в селе Артемовка, раскинувшемся на вершине холма, с которого открывался широкий обзор на прилегающие окрестности. Линия горизонта отодвинулась, и стало видно, как далеко впереди ведут бой с русским арьергардом два наших батальона. Нам стало известно, что в окружение попали 7 русских дивизий, отрезанные нашими танками на востоке и юге.

Дома в селе выглядели убогими и брошенными. Мы не стали в них располагаться, а разбили палатки на отливающих свежей зеленью лужайках позади них. Лошади паслись на косогоре, где заросли вербы обозначали край большого болота, в котором лягушки закатили оглушительный концерт.

Утром к нам приехал обер-лейтенант Волиза, сверкая новеньким Железным крестом, и выступил в качестве миротворца, поговорив с Хюблом по поводу вчерашнего случая с Фуксом. Обер-лейтенанту был хорошо известен горячий нрав обоих спорщиков. Кстати, снаряды нам все же привезли.

Наши войска прорвали оборону противника и стали быстро продвигаться вглубь его территории. Я вместе с фельдфебелем Дольманном из 12-й роты поскакал вперед, чтобы решить вопросы расквартирования. Мы обгоняли большие колонны наступающих воинских частей. Итак, прорыв увенчался успехом, и на смену огню пришло движение. Уже начинало смеркаться, когда показалось село Дорошенково, лежавшее на холме и покинутое жителями. Дома в нем были частично разрушены. Многие из них горели.

Севернее хорошо просматривалось еще одно село, объятое пламенем. Его продолжала обстреливать наша артиллерия, и каждый разрыв снарядов только подливал масла в огонь, вызывая новые пожары. Вверх поднимались столбы густого черного дыма. Сбитый немецкий бомбардировщик колом пошел вниз, и на безоблачном небе, подсвеченные лучами заходящего солнца, яркими кровавыми пятнами заалели купола медленно спускающихся парашютов. Объятый пламенем самолет камнем упал на землю и взорвался.

Мы бросились было прочь из горящего села, но потом нашли укрытие в хорошо оборудованной позиции транспортных средств. Со всех сторон в село стали стекаться пехотные, артиллерийские и моторизованные части, чтобы устроиться на ночлег.

Вскоре подошел и весь мой взвод. В целом нам удалось неплохо разместиться, и мы спали как убитые. Но в 2 часа ночи из штаба батальона примчался Хюбл и разбудил нас.

– Подъем! Выходи строиться! Нам следует немедленно возвращаться в Артемовку и далее двигаться в Новую Александровку!

Отдав необходимые распоряжения, Хюбл пояснил, что в этом селе располагается штаб полка.

– До нас дошли весьма лестные слухи, согласно которым в Артемовке еще два дня назад находился Тимошенко^[122] и занимал дом, в котором сейчас разместилась полевая кухня 12-й роты. Говорят даже, что он попал в плен.

Итак, вновь назад, по мосту через Северский Донец, запруженному колоннами тысяч пленных. Снова пошел дождь с сильными порывами ветра, а к обеду выглянуло солнце и стало жарко. Нам следовало сменить тыловые части танковой дивизии и находиться в полной готовности двигаться дальше.

Прибыв на место и разместившись, мы расстелили карту. Оказалось, что наша рота практически не продвинулась вперед. Вдруг Фербер начал тыкать в карту пальцем, восклицая:

– Глядите! Здесь еще одна Новая Александровка!

– Мы находимся вот здесь. В той, что западнее.

– А в 10 километрах еще одна! Тут сам черт не разберет! Полагаю, что мы уже раз десять проехали по этой Новой Александровке!

– А где заканчивается Украина? Эти черточки обозначают границу?

– Да. Это граница. Интересно, что за ней? Донские степи!

Все наперебой стали говорить о донских казаках, песнях про Волгу. Мы смотрели друг на друга счастливыми глазами. Наши лица раскраснелись от радости. Кто-то начал напевать басом: «Там-та-та». Перед глазами встали отрывки из фильмов, повествовавших о жизни богатых волжских судовладельцев, вспомнились рассказы о русских пирогах, о людях, испытывавших наслаждение от самоистязания. «Там-та-та» подхватили другие. И вот уже зазвучал настоящий мужской хор. Знали бы эти веселящиеся люди, что все может сложиться весьма и весьма печально, что буквально через три недели им придется рубить вербы на волжском берегу, чтобы расчистить сектор обстрела.

Вдруг прозвучала команда:

– Приготовиться к маршу!

Все еще напевая, все бросились в разные стороны, на ходу опоясываясь ремнями. И вот уже послышались возгласы, подзывавшие лошадей и людей. Через 20 минут мы уже шагали по открытой местности в восточном направлении. Нам повезло: небо затянуло облаками, и русские самолеты не могли нас заметить. Мы уже научились различать их по характерному урчанию моторов.

Вскоре начался лес и стали слышны выстрелы артиллерийских орудий. За деревьями ничего не было видно, но мы продолжали движение. Так прошло около часу, и стало темнеть. Дзуроляй сидел в седле весь бледный и трясся от страха.

– Послушайте! – крикнул ему Хюбл. – Хватит трястись! Отправляйтесь лучше со всеми ездовыми лошадьми в роту. Она следует за нами. И доложите обо всем фельдфебелю.

В лесу стало еще темнее. Теперь, по крайней мере, стали видны вспышки от выстрелов. Линия фронта проходила в каких-нибудь 2 километрах впереди нас. Хюбл решил наладить связь, а мы с Эрхардом стали растаскивать запутавшиеся упряжки. Во время этого занятия возничие обнаружили целую телегу с чудесно пахнущим хлебом, брошенную русскими. Очень жаль, что хлеб оказался грубым и плохо пропеченным. Он оказался настолько невкусным, что есть его было невозможно^[123]. Пришлось скормить его лошадям.

Шум боя приблизился, затем начал прерываться и, наконец, совсем затих. Изредка доносились гулкие звуки от ударов с флангов. Лошади спали, а возничие пристроились на земле, опираясь на корни деревьев. Наконец вернулся Хюбл. Ему удалось разыскать части танковой дивизии, на смену которым мы шли.

– Впереди нас находится бывшее имение. Надо попытаться найти там конюшни для лошадей. Взвод, вперед!

Когда мы прибыли в имение, там уже расположился наш полк, заняв лучшие дома. Тут подошла и наша рота. В первых рядах ехал верхом Дзуроляй и громко рассказывал:

– И вот прямо под артиллерийским огнем командир взвода приказал мне спасать лошадей и я…

– Что плетет там этот сказочник? – возмутился Хюбл.

– Хюбл? – послышался удивленный возглас Фукса.

– Ну, я. А кто же еще?

– Что случилось?

– Ничего не случилось. Я ищу место для расквартирования своих людей.

Тут во двор, имевший четырехугольную форму, в полной темноте, с криками, громко щелкая бичами, стали с грохотом заползать 30 повозок нашего обоза. На шум из дома вышел ординарец.

– Что здесь происходит? – прокричал он. – Вы кто такие? С ума посходили? Здесь располагается командный пункт полка!

– У меня приказ передислоцироваться сюда! Это 13-я рота! – ответил Фукс.

В дверях дома показался Волиза.

– Обоз возвращается назад! Командиры взводов ко мне! – скомандовал он.

Через 10 минут мы покинули имение и заняли огневые позиции возле леса. Наш наблюдательный пункт располагался в 800 метрах восточнее на вершине довольно круто обрывающегося в сторону противника холма, откуда открывался вид на бескрайнее поле. Склоны холма сплошь заросли коноплей. Позиции и наблюдательный пункт нам достался в наследство от танкистов, которые перед уходом предупредили:

– Ночью еще куда ни шло, но днем не советуем высовывать нос. Все просматривается и простреливается. По-пластунски можно проползти вниз по конопле. А затем уже атаковать.

Мы лежали на наблюдательном пункте. Приполз Фербер с катушкой телефонного кабеля и аппаратом.

– Сколько нужно катушек? – уточнил он.

– Три катушки. Потребуется около 1000 метров. Линию прокладывай прямо по конопле.

– Разрешите поинтересоваться, а как сматывать кабель обратно, если вновь придется срочно перебазироваться?

Задавая подобный вопрос, Фербер точно знал, что на него ответа нет.

Темно-зеленые растения были высотой около двух метров, с упругими, толстыми, как палец, и шершавыми на ощупь стеблями. Нам хотелось узнать, что мы увидим на следующее утро. Ночью наблюдались только вспыхивающие то тут, то там осветительные ракеты, по которым можно было судить о расположении линии фронта.

Стояла уже середина июня, но по ночам нам было холодно. Мы никак не могли привыкнуть к континентальному климату. Перепады температур просто удивляли, ведь днем доходило до 30 градусов в тени. От жары нам приходилось спасаться в небольшой палатке, ложась на наложенные толстым слоем влажные стебли конопли.

Ночью при свете свечи мы стали рассматривать карту.

– Гляди! – сказал мне Хюбл. – Вот балка, по ней течет речка, а за ней поселок Великий Бурлук. Берега речки заболочены.

– Теперь все стало ясно, – отозвался я. – Танкистам болота не по зубам. Поэтому решили использовать нас. А вот железная дорога, идущая на Купянск.

Полого поднимавшаяся местность сплошь поросла коноплей. Просматривался небольшой лесок. Поблизости от него должны были быть селения.

– Какое-то сумасшествие. Все заросло коноплей. А названия чего стоят! – пробурчал Хюбл и по буквам стал разбирать непроизносимое наименование села. – Мне кажется, что это по-татарски. По-русски мы все же немного читать научились.

– Село Тихий Берег, – взяв в руки карту, по слогам произнес Фербер. – Оно лежит на реке Великий Бурлук, а напротив него село Средний Бурлук. Язык можно сломать! Ага! А вот Ивановка. И еще одна!

– Опять Ивановка, – начал горячиться Хюбл. – Вечно у них одно и то же.

– Черт побери! Как холодно! – воскликнул Фербер. – У вас нет чаю?

Чаю у никого из нас, за исключением Хюбла, не было. Он отвинтил крышку со своей фляги и протянул ее нам.

– Пейте, – великодушно разрешил он. – Это меня в полку угостили.

Фербер, едва пригубив, сразу же оторвал фляжку ото рта.

– Они добавили туда шнапса. Вот черти! – воскликнул он и снова припал к фляге.

– Не увлекайся! Оставь другим!

Мы с удовольствием выпили фляжку до дна, согреваясь горячим чаем, сдобренным хорошей порцией спиртного.

– Разрешите выкурить сигаретку, господин фельдфебель? – спросил разрешения Фербер.

– Валяйте! Но только снаружи. И не забывайте прятать огонь от сигареты в кулак.

Связисты, гремя спичками, на четвереньках выбрались из палатки. Снова стало тихо, и в установившейся тишине слышно стало легкое потрескивание фитиля от свечки, которая страшно коптила.

– У нас нет данных для стрельбы. К тому же если завтра утром налетят русские самолеты, то они перестреляют нас тут как зайцев, – начал было Хюбл.

– Давай спать! – оборвал его я.

Мы улеглись и, тесно прижавшись друг к другу, проспали целых десять часов. Утром в палатке было холодно и сыро. Русские вели огонь шрапнелью. Осколки так и свистели.

– Ага, – заметил я. – Это в 30 секундах от нас.

– Причем здесь секунды? – поинтересовался Фербер.

– Поясняю. Ты видишь в воздухе разрыв от снаряда. Осколки от него разлетаются в разные стороны и имеют убойную силу на протяжении 30 секунд.

– Ух ты! – удивился Фербер. – Из тебя вышел бы отличный часовых дел мастер!

Мы сосредоточенно вслушивались в звуки разрывов, свист осколков и контролировали время. 18, 25, 20 секунд! Стало ясно, что нас взяли в артиллерийскую вилку.

– Всем в укрытие! – крикнул я. И вовремя. Совсем близко от нас в воздухе разорвался очередной снаряд.

– Мне кажется, что нам придется здесь лежать довольно долго! – воскликнул Хюбл.

После артобстрела, пока было еще светло, мы попытались провести рекогносцировку местности, осторожно подняв стереотрубу над коноплей. Противник находился прямо напротив нас по другую сторону речушки. Его позиции во многих местах были еще хуже наших, так как позади иванов местность полого понижалась и представляла собой тянущееся на 3 километра сплошное голое поле. За кустами проглядывались пулеметные огневые точки, видны были линии траншей, а далеко позади них у холма – телеги. Ручей и позиции наших войск, расположенные возле болота, не просматривались. Нельзя было не признать, что в таких условиях применение противником шрапнели являлось правильной тактикой.

К полудню нам захотелось есть, и мы отправили Фербера со всеми нашими котелками в тыл на кухню, строго предупредив его, чтобы не высовывался из конопли. Хюбл решил навестить своего приятеля Вайнриха на командном пункте 12-й роты.

– Возможно, у них есть интересная для нас информация. Если да, то я принесу чертеж.

Прошло много времени, а Хюбла все не было. Я забеспокоился и позвонил на огневую позицию. Его там тоже не оказалось. Тогда пришлось поручить Эрхарду навести справки в 12-й роте. Выяснилось, что Хюбла и там никто не видел. Мы начали прочесывать округу и нашли его лежащим на земле в 70 метрах от огневой позиции. Осколок попал ему в подколенную впадину, и он потерял много крови. В следующий раз я увидел его только осенью на костылях.

Армейская жизнь для Хюбла закончилась. В свое время его, крестьянского сына, не удовлетворила перспектива заниматься сельским хозяйством, и он пошел добровольцем в австрийскую армию, где научился великолепно ездить верхом и через несколько лет стал унтер-офицером. Произошло это после присоединения Австрии к Германскому рейху, когда военная служба была автоматически продлена, а всем ефрейторам присвоено звание унтер-офицера. Фельдфебелем он стал уже во время Французской кампании. Правда, не столько за заслуги, сколько за длительный срок службы. Хюбл был человеком медлительным и рассудительным, поэтому его часто обходили более проворные и ловкие. В результате он стал раздражительным, а чувство разочарования превратилось в его основной жизненный настрой.

Хюбл не любил быть в окружении людей, был очень подозрительным и мог неделями валяться у себя в комнате или блиндаже вместе со своим порученцем Фербером. Только после того, как он окончательно рассорился с Эрхардом, Хюбл стал проявлять ко мне более дружеские чувства. Это стало особенно заметно в последние недели. Во время длительных переходов наши лошади скакали рядом, и мы болтали о разных пустяках. Нам все чаще приходилось размещаться в одном помещении, где он любил поговорить о сельском хозяйстве. Ему нравилось, когда по его просьбе я начинал рассказывать о своих прежних путешествиях. Вопросы политики и войны Хюбла интересовали только в разрезе выполняемых им обязанностей командира взвода. Он занимал огневые позиции и осуществлял стрельбу по целям, исходя из тактической необходимости и только по приказу вышестоящих начальников.

Хюбл не воспринимал критику и делал вид, что слушает, если кто-то отваживался изложить свое собственное мнение по вопросам религии и мироздания. Он испытывал чувство удовлетворения, если ему удавалось хорошо выполнить поставленную перед ним задачу, и очень злился, когда у него появлялось ощущение, что задет его авторитет. Я не мог себе представить, с какими чувствами он нас покидал. Но никто так искренне не радовался, как Хюбл, когда мне довелось встретить его четыре месяца спустя в лагерных бараках возле Брюнна (Брно).

В 8 часов вечера нас сменил взвод Кальтенбруннера. Я передал ему линию связи, палатку, результаты наших наблюдений и крадучись вернулся в расположение роты. Командование нашим взводом взял на себя только что прибывший Скалигер, получивший лейтенантские погоны всего восемь дней назад.

Было уже темно, и пошел дождь, когда мы, прицепив обе взводные повозки к ротному тягачу, прибыли в расположение 1-го батальона. Нам отвели два дома, в одном из которых разместился Скалигер. К себе он пустил 12 человек.

На следующее утро было пасмурно и душно. От земли, напитавшейся влагой, шли испарения, создавая настоящий парниковый эффект. Мы чувствовали себя словно в теплице. Покинутая жителями Новая Александровка представляла собой скопище лачуг, вытянувшихся вдоль черной проезжей дороги. Это были так называемые мазанки, слепленные из глины, державшиеся на деревянных опорах и покрытые сверху толстым слоем соломы, серой от времени.

Скалигер, взяв меня с собой, отправился в штаб батальона. Хибер, старый комбат, уехал по замене, и теперь батальоном командовал гауптман Вебер. Они со Скалигером еще не были знакомы. Нашего нового командира взвода интересовал один вопрос:

– Как будет организовано обеспечение питанием моих людей? Хотелось, чтобы мы были прикреплены к штабу. Здесь меньше людей, да и снабжаются они лучше.

Однако новый командир батальона был другого мнения. Нас поставили на довольствие во 2-ю роту, которой командовал обер-лейтенант Купфер, очкастый юрист. По слухам, родом он был с севера Германии. Лицо его, втянутое вовнутрь и с носом-картошкой, напоминало уродливый оскал Нускнакера^[124]. Купфер вел себя как главарь банды грабителей, для которого понятие справедливости просто не существовало. Ходили слухи, что солдат у него при выдаче хлеба, мяса и мармелада постоянно обвешивали, а уж о получении дополнительной свинины можно было даже не заикаться.

– Скверное дело, – заметил я. – Кормежка во 2-й роте скудная. Вы будете недовольны.

– Ничего, сами все раздобудем.

Позже мы продемонстрировали новому командиру взвода наших лошадей.

– Не будем расстраиваться, – сказал он. – Отведите трех самых тощих лошадей в роту и заберите там тягач.

Услышав о тягаче, мы почти забыли о своих невзгодах. Мясник Констанцер быстро смотался в роту и вернулся на тарахтящем тракторе.

– Раздобыть повозку с бензином и машинным маслом! – распорядился Скалигер.

Через полчаса повозка уже стояла во дворе, правда, без масла.

– Все село забито тыловыми подразделениями танковых частей, – удивленно поднял бровь новый командир взвода. – Тот, кто раздобудет бочку масла, получит сто сигарет.

Еще через полчаса во дворе красовались три бочки с маслом.

– Соскрести буквы, закрасить бочки и нанести наши знаки!

Наш маляр принялся за работу.

Затем Скалигер стал знакомиться с личным составом взвода. Эрхард построил людей и начал представлять человека за человеком. Это были Микш, Коглер и Каргл – старейшие возничие, бывшие с нами с начала Восточной кампании, а также рядовые: плотник и шалопай из Швабии Брайтзаммер и Бургхард – тоже старейшие связисты взвода, дальномерщик Фербер и орудийные расчеты: каменщик Бланк, мороженщик из Богемии (Чехии) Книттель, румынский унтер-офицер Дзуроляй и уличный певец Финда.

Это был костяк взвода, солдаты, которые шли с нами с самого начала. После ранений они всегда возвращались назад. В отличие от них, молодежь, толпами прибывавшая к нам, постоянно менялась. Так, от пополнения, которое мы получили еще в Чугуеве, практически никого уже не осталось. Выдержал только Леглер, совсем юный, но очень серьезный шваб.

На обед из 2-й роты привезли довольно вкусный гуляш. Правда, его было очень мало. Еще меньше оказался рацион овса для лошадей.

– Они опять нас обманули, – огорчился Эрхард, – и скормили наш овес своим клячам.

– Мюллер, скачите в роту! До меня дошли сведения, что привезли шнапс, – распорядился Скалигер.

Прошло немного времени, и Мюллер вернулся, привезя с собой французский коньяк из расчета полбутылки на человека.

– Так, очень хорошо! – сказал Скалигер. – Кто не пьет? Поднимите руку!

Руки подняли человек десять.

– Значит, так. Я даю в обмен за порцию спиртного по плитке шоколада. Согласны?

С этими словами Скалигер достал из кармана шоколад. Эрхард распределил его среди непьющих и собрал коньяк.

– Сегодня вечером гуляем. Тот, кто хочет, пусть приходит ко мне.

После обеда мы собрались у Скалигера. Эрхард наладил печку и теперь пек блинчики. Сахара не было, и он использовал сахарин. Блинчики получились сладкими и по вкусу напоминали коврижки.

– Вот что делает углекислый аммоний! Понюхай!

Эрхард дал мне понюхать тесто.

– За здоровье! – Он поднял крышку от фляжки, наполненную коньяком, выпил и часто задышал. – Ух, какой крепкий! Аж чихать хочется!

Мы тоже выпили коньяку.

– Хороший коньяк, – проговорил Эрхард. – Хоть и пахнет мылом.

– Почему мылом? – поинтересовался Скалигер. – С чего вы это взяли?

– Настоящий коньяк должен на вкус напоминать мыло.

– Он говорит так, – заметил, обращаясь к нам, Скалигер, – как будто всю жизнь занимался изготовлением коньяка! Лично я читал об этом только в книгах.

Скалигер был начитанным человеком. В ходе дальнейшего разговора выяснилось, что его отец был евангелическим пастором в Бранденбурге, а сам он служил старшим мастером в имперской службе труда^[125]. На это я заметил, что такое редко бывает в семье священника.

– Не скажите, – начал оправдываться Скалигер. – Просто я хотел стать инженером и вовремя устроился в имперскую службу труда. Через пару лет мне предложили высокую должность.

Эрхард вдруг сделался серьезным, посмотрел на нас и вышел наружу.

– Что это с ним? – спросил Скалигер.

– Да за дровами пошел.

– Он ни с того ни с сего стал сам на себя не похож.

– А что сказал ваш отец, пастырь, когда вы устроились в имперскую службу труда? Вам же нужно было собрать свои вещи?

– Да, нужно было, но не так много, как вы могли бы подумать. Теперь, – меняя тему разговора, начал лейтенант, – речь идет о том, что мы получим земли на востоке.

– Но они принадлежат русским.

– Русские захватили их насильно. Однако оставим этот бесполезный спор. Когда служка зажигает свечи в церкви, то на свой, естественно, манер он так же служит Богу, как и архиерей, читающий проповедь. Так же, собственно говоря, обстоят дела и у нас в армии. Другие утверждения – это художественный вымысел разных писак.

Скалигер помолчал немного, а потом продолжил:

– Я обвенчался в церкви и крестил своих детей, поскольку являюсь благочестивым человеком. А теперь представьте, что будет, если такие люди, как я, не пойдут в имперскую службу труда? Кто тогда займет место мастеров и прочих руководителей? Достаточно посмотреть на наше политическое руководство. Революции должны делать те, кто имеет хотя бы элементарные знания, образование и понимание традиций народа. Неужели мы должны сидеть по своим углам?

– Вопрос только в том, чтобы избежать такого положения, когда тобой просто манипулируют.

– Вы думаете, что вами манипулируют?

Это был тот самый вопрос, который постоянно не давал нам покоя, который мучил нас в то время и будет беспокоить в будущем. Ответа на него не было. Но это был тот самый вопрос, который нельзя задавать солдатам. Они должны выполнять приказ, а не размышлять. Думали ли летчики, осуществлявшие бомбардировки городов, о том, что ими манипулируют? Что заставляло людей забывать о самых элементарных нормах морали при ведении самой истребительной войны современности? Солдаты, побывавшие в отпуске в Германии, рассказывали, что бомбардировки городов с беззащитными женщинами и детьми на родине вызывали у них более худшие ощущения, чем те, которые возникали от пребывания на русском фронте. Люди напоминали раков в кипятке, краснеющих от боли. Вот только возникал вопрос: имела ли эта боль более высокий смысл?

Следующим вечером мы вслед за батальоном, которому были приданы, двинулись дальше. Снова было воскресенье. Я ехал верхом, скорчившись от боли. Накануне мы явно выпили лишнего, и теперь вчерашний коньяк вызывал у меня колики в желудке. Колонна растянулась по краю огромного пахотного поля. Справа от нас темное небо прорезали лучи прожекторов противовоздушной обороны. Там должен был быть Купянск.

Мы поневоле залюбовались игрой прожекторов, наблюдая, как в темном небе то встречаются, то расходятся их лучи. Внезапно в стороне от нас прямо над полем стали появляться громадные огненные груши. Через несколько мгновений до нас донесся оглушающий грохот. Характер появления этих «груш» и взрывов позволил сделать вывод, что это были не снаряды «сталинского органа»^[126], а прыгающие мины с потрясающим оптическим эффектом. Так, наверное, должно было выглядеть болото в одном из кругов ада, описанных Данте^[127]. В него с интервалом в 2 минуты опускались все новые и новые железные шарики.

Стало совсем темно. Мне никогда не доводилось видеть столь темные ночи, как в то лето. Противник вел легкий беспокоящий огонь. Впереди можно было наблюдать разрывы снарядов, и мы медленно, но неуклонно приближались к ним. Нам не были известны ни расположение позиций, ни особенности местности. И от всего этого становилось все более жутко. Ясно было только одно: на город должна была быть предпринята атака силами 14, 16 и 22-й танковых дивизий при поддержке 44-й, 71-й и нашей пехотных дивизий. Мы находились на крайнем левом фланге в начале дуги, огибавшей Купянск и устремлявшейся далеко на восток.

В 2 часа ночи прибыл Волиза и несколько прояснил ситуацию. Наступление пехоты на Великий Бурлук развивалось столь стремительно, что за ней части, имевшие на своем вооружении тяжелое оружие, просто не успевали. На убогих мостах через водные преграды в темноте образовались гигантские пробки.

Стрельба русской артиллерии становилась все беспорядочнее и постепенно ослабевала. Русские, похоже, не ожидали удара через речку и теперь изредка стреляли наобум в темноту. Да и откуда им было знать, где мы находимся, если нам самим никак не удавалось сориентироваться в этих лежащих перпендикулярно реке цепочках домов. Ведь была ночь.

– Остаемся здесь и будем ждать рассвета, – сказал Волиза. – Днем отсюда должна хорошо просматриваться вся местность. Вчера в светлое время я был здесь неподалеку, и мне открылся обзор на многие километры в глубь территории, занятой противником.

Мудрое решение. А пока ночная темень продолжала сгущаться. В темноте видны были только вспышки от разрывов снарядов и быстрые цепочки очередей трассирующих пуль. Слышался треск пулеметов и грохот артиллерии.

Скалигер, связисты и я решили разместиться в небольшом домике. Жителей не было. Нас встретил только исхудавший котенок с горящими в темноте глазами. Скалигер взял его на руки и погладил по взъерошенной шерсти.

– Сейчас начнет светлеть, – сказал он. – Фербер, посмотрите, может быть, рассвет уже начался?

Фербер ударом ноги открыл наружную дверь и вышел. Через пару минут он вернулся и доложил:

– На востоке ничего не видно.

– Все еще стреляют?

– Далеко впереди слышна стрельба артиллерии и редкие пулеметные очереди.

– А осветительные ракеты?

– Висят в воздухе, но определить, как далеко от нас, трудно.

Мы закурили и стали рассматривать карту. Селение, в котором находился наш взвод, по всей вероятности, называлось Средний Бурлук. Впереди, слева от нас, на краю болота должно было находиться село Тихий Берег, а справа – Ивановка. В овраге, опять же слева, было еще какое-то село.

– Ночь. Ничего не поделаешь. Подождем, – сказал Скалигер, доставая коньяк. – Ваше здоровье!

Он сделал глоток и пустил бутылку по кругу. Затем Фербер снова вышел на улицу.

– Светлеет! – вернувшись, доложил он. – Восток уже весь серый, но по-прежнему ничего не видно.

Еще через полчаса мы все вышли на улицу. В утренних сумерках стали проступать очертания близлежащих домов и деревьев, виднелась улица, вдоль которой просматривались какие-то посадки. Тянуло сыростью, и было довольно прохладно. Порывы ветра доносили из долины лай собак, крики петухов, винтовочные и пристрелочные выстрелы артил лерии.

Сквозь высокие плодовые деревья в саду мы увидели низину, начинавшуюся в 400 метрах от нас. Как и предсказывал Волиза, нам открылось пахотное поле, убегавшее вдаль километров на 5. Дальше земля и покрытое темными тучами небо скрывались за плотным серым занавесом горизонта, приоткрыть который пытались лучи восходящего солнца, похожего на мячик.

В бинокль мы наблюдали за тем, как наша пехота цепью поднималась по склонам холма.

– Они уже довольно далеко, и мы не сможем поддержать их огнем. Отправляйтесь к речке и найдите переправу, – сказал мне Скалигер.

Взяв с собой Бургхарда и Фербера, я отправился выполнять задание. Солнце уже стало припекать. Дома на боковой улице, спускавшейся к реке, стояли только по одну ее сторону. По ней навстречу нам проследовала колонна пожилых и измученных пленных русских солдат.

Наш батальон наступал на левом фланге соседнего полка, обеспечивая прикрытие с северного направления. Было ровно 4 часа утра, как и год назад, когда началась эта военная кампания. Мне вспомнился горящий Сокаль, покрытые золотом верхушки церквей и форсирующий по мосту реку [Западный] Буг Рейхенау. Вспомнилось, как тогда на дороге я встретил Бургхарда, служившего теперь в нашем взводе.

Спустившись к реке, мы увидели мост, который представлял собой груду бревен, наваленных друг на друга прямо по трясине. Речка же оказалась ручейком, ширина которого не превышала двух вытянутых рук. А вот болото, заканчивавшееся дамбой, было шириной метров в 30.

По разрушенному и недавно восстановленному мосту пытался переправиться взвод пехотных орудий соседей. Слышались команды, порой противоречившие друг другу, ругань, крики. Орудиям с грехом пополам удалось преодолеть препятствие, а вот грузовику пройти не удалось.

Это был не самый счастливый день для многих. Как только мы стали переправляться, нас обстреляли. Снарядом убило двух передних лошадей, и нам доставило немало труда вскарабкаться вверх по склону холма в укрытие.

– У тебя кровь идет! – воскликнул Бургхард, шедший рядом со мной. – Дай-ка я посмотрю!

С этими словами темноволосый уроженец Айхштетта^[128], отличавшийся умом и сообразительностью, снял с меня гимнастерку и стал осматривать мою руку. Я, видимо, зазевался во всей этой суете на мосту, и железом от повозки мне вырвало немного мяса из предплечья. Рана была небольшая, размером с миндальный орех. Это был мне «подарок» в связи с годовщиной русского похода.

– С юбилеем тебя, – пошутил Бургхард, перебинтовывая мне руку.

На этом неприятности не кончились. Русские вновь захватили мост, и выбить их из болота никак не удавалось. Наша пехота залегла по ту сторону холма на склоне, подвергаясь обстрелу сверху с его гребня и снизу из долины.

Я с большими предосторожностями в обход вернулся в село. Скалигер с котенком на руках все еще был в том же доме, где мы дожидались рассвета.

– Необходимо очистить мост от русских! – приказал он, выслушав мой доклад.

Мы принялись стрелять по мосту из оставшегося орудия и посылали снаряд за снарядом до тех пор, пока оттуда не выбили всех русских.

Я спустился в подвал полуразрушенного дома, в котором был организован медицинский пункт, чтобы перевязать руку. Раньше здесь был большой погреб для хранения свеклы, картофеля, моркови и других овощей. Теперь же тут среди грязи и грунтовой воды на топчанах лежали около 30 окровавленных раненых. Молодой, весь в испарине врач с закатанными по локоть рукавами бегал от одного раненого к другому, делая уколы и меняя перевязки. Один солдат со стонами держался за живот, другой, без ноги, курил сигарету, а третий, с пулей, застрявшей в спине, то садился, то вскакивал, издавая нечеловеческие крики. Врач сделал мне укол и сменил повязку. Когда после перевязки я вышел на улицу, то был настолько бледным от пережитого, что проходящий мимо унтер-офицер предложил мне сигарету.

По возвращении Скалигер посмотрел на меня и задал всего один вопрос:

– Вы отправитесь в тыл или можете остаться?

Услышав, что я остаюсь, он улыбнулся и сказал:

– Вот и чудесно! Почитайте «Дон Кихота». Томик лежит на столе.

Томик оказался рекламным изданием с множеством фотографий полуобнаженных женщин, и, листая его, я через каждые две минуты прикладывался к горлышку подаренной мне Скалигером бутылки с тесненными золотом тремя звездами на белой этикетке.

– На тебя столбняк напал? – пошутил Скалигер.

С меня было достаточно. Вся эта пошлость, полуголые француженки в иллюстрированном журнальчике, огненный арманьяк, пульсирующая боль от раны, достававшая до кончиков ног, заставили меня распрощаться с командиром взвода и направиться к Эрхарду.

– Э, да ты никак пьяный? – завидев меня, удивился Эрхард.

В это время на улице послышались крики:

– Танки! Танки!

– Дежурный! Что там за танки? – гаркнул Эрхард, открывая дверь.

– Русские танки! – поступил ответ. – Они ползут по склону холма! Бедная пехота!

Наша артиллерия открыла ураганный огонь по склону холма. Снаряды со свистом пролетали у нас над головой, не давая танкам продвинуться вперед. Появились отдельные пехотинцы, все в тине и мокрые насквозь. Им пришлось продираться сквозь болото.

– Танки! – запыхавшись, твердили они. – Русские танки!

По нашей просьбе пехотинцы, озираясь и хватаясь за сердце, стали рассказывать о своих злоключениях.

– Зачем же по болоту было идти, простофили? Ладно, топайте дальше, а то вы мне всех людей с ума сведете! – не выдержал Эрхард.

Мы потеряли убитыми и ранеными половину батальона. Только в 4 часа пополудни с правого фланга наши нанесли удар и высвободили оставшихся из ловушки. Нам удалось поймать перепачканных в тине до кончиков ушей 12 лошадей, которым посчастливилось перебраться через болото. Я допил свой коньяк и затеял разговор с Бургхардом о его родных местах, о Айхштетте. Мне с лихвой хватило чтива «Сервантеса», пролистанного мной у Скалигера. Золотых самородков в наносном песке наших будней, ужасного прекрасного в диких авантюрах и без того было достаточно. Поэтому мной было принято решение более не отступать от учения святого Августина, от его толкования причин мирового зла.

Возле большой петли, которую делала речка возле села Тихий Берег, мы пробыли еще два дня. Нам было приказано отойти в село Шишковка, в один из редких из многочисленных населенных пунктов, в котором был специальный пруд для водопоя и мытья лошадей. Здесь я увидел господина фон Х, выходца из Померании, всемогущего офицера оперативного управления дивизии. По мнению Эрхарда, он был очень тщеславным и завидовал Мускату. Этот офицер являлся типичным представителем так называемых соглашателей.

Я сидел, положив тетрадь на перевернутую бочку, и делал записи, слушая музыку Легара^[129]. В нашем полку был настоящий оркестр из 35 музыкантов, составлявший основу оркестра дивизии. В одной только 2-й роте было 30 профессиональных музыкантов.

Село окружали красивые сады. Вследствие изобилия воды, большого числа домов и наличия значительной территории оно производило впечатление зажиточного населенного пункта с типично русским духом. Все хаты представляли собой двухэтажные строения из глины и бревен, большинство из которых было покрыто соломой. Жестяные крыши имелись лишь у отдельных домов.

Над селом возвышалось несколько холмов, склоны которых были покрыты зеленью. Мы обследовали их и обнаружили врытые в землю брошенные русскими огневые позиции для орудий. Местных жителей было мало, да и те испуганно обходили нас стороной. Домов для размещения всех желающих не хватало. Поэтому многие роты разбивали палатки в садах, привязывая коней прямо к плодовым деревьям. Везде стояли повозки и телеги.

На следующий день мы передислоцировались в какое-то небольшое село, напоминавшее средневековый военный лагерь. Везде стояли палатки различных подразделений. Войска квартировались прямо под открытым небом. Вода здесь была грязной, но нам приходилось использовать ее для своих нужд некипяченой. Из-за угрозы воздушного нападения белые стены немногочисленных домов были испачканы разбавленным навозом так, что они приобрели серо-зеленый оттенок. Село располагалось в вытянутой дугообразной лощине, поросшей травой. Перед входом в убогие хижины имелись утоптанные небольшие площадки и скамейки, чтобы хозяевам было где посидеть на свежем воздухе. Местность в этом месте была уже не столь богатой. Оставшиеся крестьяне ходили за картошкой и зерном за 20 километров, таская добытое на своем горбу.

Погода вновь стала капризной. Ночью было холодно, а днем жарко. Все было тихо, и мы надеялись, что пару дней нам удастся обойтись без изнуряющих маршей. Мне вместе с Эрхардом удалось соорудить походную печку, и я занялся приготовлением кофе.

– И где ты только его достаешь? – не переставал удивляться мой приятель.

– В картонных коробках, которые мы получаем, всегда можно найти пару жестяных банок.

Выпив кофе, мы пошли прогуляться по деревне и увидели, как трое солдат из обоза, дымя сигаретами, копают могилу для одного бедолаги, убитого при очередном налете авиации противника во время мытья лошадей. Брезгливо отвернувшись, мы с Эрхардом двинулись было дальше, но тут Деттер позвал нас в канцелярию.

В канцелярии в домашних тапочках сидели Волиза со Скалигером и слушали радио, разложив на коленях свернутые гармошкой топографические карты. Дребезжащий голос из приемника вещал о победоносном африканском походе Роммеля.

– Это прямая параллель с нами, – расцвел в улыбке Волиза.

Мы поздравили Хана с присвоением ему звания фельдфебеля. Этот жилистый спортсмен и некогда убежденный вегетарианец теперь уплетал за обе щеки мясо и прихлебывал шнапс.

– Нет, мне точно надо жениться, – констатировал он.

– Точно, и чем дальше ты будешь находиться от своей невесты, тем настоятельнее тебе надо жениться, – поддел его Эрхард.

– Скоро меня направят в военное училище, и это случится раньше тебя!

– Мои поздравления, – вмешался я.

– Если на то пошло, – продолжил Хан, – всегда надо знать, на что ты способен. Как видите, я добился своего звания, не имея высшего образования.

Мы с Эрхардом вновь вышли на улицу. Неподалеку в мелком песочке чистил свои шпоры Рюкенштайнер. Он не снимал свои тяжелые сапоги с отполированными шпорами даже в степи.

– Сапоги нужно чистить с вечера, чтобы утром надевать их на свежую голову, – как бы между прочим заметил Эрхард и захохотал. Но его шутка не достигла цели.

– Принцип есть принцип, – как всегда повторил Рюкенштайнер. – Я хоть и наивный австриец, но кое-чему все же научился. И от правил своих никогда не отступаю.

– Вилли, ты слышал об успехах Роммеля в пустыне возле Мерса-Матруха?^[130] – не унимался Эрхард.

– Там я свои сапоги надраить всегда успею, – отозвался Рюкенштайнер.

Тут перед моим мысленным взором возникла вчерашняя картина, когда, к великому своему удивлению, я увидел Эрхарда, Рюкенштайнера и даже Хана, возвращавшихся после причастия. Мы, помнится, стали возмущаться, почему на литургии не играл оркестр, который по-прежнему услаждал наш слух произведениями Легара.

– Мне очень понравилось, как ты пел вчера хором, – решил и я поддеть Рюкенштайнера, а потом пригласил его прогуляться с нами.

– Почему я должен петь хором из-за того, что дураки в Африке и глупцы здесь, в России, заставили плакать своих ангелов-хранителей? – разозлился Рюкенштайнер. – Хотелось бы знать, докуда мы дойдем? Только и слышишь команды о продвижении вперед, сообщения о прорыве танков. Ха! Пожалуй, я знаю ответ! Мы дойдем до Миннесоты. Вот где я буду чистить свои сапоги!

За разговором мы и не заметили, как оказались возле хижины, в которой размещалась полковая музыка. Музыканты по-прежнему разучивали произведения Легара. У них было на удивление шумно. Чтобы не мешать друг другу, барабанщики репетировали возле речки, трубачи расположились у подножия холма, а тромбоны – позади дома.

– Глядите! Повитуха! – воскликнул Эрхард, жестом указывая на женщину в белой накидке, несущую в руках таз. – Там ребенок! Он родился под звук литавр! Как символично!

– Ему об этом обязательно расскажут, – откликнулся я. – Правда, нас здесь давно уже не будет. Тебе не кажется странным, что оркестр не принимает участия в литургиях, а разучивает свои мелодии здесь, услаждая слух какой-нибудь девушки Вали?

– Знаешь, у нас в Ингольштадте был полковой оркестр. В нем служили в основном рядовые. А здесь? Посмотри! Сплошь одни фельдфебели! Стоит ли удивляться их репертуару?

Той же ночью нам было приказано двигаться на село Оскол. По пути мы отдохнули, наскоро разбив палатки, в селении Червоная Хвыля, а на следующий день – в Свяченовке. В основном я ехал в компании Скалигера и Фербера впереди взвода. Мы преодолевали овраги, небольшие холмы и речушки, обходили болота. Изредка нам попадались плантации, русские называют их огородами, на которых выращивались овощи, посаженные строго по квадратам и обильно орошаемые чистой водой из близлежащих ручьев. Но в целом к особенностям данной местности можно было отнести то, что воду нам приходилось в основном доставать из глубоких студеных колодцев. Складывалось впечатление, что вся чистая вода была сосредоточена под землей.

Все это напоминало пустыню с редкими оазисами, и мы старались останавливаться на ночлег именно возле таких оазисов с колодцами. После изнурительного марша под палящими лучами солнца было приятно разбить там на ночь лагерь, поставить палатки и развалиться на пучках соломы. Дороги к колодцам, как правило, были обрамлены аккуратно подстриженными кустами, образующими своеобразную живую изгородь, за которой простирались унылые бескрайние степи, поросшие чертополохом, который не могли есть даже лошади.

На марше во время отдыха мы наблюдали движение тыловых частей и подразделений. Это шли тылы как нашей, так и соседних дивизий. Возле села Отрадово через речку был перекинут мост, перед которым скопились колонны машин. Это двигались технические и вышестоящие штабы. Здесь же была и машина генерала Муската.

Стоя в очередной пробке, мы с Дзуроляем пристроились на обочине и, пока он стриг мне волосы, рассуждали о боевых действиях в Африке.

– Роммель стоит уже перед Александрией, – восторгался Дзуроляй.

В этот момент колонна пришла в движение, и мимо нас в несколько рядов пошла техника и грузовики. Им не было ни конца ни края. Казалось, что вся дивизия сосредоточилась здесь, а маленькое село превратилось в огромный бурлящий котел. Мы тоже двинулись в путь, и целый день плелись вслед за пулеметной ротой, постоянно останавливаясь во время возникающих на дороге заторов. Эти остановки мы использовали для того, чтобы поесть самим, а также накормить и напоить лошадей. По пути следования, оставляя в стороне ветряные мельницы, нам то и дело приходилось преодолевать канавы, холмы забавной формы, пласты известняка. Это в результате эрозии почвы оголялась подстилающая порода. В многочисленных трещинах, открывавших, словно в разрезе, 40-сантиметровый слой чернозема, виднелись куски известняка, перемешанные с грязью. Плодородный слой, хотя и стал понемногу делаться тоньше и светлеть, все равно был намного лучше, чем у нас в Германии.

Солнце нещадно палило, и пехотинцы расстегивали гимнастерки, а также закатывали брюки до колен. Пот ручьями катился по лицам. Некоторые не пили, чтобы меньше потеть, но многие утоляли жажду из всех попадавшихся на пути ручьев и колодцев. Кто-то для защиты от солнца мастерил козырьки на головных уборах, а кто-то шел с непокрытой головой. У некоторых людей при высокой температуре и заболеваниях желчного пузыря цвет кожи меняется. Но это был не наш случай. Цвет кожи у нас тоже изменился, но определить, от чего это произошло, было трудно: то ли от загара, то ли от налета пыли и грязи. На такой жаре питаться мясными консервами становилось рискованно.

Я ехал верхом рядом со Скалигером. Иногда мы шли с ним пешком.

– Такое можно сотворить только с немцами, – сказал он, указывая на шагающих пехотинцев и движущуюся технику. – Посмотри на эту демонстрацию мощи и терпения.

Я ответил, как бы отвечая на возникавшие у меня время от времени мрачные предчувствия, что такие же слова можно отнести и к русским, напомнив ему о недавно взятом в плен под Шишковкой русском майоре, неплохо владевшим немецким.

– Я восхищаюсь немцами, – сказал тогда русский. – Многие у нас, прежде всего в армейских кругах, восхищаются вами. Но если вы будете продолжать в том же духе, то проиграете войну.

– Как это понимать? – помнится, решил уточнить допрашивавший.

– Вы говорите о тотальной войне, – ответил майор, – а мы ведем ее. Вашим солдатам посылают на фронт лосьон для волос и бумагу для писем. А мы под городом Никополем использовали мужчин и женщин, стариков и детей для переноски ящиков с боеприпасами. Эти люди должны были проходить пешком с грузом без малого 40 километров.

Я пересказал Скалигеру содержание тогдашнего допроса.

– Вы были во Франции? – спросил он меня.

– Да, два раза. Первый раз в мирное время, а во второй – при взятии Парижа.

– Мы находимся между французами и русскими. Как раз посередине. Между недоверчивыми трусами и грубыми варварами. И вообще французы должны быть нам благодарны за то, что мы ведем за них борьбу с большевизмом.

Скалигер повторил известное утверждение, на что я возразил, что французы не столь трусливы, сколько слабы и что мы еще услышим слова благодарности со стороны Франции.

– К тому же, – добавил я, – мне босые женщины с ящиками с боеприпасами под Никополем милее, чем рекламируемые в кино и в журналах дамочки с венского Оттакринга.

– Мне тоже, – сказал он. – Но надо учитывать, что мы, образно выражаясь, начали все быстрее скользить с горки. Возникает опасность потери управления, поэтому партия^[131] и пытается любыми средствами привести все в порядок.

Мы начали спорить по поводу применяемых средств.

– Вам, как католику, должны быть понятны принимаемые меры, – заявил Скалигер.

Для него, протестанта из Бранденбурга, партия представлялась воплощением традиций католицизма, которые казались ему омерзительными. И он признавал это открыто. Особенно его раздражали организуемые партией шествия и парады, блеск и великолепие военной формы, культовые праздники. Правда, он признавал, что некоторые действенные приемы пропаганды были все же заимствованы у иезуитов.

– Можно ли считать католическими футбольные матчи или американские фильмы, отличающиеся пышностью декораций? – спросил я его.

– Я знаю, – вместо ответа заявил он, – вы хотите воздействовать на массы и на души людей.

– Можно подумать, – парировал я, – что воздушные налеты и бомбардировки городов на родине способны изменить души большинства немцев.

На пути к Осколу нам пришлось в течение четырех часов ехать по лесу. Пехота прочесывала его цепью. Солдаты криками поддерживали связь друг с другом, и если натыкались на отбившихся от своих русских, то брали их в плен. Сопротивление иваны оказывали редко. Мне было поручено вести взвод. Я шел, ориентируясь на выстрелы и крики, став свидетелем гибели майора Вассера. При подходе к какому-то селу его срезало пулеметной очередью с сиденья мотоцикла. «Майор в квадрате», как он себя называл, умер мгновенно. Вот и не стало душегуба, наводившего ужас на своих людей.

В руках у меня был только примерный план движения. Поэтому я больше доверял своему слуху, ориентируясь то на стрекот пулеметных очередей, то на треск веток и возгласы пехотинцев, то на говор бредущих в колонне пленных. Наконец до меня донесся шум машины, застрявшей на песчаном грунте. Я понял, что впереди путь свободен, вывел взвод на дорогу и, придерживаясь указанного направления, вышел прямо к Осколу. Мы намного опередили Скалигера, ехавшего верхом при штабе батальона, ставшего намного осторожнее после гибели своего командира.

Достигнув села, наш взвод вышел на высокий западный берег реки Оскол северо-восточнее Каменки. Проходя по мосту, мы увидели теряющуюся в бескрайней дали на востоке плоскую равнину, покрытую лесами и пахотными полями. Внизу текли черные воды реки.

Тут нас нагнал Скалигер и, попеняв мне на скорость, продолжил прерванный ранее разговор.

– Мы не ангелы с крыльями, – начал он.

На что я возразил:

– Мы больше, чем ангелы, поскольку говорим о сверхъестественном. Со временем херувимы заняли место ниже Его подобия.

– Как так?

– У нас есть точные предсказания этого.

– Ладно, сдаюсь. Но здесь командую я. – С этими словами Скалигер протянул мне сигарету.

Тут подъехал сам Мускат и, не выходя из машины, поблагодарил его за столь быстрое продвижение пехотных орудий.

– Рады стараться, господин генерал! – отсалютовал лейтенант, а я посмотрел на него и хитро усмехнулся.

Утром 4 июля мне доставило большое удовольствие, расположившись на берегу реки Оскол рядом с полем, засеянным подсолнечником, наблюдать, как лучи восходящего солнца поедают клочья тумана. Внизу поблескивала теплая водица извивающейся наподобие змеи речки. На мгновение мне показалось, что я перенесся во Францию и сижу на берегу реки Мёз (Маас).

Отсюда открывался вид далеко на восток. Внизу виднелся еще один мост, который был разрушен, а недалеко стояли бедно выглядевшие дома. Из нескольких печных труб пошел дым, это местные жители стали разогревать себе завтрак. Одни наши солдаты бегали к колодцу за водой, чтобы напоить лошадей, а другие несли овес. На горизонте километрах в 6 просматривалась линия железной дороги, ведущей на Купянск и далее на Валуйки. За железной дорогой видны были ветряные мельницы. Их крутящиеся крылья поднимали настроение.

Чем дольше я смотрел на неровный ландшафт, тем больше проникался к нему уважением. Его необходимо будет пройти как учебник в школе, чтобы понять и осознать не столько особенности местности, сколько величие происходящего. Обычные на первый взгляд явления всегда имеют тайный смысл, который простирается над ними, и стоит только постичь его, как эти явления превращаются в картины, а лучше сказать, в символы.

Укутавшись в плед, я сидел за стереотрубой и жевал хлеб с колбасой, запивая его суррогатным кофе. Южнее нас наступали танковые части, а нам было приказано находиться в резерве. Все леса были заполнены машинами, лошадьми, орудиями и повозками. То, что нам предстояло завоевать, лежало прямо перед нами в виде широкого плоского бесконечного поля, освещаемого лучами утреннего солнца. В окуляры я видел какое-то село, в котором из нескольких печных труб вверх поднимался дымок. Эти дымки в виде темных облачков относило в сторону стоявшего рядом соснового леса. Черные воды реки Оскол убегали вдаль и терялись за горизонтом.

Между тем на той стороне стало заметно какое-то оживление. Я не беспокоился о том, что меня обнаружат. Среди зарослей подсолнечника заметить стереотрубу было очень трудно. К тому же мы появились здесь только этой ночью.

В окуляры мне были видны выходившие из хат русские солдаты. Они потягивались после сна, поправляли обмундирование, обливались водой возле колодца с журавлем, причесывали волосы и вновь скрывались в домах. Часть солдат, держа в руках охапки сена, спешили к конюшням. В общем, картина мало чем отличалась от той, которую я наблюдал на нашей стороне.

Число дымков из печных труб увеличилось. Я стал представлять, как они готовят себе завтрак, варят такой же, как у нас, суррогатный кофе, ломают черствый клейкий хлеб. Не исключено, что делят сало и мед. Мне показалось даже, что я слышу их разговоры, как они спрашивают друг друга о том, подошли ли к реке немцы, которые почему-то не стреляют, о том, будут ли они наступать или по-прежнему отступать. Скорее всего, русские солдаты так же, как и мы, кляли войну и задавали себе вопросы о том, всегда ли была правильной политика Москвы.

Перед моим мысленным взором вставали широкоскулые лица и коренастые фигуры веселых молодых людей. Сибиряки наверняка похвалялись, а украинцы шутили. Те же, у кого на взятых нами территориях оказались их близкие, скорее всего, были озабочены их судьбой. Уверен, что так же, как и у нас, среди них обязательно была парочка подозрительно смотрящих на все это членов партии, при появлении которых смолкали все разговоры. Солдаты везде одинаковы. Они остались точно такими, какими их описал Толстой и Лесков. Только вот христианское начало у них спряталось далеко в глубине души.

Тут осторожно подошел Скалигер, уселся рядом со мной и спросил:

– Есть что-нибудь особенное?

– Настоящая солдатская идиллия, – ответил я.

Лейтенант осмотрел окрестности через стереотрубу, а потом заявил:

– Мне очень жаль, но придется их немного взбодрить.

С этими словами он крутанул ручку телефона и отдал приказ открыть огонь. Третий снаряд разметал соломенную крышу одной из хат. Русские солдаты, толпясь в дверях, выскочили из дома и бросились к лесу. Наши орудия немного изменили угол стрельбы и стали бить по другой хижине. Таким образом мы собирали необходимые данные для ведения огня, измеряли расстояния и углы. Вскоре я составил схему с целеуказаниями.

Русские стали осторожными и, используя любое укрытие, передвигались перебежками от одного дома к другому. Больше никакого движения не наблюдалось. Попрятались даже собаки и куры.

– А как идут дела в целом? – поинтересовался я у Скалигера.

– Толком и сам не знаю. Мне известно только, что наши танки продвигаются к мостам через Дон. Но это далеко от нас. На нашем участке войска сосредоточились у реки.

– А справа и слева?

– Все идет по плану.

Звуков боя было не слышно. Только над нашими головами в западном направлении пролетели русские бомбардировщики. Послышались выстрелы зениток, и в небе появились фиолетовые облачка. Но снаряды разрывались слишком низко, не нанося самолетам никакого вреда.

– Смотри! – толкнул меня в бок Скалигер. – Целая эскадра! Значит, у них есть еще самолеты.

– Я думаю, что у них их стало даже больше. Эти отсвечивающие металлом птицы…

– Да, – перебил меня Скалигер. – Они зимой явно не спали. Наш сосед захватил целый состав с «шевроле» и «доджами». Их наверняка доставили либо через северные моря, либо через Аляску.

Стояла 30-градусная жара. Ко мне на наблюдательный пункт наведывались многие. Приползал гауптман Вебер, его адъютант и даже врач, у которого под Великим Бурлуком было много работы. В обед появился Фербер с судками и салом:

– Я притащил тебе палатку и маскировочную сеть.

– Спасибо. Как у вас дела?

– Ты не представляешь, – затараторил Фербер. – Три четверти часа до следующего колодца.

Внизу блестела серебром водная гладь реки, которая так и манила к себе!

– А из речки брать не пробовали?

– Русские стреляют по всему, что движется.

Я принялся за еду.

– Черт! Горячо!

– Вот и хорошо. Горяченького поесть всегда на пользу, – ответил Фербер и пополз назад.

Время от времени на небе появлялись облачка, и тогда начинала чувствоваться прохлада от речки. Но по большей части палило солнце. Мне постоянно приходилось крутить тент то в одну, то в другую сторону, чтобы хоть как-то оказаться в тени.

После обеда приполз Хан.

– Ты не принес почту? – поинтересовался я.

– Нет. Штаб роты вместе с обозом находится в 20 километрах позади нас.

Мы не получали писем уже восемь дней и полагали, что когда остановимся где-нибудь хотя бы на пару деньков, то почта до нас обязательно дойдет.

– Я принес кое-что другое!

С этими словами свежеиспеченный фельдфебель расстелил обзорную карту, на которой была изображена территория к северу от Каспийского моря. На карте красным цветом были изображены железнодорожные линии, дороги, часть из которых были обозначены пунктиром как строящиеся или предполагаемые. На некоторых участках то тут, то там были нанесены странные значки в виде расположенных рядом трех черточек, которыми, по данным разведки, обозначались песчаные степи. Внизу синим цветом было нарисовано Каспийское море. Названия населенных пунктов, особенно в дельте реки возле Астрахани, звучали еще более странно, чем прежние.

Мы с Ханом стали внимательно рассматривать карту, то и дело восклицая:

– Смотри! Какой-то Камызяк!

– А вот колодец!

– Солончаковая степь!

– Гляди! Города натыканы через каждые 30 километров!

– Я вижу реку Урал!

– А тут Волга и Сталинград!

– От нас это более чем в 600 километрах.

Наконец Хан сложил карту. Я поинтересовался, не знает ли он, когда его направят в военное училище.

– Думаю, что скоро. Приказ должен прийти со дня на день.

– Вот тогда наконец-то и женишься.

Хан тяжело вздохнул и, покачав головой, сказал:

– Порой мне кажется, что лучше бы я остался здесь.

– Ты чего-то боишься? – со смехом спросил я.

– Сам не знаю, надо мне жениться или нет. Все же я кадровый военный, стану офицером, а она простая девушка.

Честолюбие сжигало Хана изнутри, и ради него он был готов отправиться хоть на край земли.

– Ничего, – попытался я утешить фельдфебеля. – После войны ты в качестве комбата будешь командовать немецким гарнизоном в Камызяке, а мне светит перспектива стать доцентом на кафедре германских языков в Астрахани. Время от времени мы, естественно, будем навещать друг друга.

– Нет, я хочу в Германию. Лучше быть электриком в Биберахе, чем командиром в Камызяке.

Раньше на гражданке он был электриком, и я не раз пытался уговорить его не становиться кадровым военным, уверяя, что после войны электрики будут нарасхват и он сможет открыть свое собственное дело, если та девушка снабдит его небольшими деньгами в качестве своего приданого.

Я напомнил ему наши прежние разговоры.

– Конечно, она так и сделает, – ответил Хан, закругляя неприятный для него разговор и пряча карту.

– А как поживает наш новый начальник? – поинтересовался я.

– Хорошо. Основательный человек. Он мало говорит, но много делает и следит за порядком. Кстати, старик Мускат будет командовать корпусом, поскольку Зейдлиц^[132] болен желудком. Дейч 1 июля стал генералом и будет назначен командиром дивизии, а майор Мэдер – полком. Мне кажется, что это правильно. К сожалению Дейч не ладит со своим офицером оперативного управления.

Хан попрощался и ушел. В следующий раз я увидел его уже осенью в звании лейтенанта после возвращения из военного училища. Позже он погиб во время уличных боев в Белгороде.

День был очень жарким, а к вечеру из низины прилетела туча огромных навозных мух и комаров, от которых хорошо защищала зеленая маскировочная сеть. Мы жили в таких условиях, что нас, как школьников, радовала всякая мелочь.

С наступлением сумерек наши ударные группы переправились на вражеский берег, который оказался незащищенным. Пехота прошла вперед и захватила плацдарм до километра глубиной. Тяжелое вооружение переправить через речку не удалось. Задача была в том, чтобы продвинуться до полотна железной дороги, но, памятуя неудачи под Великим Бурлуком, роты не рискнули выйти за пределы дальности стрельбы нашей артиллерии.

Прошел еще один день. Чтобы скрыть выдвижение наших войск для наступления, которое должно было начаться с наступлением темноты, мы продолжали обстреливать противоположный берег. Русских солдат и гражданского населения в селе по-прежнему не было видно.

– Наши части вышли к Дону на широком участке, – заявил Скалигер. – Что вы думаете по этому поводу? Наступление развивается, и сейчас самое время выбить русских из села. Жаль их, но ничего не поделаешь.

– А что с мостом?

– Мост деревянный, проехать по нему не составит труда. Захваченный плацдарм расширяется. Нам надо выйти к населенному пункту Лиман^[133]. – Лейтенант показал мне карту и продолжил: – Вы поведете взвод. Я с двумя курьерами поеду впереди вместе со штабом батальона. Эрхард! Проследите, чтобы мы ничего не забыли! Мост пройдете в перерыве между огневыми налетами противника.

В полной темноте мы спустились к мосту, восстановленному саперами. Кругом было тихо, лишь в отдалении слышались пулеметные очереди и виднелись цепочки трассирующих пуль. Чтобы не шуметь, возничие обмотали копыта лошадей тряпьем. На спусках солдаты подставляли спины под повозки и удерживали их руками, ведь использование тормозов неизбежно вызвало бы скрежет.

Мост мы прошли благополучно и, соблюдая меры предосторожности, двинулись по грунтовой дороге, ведшей к точке нашего назначения. Курить и разговаривать было строжайше запрещено. Я оставил взвод в лесочке, а сам вместе с Бургхардом и Бланком поскакал вперед, чтобы найти Скалигера. Противник нервно обстреливал село. То тут, то там возникали черные снопы от разрывов снарядов. Пришлось спешиться.

Найти батальон оказалось просто. Обер-лейтенант Шмидт, этот хитрый шваб, расположился в круглой воронке. Пехота залегла за домами и сараями, так как противник вел сильный артиллерийский и пулеметный огонь. Отдельные наши солдаты по следам от трассирующих пуль пытались определить расположение русских пулеметных гнезд и стреляли в ответ. Большая часть села все еще оставалась в руках противника.

– Прикройте меня! – кричал Шмидт. – Вот идиоты! Взяли и раскрыли расположение командного пункта! Кто там еще?

Я доложил о себе.

– Ваш командир проводит рекогносцировку. Он впереди в 80 метрах. Но будьте осторожны. Там все простреливается!

С этими словами Шмидт скрылся в воронке, а я пополз назад. Бургхард уже уточнил, где находится Скалигер, и указал нам с Бланком на длинный луг. Мы поползли вслед за ним. Мне казалось, что это поле, насквозь простреливавшееся противником, никогда не кончится. В ночи разобрать что-либо было довольно трудно.

– Тут сам черт ничего не разберет! – констатировал Бургхард.

На лугу повсюду окапывалась наша пехота, и мы постоянно натыкались на солдат, лежавших на животе. Положив рядом с собой винтовки, они яростно орудовали саперными лопатками. Время от времени Бургхард уточнял маршрут.

– Ползите прямо! – отвечали ему.

Или:

– Стойте! Держитесь левее!

Наконец мы нашли Скалигера, лежавшего в глубокой воронке, и присоединились к нему.

– Атаку русских поддерживают 9 батарей. Свежая дивизия уже пять раз пыталась наступать. А два дня назад русские танки тут все отутюжили вплоть до моста.

– Иванам, наверное, помогает сам черт. Попался бы мне кто-нибудь из них! Уж я бы ему показал! – Бланка всего аж трясло от злости.

Тут все 9 русских батарей вновь открыли огонь.

– Всем в укрытие! – крикнул Бланк.

Снаряды стали разрываться буквально в 100 метрах от нас. Разрывы то удалялись, то вновь приближались. Небольшой участок впереди нас обрабатывали 60 орудий. Везде были видны вспышки от взрывов, все заволокло удушливым дымом. Дома вспыхивали как спичечные коробки.

Пулеметы вновь принялись строчить, и цепочки трассирующих пуль повисли в воздухе, словно красивые жемчужные нити. Мимо нас туда и сюда носились пехотинцы, похожие на тени. В глубине воронки со своим телефонным аппаратом пристроился Фербер.

– Алло! Алло! Позиция! – доносился его монотонный голос. – Вызывает Б. Ответьте!

Фербер подождал немного, но никакого ответа так и не получил. Тогда он начал вызывать связиста:

– Ферди! Что случилось? Да ответь же ты, наконец!

Но аппарат молчал. Фербер выпрямился и доложил:

– Связи нет! Видимо, обрыв провода.

– Дай-ка я посмотрю! – воскликнул Бургхард, беря в руки конец телефонного кабеля. – Пройду по всей линии и устраню неисправность!

– Стойте! Надо переждать! – остановил его Скалигер. – Сейчас опять начнет бить тяжелая артиллерия!

Треск от горящих домов заглушал звуки винтовочных выстрелов. Внезапно у одного дома обрушилась крыша, подняв в воздух тучу искр. Огонь артиллерии стих, и Бургхард, схватив телефонный провод, бросился назад. Спустя десять минут связь с огневой позицией была восстановлена.

– Через полчаса пехота пойдет в атаку. Стрельба артиллерии прекратится, – начал инструктировать меня Скалигер. – Не знаю, какая тогда будет видимость. Пока, как видите, черным-черно. Но мы обязаны поддержать наших солдат огнем. Снаряды должны ложиться перед пехотой. Поэтому через каждые пять минут вы будете переносить огонь вперед на 200 метров. Я пойду вместе с пехотой, а вы будете вести стрельбу до тех пор, пока от меня не прибудет курьер. Тогда вы смените позицию и выдвинитесь вперед. А я найду новое место для наблюдательного пункта.

На горизонте стало сереть. Артиллерия замолчала, а пехотинцы, выбравшись из окопов, бросились в атаку. Послышался мерный треск русских пулеметов, грохот от разрывов ручных гранат и противопехотных мин, крики. Скалигер, ободряюще кивнув мне, одним прыжком выскочил из воронки и скрылся в огне. За ним последовали Бланк с Фербером. Последний едва успевал разматывать катушку с телефонным кабелем. Я остался один и руководил стрельбой, как было приказано. В голове у меня постоянно крутилось: «Только бы не повредили кабель, куда это запропастился Бургхард?»

Я позвонил Эрхарду, но Бургхарда у него не оказалось.

– Наступление продолжается? – поинтересовался Эрхард.

– Да, – ответил я. – Через 40 минут нам надлежит сменить позицию.

Пехота пропала из видимости. Мешали сады и овраги, которыми изобиловало село Лиман. Шум боя становился все тише, и я пытался рассчитать его удаление.

– Будь осторожен, – сказал Эрхард. – Похоже, наступление развивается стремительно.

– Постараюсь, – ответил я. – О Бургхарде по-прежнему ничего не слышно?

Мы не успели закончить разговор, как послышался шорох и ко мне в воронку свалился бледный как смерть и весь окровавленный Бургхард.

– Что с тобой?

– В меня попали. А ты продолжай.

Бургхард оперся о край воронки и, обливаясь потом, расстегнул гимнастерку, обнажив волосатую грудь.

– Сюда, – только и смог проговорить он.

– Я уже сказал обо всем Эрхарду. Тебя заберут на первой же повозке.

– Не надо. И так сойдет, – заявил Бургхард и затих.

В это время начали стрелять наши орудия. Услышав знакомые звуки, раненый вновь пришел в себя:

– Они точно стреляют?

– Похоже на то. Перенесли огонь на 200 метров.

– А Циппса нет поблизости?

– Циппс не придет. Может быть, вызвать санитара?

– Не надо.

Я посмотрел на него. В сером холодном свете начинающегося дня он походил на служащего сельской торговой лавки, продающей грабли и прочий инвентарь. К сожалению, мне не было известно, кем он был по профессии. На лице Бургхарда не осталось ни кровинки, а его выражение было мне до боли знакомо!

– Жаль, что нет Циппса, – вновь заговорил умирающий. – Он ведь духовное лицо?

– У него слишком низкий уровень посвящения.

– А исповедовать он может?

Мне очень хорошо были известны черты лица Бургхарда, я понимал, о чем говорят малейшие их изменения. Еще четыре недели назад у него появились первые признаки смертной тоски, предчувствие близкой гибели.

– Знаешь, мне хочется еще раз посмотреть на малыша, – сказал он и достал из бумажника фотографию.

Снаряды с воем проносились над нашими головами, слышались пулеметные очереди, разрывы мин, осколки которых сыпались вокруг словно горох. В этой неприятной для слуха какофонии изредка различались пистолетные выстрелы. Постепенно шум боя отдалился, и стало почти тихо.

– Ему уже два года, – в наступившей тишине послышался шепот Бургхарда. – А я так и не видел его. Как-то раз мне довелось услышать вашу беседу с Циппсом о воскрешении и бессмертии. Это не вымысел?

– Нет, не вымысел.

– А ты сам в это веришь? Меня вот учили по-другому. Знаешь, все, что относится к вопросам воскрешения из мертвых у нас… – Бургхард замолчал и побледнел еще больше.

Я распахнул гимнастерку на его груди, и он совсем осел. Разорвав свой перевязочный пакет, я наложил компресс на небольшую черную ранку на груди Бургхарда, несмотря на его слабые попытки воспротивиться.

– Господи Иисусе! – только и смог произнести он.

Тут запищал телефон, и в трубке раздался голос Фербера:

– Немедленно сворачивайте наблюдательный пункт и выдвигайтесь вперед!

Я сказал, что рядом со мной лежит тяжелораненый Бургхард. Тогда телефон взял Скалигер:

– Оставайтесь с ним до подхода помощи, а затем немедленно сюда. Бланк тоже вышел из строя.

Наконец на легкой телеге подъехал толстый мясник Констанцер. Он спрыгнул в воронку, вынес на руках Бургхарда наружу, положил беднягу на телегу и уехал. Как позднее мне стало известно, Бургхард по дороге умер. Этот мужчина, родившийся в Айхштетте, так и не увидел своего двухгодовалого сына. Он был таким же солдатом, как все, очень порядочным человеком, имевшим множество наград, участвовавшим в военных кампаниях в Польше, Франции, России и умершим при мыслях о воскрешении из мертвых с именем Господа на устах. Я никогда ранее не беседовал с ним о подобных вещах, о церквях, часовнях и духовных орденах. Мы больше говорили об Айхштетте, о котором, в отличие от него, я имел весьма поверхностное представление.

Мне верилось, что Бургхард не умер, а с восторгом, который был столь ему присущ, возродившись в своем молодом и крепком теле, предстал перед Всевышним во всех своих знаках отличия. Он не роптал и не ругался, а ушел смиренно, без страха, с единственной грустью о своем ребенке.

Я, спотыкаясь, словно оглушенный, шел по разрушенному Лиману и вспоминал последние слова Бургхарда, которые он произнес так, чтобы не сделать мне больно, но которые меня сильно потрясли:

– У нас, собственно говоря, это называется восстанием из мертвых.

Вот так просто была опровергнута всяческая греческая премудрость.

По пути я встретил Бланка, который шел мне навстречу с рукой на перевязи. Он был ранен осколком мины. Глаза его были полны ненависти и боли.

– Если я не вернусь домой с двумя Железными крестами, то застрелюсь, – заявил Бланк.

Я поспешил успокоить его, заверив, что ему не долго осталось ждать, тем более что один крест у него уже есть, и заторопился дальше.

Скалигер сидел позади дома, укрываясь от обстрела. По всему было видно, что противник отчаянно сопротивлялся. Рядом с нами миномет посылал вдаль мину за миной.

Если бы нашим пехотинцам не надо было ждать, пока подтянется артиллерия, то они давно были бы у железной дороги. Рельсы с путей русские сняли, и мы вошли в густой лес, в который вели железнодорожные пути. К обеду все батальоны стояли уже вдоль железнодорожной насыпи. Задача была выполнена. Солдаты противника сопротивлялись до последнего, отстаивая каждый дом, и были перебиты все до единого.

В ходе этой битвы последнее сопротивление противника на украинской земле было сломлено. Дальше мы шли, не встречая противодействия, по высохшей, почти не возделанной и безлюдной степи. Населенные пункты встречались крайне редко. Воды почти не было. Марши приходилось планировать так, чтобы к вечеру добраться до какого-нибудь населенного пункта, где мы вычерпывали колодцы до дна. Часто вода в них заканчивалась еще до того, как нам удавалось напоить хотя бы половину лошадей.

Волокнистая и очень жесткая степная трава имела коричневый цвет. На высушенных солнцем полях урожаи были настолько скудными, что жать их серпами не представлялось возможным. Леса отсутствовали, соответственно, не было и дров. Для топки использовался высушенный навоз, а дома сооружались из каменных блоков. Земля выглядела светлой и пыльной, уже на небольшой глубине начинался известняк. Иногда встречались селения, в которых дома напоминали французский или итальянский стиль, поскольку строились целиком из камня. В воздухе чувствовалось дыхание юга. И если бы не отсутствие пальм и агав, то можно было подумать, что находишься где-нибудь на Средиземном море.

В день мы проходили без остановок по 30, а иногда и по 40 километров. Самый продолжительный дневной переход составил 52 километра. На четвертые сутки мы пересекли речку Айдар, а через 27 километров еще какой-то ручей. Затем оказались возле небольшого села, рядом с которым русские организовали скотобойню. Брошенные прямо на земле внутренности животных издавали неприятный запах. Селяне выглядели изможденными и выпрашивали у нас хлеб.

Но и нам тоже приходилось несладко. Консервы, которыми нас снабжали, были невкусными и зачастую просроченными. Стало расти число желудочно-кишечных заболеваний. Сколько раз мы молились на марше, чтобы быстрее добраться до воды. Солдаты страдали от жгучего солнца, проклиная пилотки, на которых отсутствовали даже солнцезащитные козырьки. Лошади дохли. Не было ни сена, ни соломы. Артиллерия передвигалась уже не столько на лошадях, сколько на волах. Иногда можно было увидеть даже верблюдов, от которых ездовые лошади шарахались прочь, раздувая ноздри. По ночам мы отдыхали прямо на свежем воздухе, хотя они были довольно прохладными, зато днем становилось нестерпимо жарко.

На следующий день мы проскакали прямо по полям 17 километров, оставив в стороне дороги, на которых автомобили поднимали огромные столбы пыли. К вечеру наш взвод вышел к какому-то селу, в котором Эрхард напросился на ужин к местной учительнице. Молодая, с темными густыми волосами и смуглой кожей, она приветливо улыбалась и довольно сносно разговаривала по-немецки.

– Нет, нет! Только после вас! Заходите! – игриво проворковала девушка, приглашая нас в дом.

По всему было видно, что она не прочь пофлиртовать. Родом она была из Кишинева и жаловалась на то, что ей приходится прозябать в этом глухом селе.

– Здесь так скучно! Вот Кишинев – это большой прекрасный город. В нем много шикарных магазинов, парков, ресторанов! Много музыки и развлечений! А какие там мужчины!

Когда хозяйка говорила о мужчинах, мне показалось, что она даже зацокала языком.

– Это шпионка, готов поспорить, – прошептал мне на ухо Эрхард.

Я не стал говорить с ним на данную неприятную для меня тему и, чтобы сменить направление разговора, попросил его дать мне прикурить. У нее нашелся настоящий молотый кофе и даже сахар. И я вызвался приготовить великолепный напиток. Получая удовольствие от давно забытого вкуса натурального кофе, мы развалились на стульях, вытянув ноги на пятнистый коврик, украшавший пол ее комнаты.

– О, Германия – прекрасная страна! Добре, добре, – приговаривала она.

Тут нас потревожили, вызвав в штаб батальона к Скалигеру. Пришлось быстро допивать свой кофе.

Был получен приказ на срочное выдвижение, и уже в 11 часов вечера, когда совсем стемнело, мы вошли в какой-то городок, спешно оставленный противником. Я уже не помню его названия. К тому же карты у нас не было. Здесь сосредоточился весь полк. Наскоро перекусив, мы двинулись дальше, чтобы к рассвету выйти на исходные позиции.

Устроившись за сараем на краю огромной котловины, я с высоты 50 метров обозревал ее дно, лежавшее в предрассветных сумерках. Постепенно до меня дошло, что передо мной находится своеобразный гигантский кратер. Видимо, по какой-то причине земля здесь внезапно опустилась. Внизу котловины просматривались леса и просеки, селения и небольшие речки. Настоящий маленький мирок.

Мне хорошо было видно, как оба батальона выдвинулись вперед и, словно на учениях, развернулись в боевой порядок один возле другого, образовав широкий фронт. Было 4 часа утра, и иногда в свете восходящего солнца возникали металлические отблески. Из лесочков выползали клочья тумана, накрывая просеки серебристой вуалью. Передовые группы осторожно продвигались по открытым участкам местности. Они осматривались и поджидали соседей. Перед ними то и дело возникали фонтаны земли от разрывов снарядов поддерживавшей пехоту артиллерии. Прямо подо мной со взводом стоял Скалигер, ожидая, когда можно будет последовать вслед за пехотинцами. Впервые за все время войны наш наблюдательный пункт располагался сзади и над огневыми позициями взвода.

Неожиданно ко мне на наблюдательный пункт пришел майор Мэдер, которой командовал полком. К своему боку этот крепкий мужчина лет 35 прижимал планшет с картой.

– Разрешите мне осмотреться, – сказал он и, немного помолчав, добавил:

– Расскажите мне о своих наблюдениях. Не бросилось ли вам в глаза что-то особенное или необычное?

Я заметно смутился, а майор, усаживаясь на вязанку хвороста, с улыбкой произнес:

– Не смущайтесь. Я знаю, что спрашиваю и что хочу услышать.

У Мэдера был очень острый глаз, так как он узнавал даже командиров отдельных взводов, от которых его отделяла по меньшей мере сотня метров.

– Достиг ли Хильдебранд опушки леса?

– Нет, господин майор.

– Проинформируйте меня, когда достигнет. Вышла ли группа Шайделя из рощи?

– Появился первый солдат.

– Обратите внимание, подвергнется ли группа обстрелу.

– Пока все спокойно.

Мэдер обернулся к сопровождавшему его офицеру артиллерии и приказал:

– Перенесите огонь на 400 метров вперед! – И, уже обращаясь ко мне, продолжил: – Посмотрите на рощу справа. Видны ли разрывы?

– Да, огонь ведется по участку прямо перед рощей.

– Значит, это русские.

Майор повернулся к одному из курьеров, пришедших вместе с ним:

– Вызовите свой батальон и передайте мой приказ. Им надлежит направить к роще резервный взвод и вести там наблюдение.

Затем Мэдер снова бросил взгляд на лежащую перед нами местность.

– Слева наступление развивается не так быстро, как хотелось бы. Подождем еще пять минут, а потом вы мне скажете, продвинулась ли 5-я рота вперед или по-прежнему топчется на месте.

Я стал внимательно наблюдать за 5-й ротой. Никакого движения не было видно. Просматривались только разрывы от мин. Затем первые группы пехотинцев под огнем противника стали медленно приближаться к лесу, о чем мною и было доложено.

– Попрошу артиллерию перенести огонь по лесу.

Через несколько минут над нашими головами со свистом пролетели снаряды, и я увидел разрывы в лесу.

– У вас есть связь? – спросил он меня. – Передайте, чтобы открыли огонь по близлежащему селу.

Получив ответ, я доложил:

– Взвод меняет огневую позицию и не может сейчас вести огонь.

Мэдер понимающе кивнул. Тут из лесов показался 2-й батальон и стал подниматься по открытому склону, который отсюда казался крошечным. Но на это у батальона ушло целых 8 минут.

– Дело сделано, – поднимаясь с кучи хвороста, заявил Мэдер. Потом посмотрел на меня и, прощаясь, сказал:

– Осенью готовьтесь к училищу.

Операция прошла четко по задуманному плану. Я спустился с наблюдательного пункта во взвод. За все время битвы он не сделал ни одного выстрела и теперь стоял в готовности к маршу на дороге. Как всегда, сначала мы ждали, пока размотается перепутанный клубок различных тыловых частей и артиллерии. На другом краю котловины нами была обнаружена МТС и склад машинного масла. Мы конфисковали для своих нужд два трактора. Один из них сразу же загорелся, а второй пришлось бросить буквально через пару часов, поскольку он потреблял от двух до трех литров горючего на каждый километр.

Снова было нестерпимо жарко. Наш взвод прошел 25 километров по прямой как стрела дороге, которую окружали унылые выжженные солнцем поля. Мы мучились от жажды. На наше счастье, Дзуроляй, промышлявший впереди, принес откуда-то ведро чистой воды, чтобы мы могли попить и немного умыться. Небо заволокло облаками, напоминавшими грозовые.

На ночь наш взвод остановился прямо в поле возле какого-то села. На дороге поблескивал новенький брошенный русскими американский грузовик «додж» с хлебом. За отсутствием фуража весь русский хлеб пошел на корм лошадям. Обнаруженная там же бочка с маслом пришлась весьма кстати. Из-за отсутствия мяса и сала от нас остались только кожа да кости.

Весь следующий день также прошел на марше, и к вечеру мы вошли в новое село, которое было побогаче предыдущих. В нем были обнаружены амбары с зерном, и все подразделения, которые были на конной тяге, принялись запасаться фуражом, лихорадочно насыпая его в мешки. Эрхард уверял, что видел, как артиллеристы сгружали с повозок ящики со снарядами, чтобы освободить место для зерна. Девочка принесла нам ведерко чистой питьевой воды, которую она наверняка налила еще до нашего прихода. Мы пришли к такому выводу потому, что все колодцы из-за интенсивного использования были загрязнены поднявшимся со дна илом.

Стояла невыносимая жара. Было 35 градусов в тени и 60 на солнце. Почва со скудной растительностью была песчаной. Урожай местные жители хранили в деревянных сарайчиках, стоявших на сваях. Видимо, таким образом они защищали его от мышей и вредных насекомых. Во время отдыха мы поймали и забили свинью, а Эрхард, которого манил вид трофейного масла, испек два великолепных торта. Один для нас, а другой для Скалигера. Тот решил поделиться им с капитаном Вебером и, отрезав от торта добрую половину, завернул кусок в найденную нами красивую бумагу.

– Финда, – распорядился он, – отнесите это командиру батальона. Порадуем человека, он нам еще пригодится.

Финда отправился в штаб батальона, который располагался в двух шагах от нас, и уже через пять минут на пороге появился сам комбат, чтобы поблагодарить Скалигера и пекаря Эрхарда.

Мы неумолимо продвигались дальше. Так продолжалось день за днем. На трофейной машине я ехал впереди и решал вопросы расквартирования. Марш проходил довольно мирно, так как противник быстро отходил на восток, иногда минируя дороги. Нам часто попадались павшие лошади, кострища, на которых, судя по внешним признакам, русские солдаты жарили мясо на вертелах. Когда мы входили в какое-нибудь село, то дома немедленно пересчитывались и распределялись между подразделениями. Нашему взводу из 30 человек обычно выделяли один дом на всех, а то и сад с плодовыми деревьями. Но даже в таком случае мне приходилось грудью отстаивать место для ночлега. Это был вопрос хитрости и вежливости. Место я держал до вечера, пока не прибывала запыленная колонна взвода. Часто в ней недосчитывалось одной или даже двух лошадей. Изможденные люди, которые уже не могли передвигаться самостоятельно, сидели на телегах. Истощенные пехотинцы валились с ног от усталости. У многих начинались судороги. Нередкими стали и солнечные удары. Люди слезали с повозок и падали прямо в жесткую траву, а возничие и конники начинали осторожно расспрашивать всех подряд, где можно найти питьевую воду. Главное заключалось в том, чтобы оказаться у источника в числе первых, пока остальные, в том числе и кухни, не вычерпали его до дна и не перебаламутили.

Из опасения, что может поступить внезапный приказ на начало движения, многие не отваживались снимать для отдыха сапоги и разбивать палатки. Ничто так не раздражало, как необходимость внезапного подъема после двух- или трехчасового сна, когда все спали как убитые. А такое случалось часто. Могло быть и так, что, отойдя ко сну в 11 часов, в 2 часа все были уже на ногах.

Как-то раз из штаба батальона пришел встревоженный Финда. Мы уже привыкли ко всякого рода неприятностям и потому просто спросили:

– Что, опять на марш?

– Да нет, – ответил он. – Поступил приказ. Завтра целый день отводится на отдых.

Мы проспали целых 10 часов, а потом мылись, чистились и пили. Напились мы сильно.

Ландшафт был все время один и тот же. Везде виднелись жиденький кустарник, выжженная трава и овраги. Изредка попадались тщедушные возделанные поля и высохшие луга.

Мы жаждали скорее достичь реки Чир с ее прохладными водами, где нам был обещан отдых. Русские упорно обороняли все мосты, ведущие к Волге. Там был Сталинград.

Когда начинал дуть ветер, то возникали песчаные смерчи, да к тому же моторизованные колонны обдавали нас облаками пыли. В селениях жители использовали одногорбых и двугорбых верблюдов. Мы попытались было запрячь их, но справиться с диким норовом этих животных нам так и не удалось. На пустошах встречались места для водопоя, вокруг которых красовались ковры из полевых цветов и стояло от 30 до 40 деревцев. Настоящий оазис среди пустыни.

Мы находились уже ближе к Астрахани, чем к Харькову. У жителей характерно выступали скулы. Старорусский тип лица здесь смешался с внешними признаками других народов, возможно, калмыков. Женщины были уже не столь пышнотелы, как прежде. Нас предостерегли, чтобы мы не занимались с ними любовью, поскольку они якобы были заражены такими болезнями, которые для европейцев оказывались смертельными.

– Такая любого быстро ухайдакает, – заметил Эрхард и принялся писать письмо одной из своих невест.

Мы зашли так далеко, что даже голубь не смог бы пролететь вдоль всего нашего пути. Здесь уже не было птиц, каких можно наблюдать в Европе. В окуляр стереотрубы я наблюдал совсем другие виды пернатых, а знакомые мне птицы выглядели по-другому.

Иногда мы шли в течение целого дня по голой степи и были рады, когда для ночлега находили балку, глубоко врезавшуюся в толщу земли и образованную вследствие водной эрозии почвы. Однажды нам пришлось идти в течение 25 часов по пустоши, поросшей вереском, не встретив ни одного источника воды. У первого же колодца лошади выпивали по 8 ведер воды. С наступлением темноты солдаты противника с автоматами в руках предпринимали небольшие атаки по флангам наших войск, растянувшихся в маршевых колоннах. Тогда поутру мы находили за низким кустарником наших убитых воинов с пулеметами. Иногда по ночам нам приходилось организовывать круговую оборону, и колонна сворачивалась в клубок, словно еж.

– Да, черт побери, далековато, однако, завели нас копыта наших лошадей! – ругался как-то раз проезжавший мимо швабский обер-лейтенант.

Слышались и такие разговоры:

– У танков нет бензина!

– Что-то авиации не видно!

– Мы несем большие потери! Тысячи убитых!

– Здесь даже скрытых от глаз отхожих мест нет!

– Слышали? Штайгледер тоже погиб!

– Что ты говоришь? Это не тот ли, который был с нами во время Польской кампании, а во Франции слыл мастером по добыванию шампанского?

– Это было его единственным развлечением в нашем бренном мире!

По мере усиления пожарищ, плотности огня и бомбежек к нам приходило осознание того, что впереди нас ждет великая битва. Противник стойко удерживал мосты через Чир и Дон. Внезапно нашему взору открылся вид на реку, протекавшую между песчаными берегами. Мы стояли на ее высоком берегу, опасаясь спуститься вниз из-за зыбкого песка. Но увидев звериные следы, ведшие к воде, отбросили все страхи и кубарем скатились к реке. Веселые и счастливые, мы скинули с себя форму и принялись плескаться, словно малые дети, смывая с себя пот и впитавшуюся в кожу пыль.

Нам было радостно от того, что не надо немедленно форсировать реку как той роте пехотинцев, которая медленно перебиралась на другую сторону, поднимаясь на крутой берег, откуда открывался вид на бескрайнюю коричневую плоскость. Ландшафт местности здесь в чем-то походил на тот, который мы наблюдали ранее, пока шли сюда. Но были и отличия. Далеко у линии горизонта угадывались очертания гребня возвышенности, простиравшегося с севера на юг. Это были холмы вдоль берега Дона.

Мы шли все дальше и дальше, двигаясь то по речной долине, то поднимаясь на высоты, выбирая дороги получше. По пути нам попадались грязные и вонючие колодцы, убогие села. Порой, чтобы напоить лошадей и запастись живительной влагой, было проще сделать крюк и спуститься вниз к ручью, чем продолжать следовать по проложенному маршруту. Во время одной из таких коротких остановок я увидел нашего фокусника и конюха Огасу. На силезце была надета белая шелковая рубашечка, поверх которой через плечи были перекинуты помочи.

– Эй! – удивился я. – Да на тебе никак женская блузка?

Огаса ухмыльнулся и, стащив рубашку через голову, заявил:

– Это мне жена прислала.

Конюх был весь потный и грязный, а его форма носила следы многочисленных штопок. Огаса бросился на землю и во весь рост вытянулся на ковре из полевых цветов, проклиная все на свете.

Поздно вечером мы вошли в какое-то село. Места для размещения определял батальон, и нам выделили для ночлега огород возле пекарни. На огороде росли низкие, наполовину одичавшие кустики еще зеленых овощей. Кислые яблоки нас не заинтересовали, и их стрясли пехотинцы. Эрхард напрасно пытался восстановить пекарню.

Люди проживали здесь в квадратных хижинах, слепленных из глины, или продолговатых домах, сколоченных из досок. Чердаков в них не было. Плоские крыши служили одновременно потолком. На окнах виднелись деревянные ставни, а одна из двух комнат предназначалась для скота.

В 5 часов утра мы двинулись дальше, но, несмотря на утренние часы, было уже душно. На нас налетели русские самолеты и, против обыкновения круто снижаясь, стали нас бешено обстреливать. Были ранены две лошади и рядовой Биритц из 2-го взвода. Через три часа налет повторился. Для летчиков мы представляли собой заметную мишень, поскольку шли по открытой местности, все дальше вгрызаясь в тело русской земли и приближаясь к великой реке.

Голова колонны, растянувшейся на многие километры, ввязалась в бой. Мы воспользовались вынужденной остановкой и в течение двух часов отдыхали возле речки, купаясь и поя лошадей. Затем было решено помыть их. Крестьянские лошадки вырвались и пытались удрать вплавь. Хорошо еще, что они вышли на берег не так далеко от нас. Однако поймать их все равно стоило большого труда. Моя все еще полудикая кобыла, казавшаяся такой смирной во время многочасовых переходов, как только я завел ее в воду, взбрыкнула и бросилась к берегу.

В общей сложности полк потерял около 6 дней, окапываясь и отражая контратаки противника. Затем все опять пришло в движение. Мы шли по пустынной и выжженной солнцем местности. Ландшафт здесь был еще более унылым, чем прежде. Это была уже настоящая степь. Изредка попадались плохо обработанные небольшие поля, площадь которых можно было легко подсчитать. После трех или четырех часов марша по безлюдной пустыне местность стала понижаться и показалась вереница озер.

– Мне не кажется? – воскликнул Скалигер. – Это действительно озера или мираж?

Я протер глаза. Неужели мираж? Но нет, это и вправду были озера. Подъехав еще ближе, мы поняли, что видим перед собой систему прудов для разведения рыбы, созданную на месте прежних болот. Рядом стояли каменные развалины, походившие на старинную крепость. Пруды и каменное сооружение были давно брошены и, судя по всему, были возведены еще в царское время. Поля окружали каменные стены и валы, поросшие кустарником. Сначала мы подумали, что это старинные оборонительные сооружения, построенные казаками для защиты от набегов татар, но потом узнали, что это были постройки, призванные бороться с порывами ветра.

Сейчас уже нельзя точно сказать, сколько дней продолжался марш вдоль реки Чир. Может быть, тогда мы шли навстречу миражу, к мосту, украшенному разноцветными ленточками, к мосту, после перехода через который уже нет возврата?

Остались лишь воспоминания о лагере, разбитом под дикими яблонями, о грязных озерах на пологих спусках к реке, шириной по 3 километра, объезд которых верхом в одних плавках приводил к кровавым потертостям бедер, поскольку такой способ передвижения невозможно освоить. Помнится, что Эрхард угощал нас компотом и пирожками из диких яблок, а мы, чтобы его не обидеть, говорили, что они очень вкусные. Да, это была погоня за миражом.

Никогда не забуду ожидание постоянно задерживаемой почты, игру Мюльбергера на губной гармошке, исполнявшего марш «дойчмейстеров» и раз за разом повторявшего один и тот же мотив. Он знал много мелодий и известных песен, но в его исполнении они звучали как пародии, звуки которых ветер разносил по степи, где к полудню устанавливалась жара, доходя до 33 градусов в тени диких яблонь.

Не забуду я и пение Гофмана, немца из Сербии, горланившего «На высотах у Перемышля». Польский город с таким названием мы знали хорошо, но он пел о каком-то сербском святом.

Целый день мы потеряли из-за нехватки бензина у танков. Налеты русской авиации становились все чаще. Словно серебряные птицы, самолеты проносились сквозь разрывы снарядов наших зениток.

– А самолеты-то американские! – заметил кто-то.

– И пилоты тоже американцы. У русских нет такой удали!

– Ты считаешь американцев удалыми парнями?

Батальон ежедневно терял до 20 человек от солнечных ударов. Солдат не успевали отправлять в лазарет. От 2-й роты, с которой нам приходилось идти на марше, осталось не более 30 человек. Мимо нас проносились саперные части со своими приспособлениями, ведь скоро предстояло выйти к Дону.

Нижний Чир был городком мостов, которые русские упорно удерживали, как ранее на Днепре. Мы осмотрелись и увидели, как какая-то летная часть прокладывает линии связи. Казалось, что одетые в голубые мундиры солдаты только сейчас с удивлением обнаружили, что на войне, оказывается, стреляют не только в небе, но и на суше. Они имели великолепное оснащение и сгружали с грузовиков огромные катушки с телефонным кабелем.

– Хотелось бы видеть, как они поступят, если наткнутся на овраг, – промолвил Фербер. – Готов поспорить, что сделают крюк километров в пять.

Мы стали огибать поселок, идя по цепкой жесткой траве, похожей на проволоку, лишайникам и твердому мху, чтобы выйти к тому месту, по которому переправлялся наш корпус. Наконец показался мост! Он появился в поле зрения буквально за час до захода солнца и по всем признакам был построен совсем недавно.

Ориентироваться на местности стало легче, поскольку среди брошенных русскими документов обнаружились топографические карты. Впереди, километрах в 25, наши войска вели тяжелые бои за Калач-на-Дону. По ночам была хорошо слышна канонада и отчасти видны зарева от пожарищ. Слева от нас образовалась полоса ничейной земли, поскольку дивизия, которая должна была замкнуть брешь в наступающих частях вплоть до Калача, потребовалась в другом месте. По этой ничейной земле в поисках сена сновали как русские, так и наши телеги. При встрече солдаты обеих сторон, занимавшиеся заготовками, брались за вилы, поскольку доверяли этому оружию больше, чем винтовкам.

Мы находились уже в том месте, где Дон и Волга отдалены друг от друга всего на 50 километров. Этот участок суши служил своеобразным мостом, ведущим к Сталинграду.

Для русских и немцев Сталинград имел символическое значение. В русских пропагандистских листовках утверждалось, что в этом городе будет одержана решающая победа в защиту революционных завоеваний, а на двух страницах немецкой армейской газеты говорилось, что с падением этого города, носившего имя Сталина, рухнет и его империя. Все это было пока игрой ряженых привидений истории, ведь ни австрийским виноградарям, ни швабским рабочим не было никакого дела до исторической символики. Реальность создает свои символы, а маршировавшие и воевавшие здесь солдаты просто были ее жертвами.

Мост через Дон располагался недалеко от станицы Нижний Чир, рядом с местом, где в него впадает река Чир, через которую тоже был переброшен мост высотой в 20, а длиной в 200 метров. Выполненный целиком из дерева, от которого пахло лесом, мост являлся самым прекрасным творением, когда-либо созданным руками ремесленников. Русские умельцы превзошли самих себя и создали настоящее чудо, натянув его словно бельевую веревку.

Когда мы подошли к мосту, он уже находился целиком в наших руках, и на противоположном берегу его защищал 2-й батальон. Небо над головой было светло-голубым, а солнце походило на круглый блестящий щит древних богов, отблески от которого отражались в прохладных чистых водах, протекавших вдоль отдававших в рыжину песчаных берегов.

Послышались возгласы:

– Смотрите! Наши уже на той стороне! Сейчас наступление продолжится!

– Как бы не так! Видите над мазанкой флаг? Дивизия еще в селе.

– А обозы? Разве их выдвижение не свидетельствует о том, что надо готовиться к маршу?

– Отставить разговоры! Лучше позаботьтесь о фураже да и о курах со свиньями не забудьте.

Несмотря на кажущуюся воздушность, мост через реку был прочным, а под ним виднелся еще один, который, видимо, использовался при строительстве, а теперь служил для передвижения курьеров и легких машин. В принципе реку можно было легко форсировать вброд. Ее глубина здесь не превышала одного метра.

Находясь в резерве, мы часами резвились в воде. На ночь наша рота размещалась в близлежащих селах или, как их здесь называют, станицах. В станице имелось много загонов для овец 20 метров в ширину и столько же в длину, где слой окаменевшего дерьма был чуть ли не по колено. Там мы прятали от налетов авиации наши повозки, а лошадей отводили в пойму реки. Солдаты нашли радиоприемник, и я отправился в штаб дивизии, чтобы раздобыть недостающие детали.

Убогие вытянутые станицы были забиты тыловыми частями и штабами, а в Нижнечирской квартировались танкисты и летчики. На улицах везде стояли танки. В пойменных лесах по другую сторону реки располагались тылы батальонов первого эшелона. Заливные луга здесь были около 300 метров в ширину и представляли собой настоящие насыщенные влагой джунгли, проехать по которым можно было по устланным досками дорогам.

У меня разболелся зуб, и я отправился к зубному врачу. Проходя мимо канцелярии роты, располагавшейся в той же станице, наткнулся на Деттера.

– Осенью тебя направляют в Дёбериц, – сообщил он. – Ты что, не рад этому?

– Рад, конечно, беспокоит только, что из дома приходят нерадостные новости. Люди разучились там верить.

– Я всегда говорил, что наши гонки добром не кончатся. Но что тут поделаешь?

Мне повезло, зубной врач еще ни разу не вел прием так близко от расположения роты. Я уселся на старинный скрипучий русский стул, и врач, носивший погоны унтер-офицера, принялся колдовать надо мной. Специалистом он был хорошим и не сделал мне больно. Оказалось, что ничего страшного в посещении зубного врача не было, и я зря боялся, считая, что легче выдержать ночную атаку противника с обстрелом с обоих флангов, чем пережить визит к дантисту.

– Кто это там? – спросил я, показывая на окно слева.

– Военнопленные. Каждую ночь их отправляют в тыл. За день набирается по 200, а то и 300 человек.

Тут русская артиллерия начала обстрел.

– Придется сделать перерыв, – сказал врач. – Они ведут огонь по мостам, но достается и нам.

Мы спустились в убежище.

На обратном пути я прошел мимо лагеря для военнопленных. Угрюмые лица у них были загоревшими и с широкими скулами, а ноги кривыми. Многие были острижены наголо. Молодые солдаты и сибиряки держались обособленно. При налете авиации пленные ложились прямо на землю, и в случае попадания бомбы здесь образовалось бы озеро крови. Пришпорив лошадь, я поскакал к своим. У них вовсю играло радио. Они расселись вокруг него на корточках, чем-то напоминая стаю ворон, и внимательно слушали лживые реляции диктора. Передача закончилась, и начался обычный солдатский треп:

– Интересно, а где оркестр? Все еще разучивает Легара?

– Музыканты тоже здесь, – отозвался Книттель. – Я видел их возле штаба. Они играли так здорово, прямо как на променаде в Берлине.

– В пехотных ротах осталось по 30 человек, а то и меньше, – заметил Каргл.

– Неудивительно, если «штуки» бьют по своей артиллерии!

– Как? Опять?

– Да! Вчера после обеда. В результате убиты 5 человек и 30 лошадей!

– Это что! А вот сегодня по селу проехал русский танк. Он прошел мост, позиции, потом развернулся и ушел назад. Пройдя посты охраны, он открыл огонь.

– Как такое возможно?

– Клянусь! Так и было! Часовые думали, что это едет трофейный русский танк с немецким экипажем.

– Точно. Прямо по мосту. Констанцер все видел собственными глазами.

– Верно. Я все это видел.

– И не поднял тревогу? Ну и телок же ты!

– С чего было поднимать тревогу? Сидят себе на броне и машут нам, дымя сигаретами. Я думал, они едут сдаваться.

На следующее утро нас подняли по тревоге. Слышались выстрелы и крики. На мосту было настоящее столпотворение, так как обозные повозки перегородили всю проезжую часть. Для нас такая картина была уже знакома, и мы, не задавая лишних вопросов, пристроились за 4-й ротой, уже начавшей движение. На мосту какой-то гауптман с пистолетом в руках пытался наладить движение.

– Русские идут! – послышались истошные крики с другой стороны. – Русские идут!

– Чего кричите? Стойте на месте и стреляйте!

Деревянный мост раскачивался и скрипел под тяжестью повозок и лошадей.

– Все пропало! – кричали солдаты из обоза, бежавшие нам навстречу. – Всех поубивали!

Командир батальона остановил фельдфебеля, бежавшего назад со своим взводом.

– Почему оставили позиции? – рявкнул он.

– Потому что…

– Я вас арестую и расстреляю! Немедленно возвращайтесь на свои позиции!

Но восстановить утерянные позиции было делом нелегким. После гибели трех офицеров в батальоне возникла паника. Но тут подошли наши танки. Чтобы освободить дорогу, обозы подвинули к обочине. Реберг прицепил последнее оставшееся у него крупнокалиберное орудие к грузовику и умчался вперед. В это время с передовой пришел Сарбахер и заявил, что вынужден был бросить орудие, поскольку русские с громкими криками «Ура!» уже захватывали огневую позицию. Пока он говорил, 1-й батальон развернулся для боя, и цепи пехотинцев двинулись вперед.

– Только бы не налетела вражеская авиация! – слышалось со всех сторон, а солдаты ПВО нервно крутились в своих креслах вместе с пушками.

Артиллерия, располагавшаяся позади нас, наконец открыла огонь, и снаряды со свистом стали пролетать над нашими головами. В небе появилось несколько «штук», и стало ясно, где находится противник. Наши танки в сопровождении пехоты пошли в атаку, а мы, вскочив на лошадей, в один присест поднялись по склону противоположного берега.

Мы шли по заболоченному пойменному лесу вдоль гряды холмов то по деревянным настилам, то утопая в песке. Места, где располагались огневые позиции русской артиллерии, подвергались налетам «штук». Мы насчитали 10 таких атак. Разрывы от их бомб были метрах в 100 от нас.

– Живого там ничего не осталось, – заявил Эрхард. – А что вы хотели?

– Как бы они по нас не ударили! – занервничали наши солдаты. – Глядите, еще летят!

– Внимание! Танки! – крикнул кто-то.

Но это были штурмовые орудия, которые, поднимая своими гусеницами тучи пыли, спешили в сопровождении пехоты к месту прорыва русских. Не прошло и нескольких минут, как они вернули оставленные ранее позиции. Орудие Сарбахера мы нашли целым и невредимым, а рядом с ним в одиночном окопе рядового Шаубенвальнера, раненного в руку и заваленного грудой трупов русских солдат.

– Когда они бросились в атаку, – рассказал он, – я начал отстреливаться из винтовки. Убитые падали в окоп, создавая дополнительную защиту.

Мы подтянули орудия вперед, так как наши войска нуждались в поддержке артиллерии. Местность представляла собой песчаную пустошь, поросшую кустарником, чахлыми кустиками можжевельника, акаций, густыми зарослями колючек и терновника. Взвод приступил к оборудованию огневых позиций, а мы со Скалигером и Финдой выдвинулись вперед, чтобы иметь лучший обзор. По пути нами был обнаружен раненый русский ефрейтор. Гимнастерку он снял, оставшись в одних брюках. Ефрейтор сидел, прислонившись к деревцу, зажимая рукой рану от штыка, из которой сочилась кровавая пена. Он с грустью посмотрел на нас и улыбнулся только тогда, когда мы вызвали санитаров. У него была медвежья натура, и он не походил на человека, готового сдаться. Раненый не издал ни единого стона, когда его грузили на повозку.

Танки шли широким фронтом, а русские запрятались в окопы и практически не стреляли. Наши озлобленные пехотинцы, сопровождавшие танки, расстреливали их при малейшей попытке взяться за оружие. Других, дрожащих от страха, заставляли вылезти из окопа и, построив в колонны, отправляли в тыл.

Танкисты прошли старые позиции и, выйдя к железнодорожной насыпи, доложили, что близлежащее село набито русскими солдатами. Среди них были и люди, одетые в гражданское. По их словам, они тоже являлись солдатами, но им якобы не хватило форменной одежды. Однако они зря надеялись на пощаду. Таких строили в шеренги и с ужасающим хладнокровием расстреливали. Мне довелось увидеть это. Русские встречали смерть со стоическим спокойствием. Некоторые осеняли себя крестом, а другие целовали медальоны. Смерть была быстрой и безболезненной. На лицах расстрелянных, особенно у молодежи, безмятежное выражение так и застыло.

В окопах лежало много убитых солдат, как наших, так и русских. Было видно, что русские убивали немцев сразу. Мы вызвали похоронную команду.

В тени от зарослей терновника и акаций наш взвод оборудовал наблюдательный пункт, а рядом расположился командный пункт командира 1-й роты обер-лейтенанта Янсона, хладнокровного и смекалистого кадрового военного из Северной Германии. Командиром взвода у него был молоденький лейтенант Бергер, только что окончивший военное училище. Бергер отличался жизнерадостностью и был приветливым парнем. Я обратил на него внимание еще во время наступления, когда он помогал нести чей-то багаж, отказавшись от предложенной ему скаковой лошади.

Между Скалигером и этими двумя офицерами часто возникали разговоры на общественно-политические темы. В ходе них выяснилось, что Бергер раньше был командиром отряда в гитлерюгенде^[134]. Его взгляды на жизнь были крайне наивными и пропитаны расовой теорией. Но как только он начинал рассуждать на эту тему, Скалигер раздраженно уходил к нам, а Янсон, отмахнувшись от него как от назойливой мухи, отправлялся проверять несение службы в роте. В результате Бергер оставался на наблюдательном пункте один на один с курьером, простодушным ефрейтором из крестьян, и принимался обучать того знаниям тактических вопросов ведения боя, недавно приобретенных в училище. Ефрейтор курил и, делая вид, что слушает, время от времени произносил:

– Так точно!

Противник вел легкий минометный обстрел, а я занялся обозрением и изучением местности. С правой стороны лес, начинавшийся у берега реки, образовывал естественное острие нашего плацдарма, вклинившегося в оборону русских. Возле его опушки стояли две избы, позади которых разместилась батарея крупнокалиберных зенитных орудий, прикрывавших русские танки от налетов с воздуха вплоть до железнодорожной насыпи. Прямо перед нами проходила первая линия окопов противника. Окопы были вырыты на совесть и хорошо замаскированы. В них с одним пулеметом находились русские стрелки.

Перед нашим передним краем на поле лежали убитые русские солдаты, которые через два дня стали издавать такое зловоние, что наша специальная команда была вынуждена под покровом ночи присыпать их землей вперемешку с известью.

Виднелись железнодорожная насыпь и белое станционное здание. К последнему подходила черная изъеденная колдобинами дорога. Железнодорожная насыпь, за которой начинались прибрежные холмы, была высотой в несколько метров и представляла собой естественное укрепление. За ней по склонам холмов круто вверх поднималась уже упоминавшаяся проселочная дорога, подходя прямо к батареям русских пушек, вспышки выстрелов которых были видны по ночам.

На плоской степной равнине я заметил разведывательную группу из роты Купфера, направлявшуюся в сторону села, которое хорошо просматривалось в окулярах стереотрубы. Многие дома в нем были повреждены. В северной части станицы строения были из красного кирпича, а слева стояло одноэтажное имение. Из населенного пункта прямо в открытое поле выходила железнодорожная линия, терявшаяся за небольшим мостом.

Дальше на севере виднелись холмы, откуда притекали воды реки Чир, имевшей здесь широкую поросшую кустарником и лесом пойму, простиравшуюся на тысячу метров. Но лес, напоминавший тропики, был только на восточном берегу реки.

По другую сторону Чира в нашем тылу прибрежная полоса была довольно узкой. Кроме Нижнечирской там располагались хутора Ближнеподгорский и Ближнемельничный, соединенные друг с другом проселочной дорогой, вдоль которой жители разбили сады и возделывали небольшие огороды. Затем прибрежная местность круто поднималась на 50 метров и снова начиналась бескрайняя высохшая степь, поросшая жидкой жесткой травой и прорезаемая глубокими балками, рядом с которыми располагались убогие села.

Русские обстреливали нас из легких минометов, ставя заградительный и ведя беспокоящий огонь. Мины падали то в кустах, то в поле, напоминая о присутствии противника. Если и поражалась какая-нибудь цель, то это было чистой случайностью. Но было ли это случайностью? Вот в чем вопрос. Нет, это было приговором Бога, по чьей воле, впрочем, творилась вся история человечества.

Чтобы сходить в отхожее место, приходилось отползать на четвереньках на 50 метров назад под укрытие недавно возведенных могильных холмов в небольшую лощину. Там можно было присесть над специально сооруженными для этого ямами, не опасаясь, что кто-нибудь тебя увидит. Точно в такой же лощине в 50 метрах от нас располагалась огневая позиция артиллерии.

Целый день над головой тянулись облака с редкими синими прогалами, через которые проникали лучи света. Вечерело, и облака стали приобретать серо-голубой оттенок. На востоке светлая полоса на небе по мере захода солнца постепенно сужалась. С наступлением сумерек разносчики пищи отправились на кухню, бряцая котелками и судками.

В окопе наблюдательного пункта стало довольно прохладно. Выбираясь из него, я случайно раздавил двух жаб. Мне доставило большое удовольствие немного размяться и, накинув на плечи плед, наблюдать за полетом пары наших самолетов, которых мы ожидали в течение всего дня. Они должны были провести воздушную разведку позиций русской артиллерии на высотах.

Самолеты улетели, а я продолжал глядеть на небо, ожидая появления месяца, ведь без него ночью трудно что-либо разглядеть. Внезапно сверху послышался гул моторов, вспыхнули прожекторы, и на высоте в свете их перекрещивающихся лучей стали видны серебряные птицы. Затем вспыхнули огненные шарики, которые стали разлетаться в разные стороны множественными цветными точками. Это заработали наши зенитки. Создавалось впечатление, будто порвалась гигантская рыбацкая сеть и пойманная рыба устремилась на волю.

В ночной темноте на Нижнечирскую и Ближнемельничный посыпалась туча бомб, сброшенных с русских самолетов. Грохот от их разрывов эхом отдавался от крутых берегов реки. Месяц так и не появился, и мне вспомнился совсем другой случай.

Когда мы не несли дежурство, то отдыхали в палатках. Однажды ночью я проснулся и увидел, как нашитые на маскировочную сеть куски ткани волшебным образом переливаются в лунном свете, образуя какую-то непонятную фигуру. Послышался шорох, будто кто-то царапается и разгребает землю.

«Неужели медведь?» – подумал я, но тут же отогнал эту нелепую мысль и вслух произнес:

– Да нет, это мыши.

– Что там? – спросил проснувшийся Скалигер.

– Разве вы не слышите?

Тот прислушался.

– А, ерунда! Это песок и ветер. Больше ничего, – бросил он, перевернулся на другой бок и захрапел.

В 4 часа утра я вновь засел перед стереотрубой, хотя особенности здешнего ландшафта мне были известны уже наизусть. Мне предстала интересная картина. Две батареи, наша и русская, прошедшей ночью вычислили друг друга и теперь вели между собой артиллерийскую дуэль.

Со стороны ничейной земли ветер принес сладковатый запах, а сверху спустилась дымка тумана, и мне пришлось приоткрыть маскировочную сеть. Видимость заметно улучшилась. Мне снова стали видны столбы кровожадных мошек, вившихся над пойменным лесом, стаи мышей и прыгающие жабы, которые, между прочим, продолжали падать в наши окопы. Я видел, как с кухни возвращались разносчики пищи. Похожая картина наблюдалась и на той стороне. Русские солдаты выходили из домов, приветствовали друг друга, строились и куда-то шли.

Пришел порученец обер-лейтенанта и принес маленький аппетитно пахнущий пакет с завтраком. Он разложил на газетной бумаге хлеб, мармелад и стал отгонять мух. За этим занятием его и застал пришедший Янсон.

Я решил позвонить на позицию и попросил к телефону Эрхарда.

– Что нового? – спросил он.

– Ничего. Просто мне захотелось услышать твой голос.

В окуляры стереотрубы мне было видно, как взлетают вороны и, набрав скорость, резко меняют траекторию своего полета, как в небе зависают жаворонки. До меня доносились их трели. Потом появились сороки. Я мог и ошибаться, может, это были и не сороки вовсе? Но в пользу моей догадки свидетельствовал их черно-белый окрас. Идиллию, наблюдавшуюся в небе, нарушал только мерзкий сладковатый запах.

Неожиданно началась пальба из стрелкового оружия. Из своих окопов стали выглядывать командиры взводов, крутя ручки телефонных аппаратов. У всех был один и тот же вопрос, который озвучил мне Эрхард:

– Что случилось?

– Да так, собака. Больше ничего.

– При чем здесь собака?

– Это не простая собака, а увешанная минами. Своеобразная шутка русских^[135].

Все успокоилось, и только артиллеристы продолжали свою дуэль. Внезапно в небе появились русские бомбардировщики и стали сбрасывать на нас свой смертоносный груз. Послышались возгласы:

– В укрытие! Всем в укрытие!

Сначала землю прошили пулеметные очереди. Они ложились чертовски близко от меня. Затем посыпались бомбы, похожие на консервные банки. Не успел я оглянуться, как обер-лейтенант уже лежал мертвым, уткнувшись головой в свой завтрак на газете.

Снова наступила тишина. Снова с поля потянуло тошнотворным сладковатым запахом. Пришлось выкурить сигарету на пустой желудок, чтобы как-то перебить эту вонь.

– Как вы это выносите? – спросил меня Скалигер.

– Будем надеяться, что не задохнусь.

– Это ничего по сравнению с комарами.

Скалигер нацепил себе на коротко остриженную голову противомоскитную сетку, которая не могла скрыть его покрасневшего на солнце лица, покрытого веснушками. Как и у многих блондинов, кожа у него была чувствительна к солнцу и начала уже кое-где шелушиться.

– Вон там движется наша разведгруппа. Проследите за ней, – приказал мне Скалигер.

– Слушаюсь! Разрешите отлучиться сегодня к зубному врачу.

– На юге наши войска форсировали Дон на 200-километровом участке, – начал было он.

– Я успею. С севера все еще доносится канонада. Отсюда ее хорошо слышно.

– Так и быть, сходите к зубному. Но только одна нога здесь, другая там.

Я направился на нашу хваленую огневую позицию, чтобы посмотреть, какие изменения там произошли за прошедшую ночь. Несмотря на то что она располагалась за рекой, кое-что здесь стало иным. В глаза мне бросился смертельно бледный Хамербахер, наш новенький, который ожесточенно копал себе глубокий блиндаж.

– Сначала он не хотел рыть себе даже окоп, – пояснил мне Микш. – А теперь копает час за часом. Один раз его сооружение уже обрушилось, и нам пришлось его откапывать.

– Как обстоит дело с фуражом?

– Никак!

– Вам надо съездить на нейтральную территорию. В 7 километрах отсюда я видел сено в стогах. Езжайте впятером и не забудьте винтовки!

Затем я направился к зубному врачу, который поинтересовался, как обстоят дела у нас на передовой.

– Нормально, – ответил я. – А как у вас?

Еще при входе в медпункт мне бросилась в глаза группа раненых, лежавших рядами в перевязочной.

– Сегодня ночью было ранено 35 и убито 2 человека.

– Пожалуй, на передовой будет получше.

– А как вас кормят? – спросил дантист.

– Дают немного хлеба без ветчины, вчера была сладкая пшенная каша, кофе.

– Мне казалось, что у вас с продуктами лучше, чем здесь.

Я вернулся на передовую и сразу же направился на наблюдательный пункт. Разведывательная группа только что вернулась с двумя пленными. И снова потянулся безрадостный день с созерцанием унылого коричневого пейзажа. Ночь прошла на удивление спокойно, а на следующий день противник опять вел рассеянный огонь под голубым безоблачным небом. Вновь приходилось прятаться от налетов вражеской авиации. А в полночь нас подняли по тревоге. Перед ротой Купфера якобы появилась разведывательная группа русских. Все были напряжены, но стрелять не пришлось. Купфер был известным паникером. Наконец удалось три часа поспать. Я снял сапоги и уснул как убитый.

Кормили нас весьма скудно. Утром давали пшенную кашу, а вечером гороховый суп без капли жира и без мяса. За завтраком на целый день выдавали 30 граммов масла и треть батона хлеба. Для наших организмов этого было явно мало, и мы сохли, как тот песок, в который приходилось зарываться от бомбежек. Уже тогда стали проявляться черты будущей аскетической жизни.

У меня вновь разболелся зуб. Теперь уже под пломбой. Боль была настолько нестерпимой, что я принялся жевать стебли можжевельника.

– Шнапс помог бы лучше, – сказал Скалигер и отправил меня к зубному врачу.

Зайдя на позицию, я узнал об удачной вылазке наших возничих. Они все же направились впятером на нейтральную землю. Поскольку там никого не было, наши удальцы решили заглянуть в горящую станицу. Несмотря на предупреждения наблюдателя от танкистов, возничие отправились туда и загрузили телегу до самого верха отборным сеном. Ее едва стронули с места 4 лошади. И тут на них напали 13 русских.

– Что ты говоришь!

– Да, да. А мы положили свои винтовки в сторону, чтобы они не мешали при загрузке. Не успели оглянуться, а русские уже среди нас.

– И что?

– Хорошо, что Коглер с Карглом решили осмотреться перед этим насчет яиц. Так вот. Они, значит, возвращаются и видят происходящее. А винтовки-то с ними были. Вот они и начали стрелять. Троих убили, а двоих ранили. Ну а остальные сами разбежались.

Выслушав рассказ о приключениях наших возничих, мне захотелось зайти в канцелярию. Увидев Волизу, я поведал ему о геройстве Коглера и Каргла и попросил представить их к Железному кресту.

– Хорошо. Они будут представлены к награде, – заявил он. – А вы готовьтесь к училищу. Думаю, что ждать осталось недолго.

Залечив зуб, я вернулся на передовую и заглянул к Эрхарду, застав своего приятеля за приготовлением жаркого из свинины на открытом огне. Неподалеку мычал теленок. Мне стало ясно, что наши времени даром не теряли.

– Подожди чуть-чуть, – сказал Эрхард. – Сейчас жаркое будет готово. Заберешь с собой порции для взводного и курьера.

К Скалигеру и Ферберу я вернулся с жарким из свинины. Мы не успели толком поужинать, как вновь была объявлена тревога. Перед передовыми позициями Купфера было замечено движение противника. Выяснилось, что с севера к железнодорожной насыпи пробрались 60 русских солдат и стали закрепляться в фиолетовой болотной жиже.

– Такая работа как раз по мне! – воскликнул Скалигер и, взяв в левую руку телефонный провод, выдвинулся вперед так, что ему стали видны действия русских.

– Ничего удивительного в том, что я их вижу, – раздался в телефонной трубке его голос. – Они развалились в своих окопах и спокойно себе покуривают, думая, что мы их не заметили. Однако они ошибаются, полагая, что я не попаду из пушки по синему облачку от их сигарет.

Орудия открыли огонь, и к ним сразу же присоединились трофейные минометы. Надо признать, что это было великолепное оружие. Поскольку ночью ожидалось русское наступление, нас усилили. Батальону дополнительно были приданы наши 2-й и 4-й взводы. Но опасения насчет наступления противника не подтвердились, и ночь прошла без происшествий. Только слева от нас вперед выдвинулась 44-я пехотная дивизия, а к северу в ночном небе были видны разрывы снарядов зенитных орудий. С запада доносилось рычание танковых двигателей нашей дивизии.

Весь следующий день я снова провел за окулярами стереотрубы, наблюдая все тот же унылый пейзаж с выжженными фиолетово-серыми полосками земли. Мы довольно свободно передвигались от одного окопа к другому. И все бы ничего, только вот вши опять размножились, песок хрустел на зубах, а росшие повсюду колючки царапали кожу. Над ничейной землей, привлеченные трупами, кружились большие птицы, напоминающие стервятников. При их появлении другие пернатые разлетелись в разные стороны, и в небе остались только жаворонки, по-прежнему издававшие свои замысловатые трели.

Скалигером овладела хандра, и он целыми днями валялся в палатке, одолеваемый мрачным настроением. Иногда я заползал к нему, и мы разговаривали на разные темы. Но беседы по большей части были непродуктивными, так как мне не удавалось вывести его из меланхолии. Стоило только завести разговор о его жене и детях, как он немедленно замыкался в себе. Единственной темой, которая его еще интересовала, были действия наших войск, особенно в Африке, где Роммель, развивая успех, быстро продвигался к Суэцкому каналу.

– Вот это «африканец»! – восклицал Скалигер.

– Продвижение вперед нам тоже не помешало бы, – заметил я.

– Со дня на день сюда прибудет целый корпус. Думаю, тогда все и начнется, – заметил взводный и, немного помолчав, уточнил: – Если не ошибаюсь, им командует Зейдлиц?

– Точно. От Зейдлица всегда можно ожидать чего-нибудь особенного.

– Фукс тоже так считает.

– Давайте взглянем на карту, – предложил Скалигер, доставая новую карту, только что присланную из картографического пункта армии и переработанную с учетом сведений, почерпнутых из трофейных русских карт.

Наконец-то появилась возможность точно сориентироваться на местности. Населенный пункт с железнодорожной станцией назывался Новомаксимовский, а те два дома, которые мы наблюдали, относились к хутору Ерицкого^[136].

– Смотрите, это не просто два дома, а целый хутор. Там стояла зенитная батарея.

– Эрхард рассказывал, что там есть весьма симпатичные девушки.

– Как? Здесь, на передовой? Девушки на огневой позиции?

– Солдаты из обозов, расположенных в пойменном лесу, только и говорят об этом.

Справа от нас была балка, которую мы еще не обследовали.

– Какая огромная! – воскликнул Скалигер. – Настоящее ущелье!

– А вот железнодорожная линия. Она ведет прямо к Сталинграду.

– По ее насыпи, возможно, проходит русская оборона. Ничего, скоро мы все узнаем.

– А тут Дон. Он не так и далеко от нас. Смотрите – и мост есть. Какая широкая река! Метров 500 будет, не меньше!

Долина реки Дон была шириной в 15 километров. На карте просматривались пойменные луга, заводи, старые рукава реки, ее повороты. Чувствовалось, что мелиорацией здесь никто не занимался. Все оставалось таким, как было тысячу лет назад: речные мели, заболоченные берега и леса вперемешку с песчаными пустошами.

Ночью нас снова бомбили, а с утра пораньше мне вновь пришлось осматривать в стереотрубу до боли знакомый пейзаж, где было знакомо уже каждое дерево. Те же самые невысокие холмы, лощины, овраги, карьеры, рощицы и заросли кустарника. И на этой высушенной солнцем земле, усеянной трупами, кишели тучи насекомых.

Кузнечиков, правда, было видно мало, так как они служили пищей для птиц и других охотников. Их ноги и усики помогали им быстро передвигаться и выживать в столь сложных условиях. Порой мне трудно было отделаться от мысли, что они своей резвостью и численностью чем-то напоминают людей.

Одолеваемый такими мыслями, я направил стереотрубу на небо и стал смотреть на счастливых в своей мнимой неуязвимости жаворонков, выдававших трели над этой безрадостной пустыней. Мы тоже, как эти жаворонки, всем сердцем поддавались на всю эту пропагандистскую трепотню, на ложь, лицемерие, притворство и фальсификацию правды об истинном своем положении, которые на самом деле в корне отличались от справедливости и благоразумия, как и сама война, которую мы вели.

Ох уж эти стоны в пустыне, крики боли, обращенные непосредственно к Богу! Мы напоминали тучи насекомых, вьющихся над тропическим пойменным лесом в столбах деревьев 50-метровой высоты. Со стороны их движения кажутся бессмысленными. Но на самом деле они наполнены глубоким внутренним содержанием. Люди, как и насекомые, думают, что это они творят историю, хотя на самом деле ее творит Бог. Ведь если вдуматься, то можно представить, что произойдет со знаниями, заложенными в книге природы и истории, с ее наполненными таинством устроением и грамматикой, если более просвещенный обучающий нас школьный учитель не разъяснит нам правила, по которым он преподает свои слова и письмена? Тогда у нас, как у насекомых, не будет соответствующих органов и усиков, того, что мы называем инстинктами, помогающих, хотя и в ограниченной мере, различать тайные знаки в высохшей пустыне.

Наступила середина августа, но по-прежнему стояла нестерпимая жара. В тени акаций и терновника столбик термометра доходил до плюс 30 градусов. В воздухе жужжали тысячи мух и пели жаворонки. Как мне хотелось снова оказаться в своей прохладной комнате на севере Германии и выпить кружечку холодненького пива в пивной.

Вечером наши позиции посетили незнакомые нам офицеры, а ночью поступил приказ на свертывание. Мы смотали телефонные кабели и ожидали дальнейших распоряжений возле орудий за защитными земляными валами. Русские вели непрерывный минометный огонь.

Скалигер ускакал на совещание, но Эрхард и так знал все последние новости. Нас перебрасывают на новые позиции левее от того места, где мы располагались.

– А что будет здесь? – спросил я его.

– Сходи и сам посмотри!

Было уже совсем темно. Тучи закрыли месяц, и я решил немного прогуляться, чтобы размяться. В глаза мне бросились 16 штурмовых орудий, стоявших неподалеку.

– Все уже готово, – заявил Эрхард, заметив мое возвращение. – Завтра здесь будет много шума. Даже реактивные минометы «Небельверфер»^[137]здесь.

Мне стало интересно, откуда ему все известно.

– Ты же знаешь, – хитро улыбнулся он. – У меня есть связи.

Эрхард рассказал, что после обеда побывал в штабе полка у своего давнего приятеля и тот под большим секретом поведал ему, что сюда прибыли даже крупнокалиберные минометы армейского подчинения.

– Завтра неожиданным ударом будет взят Новомаксимовский. Штурмовые орудия выдвинутся отсюда к станции. Что ж, поглядим.

На небе появился месяц, и мы, соблюдая меры предосторожности, скрытно выдвинулись на марш и целый час шли вдоль линии фронта в северном направлении по узким тропам пойменного леса.

С рассветом началось большое наступление. Артиллерия в течение 10 минут вела артподготовку по насыпи, занятой русскими, затем нарисовались танки. Под этот шум мы вышли из леса и оказались в чистом поле, засаженном дынями. Перед нами возвышался холм с пологими скатами, как бы предлагая свою защиту. Но едва пехота стала на него подниматься, как русские открыли шквальный огонь из стрелкового оружия. Они не дали застать себя врасплох, и мы начали лихорадочно окапываться. Не обращая внимания на то, что солнце светило нам прямо в лицо.

Батальон, рассчитывая на эффект неожиданности, не стал разворачиваться в боевой порядок и хотел взять холм с ходу. Теперь ему приходилось делать это при свете дня на открытой местности, и минометы противника пожинали обильный урожай.

Внезапно послышался страшный грохот и гул, а воздух задрожал от грохота разрывов.

– Это «Небельверферы», – пояснил Скалигер. – Ну, думаю, началось.

Батальон воспользовался растерянностью русских и совершил необходимые маневры на местности. Поскольку небольшой холм являлся единственным естественным укрытием, то к его подножию стремились многие.

– Минометы! Стой! Назад! Окапываться здесь! – кричал обер-лейтенант Шмидт, но его никто не слушал.

У холма скопились наблюдатели, артиллеристы, передовой командный пункт батальона в полном составе, связисты. Какие-то растяпы прикатили сюда даже легкую пушку.

– Вы с ума сошли? – завопил Шмидт.

Но было уже поздно. Противник опомнился и открыл по нас ураганный огонь. Первой же пулеметной очередью ранило Сарбахера. Обер-лейтенант Саппок получил касательное ранение в голову и стал отползать в укрытие.

– Прямо как в Лимане, – заметил Скалигер. – Ребята попали в настоящий переплет.

Фербер протянул провод, подключил телефонный аппарат и стал проверять связь. Но трубка молчала.

– Что со связью? – рявкнул Скалигер.

– Видимо, провод перебило.

Мы залегли на поле с дынями, росшими прямо на песке. Огонь противника был настолько силен, что никто не отваживался пройти по линии связи. Вновь раздался гром от выстрелов «Небельверферов», батальон поднялся в атаку, а Фербер, пройдя всего несколько метров, нашел обрыв провода, устранил неисправность и вызвал Эрхарда. Тот немедленно отозвался.

Ориентируясь по печным трубам, наш взвод открыл огонь по хутору, расстояние до которого составляло около 400 метров. Противник огрызался из пулеметов. Пули так и свистели, впиваясь в песок и оставляя в нем характерные следы.

Связь снова оборвалась.

– Я пойду вперед на КП батальона, а вы продолжайте стрельбу и ждите моих указаний, – сказал Скалигер, беря в руки конец телефонного провода и вешая на плечо телефонный аппарат.

Между тем Фербер пошел по линии связи назад, в сторону огневой позиции, чтобы ликвидировать обрыв. Через пару минут Эрхард снова был на связи. Все-таки Фербер был молодцом и хорошо разбирался в своем деле.

– Открыть огонь! – скомандовал я.

– Мы не можем сейчас стрелять, нас накрыл минометный огонь противника, – отозвался Эрхард, и связь снова оборвалась.

Я развернул стереотрубу несколько правее и стал наблюдать за атакой штурмовых орудий здания вокзала перед нашими прежними позициями. Как нам их не хватало! Вокруг меня лежали раненые. Кому-то пуля угодила в голову, кому-то в плечо, у других была задета рука. Здесь остались только те, кто не мог передвигаться самостоятельно. Среди них я заметил раненого Сарбахера из батальона, которому мы были приданы.

– Что с тобой? – поинтересовался я.

– Плечо зацепило, – отозвался он. – Ничего, сейчас меня заберут.

Сарбахер, пожарный по профессии, был отличным солдатом.

– Возьми у меня телефонный аппарат и держи связь с нашими, – попросил он.

Я поговорил с его людьми и выяснил, что они собрались было послать к Эрхарду курьера, но он сам уже вышел на связь.

– У нас пока затишье, – доложил Эрхард, – но как только мы откроем огонь, то нам достанется по полной.

Мне пришлось скорректировать их данные для стрельбы, привязываясь к ближайшей печной трубе. Но тут наша пехота ворвалась в хутор, и надобность в ведении огня по нему отпала.

– Приготовиться к смене позиции! – скомандовал я Эрхарду и, повесив телефонный аппарат на плечо, попрощался с Сарбахером: – Будь здоров! Желаю удачи!

Он кивнул мне в ответ, втайне радуясь, что попадет в госпиталь. Так как буквально два дня назад его допрашивали в военно-полевом суде по делу оставления орудия врагу. Пару недель тому назад они были вынуждены бросить пушку по не зависящим от них обстоятельствам.

– Преступника из меня им сделать не удастся, – заявил тогда он. – Но вот полковнику это может сильно навредить.

– Новому?

– Да, австрийцу. Но сейчас полком вновь командует Мэдер. Это сразу чувствуется.

На хуторе было относительно тихо. Изредка раздавались только одиночные выстрелы. Скалигер поджидал меня на дороге и, выслушав мой доклад о том, что взвод должен вот-вот подойти, взглянул на часы. Было 7 часов утра. Прошло уже 4 часа с того момента, как мы вступили в бой, а мне они показались минутами. Солдаты в батальоне негодовали по поводу того, что все штурмовые орудия были задействованы правее их.

– Смотрите, дорога, – заметил я.

– Вижу. И довольно хорошая, – отозвался Скалигер.

Все отдыхали в ожидании подвоза боеприпасов и продовольствия, а мы, чтобы соблюсти приличия, отправились на огневые позиции взвода и произвели пару выстрелов по будке возле железнодорожного моста. Перед нами был широкий канал, южный берег которого был абсолютно голым, а северный буйно порос зеленью как в субтропиках.

– Для нас непроходим, – заметил Скалигер, все еще злившийся на то, что во время последнего боя мы потеряли 4 лошади, а Каргл был ранен в ногу. Он винил в этом бездействие танкистов. – Все танки там. Вот возьмем и будем тупо стоять на месте!

Такое решение было правильным. Когда танкисты заметили, что батальон не выходит из хутора, то развернулись в нашу сторону. Так и не дождавшись подвоза боеприпасов и продовольствия, мы, наскоро перекусив дынями, двинулись дальше. На высотах возле Чира позади нас можно было наблюдать огромные столбы пыли, поднятой подходившими тыловыми подразделениями танковых частей.

– Теперь понятно, что могли видеть русские, – констатировал Скалигер. – Их вряд ли можно было застать врасплох.

Наши потери были велики. Роты недосчитывались до четверти своего личного состава. Мэдер распорядился отправить в тыл всех раненых, и их стали вывозить на больших грузовиках. Среди отправленных в госпиталь был и наш Каргл. Санитары воспользовались случаем и собрали с поля много дынь.

Мы с Эрхардом уселись на берегу канала и, болтая в воде ногами, наблюдали за четырехкрылыми стрекозами, носившимися над нами, сверкая своими желтыми и темно-красными брюшками.

– Интересно, какого цвета у них крылья? – поинтересовался Эрхард. – Они такие прозрачные, что и не разберешь.

– Кажется черного.

– У них по четыре крыла, а с двумя они летать смогут?

– Возможно, четыре крыла им даны для того, чтобы они могли летать дальше, если два из них потеряют. Ну как самолеты. Они ведь способны лететь, если два мотора из четырех выйдут из строя.

– Это чертово изобретение, – подытожил Эрхард. – Или ты придерживаешься другого мнения?

Мы сорвали две дыни, разрезали их на дольки и с аппетитом впились зубами в их ароматную мякоть.

К вечеру наш взвод вышел к какому-то населенному пункту на реке Лиска. Внешне он напоминал Оскол, только был в десять раз меньше. Мы расположились в вырытых еще русскими окопах, пролегавших по берегу, возвышавшемуся над уровнем воды на 20 метров, и стали охранять местность, поросшую кустами и деревьями. Все было тихо. Внизу, смывая с себя пыль и грязь, купались наши солдаты. Возничие завели в воду лошадь, чтобы охладить ее колено, которое она подвернула. Тут и Каинц подоспел с ужином, принеся каждому по большому куску жаркого и стакану охлажденного сока. А в 8 часов прибыл Констанцер с почтой и боеприпасами.

В 2 часа ночи русские предприняли массированную атаку пехотой, которая шла при слабой артиллерийской поддержке, слепо стреляя перед собой. От попадания снаряда в нашем тылу загорелся дом.

Русские пехотинцы были крепкими мужчинами, дравшимися с отчаянной храбростью. Ведь они понимали, что обречены. Среди них находились и женщины, служившие санитарками. Человек 20 притворились мертвыми и лежали на земле, пока мы не подошли. Не успел Скалигер сказать и слова, как они вскочили и стали размахивать штыками, бросать в нас маленькие ручные гранаты. Мы бросились ничком на землю, откидывая катящиеся на нас гранаты^[138].

Батальон поспешил проложить линию связи с нами, и мы по его команде расстреляли 90 снарядов. С рассветом бой прекратился. Взошло солнце и осветило местность. Пустынная ранее степь снова была усеяна трупами.

Весь следующий день прошел спокойно, и мы праздно провалялись на высоком берегу реки. Рано утром, воспользовавшись наступившим затишьем, под предлогом того, что нужно осмотреть повозки, я ускакал из расположения взвода, чтобы без помех искупаться в Чире, где вместе с лошадью с удовольствием поплавал, наблюдая за оживленным движением на мосту. Колонны машин по нему шли уже в обе стороны. Затем мне захотелось заехать в пойменный лес. В нем было жарко, буйно растущие деревья и кустарники перепутались между собой, образовав непроходимые зеленые джунгли, в которых наверняка водилось бесчисленное множество животных, насекомых и птиц.

При возвращении назад я обнаружил, что батальон отошел назад. Такое решение было принято из-за недавней атаки русских, показавшей, что надо менять позиции. Взвод мне удалось нагнать уже через несколько километров. К вечеру мы достигли какого-то села, и перед нами была поставлена задача заступить в боевое охранение. На фронте наступило некоторое затишье, так как противник спешно отводил свои войска к Волге. Над нами беспрерывно пролетали наши транспортные самолеты Ю-52. Это были летающие тылы моторизованных и танковых войск.

Нас часто удивляла и раздражала та поспешность, с которой наша пропаганда трубила об успехах технических войск, прежде всего танковых и военно-воздушных, хотя этой славы заслуживали лишь единицы, так называемые асы. На самом же деле большинство летчиков предпочитало уклониться от боя. И это принимало все более массовый характер по мере того, как противник в небе становился сильнее. Но особенно нас злила осторожность танкистов.

Конечно, для такого подхода в пропаганде были свои причины. Еще до войны все внимание в новостях уделялось танкам и самолетам. Тем самым людским массам внушалась мысль о всемогуществе нашей техники. Люди начинали суеверно преклоняться перед количеством этого оружия и вообще перед прогрессом и техникой как таковой.

На самом же деле исход сражений решала не техника, а человек, точнее, солдат пехоты. В бою так называемые подвижные части спешивались и сражались в пешем порядке. Техника вызывала желание ее сберечь и вела к трусости из-за того, что люди постоянно считались с невозможностью восстановления как ее самой, так и тех, кто в ней разбирался. Если в пехоте понимали, что каждого солдата в окопе могут заменить девять новобранцев, то в технических войсках подобное отношение к технике было просто невозможно и нецелесообразно.

Это не упрек по отношению к техническим войскам. В современной войне без них не обойтись. Но неправильно, когда 300 летчикам приписывается слава, которую заслужили 300 тысяч пехотинцев. У нас часто демонстрировали в кинохронике, как после действий авиации танковые войска противника прекращали сопротивление. Но это не соответствовало действительности. Люди, слепо верящие в могущество техники, напоминают спортсменов. Как и те, когда условия выполнения поставленной задачи не соответствуют необходимым требованиям, они не в состоянии ее решить. По своему воспитанию они никак не могут понять то, что для пехотинцев всех рангов и званий является азбучной истиной, а именно: три тысячи врагов не побьешь, образно выражаясь, одним тычком ослиной бороды. Только Роммель мог решать тактические вопросы своей наводящей ужас боевой техникой. Это он показал в последние недели. Однако по большому счету от одной только техники многого ожидать не приходилось.

Три или четыре дня мы провели в Нижнечирской в ожидании своей очереди на переправу. В одну из ночей Скалигер, взяв меня и Эрхарда в сопровождающие, направился к Дону. Небо было затянуто облаками, и месяц так и не появился. Поэтому нам удалось увидеть только широкую водную гладь, услышать шум текущей воды и звуки, издаваемые настилом моста.

На следующее утро меня вызвали в канцелярию и объявили, что завтра мне надлежит отправиться в Германию. Я выслушал это известие и понял, что время пришло. Откровенно говоря, это меня несколько смутило. Почему именно сейчас?

– Радуйся, идиот, что уезжаешь отсюда, – сказал Деттер, заметив мою реакцию. – За последние дни в ходе боев из 20 кандидатов в офицеры выбыло 12. Это для господ из высших штабов показалось многовато, и они решили срочно отправить оставшихся кандидатов на учебу.

Я забрал заклеенный конверт со своими документами и пошел докладывать обо всем Волизе и Фуксу.

– Постарайтесь попасть на самолет, – порекомендовал мне Фукс.

– Возвращайтесь! – доброжелательно проговорил Волиза.

Затем я попрощался со всеми, с кем за два года прошел длинный совместный путь, с кем начинал еще в Польше и Франции.

– Надеюсь, что ты рад, мой мальчик, – пробасил Фойгт и попросил меня подарить ему мою тросточку с серебряным наконечником, поскольку ему еще не доводилось ездить на столь норовистой лошади, как сейчас.

От подобного отношения к своей скромной персоне у меня перехватывало дыхание. Эрхард угостил меня порцией шнапса, а Скалигер сигаретой. Говорить, собственно, было не о чем. Я уезжал в Германию, а они?

У полевой кухни со свиной рулькой меня поджидал унтер-офицер Штробл, трактирщик и мясник из Богемии (Чехии).

– Не забывай нас! – сказал он.

Здесь я дождался продуктовую машину дивизии, которая доставила меня и еще 6 человек прямо на аэродром. Мы вскарабкались в пустой «хейнкель». Раздался рев моторов, машина разбежалась и стала набирать высоту. В иллюминатор я смотрел на эту прекрасную землю с ее степями, посевными полями, балками, серебряными лентами рек и дорог. Подо мной проплыли города Сталино^[139] и Ворошиловск^[140].

Все было чуждым, и что-то черное постоянно двигалось внизу вместе с нами. Мы спросили у летчиков, что это такое, и получили ответ: то была наша собственная тень на земле.

В Ольмюце^[141], куда нас привезли, я раньше никогда не бывал. Это был красивый, утопающий в зелени город с заботливо ухоженными палисадниками, чистыми улицами и сверкающими стеклами в окнах с гардинами. Возле домов с расписными стенами стояли деревянные скамейки для отдыха. Больше всего меня поразило, как выглядели его жители. Дамы красовались в элегантных платьях и модных шляпках, а мужчины прогуливались в добротных костюмах с тросточками в руках. В витринах булочных горкой в виде башенок были наложены хрустящие хлебцы, а в мясных лавках висели связки различных колбас. Магазин, в котором продавались ножи, ножницы, бритвенные лезвия, столовые приборы и приспособления по уборке дома, впечатлил своим разнообразием. Рядом с ним стояли газетный киоск, в котором я сразу же купил 12 свежих газет, и будка с мороженым. Мы чуть не снесли ее, желая побыстрее приобрести мороженое с орехами.

– Гляди! Пивная! – воскликнул кто-то из нас.

– Давай заглянем! – хором отозвались остальные.

Мы зашли в пивную и заказали по пильзенскому. Боже, как было хорошо! Совсем другой мир!

Нам уже два года не доводилось попить свежего пивка. Утолив жажду, все с удовольствием закурили и только тут обратили внимание на свои руки.

– Надо срочно помыться, – высказал кто-то общую мысль.

Нам показалось, что посетители как-то странно смотрят на нас. Всем стало неловко, мы быстро расплатились и вышли на улицу.

– Смотри, какие женщины!

– Интересно, это немки?

– Сейчас узнаем!

С этими словами унтер-офицер Гиллес подошел к молоденькой девушке и спросил:

– Простите, вы не скажете, который час?

– Половина пятого, – на чистом немецком с улыбкой ответила прелестница и пошла дальше.

Мы прибыли в казарму и доложили о себе командиру, подполковнику Зоннтагу. Он вышел к нам легкой походкой в белоснежном хлопчатобумажном кителе с тросточкой в руках. Гиллес вытянулся в струнку и отрапортовал, как положено по уставу, о нашем прибытии. Подполковник небрежно махнул рукой и уточнил:

– Вы вылетели с фронта на Дону позавчера?

Нам показалось, что он не верил своим ушам. Немного помолчав, подполковник гаркнул громовым голосом:

– Ординарцы!

В дверях как черти из табакерки возникли четверо обер-ефрейторов лет 50. Такую скорость появления можно было объяснить только их страхом перед возможностью отправки на Восточный фронт в Россию. Они с благоговением взирали на своего господина.

– Бутылку коньяка и бокалы! – распорядился подполковник. – И поживее!

Уже через две минуты он выпил за наше здоровье, мы тоже сделали по паре глоточков.

– Немедленно греть воду и принять ванну! – продолжал отдавать распоряжения Зоннтаг. – Затем в столовую на обед. Я дам команду, чтобы вам приготовили по хорошей порции мяса!

Вот так нас приняли в Ольмюце, а на следующий день мы отправились в Брюнн на подготовительные курсы. Ими руководил обер-лейтенант Циммерманн, которого я знал в Польше еще фельдфебелем. Нашей сводной ротой командовал приятель моего бывшего командира взвода Гетца. А по строевому плацу с негнущейся рукой расхаживал тот самый Колб, с которым мы в свое время вместе съели не один пуд соли. Для него, пекаря по профессии, такая рука была двойным ударом. Там же я встретил и Хюбла, ковылявшего, опираясь на палку. Он выглядел еще более несчастным, чем прежде. Вскоре дошли новости, что на фронте смертью храбрых погибли обер-лейтенант Купфер и гауптман Вебер, а сам полк ведет ожесточенные бои в южной части Сталинграда.

Командиром сводного полка был полковник Зильберлеффель, являвший собой гремучую смесь из старопрусских понятий об офицерской чести и убеждений эсэсовца, что чувствовалось, стоило ему только открыть рот. Он читал лекции по тактике и проводил пользовавшиеся у нас большим интересом странные занятия по вопросам отношения немецких солдат к женскому полу. Позднее его назначили инспектором по вопросам воспитания, и он был исключен из списков сухопутных войск, надев черную униформу войск СС. О Зильберлеффеле складывалось впечатление как о настоящем солдате. Он был скуповат и в житейском смысле являл собой типичный образчик тех, кого в Пруссии было принято считать «хозяйственными» людьми. Оставалось только удивляться, как Гиммлеру удалось безошибочно разглядеть в нем, занимавшем столь незначительную должность, своего человека и сделать Зильберлеффеля инспектором.

Полковник рассматривал государство как некий огромный конезавод, и из его слов ясно можно было понять, что мы должны использовать время, проводимое на родине, для производства максимального числа детей. К сожалению, его выражения и грамматика были столь нелитературными, что привести их здесь не представляется возможным. Для меня и моих товарищей высказывания Зильберлеффеля явились настоящим открытием. В любом случае нам говорили такие вещи, о которых мы раньше даже понятия не имели. К этому следует добавить слухи о том, что недавно были повешены чешский бургомистр и еще 50 жителей Брюнна. Об этом нам поведал наш инструктор по вождению машин, ефрейтор, ранее работавший таксистом. Во время одной из поездок по окрестностям города он указал на виселицу, возвышавшуюся над забором тюрьмы, и сказал:

– Вот здесь чехов и повесили.

– За что?

– Они были заговорщиками.

Через некоторое время мы остановились возле пивной. Заказав себе пива, инструктор произнес:

– Господа! Я вам ничего не говорил!

Слушателям, пожелавшим следовать нравоучениям полковника Зильберлеффеля, предоставлялась хорошая возможность претворить их в жизнь среди немецких и чешских девушек в Брюнне.

Я же увлекся своим любимым занятием, поскольку давно не читал что-то новенькое. Мне посчастливилось приобрести пару книг. Среди них второе издание «Авантюрного сердца» Юнгера^[142], ну и поскольку я все же был в военном училище, книга Клаузевица «О войне». Последняя потребовала практически всего моего свободного времени, так как в ней соединялось в единое целое то, что принято изучать по отдельности, а именно: военная теория, философское учение, ис тория, собственный военный опыт, гуманизм и искусство. Книга не отличалась высоким стилем. Но его недостатки, как и у Канта, восполнялись высоким качеством содержания.

У Клаузевица перед глазами был пример двух величайших стратегов своего времени: Фридриха II Великого и Наполеона. К тому же он воспитывался на духовном наследии Шарнхорста^[143]. Его выводы звучали как нечто само собой разумеющееся, утверждения были истинными, а основные положения касались главного – как победить врага. В своих заметках по ходу рассуждения он касался исторических событий, потрясших в свое время мир и связанных с колониальными войнами Англии и Франции, так, как будто они носили второстепенный эпизодический характер. Чего стоит только его многократно повторяющаяся мысль о том, что на войне главное – это соблюдение ее законов.

В уме и рассудительности Клаузевицу трудно отказать. Он совершенно верно говорил, что «проигранная битва подрывает силы армии, причем моральные значительно больше, чем физические. Вторая битва, если не возникнут новые благоприятствующие обстоятельства, приведет к полному разгрому, а может быть, и к уничтожению армии. Это военная аксиома».

В этом утверждении Клаузевиц вынес приговор Гитлеру. Для солдата, который участвовал в такой проигранной битве, это очевидно. И если уж говорить о прошедшей войне, то следует признать, что как немцы, так и русские сражались и побеждали по Клаузевицу. То же самое можно сказать и в отношении англосаксов.

В то время я с головой ушел в его книгу. Как настоящий догматик он на много предвосхитил описываемые события и был настолько велик, что его истины были доступны лишь немногим. Позднее мне приходилось общаться со штабными офицерами и генералами как в служебной обстановке, так и в частном порядке. Клаузевица они знали только по имени. Победы Германии над Польшей и Францией, первоначальные успехи в России я рассматривал теперь под углом зрения знаний, почерпнутых у Клаузевица. Взаимосвязи численного превосходства, скорости, внезапности и использования достигнутого удалось достичь только его ученикам. О великом можно судить только по поступкам. Ведь совершенно очевидно, что неудачи армии начались тогда, когда ее командующие перестали следовать заветам Клаузевица и начали слушать изречения неуравновешенного гениального демона. Именно в этом заключалась величайшая вина, вина не криминального, а морального характера. И случай с полковником Зильберлеффелем – ярчайшее тому подтверждение.

В середине октября нас отправили по разным училищам. Моим попутчиком оказался Гиллес, призванный в армию из Вены и родившийся в Моравии. Недавно к нему наведались родственники, приехавшие из сельской местности и надававшие ему разных вкусностей. Было решено облегчить его ношу. Гиллес достал из своего чемодана колбасу и окорок, и мы основательно подкрепились. Он благоговел перед пруссаками и очень боялся, что ему вновь придется вернуться в Россию. Русские представлялись ему сборищем чрезвычайно деятельных злодеев. Чем ближе мы подъезжали к Берлину, тем больше портилось у него настроение.

Но в целом он был очень жизнерадостным человеком. Я обратил внимание, что в Брюнне на перроне его провожала некая миловидная особа женского пола, а на одном из вокзалов Анхальта встречала другая. Как бы то ни было, Гиллес старался заручиться моей поддержкой в случае обострения отношений с пруссаками в Дёберице. Мне он понравился, и я беззлобно подтрунивал над его боязнью.

– Мой отец полицейский, – говаривал он, протягивая мне сигарету. – И всю жизнь был солдатом. Но он ни разу не отважился на поездку в Дёбериц.

– Не бойся, – утешил его я. – Там тебя не съедят.

Гиллес в надежде посмотрел на меня. Его глаза сверкнули в глубоко посаженных глазных впадинах. Волосы он носил зачесанными назад и очень походил на школьного учителя, каковым на самом деле и являлся, что не мешало ему писать и говорить с ошибками. По службе многих раздражала его кажущаяся нерешительность и медлительность. И когда все уже начинали сомневаться в нем, он выдавал правильный ответ. На самом деле Гиллес был смелым парнем, а по отношению ко мне испытывал даже что-то похожее на привязанность.

Мы подъезжали к Лертскому вокзалу^[144]. Вид железнодорожных поездов вновь распалил воображение Гиллеса.

– Эти пруссаки! – воскликнул он. – Стоит ли удивляться, что они могут больше, чем другие. Смотри, какие поезда!

Мне стоило большого труда оторвать его от лицезрения городского транспорта и впихнуть в вагон поезда, из паровозной трубы которого поднимались черные клубы дыма. До Дёберица мы добрались без приключений.

На вокзале нас встретили солдаты из училища и подхватили наши чемоданы. Признаюсь, это нас несколько огорошило.

– Вот это да! – восторженно воскликнул Гиллес и озадачил меня еще больше, попросив помочь ему в поиске комнаты для проживания.

– Уж не собираешься ли ты на время учебы разместиться в меблированных апартаментах?

– Ну да, – с улыбкой ответил он. – А куда еще девушек водить?

Такое откровенное признание настолько меня обескуражило, что я согласился сопровождать его. Подходящую комнату мы нашли довольно скоро и сняли мансарду у одного закройщика. В выходные дни мы были в основном свободны от службы, и в дальнейшем Гиллес старался проводить их в этих апартаментах. Он был единственным солдатом из числа тех, кто проходил обучение в училище, который мог позволить себе подобную роскошь, что подняло его авторитет на невероятную высоту.

Следующие восемь или десять, не помню точно, недель мы прожили, словно в монастыре. Выходцы из Южной Германии и Австрии в первое время никак не могли привыкнуть к царившему в училище прусскому духу и даже от этого робели. Но скоро они заметили, что за внешней суровостью и строгостью в вопросах соблюдения дисциплины скрывалось самое, что ни на есть, благородное ядро, то на чем держится армия. Воплощением сказанного являлся начальник инспекции майор фон Ботхмер, которого направили на эту должность вопреки его желанию из-за того, что остальные четыре брата майора погибли на войне.

– У нас есть только одна привилегия, – любил говаривать он. – Спать и есть последними, а идти вперед и погибать смертью храбрых первыми.

Он обладал неповторимой способностью распознавать и ставить на место людей. В частности, когда один из преподавателей, некий обер-лейтенант, допустил в своей лекции не подкрепленный вещественными доказательствами тезис, майор фон Ботхмер сказал нам:

– Он сделал это специально, чтобы проверить, заметите ли вы это! А вы что, не заметили? В следующий раз будьте внимательнее.

Между тем американцы высадились в Алжире, и Роммелю пришлось отойти. На это фон Ботхмер заметил:

– Они переняли нашу тактику боя, которой их научил Роммель.

От занятий по национал-социализму у всех начинались судороги. Майор же их просто не переносил. Как-то раз, когда мы разговорились по вопросам этикета, он заявил:

– Господа! Что касается офицерской чести, то мы будем соблюдать ее в любом случае.

Было много интересного, того, от чего мы получали настоящее удовольствие, порой случалось и смешное. Но вот искренности в этой жизнерадостности было мало. Большинству приходилось много корпеть над книжками. Гиллес, например, сидел за своими конспектами до часу ночи. Обучение на местности проводилось в виде игры, а вот на плацу нас гоняли по всей строгости. Мы занимались строевой подготовкой, чтобы выработать командный голос. Учебный день начинался в 6:00 и заканчивался в 19:00. Затем до 22:00 можно было посидеть в буфете за кружечкой светлого пива. По воскресеньям разрешалось съездить на прогулку в Берлин. Как-то раз мы сдали кровь и нам выдали красного вина, которое, естественно, было сразу выпито.

Основным предметом была тактика, которую нам преподавали как в виде лекций в аудитории, так и в форме практических занятий на местности. Кроме того, давался целый ряд других предметов по вопросам внутренней службы, администрирования, финансов, чести, этики и права. И по всем ним каждый должен был подготовить доклад, основываясь на своем житейском или служебном опыте. Два раза в неделю проводился кросс до находившейся недалеко олимпийской деревни, где в спортзале осуществлялась тренировка на спортивных снарядах. Раз в неделю майор выступал с лекциями по международному положению, а два раза в месяц тщедушный оберштабсарцт^[145] проводил занятия по медицине. Все эти занятия были необходимыми и давали нужный офицеру объем знаний. Вот только о моральной составляющей войны, которой Клаузевиц придавал большое значение, лекций не проводилось.

Мы изучали практические и технические вопросы ведения войны. Весь процесс обучения был пропитан прусским духом, и что касается дисциплины, то учителя здесь были великолепными. Для обучения в школе собрались солдаты со всех фронтов, прошедшие предварительный отбор. Половина из них имела полное среднее образование, а десятая часть ранее училась в университетах и институтах. Но, несмотря на это, «национальный дух» привить им так и не удалось. «Национал-социалистское воспитание» сводилось к зачитыванию цитат из выступлений «вождей». Монархические взгляды, которые наверняка были живы у офицеров старшего возраста, вслух высказывать никто не отваживался. Религия умерла, наука безмолвствовала, а генералитет рядился в одобренные партийно-государственным руководством одежды. Поэтому у меня часто в голове возникал вопрос: может быть, и эти понятия о солдатской чести, о которых нам здесь толковали, мертвы?

Среди обучавшихся в училище нашлось несколько человек, с которыми подобные вопросы можно было обсуждать открыто. Один из таких слушателей как-то раз сказал:

– Гитлер, возможно, захочет выступить перед нами во дворце спорта. Давайте возьмем тогда с собой наши пистолеты, и по заранее условленному сигналу каждый выпустит в него всю обойму. Нас 10 человек, и всего будет 80 выстрелов. Живым ему тогда не уйти.

После такого заявления все почувствовали себя очень неловко и стали задавать себе одни и те же вопросы: «Разве такое разрешено? Разве это не убийство? А как же наша присяга?» И самый горький вопрос: «А к чему это приведет? Каков будет результат?» И никто не смог ответить на них. Вот в чем была наша слабость. Вот что определило дальнейший кризис.

Незадолго до рождественских праздников всех нас в количестве 400 человек построили на плацу. 50 слушателей завалили экзамены, и на следующий день им предстояло отбыть в войска для дальнейшего прохождения службы в прежнем качестве. Остальных же ожидало нечто иное. Начальник училища, выслушав рапорт, заявил:

– Данной мне властью я присваиваю вам звание лейтенанта. Разойдись! Всем поздравить друг друга!

Совсем в прусском стиле. Мы пожали друг другу руки и разъехались в отпуск.

После праздников мы с Гиллесом вновь встретились в Брюнне. В офицерском казино нас представили полковнику уже в новом качестве. Столы ломились от яств. И все бы хорошо, только вот офицеры старше по возрасту смотрели на нас критическим взором. За те три дня, проведенные в этом городе, нам ясно дали понять, что мы из себя еще ничего не представляем. Возможно, это было связано с их опасениями, что двоих из них могут отправить на фронт, если нас оставят в Брюнне.

Между тем шел отсчет последних недель битвы за Сталинград. Мы не слышали по радио выступление Гитлера, зато прослушали речь Геринга во дворце спорта, который заверил, что привел в полную готовность всех служащих люфтваффе. После этих слов Геринг сделал паузу, видимо ожидая аплодисментов, но так и не дождался. В воздухе повисла гнетущая тишина.

На третий вечер пришла телефонограмма о том, что нас направляют в такую-то дивизию в Сталинград. Я напился, а Гиллес поехал к родителям. Когда стало известно о нашем назначении, отношение к нам в офицерском казино кардинально переменилось. Все вокруг стали говорить о страшных событиях, которые нам предстояло пережить, и мы вдруг стали героями. Полковник даже послал нам бутылку вина.

Около 12 часов я, пошатываясь от совершенных возлияний, попытался открыть дверь нашей комнаты, но ошибся и неожиданно увидел перед собой старого знакомого. За столом, вытянув вперед негнущуюся ногу, сидел обер-лейтенант Цанглер, мой бывший командир роты, с которым мы вместе начинали поход против России. В руке он держал почти полный стакан шнапса, а на столе стояла бутылка.

Цанглер тоже сразу же узнал меня и, уставившись на мои новенькие погоны, протяжно произнес:

– Вы?

Я извинился за непрошеное вторжение. Он встал, доковылял до двери, закрыл ее и пожал мне руку. Усадив меня на стул, налил до краев стакан со шнапсом и протянул его мне. В глаза бросилось его одутловатое лицо с всклокоченными волосами, и я, выпив залпом стакан, сказал:

– Меня завтра направляют в Сталинград.

– Я калека, – начал Цанглер, усаживаясь на край кровати. – Вот моя искусственная нога. Бог мой! Вы же помните, каким крепким парнем я был?

Перед моим мысленным взором возникла картина, как он зимой в Польше в 20-градусный мороз в течение 45 минут без шинели и перчаток вертелся на одном месте в центре манежа, следя за лошадьми и отдавая нам команды.

– Давайте выпьем, – предложил он. – Знали бы вы, что мне здесь приходится переживать.

Мы снова выпили, и Цанглер с горечью в голосе продолжил:

– Тут много кадровых офицеров, которые ни разу не были на передовой. Они подозрительно встречают каждого новенького, нет ли у того в мыслях подвинуть их. Но стоит новенькому получить назначение на фронт, как они облегченно вздыхают, а бедолага сразу же становится отличным парнем. Ох уж эти…

Цанглер выругался так крепко, что привести здесь его слова не представляется возможным.

– А на груди у них красуются великолепные знаки отличия, – поддержал я бывшего ротного.

– Знаете, среди них есть такие пройдохи! Пошли их голыми прогуляться из Брюнна до Вены, они и в этом случае умудрятся вернуться с орденом на груди.

Я попытался отвлечь его от мрачных мыслей и стал расспрашивать о наших с ним старых знакомых. Но желчь настолько переполняла Цанглера, что он снова начал:

– В Ольмюце стоят летчики и уже шесть недель ждут бензина. Им же надо где-то спустить свои денежки. Не на фронте же! Бензина нет! Ни за что не поверю! Как такое может быть? А вы, дружище, что по этому поводу думаете? Там люди под пулями становятся калеками, а здесь некоторые сидят, и ничем их отсюда не сдвинешь. Целая воздушная армия! И ни одного самолета в воздухе!

Я распрощался с ним и пошел в комнату к Гиллесу. Тот сидел за столом и насвистывал какой-то шлягер.

– А вот и ты, все уже готово, – заметив меня, проговорил Гиллес и протянул мне проездные билеты.

Я бросил взгляд на них и увидел, что пунктом прибытия значится вокзал Монпелье.

– Что за дурацкие шутки! – разозлился я.

Он вскочил из-за стола и, схватив меня за руки, расцеловал в обе щеки:

– Наша дивизия находится в Южной Франции! Произошла ошибка! Смекаешь? Мы не едем в Сталинград!

Ранним туманным утром мы с Гиллесом проснулись в миниатюрном вагончике скорого поезда, шедшего по долине реки Рона^[146]. В окошко дул теплый приятный ветерок. С рассветом стали видны коричневые заборы, раскинувшиеся по берегам реки виноградники и верхушки серых скалистых гор. Это была южная часть Франции, где мне бывать еще не доводилось. Название города Монпелье навевало романтические мысли. Я знал, что здесь располагается старинный университет, построенный еще в Средние века. Его возведение ознаменовало собой венец развития этого края, которое началось за тысячи лет до этого. Но то была история, и мне не хотелось излишне загружать себя ее воспоминаниями. Скоро мы проехали Авиньон, расположенный недалеко от городка Ним. Затем на синей табличке мы прочитали надпись, сделанную белыми буквами: «Люнель», а вскоре еще на одной: «Монпелье». Поезд прибыл к месту нашего назначения. Мы быстро собрали свои вещи и вышли на перрон. Было 8 часов утра.

Город чем-то напоминал Верону. Нам с Гиллесом приглянулась симпатичная гостиница, дверь которой открыл заспанный хозяин в белой рубашке.

Разница в климате была разительной. В Вене столбик термометра опустился ниже 10 градусов мороза, и Гиллес посылал из вагона поезда особе женского пола, пришедшей проводить его и стоявшей на перроне Западного вокзала, воздушные поцелуи под пляску снежинок. Здесь же припекало солнце, и можно было спокойно посидеть на свежем воздухе.

Перед гостиницей стояла пролетка, и у нас появилось желание посмотреть на море.

– Господа хотят на море? – переспросил кучер и, показав черенком кнута на старую лошадку белой масти, пояснил, что до моря далеко и будет трудно туда добраться. Ведь ехать придется 8 километров по дюнам.

Увидев недоумение на наших лицах, он заявил:

– А чего вы там забыли? Не лучше ли перекусить с дороги, полакомиться устрицами, запивая их шампанским?

Чувствовалось, что кучер хорошо знает, что нужно приезжим.

– Но море! – на ломаном французском начал сокрушаться Гиллес. – Я ни разу в жизни не видел моря! Этой бескрайней поверхности воды! Но мне хочется также и устриц с шампанским! Я всего хочу!

Мы решили последовать совету кучера, зашли в местный ресторанчик, выпили шампанского и заказали по дюжине свежих устриц, при виде которых Гиллеса всего перекорежило от отвращения.

– Тебе лучше было бы отправиться в Сталинград, – заметив его реакцию, сказал я и заказал вторую бутылку шампанского.

Кроме шампанского и устриц, в меню больше ничего не было. Оставив мысль найти что-нибудь посущественнее, мы принялись обдумывать, как нам лучше представиться в дивизии.

Штаб дивизии располагался в отеле «Бристоль», где нам указали, как пройти к начальнику отдела личного состава господину майору фон Итценплитцу. Мы вошли в небольшую комнатку, в которой за столом с белой скатертью восседал мужчина в армейском свитере и с таким длинным носом, какой прежде мне видеть не доводилось. Поверх свитера у майора виднелись красные подтяжки, а с конца носа свисала прозрачная капелька.

Мы громко, как положено по уставу, доложили о себе. Он испуганно вскочил из-за стола и, горбясь, протянул нам обе руки, приглашая сесть на кровать. Майор угостил нас сигаретами и, спросив, как мы доехали, стал доставать свои списки из-под салфетки с завтраком. Затем Итценплитц, шмыгая носом, начал заносить наши данные в эти списки. При этом капелька, свисавшая с носа, упала прямо на бумаги и расплылась большим пятном.

– Господа! – затараторил майор, путая и глотая слова. – Я очень рад! Вы, то есть мы, сейчас поглядим… Еще сигарету? Итак, что там у нас? Мы живем здесь скромно, очень скромно…

Сделав необходимые записи, Итценплитц протянул нам руку, и мы вышли из номера.

Отель «Бристоль» был построен в конце XIX века. В коридорах стояли плюшевые диваны, украшенные кисточками, и уродливые платяные шкафы. Еще в кабинете майора мы давились от смеха и, выйдя в коридор, дали волю своим чувствам, разразившись громогласным хохотом. Из двери напротив показался фельдфебель и, умоляюще сложив руки, попросил нас вести себя потише:

– Господа! Прошу вас! Генерал!

С этими словами фельдфебель показал рукой в конец коридора, где на диване сидел ефрейтор, видимо, часовой. Фельдфебель пригласил нас к себе, посмотрел наши документы и сообщил, что мы направляемся для дальнейшего прохождения службы в 13-ю роту 13-го полка.

– А теперь я доложу о вас начальнику отдела личного состава господину майору фон Итценплитцу, – с важным видом заявил фельдфебель.

– Да мы только что были у него, – ошарашенно проговорили мы.

– Ему надо еще поставить свою подпись, – с улыбкой пояснил фельдфебель.

Он скрылся за дверью майора, потом вышел и сказал, что майор просит нас подождать 10 минут, пока он закончит разговор с офицером штаба.

Мы уселись на диване.

Через 10 минут вновь появился фельдфебель, скрипя до блеска начищенными сапогами, и снова зашел в кабинет майора.

– Сейчас он наверняка бреется, – заметил Гиллес.

Тут открылась дверь, и в ее проеме показался фельдфебель:

– Господа! Господин майор просит вас зайти!

Человек, на кровати которого мы сидели каких-нибудь 12 минут назад, диаметрально изменился. На нем была ладно сшитая форма и высокие начищенные сапоги. Вокруг воротника на кителе красовался белый кант. Правда, на груди виднелась всего одна награда – Железный крест за военные заслуги второй степени. Майор явно не узнавал нас. Мы по одному, вытянувшись по струнке, доложили ему, как предписывалось уставом, о своем прибытии. Он вновь пожал нам руки и торжественно произнес:

– Приказ о вашем назначении только что подписан. Вы оба направляетесь в полк. Доклад господину генералу не требуется. Вам надлежит воспользоваться прямым автобусом.

Итценплитц слегка поклонился и сделал жест рукой, означавший, что аудиенция окончена.

После обеда мы с Гиллесом прибыли в небольшой городок, располагавшийся в 20 километрах западнее Монпелье. Кругом были одни виноградники. С трудом пробравшись через клетки с курами и корзины с рыбой, мы вышли из автобуса и осмотрелись. На проселочной дороге недалеко от пары крестьянских повозок стояло четверо солдат, которые показали нам, как добраться до канцелярии полка. Там нас встретил начальник штаба обер-лейтенант Райх. Он пригласил нас сесть на диван и стал расспрашивать о том, откуда мы прибыли и как долго до них добирались.

В ходе разговора выяснилось, что в Польше накануне вторжения в Россию он был начальником штаба нашего 1-го батальона, а еще раньше, во время похода во Францию, был фельдфебелем в моем же полку.

– Вот уже полтора года, как меня перебросили во Францию, – начал жаловаться он. – Сначала сидел в Бордо, затем на острове Олерон, потом в Париже в полку охраны. А с оккупацией Южной Франции мы переместились вот сюда, под Монпелье.

– А кто командует полком? – поинтересовались мы.

– Подполковник де ла Валле. Он вам понравится.

Обер-лейтенант внимательно просмотрел наши бумаги и заметил:

– После училища! Отлично! У нас все офицеры штаба имеют соответствующее образование, недоучек нет. Вам часто придется с ними общаться. У нас прекрасное офицерское казино. Папаша Дорш только обрадуется. Скажите, вы умеете петь?

Мы ответили, что можем петь по нотам ряд религиозных песен. Райху это явно понравилось, и он заулыбался. Тут раздался цокот копыт, и мы увидели, как с коня спрыгнул человек в белом кителе.

– А вот и господин подполковник, – сказал Райх.

Мы схватились за свои пилотки. Дверь распахнулась, и в помещение впорхнул хрупко сложенный человек со стеком для верховой езды в руках. Райх доложил, что в отсутствие подполковника ничего особенного не случилось, прибыли только два новых командира взводов в 13-ю роту, которых давно ждали. Райх так построил свой доклад подполковнику, который на нас даже не взглянул, что нам не потребовалось представляться.

Только теперь мы обратили внимание, что у подполковника было одутловатое и красное лицо пьющего человека. На груди у него красовался Железный крест первого класса 1914 года. Де ла Валле поинтересовался, где мы были до сих пор, порекомендовал нам подыскать себе хорошие апартаменты для отдыха и с дружеской иронией пригласил нас составить компанию ему и господам из штаба вечером в казино. Подполковник развернулся и, держась левой рукой за сердце, направился к двери. Гиллес подскочил и распахнул ее перед командиром, а тот поблагодарил его кивком и вышел наружу.

Райх попросил нас подойти к столу поближе и показал на карте место расположения нашей роты.

– У вас там кроме вашей 13-й роты размещаются еще штабная и 14-я роты, – поучительным тоном закончил он.

Обер-лейтенант помолчал немного, а потом, уже обращаясь непосредственно ко мне, сказал:

– А ведь вы должны знать Дорша!

Конечно, я был хорошо знаком с этим пивоваром из Ингольштадта. Он был моим командиром взвода во время Польской кампании.

– Тогда мне нечего вам рассказать. Его рота у нас на хорошем счету.

Мы, естественно, поинтересовались, останется ли дивизия во Франции или ее планируют перебросить в другое место.

– Толком и сам не знаю, – пожал плечами Райх. – Вот уже который месяц говорят о том, что нас отправят на восток. Рядовым и офицерским составом мы укомплектованы полностью. Недостает только кое-чего из тяжелого вооружения. В любом случае на две или три недели пребывания в Южной Франции вы можете рассчитывать.

Мы направились в роту, чтобы представиться папаше Доршу. Гиллес не был с ним знаком, и по дороге я рассказал ему о нашем командире все, что знал сам.

К началу Польской кампании Доршу было около 40 лет. В Польше ему удалось окончить несколько курсов, и поскольку он исполнял обязанности командира взвода, то его произвели в лейтенанты. На гражданке благодаря своим родственным связям с хозяином Дорш являлся управляющим пивоварни. У меня часто возникали подозрения, что и своей военной карьерой он был обязан протекции. Такое подозрение не являлось беспочвенным, так как по своей натуре Дорш был настоящим разгильдяем, что мало сочеталось с основами военной жизни. Только постоянное вдалбливание в голову положений воинских уставов позволяло ему совершать правильные действия.

За прошедшие два с половиной года папаша Дорш стал еще брюзгливее и нелюдимее. Он даже казался немного меньше ростом. Нашему появлению ротный явно обрадовался, ведь кроме него в роте был только один офицер – лейтенант Сиомак, в прошлом командовавший бригадой штурмовиков. С Сиомаком невозможно было разговаривать разумно не столько из-за того, что он злился на весь мир, сколько из-за его болтливости. Сиомак постоянно ругал партию, а слушать подобные вещи было небезопасно.

– Будьте осторожны! – предупредил нас Дорш. – Когда подобные ругательства изрыгает бывший бригадефюрер, то это в соответствующих инстанциях воспринимается иначе, чем слова любого из нас.

– А господин Сиомак уже был на фронте?

– Какое там! Один черт знает, чем руководствуются эти чинуши, присваивая звания. Вы не поверите, но вы первые офицеры в полку, имеющие боевой опыт на Восточном фронте. Для остальных война здесь ведется в постелях. Сам генерал вечером направится на своем «мерседесе» в бордель.

Доршу не нравились ни Франция, ни вино, ни устрицы, ни женщины. Он даже сам себе не нравился. Поэтому ему доставляло удовольствие говорить о том, что за последние недели что-то изменилось и ходят слухи о том, что дивизию могут перебросить на восток или, на худой конец, в Пиренеи.

– Осмотрите окрестности, – советовал он. – Побывайте в Ниме, съездите в Авиньон, Сет. Кто знает, сколько мы еще здесь пробудем.

– А в Париж?

– В Париже находится расчетно-финансовая часть индивидуального вещевого снабжения офицеров. Вы хотите обновить свое обмундирование?

– Конечно!

Мы не успели договорить, как в канцелярию вошел Сиомак, тщедушный человечек с Восточной медалью^[147] на груди. Нас заинтересовало, на каком основании он носит такую награду, если не был на фронте. В ответ Сиомак пробормотал что-то невразумительное. Основываясь на том, что теперь в роте есть еще два офицера, он попросил Дорша предоставить ему отпуск на три дня, чтобы съездить в Париж в расчетнофинансовую часть. Получив разрешение, Сиомак немедленно вышел, а ротный только пожал плечами и сказал:

– Извините, господа, но с поездкой в Париж вам придется подождать.

В доме виноторговца я осмотрел комнату, в которой мне предстояло разместиться, и остался доволен. Она принадлежала дочери хозяина Лизе, которая уехала на учебу в Тараскон. В помещении было прохладно, и, признаюсь, еще никогда прежде мне не доводилось столь сладко поспать на такой роскошной постели. Не забудется и висевший напротив кровати портрет прекрасной хозяйки комнаты.

Жена хозяина лавки, респектабельная матрона, провела меня в торговый зал, где на полках стояло множество бутылок. Открыв небольшой шкафчик, забитый крепкими спиртными напитками и ликерами, она с улыбкой произнесла:

– Это для вас! Угощайтесь!

Я сердечно поблагодарил ее, а про себя решил никогда не притрагиваться к этому шкафчику. Затем она провела меня к хозяину, который, мучаясь от подагры, развалился на стуле. Он предложил мне бокал крепкого сладкого вина. К сожалению, мои знания французского были настолько скудны, что, кроме отдельных слов благодарности, мне произносить ничего не удавалось. В дальнейшем разговор ограничивался дружественными приветствиями и извинениями за то, что в силу служебных обстоятельств мне приходилось отклонять их приглашения на семейные ужины.

По воскресеньям приезжала Лиза, и каждый раз я, запинаясь, начинал извиняться перед ней за то, что занял ее комнату. В ответ она только смеялась. Периодически появлялся шустрый батальонный казначей, который на машине привозил ее домой и отвозил обратно на учебу. Позже, когда на него нападала жуткая депрессия, он признавался, что это занятие доставляло ему истинное удовольствие. К счастью, Лиза владела английским, и я, вооружившись бутылкой муската из родительского погреба, мог поболтать с этой прекрасной Магелоной^[148].

Нельзя не отметить, насколько простым было общение с французами, как быстро исчезали политические противоречия, когда отношения становились чисто человеческими! Насколько дружелюбно они обходились с выходцами из рейнских областей, многие из которых владели французским, с австрийцами, выросшими в схожих условиях и понимавшими толк в виноделии.

Как-то раз во время обеда объявилась пожилая дама и стала жаловаться Доршу на то, что запах от растущих куч навоза от наших лошадей перебивает аромат, исходящий из ее садика. Она предложила выкупить эти кучи с условием, что ей предоставят подводы, чтобы вывезти их. Дорш не соглашался, поскольку женщина хотела выгрузить навоз на скалистых склонах холмов, поросших виноградом, где лошади могли сорвать себе подковы. Тогда она стала причитать, чтобы мы уважили ее женское достоинство, и умоляюще подносить сложенные ладошки к носу. Дорш не выдержал и дал согласие на перевозку навоза.

По политическим взглядам местные жители поддерживали генерала де Голля и, учитывая наше к ним расположение, не скрывали этого. Он был их героем, надеждой и примером, на который они равнялись. Им очень не нравилось, что приходится ожидать помощи американцев, которых они считали варварами. Среди французов ходило множество анекдотов о том, что генерал де Голль якобы дал ясно понять Рузвельту, насколько велика будет «оказанная им честь» в освобождении Франции, если такой день когда-нибудь наступит.

Получается, что от немцев они ничего не ожидали?

На это вопрос неизменно поступал один и тот же ответ:

– От немцев, бог мой, мы могли бы ожидать многого, если бы не ваш фюрер.

В окрестностях городка проживало много «красных испанцев», бежавших от Франко по идеологическим соображениям. За это время они окончательно обеднели и одичали, представляя собой теперь настоящее народное бедствие. Им еще повезло, ведь Франко и фюрер дали им возможность бежать. Если верить рассказам солдат, то эти выходцы из городских слоев населения Астурии зарабатывали на жизнь, заставляя своих жен и дочерей заниматься проституцией, гаданием на картах, предсказаниями, приготовлением любовных напитков и другим шарлатанством. Мужчины же нигде не работали, утруждая себя только разминанием пальцами готовых сигарет и доставанием их из своих широких штанин. Их поведение было настолько ужасным, что мне даже захотелось, чтобы мои приятели по Кембриджу из Тринити-колледжа взглянули воочию на тех, за кого они так рьяно ратовали на наших вечеринках с криками «Поможем Испании!».

Солдаты роты, в которую я получил назначение, заметно отличались от моих прежних боевых товарищей. Поскольку дивизия сформировалась из частей, некогда подчинявшихся венскому генеральному штабу, ее костяк офицерского корпуса, унтер-офицерского, а также рядового состава был представлен австрийцами. За два года оккупации Франции этот костяк полностью разложился. Это относилось прежде всего к солдатам, являвшимся уроженцами местностей с благоприятными географическими условиями, схожими с местными. Рота, например, на две трети состояла из выходцев из прирейнских земель и Вестфалии. Может быть, в этом и заключалось проявление стремления правящих кругов к перемешиванию нравов и обычаев немцев?

Поскольку в таком составе части находились достаточно продолжительное время, то солдаты, естественно, притерлись друг к другу. Из трех унтер-офицеров роты Кюль и Теске, ставшие неразлучными друзьями, были из Берлина, а Тутхорн происходил из Рейнланда. Рядовые являлись выходцами из Хагена, Кельна, Мюльхайма, Эссена, Дортмунда и Вупперталя. В основном они являлись отпрысками мелких ремесленников и служащих. Был даже 18-летний сын священника из Зауэрланда^[149], которого призвали в армию прямо из финансового колледжа. Его так и звали: малыш Колер. Другие были продавцами, официантами и представителями прочих профессий. А вот рабочих не было вовсе, что меня крайне удивило. На свой вопрос я получил ответ:

– Их берегут. Надо же кому-то производить оружие!

Свойственные этим людям легкомыслие, веселый нрав и хитрость в армейской среде мной встречались впервые. Меня не переставало удивлять их постоянное стремление увильнуть от службы под видом болезни. Они имели долги перед торговцами вином и делали ставки в карточных играх на кругленькие суммы. У некоторых имелись фотоаппараты, а многие пели хором модные песни. Эти вояки повязывали вокруг шеи пестрые шелковые платочки, что практиковалось только в люфтваффе.

Совсем другую картину представляли собой возничие. Так называемые фольксдойче с непроизносимыми именами. В большинстве своем это были выходцы из Польши, а некоторые из Румынии. Чего стоил, например, один Веросумский родом из Буковины и видевший только одним глазом.

– Потом как-нибудь я обязательно оформлю свое немецкое гражданство, – говаривал он.

Я поинтересовался, трудно ли это сделать.

– Обычному человеку да. Но я ведь солдат германской армии, поэтому для меня проблем не будет, – ответил он, сверля меня единственным глазом. Другой у него был закрыт черной повязкой.

Я хотел понять, насколько можно положиться на этого человека, поэтому и спросил об этом старейшего возничего взвода ефрейтора Эберле, выходца из Венгрии.

– Он хорошо знает свое дело и лучший среди всех, – сказал Эберле. – Но есть и такие, которым требуется хорошая взбучка.

– Почему? – удивился я.

– Это настоящие твари. Они из Польши и сами толком не знают, немцы они или поляки. За ними на каждом их дежурстве требуется глаз да глаз, как бы чего не выкинули.

Почти все солдаты за те два года, что провели во Франции, научились говорить по-французски и заводили с местным населением различные связи, в том числе и любовные.

Во время ночной проверки оказалось, что две трети солдат находились в самовольной отлучке. В общем, эти бездельники не были годны для настоящей мужской работы, поскольку все их способности сводились только к одному: как бы выпить и покурить. Да и пили они отвратительный приторный ликер. Дело дошло до того, что такие горе-вояки повыдергивали, чтобы снизить вес, из подошв сапог заклепки, а один из них на учениях даже надел мастерски выполненную каску из папье-маше.

В воскресенье мы с Гиллесом на велосипедах отправились на прогулку в Сет, чтобы посмотреть на Средиземное море. Вдали виднелись Пиренеи, а городская гавань была окружена многочисленными небольшими гостиницами и магазинчиками для рыбаков. Все это напомнило мне Эмден, где прошло мое детство. Вода в море была спокойной и походила на мельничный пруд, по которому скользили парусники. Вероятно, пароходы уже не ходили. Совсем далеко воображение рисовало побережье Марокко^[150]. Здесь же в древней цитадели стояли старинные пушки. Бросалось в глаза, что подготовка побережья к обороне и возведение здесь соответствующих укреплений продвигались крайне медленно.

Мы зашли в небольшой уютный ресторанчик и стали в открытое окошко наблюдать за тем, как молоденькие девушки вместе со своими возлюбленными резвились в морской воде. От перегруженной рыбацкой лодки доносился крепкий запах рыбы. Стоявшие на берегу пальмы и изнуряющая жара напоминали о том, что в январе не везде была зима. Мы в своей форме обливались потом. По другую сторону причала стояли большие нефтехранилища, в которых хранилось вино для дальнейшей переработки в горючее. Помнится, что в Германии разговоры о производстве горючего из вина воспринимались как нечто невероятное. Мы выпили по аперитиву, а затем заказали еще черного африканского вина.

На обратном пути было решено завернуть в городок Мирваль, вокруг которого раскинулись виноградники с мускатом. Взобравшись на скалу, мы уселись на ее обломок, решив немного прийти в себя от выпитого африканского вина и посмотреть издалека на перевал Монт. Начало смеркаться, и нам доставило большое удовольствие полюбоваться на закат солнца и вечернее море, вода в котором стала темно-синей. Видневшиеся горы поражали своей скалистостью и острыми зубцами. Здесь уже было мало виноградников, поскольку землю для них, скорее всего, приходилось приносить вручную. Вокруг простиралась земля Магелон и Мелюзин^[151].

Раскинувшийся пейзаж располагал к размышлениям. Что представляла собой эта легендарная Мелюзина? По преданию, когда ее муж граф увидел, что нижняя часть туловища его жены представляет собой рыбий хвост, то она, одарив своего супруга двумя магическими кольцами, с громкими воплями и упреками навсегда покинула его. Этот мотив еще отчетливее просматривается у Петера из Прованса. Его несчастья начались с того самого момента, когда он увидел на груди Магелоны три кольца. Как жаль, что в этих землях прованская культура сошла на нет и здесь мало что осталось от подлинной любви, веры и поэзии.

Мы поехали дальше. По дороге, спускавшейся в сторону Фронтиньяна, наши велосипеды ехали сами, не требуя от нас каких-либо усилий, и в голову стали приходить мысли о дальнейшей нашей судьбе. Видимо, скоро нам предстояло вернуться в Россию. Гиллес высказал предположение, что нас держат здесь еще по той причине, что железные дороги в восточном направлении блокированы. Русские проводят стратегическое зимнее наступление и уже вернули себе Воронеж. Мы не переставали беспокоиться о том, как наши полки в случае переброски в Россию смогут выдержать суровые условия зимы, а тем более вести боевые действия с противником.

– Не понимаю, – заявил Гиллес, – как можно годами держать целую дивизию на западе, когда на востоке наши войска несут большие потери?

– С такой дивизией, – заметил я, – невозможно даже остановить высадку американцев, а что уж говорить о…

Вот так рассуждали вновь испеченные лейтенанты, заботясь о судьбе армии, хотя такими мыслями должны были быть озабочены господа в верхних эшелонах власти.

– Ты слышал, – сказал Гиллес, – что наш генерал каждую ночь проводит в борделе?

Вопрос остался без ответа. Что тут можно было сказать?

Выпитое африканское вино сказывалось все больше, и нам все труднее становилось крутить педали, которые отяжелели так, словно налились свинцом. Дорога петляла, виноградники с мускатом оказывались то справа, то слева, и, того гляди, могла устремиться прямо в Средиземное море. Ровной она была только там, где богатеи и землевладельцы проложили для себя асфальт, чтобы легче и быстрее добираться от Пиренеев до Ниццы. И все же ничто не могло испортить наше хорошее настроение. Ведь сзади нас возвышался красивый перевал, а справа блестело море, по которому когда-то доставляли груз своему султану барки сарацинов и прочих арабов.

К вечеру мы вернулись в Монпелье, где на городской площади оркестр давал концерт. Играли, естественно, Легара, популярный военный марш «Прусская слава», «Марш Радецкого». Снова Легар, черт бы его побрал. Но все было правильно, ведь Легар в свое время являлся самым юным полковым капельмейстером в армии австро-венгерской монархии. Таким образом, поддерживались традиции и связь с прошлым.

Но на это можно было взглянуть и по-другому. Звучавшие произведения Легара являлись данью памяти забытым и похороненным под снегом солдатам в далеком Сталинграде. Музыка Легара, наверное, до сих пор продолжает неслышно витать над руинами Сталинграда, издаваемая мертвыми музыкантами из пробитых пулями и осколками снарядов тромбонов.

Исполняемая военным оркестром музыка Легара звучала как похоронный марш по Гитлеру. О, если бы его зарезали еще тогда, в 1908 году, венские бродяги, когда он оказался в приюте для бездомных! Но среди них не нашлось ни одного, кто мог бы предположить, что одним быстрым ударом ножа он освободил бы миллионы людей от лишений и страданий, а жителей Монпелье от необходимости слушать музыку немецкого полкового оркестра в 1943 году. Тем более что вокруг оркестра я не заметил ни одного француза. Под Легара фланировала только парочка дешевых девушек легкого поведения.

В Монпелье нас поразили остатки старинного водопровода, которому насчитывалось не менее двух тысяч лет. Мы остудили разгоряченные головы в потоке холодной воды, умывшись и погрузив в него руки, словно в историю. Трудно себе даже представить, что ледяная вода, протекающая по старинному каменному желобу, прикрытому деревянными ставнями, находится возле Средиземного моря.

«Однако, дорогой Гиллес, выпитое африканское вино явно пошло нам на пользу», – подумалось мне, поскольку оно располагало к размышлениям.

Мои мысли вновь вернулись к Магелоне. Пресловутый Петер из Прованса был наказан за свою дерзость, посмев обнажить грудь целомудренной девы. А как будем наказаны мы? Ведь наш генерал бросается на дешевых проституток стоимостью в 50 бумажных франков! Стоит ли удивляться, что Зильберлеффель стал инспектором по вопросам воспитания. Его советы как раз относились к тому, что по ночам в борделе демонстрировал наш генерал солдатам своей дивизии.

Журчание воды в старинном водопроводе несколько изменило ход моих мыслей. Я вновь задумался о вечности. В чем она проявляется? Римляне хотя бы построили водопровод и поэтому в известной степени справедливо считали, что останутся в вечности. Из-за этого наследия они действительно в определенном смысле стали бессмертными. Сколько загадок истории кроется в Древнем Риме! Взять хотя бы их школы гладиаторов! И что бы о них ни говорили, следует признать, что римляне были хорошими воинами. Это их слава перешла затем к испанской пехоте под командованием испанского наместника в Нидерландах Фарнезе, к шведским королям Густаву II Адольфу и Карлу XII, к прусскому королю Фридриху II, Наполеону и Мольтке^[152]. Они действительно стали наследниками римлян. Но являемся ли таковыми мы и наш генерал, пропадающий в борделе? Вот в чем вопрос. Если войну ведут такие полководцы, то она будет проиграна, и выиграют ее варвары, что не может не огорчить Магелону.

Как прекрасно было слышать журчание воды, текущей по древнему водопроводу! Это текла сама история, что ощущалось на подсознательном уровне и заставляло задуматься о настоящем. Надо ли быть моралистом? Ведь если разобраться, то никто не знает, текла ли так же быстро прохладная вода в море и что чувствовал молодой граф, когда увидел Мелюзину в качестве русалки. По преданию, она начала причитать и, поцеловав детей, вынуждена была с громкими стенаниями покинуть свою любовь, уйти от славы, земной жизни и кануть в небытие. Зачем бессмертие, если рядом нет любимого? А граф остался возле воды оплакивать свое счастье. Это аллегория, но надо понимать, что в одну и ту же воду дважды войти нельзя. То, что не будет использовано там, наверху, устремится по водопроводу в море и растворится в нем навсегда. И хотя поток течет в том же направлении, что и прежде, Мелюзина не вернется никогда. Так и с нами. Как жаль, что прошлое изменить нельзя.

«Да, дорогой Гиллес, выпитое африканское вино действительно пошло нам на пользу», – вновь подумалось мне. Мы гуляли по древней земле Лангедока^[153], и становилось все темнее. Настроение у нас было приподнятым, и, насвистывая «Прусскую славу» и «Марш Радецкого», мы договорились заказать шампанского с устрицами.

Прибыв в расположение части, мы направились в полковое казино к своим товарищам. Естественно, они сразу же учуяли исходивший от нас запах спиртного, а подполковник заявил:

– Вам необходимо каждому сольно исполнить по какой-нибудь песне, чтобы соблюсти ритуал по приему в товарищество полка. Мы должны видеть, что вы за люди и что собой представляете.

Мы предвидели подобное испытание и заранее разучили песню втроем. Наряду со мной ее должны были исполнять Гиллес и Фриш, командир истребителей танков. Но истребитель танков отсутствовал.

– Зачем вам Фриш? – удивленно спросил Райх. – Вы же должны выступить сольно.

– Так точно, – ответили мы. – Сольно. Но мы готовились исполнять песню втроем.

– Леманн, к роялю! – скомандовал командир полка.

Леманн, веселый толстый человек, раньше работал главой администрации района и умел играть на рояле. Сейчас он был офицером по вопросам снабжения полка.

– Привести сюда истребителя танков! – приказал командир.

Мы срочно съели по полудюжине устриц и выпили бутылку шампанского.

– Дайте им поесть и выпить, – проговорил командир полка и, уже обращаясь к нам, добавил: – Но горе вам, если вы ограничитесь только хоровым пением.

Тут появился Фриш, такой же новенький в полку, как и мы. Ему было всего 19 лет, и он имел настолько миловидные черты лица, что выглядел как девушка.

– Это, наверное, сопрано? – поинтересовался командир и тут же распорядился: – Итак, господа, вперед! Я приказываю петь трио!

Мы построились возле рояля и начали петь, исполняя песню сначала вместе, а затем по одному: басом, тенором и сопрано. Вся хитрость заключалась в том, что молодой Фриш мог петь очень высоко, как девушка. Наша задумка удалась, и когда мы закончили, раздались бурные аплодисменты. Пришлось исполнять песню на бис. Начальник финансовой службы полка, бойкий человечек с морщинистым, как у гнома, лицом, схватил виолончель и стал подыгрывать. Командир вытянул губы и тоже запел высоким голосом. Надо признать, пел он божественно. Начальник материально-технической части полка лейтенант Вихтель попробовал даже степ.

Вечер прошел очень весело, различных проделок было не перечесть. Особенно отличился лейтенант Вихтель. Выдернув из воротника на кителе длинный конский волос, он медленно засунул его в нос, принялся отчаянно чихать, а затем достал изо рта. Раздались бешеные аплодисменты. Потом Вихтель стал медленно вводить волос в рот, начал громко кашлять и хрипеть и вынул волос теперь из носа. Раздались крики «Браво!» и гром оваций. Леманн принес из командирского фонда три бутылки шампанского. Тогда Вихтель засунул волос в нос и, дико вращая глазами, под бурные аплодисменты вытащил его из левого уха.

Сделав глоток шампанского, лейтенант заявил, что начинается самое сложное, призвал всех к тишине и попросил быть как можно внимательнее. Начальник финансовой службы поставил в угол виолончель, а командир поднял бокал и выпил за здоровье Вихтеля. Тогда тот вновь засунул волос в нос, вытащил его обратно, проглотил и, сделав вид, что его душит рвота, начал дергать животом и грудью, нажал на желудок и – о чудо! – спустив брюки, вытащил сзади волос целым и невредимым, слизнул его и запил шампанским.

– Браво! Браво! – раздались крики.

Вот на что, оказывается, был способен выходец из Швабии и в прошлом директор фабрики по производству рубашек.

Все веселились от души, и только начальник штаба оберлейтенант Райх несколько нервно прислушивался к каждому шороху в соседнем помещении, где стоял телефон.

В зал вошел старший ветеринар полка рыжий Хюллер, родом из Вены, которого я знавал раньше. Отец его был министром. Хюллер отличался стройной фигурой и великолепно сидел в седле, в чем мы могли неоднократно убедиться. У него была очаровательная, подкупающая всех улыбка. Он отлично разбирался в лошадях, пропах ими, знал фуражиров, кузнецов, а также всех лошадей полка по именам и числился у подполковника де ла Валле в любимчиках. В то же время ни для кого не являлось секретом, что Хюллер был убежденным эсэсовцем и даже имел там звание рядового.

– Жаль мне вас, Хюллер, – сказал де ла Валле. – Такой человек, как вы, и в СС. Что скажет ваш уважаемый папа по этому поводу?

– А что он может сказать? – с ухмылкой отвечал Хюллер. – В каждой семье всякое может быть. Когда папаша был министром, я тайком служил в легионе^[154].

– Я мог бы заменить вам отца!

– Тогда господину подполковнику надо стать министром.

– Встаньте, Хюллер! Выпейте штрафной бокал шампанского!

Хюллер встал по стойке «смирно» и заявил:

– Простите, господин подполковник, но Хюллер больше не пьет!

– Я приказываю!

– Господин подполковник сам приказал мне не брать в рот спиртного!

– Вот негодник, – засмеялся де ла Валле, – бьет меня моим же оружием! Хотите знать, как было дело?

Последняя фраза предназначалось нам, новеньким. Конечно, мы с нетерпением хотели послушать эту историю.

– Мы с Хюллером знакомы не один год, – начал свой рассказ подполковник. – И служили вместе в одном батальоне. Ну, об этом он и сам расскажет, если захочет. Так вот, когда наше подразделение между Польской и Французской кампаниями было направлено в Рейнскую область, этот негодник, тогда он еще был младшим ветеринаром, напился вместе с кузнецами до чертиков. Пьяными они поскакали галопом по проезжей дороге и стали перескакивать через крестьянские повозки. Хюллер, естественно, свалился с лошади и пробил себе голову. Я должен был наказать его за такой проступок…

Тут де ла Валле бросил взгляд на Хюллера и, заметив его ухмылку, рявкнул:

– Ты чего лыбишься, недоделанный?

Подполковник отдышался и продолжил:

– Но тут ко мне пришел старший ветеринар и замолвил за него словечко. Он упросил меня не докладывать о происшедшем в полк, мотивируя свою просьбу тем, что это может помешать моему продвижению по службе. «Хорошо, – сказал я тогда. – Но вы дайте мне слово, что позаботитесь о том, чтобы этот парень больше не пил». «Даю слово, господин майор», – ответил тот. В то время я еще был майором. Однако этот Хюллер настоящий счастливчик! Через пару дней к нам приехал командир полка и почему-то поинтересовался, где Хюллер. Мне пришлось, согласно данному обещанию, солгать и сказать, что тот заболел и лежит в санчасти. «Бедняга! – сказал полковник. – Я навещу его». Мы пошли с ним в санчасть, и там Хюллер так разжалобил полковника, что тот дал ему четыре недели отпуска по состоянию здоровья при условии, что он может воспользоваться им, когда снова сядет на лошадь. Вот так было дело. Этот Хюллер настоящий везунчик! Хюллер! Вы выпили шампанского?

Ветеринар сделал глоток, а де ла Валле повернулся к нам и заявил:

– Какая жалость, что такой человек является эсэсовцем!

Потом до него дошло, что он сморозил что-то не то. Подполковник вновь посмотрел на Хюллера и поправился:

– Пардон! Я хотел сказать, что меня удивляет, как подобные нарушители могут быть отобраны в СС.

Де ла Валле был родом из Восточной Пруссии, имел протестантское воспитание и являлся единственным профессиональным офицером в нашем собрании. После Первой мировой войны, будучи обер-лейтенантом, он попал под сокращение, но в 1936 году вновь поступил на действительную военную службу. В мирное время его гарнизон располагался в Марбурге. Де ла Валле считал себя настоящим пруссаком и не скрывал своей антипатии к партии. Он был великолепным собеседником и отличным наездником, выигрывая самые невероятные состязания. Подполковник не одобрял любовные похождения и пьянство как со стороны своего начальства, так и подчиненных. Но поскольку ничего не мог с этим поделать, то просто закрывал на все глаза. По крайней мере, так мне показалось. Его мысли и поступки отличались благородством, и хотя с офицерами своего штаба он вел себя по-дружески, но панибратства не допускал.

Веселье в казино достигло своего апогея. Внезапно подполковник встал и направился к выходу. Мы вскочили было с мест, но он уже в дверях обернулся вполоборота и, небрежно махнув рукой, пожелал нам доброго вечера и вызвал свою машину.

После ухода командира мы получили возможность познакомиться поближе с командиром штабной роты гауптманом Вильдпредом, старейшим пока офицером. Это был длинноногий человек с морщинистым красным и властным, как у генерала, лицом, на котором поблескивали толстые очки. Над очками словно заросли кустарника густились брови. Серо-голубые глаза гауптмана хорошо сочетались с каштановыми волосами. В облике его было что-то величественное и одновременно отталкивающее. Из всех напитков Вильдпред пил только коньяк.

Он смотрел на новеньких как на товар, и у меня сложилось впечатление, что он намеревается нас ощупать. В казино признавали его старшинство и относились к нему с подчеркнутым уважением. Леманн, отвечавший за кухню и напитки, лично принес ему сигары. Мы сидели на своих стульях как безмолвные куклы.

Вильдпред поинтересовался, откуда мы родом и благосклонно кивнул Гиллесу, поскольку сам был из Вены. Гауптман вспомнил отца Фриша, офицера военно-морского флота, принимавшего участие в битве возле Лиссы^[155], и глубокомысленно заявил:

– Да, были времена, господа!

Все повернулись к нему. Почувствовав всеобщее внимание, Вильдпред многозначительно помолчал и продолжил:

– Было время, когда мы безраздельно господствовали на Адриатике, а теперь…

Гауптман небрежно махнул рукой, выпил рюмку коньяка и о чем-то глубоко задумался. Некоторые начали между собой переговариваться, но так, чтобы не мешать Вильдпреду. На груди командира штабной роты красовалась золотая медаль за отвагу. В донесениях, поступавших из района реки Изонцо^[156], его фамилия мелькала довольно часто, так как он являлся очень умелым командиром поисковой разведывательной группы.

– Видите ли, – неожиданно произнес он, – я 20 лет проработал в Вене банковским служащим. Но тут возник Третий рейх. Леманн…

Леманн немедленно поспешил к Вильдпреду с бутылкой коньяка, а тот, обведя присутствующих властным взглядом, продолжил:

– Вот так, господа! Давайте выпьем!

Вильдпред сделал большой глоток коньяка, выдохнул и сказал:

– Отличный коньяк! Итак, господа! Как видно, все меняется в этом мире. Раньше мы сражались с итальянцами на реке Изонцо, а теперь у них Муссолини, и мы стали союзниками. Ваше здоровье, господа!

Присутствующие стали просить его прочитать монолог султана Солимана из любимой им пьесы, но он только отмахнулся и неожиданно для всех переключился на другую тему:

– Кулачное право, господа, что бы там ни говорили, было лучше, чем сегодняшнее народное право. В те времена противник приходил к своему врагу и бросал ему вызов. Тогда обе враждующие стороны встречались в открытом поле и сражались друг с другом. При этом каждый демонстрировал свои солдатские умения, а битвы происходили только между дружинами этих господ. Поймите меня правильно, господа! Никто не трогал крестьян на пашне, путешественников и путников на дороге, священников и простых граждан. Более того, имелось установленное время и дни, в которые любые боевые действия запрещались. Враждующие стороны были обязаны объявлять о своих намерениях и бросать вызов заблаговременно в установленные сроки, а на битвы выдвигаться по дорогам как обычные странники. Пропитание и фураж по пути разрешалось взимать только в крайнем случае, и то на расстоянии, не превышающем полет копья. На турнирах правила битв строго соблюдались. Никто не мог никого принудить стать солдатом. А сегодня? Массы без души. Люди, страдающие отсутствием мужества и храбрости. Таким образом, сегодняшнее народное право – это всего лишь ширма, за которой скрывается право сильнейшего…

Через 8 дней назначили нового командира дивизии – генерала Вильгельма, о котором никто ничего ранее не слышал. Полк был полностью укомплектован. Мы получили свежих молодых и быстроходных югославских лошадей. Старый обер-ефрейтор Зигель, знавший толк в верховой езде, обучал нас своим премудростям к вящему удовольствию всех офицеров.

А еще через 8 дней предстоял смотр полка. Де ла Валле, помешанному на старинных военных традициях, захотелось завершить построение торжественным маршем. Для его прохождения он выпросил оркестр дивизии в количестве 40 человек. Дорш пришел от всего этого в ужас, а Зигелю, похоже, наоборот, такое было по нраву.

– Как нам умудриться пройти под музыку на наших полудиких лошадях, которые ни разу не слышали бой барабанов? – мучил всех один и тот же вопрос.

– Господа! – успокаивал нас Зигель. – Ничего страшного! Просто отпустите вожжи и покрепче сожмите голени. Тогда у вас все получится.

Мы создали свой временный оркестр, в котором музыкальные инструменты заменяли жестяные горшки и сковородки, взятые с полевой кухни, и стали гонять лошадей под импровизированную музыку. Зигель оказался единственным, кому удалось привести свою лошадь к цели. Оставался один выход – внушить де ла Валле мысль о целесообразности проведения торжественного марша по узкой улице городка. Задумка удалась, и он согласился. Теперь не приходилось опасаться, что лошади разбегутся в разные стороны, как это можно было ожидать при проведении церемонии в открытом поле. Мы договорились, что в случае необходимости, если лошадь заартачится, специально выделенный для этой цели человек будет делать им незаметный укол под круп.

Это явилось существенной помощью для наших всадников. Кроме того, мы рассчитывали на стадный инстинкт животных, на то, что они будут следовать друг за другом, повторяя движения впереди идущей лошади. Хуже всех пришлось Доршу. Как командиру роты, ему необходимо было держать дистанцию между ротами в 30 метров. Сиомак предложил накормить костлявого мерина ротного снотворными таблетками, а Гиллес считал, что желаемый эффект лучше всего достичь, если дать рысаку полбутылки шампанского. Но лучший способ нашел Зигель, сказав, что для остужения пыла лошади командира достаточно будет перед маршем поездить на ней часа два-три, чтобы она устала, что и было с успехом сделано.

Иначе обстояло дело с нами, командирами взводов. Предписанная дистанция составляла уже 20 метров, и каждый раз случались какие-либо досадные инциденты. 1-й взвод вел Сиомак. Его лошадь от музыки начинала крутиться на одном месте, поэтому специально выделенный унтер-офицер вынужден был вести ее под уздцы. Какое позорище!

2-й взвод вел я. Моя гнедая кобыла по кличке Волга, которой еще не исполнилось и 5 лет, имела тонкие, как у цапли, ноги. Прямо перед командиром она взвилась на дыбы, и я думал, что своими передними ногами лошадь заденет тромбоны. Потянув ее за уши, мне с трудом удалось опустить ее и проехать. А коню Гиллеса пришлось колоть колючкой под круп.

Такие случаи, какими бы смешными они ни казались, у нас, военных, воспринимались очень серьезно, так как в мирное время они могли стоить карьеры каждому. А так как эта странная армия во Франции стала ощущать себя находящейся в мирных условиях, то такие вопросы, как владение верховой ездой, поведение в офицерском казино, происхождение и умение выступать с громкими речами, стали перевешивать качества, ценящиеся в боевых условиях.

В этой связи мы обратили внимание, что в полку едва ли нашлось хотя бы 5 офицеров, имеющих боевые награды. Нам стало также известно, что, за исключением нашего командира, никто из них в России не был. Де ла Валле после смотра выступил с пламенной речью, суть которой сводилась к его заключительным словам: «Полк рвется в бой и готов к этому». Возможно, такое заявление соответствовало действительности. Во всяком случае, оно произвело блестящее впечатление, хотя у меня и возникло ощущение, что чего-то в нем все же не хватало.

Вечером 5 февраля по радио передали о катастрофе, постигшей наши войска под Сталинградом^[157]. Речь шла о нашей 6-й армии, о нашем 11-м корпусе, о нашей дивизии, полке, роте, о моих боевых товарищах и друзьях. Кем стали теперь Паулюс и Мускат? Героями саги? Где обещанная Паулюсом под Харьковом быстрая победа? Что стало с Эрхардом, Скалигером, Фербером? Где сейчас Деттер со своей заочно обвенчанной Мариелой?

Мы с Доршем и Гиллесом сидели молча, переживая услышанные по радио новости. Тут появился Сиомак. Я хорошо присмотрелся к нему за последнее время и пришел к выводу, что он, несмотря ни на что, все же является порядочным человеком, с которым можно говорить открыто.

– Как же так! – вскричал я, увидев Сиомака. – Всего 4 недели назад мы с Гиллесом своими собственными ушами слышали заверения Геринга, сделанные им во дворце спорта, о том, что фюрер никого не забывает и спасет каждого! Что стало с обещаниями фюрера? Как можно теперь верить его слову?

Но с Сиомаком бесполезно было говорить о подобных вещах. Он не видел в случившемся ничего страшного.

– Нужно продолжать верить, – ответил он. – Доверие – вот основа успеха.

– Чему верить и кому доверять? Разве вы не видите, куда все катится?

Но к особенностям Сиомака относилось то, что он не замечал того, чего не хотел видеть.

– Это бесчеловечно, что там произошло, – не унимался я.

– Ничего страшного, – возразил он. – Нервы…

– Так могут думать только унтер-офицеры!

Сиомак сначала разозлился, затем походил, потоптался по канцелярии, а потом сказал:

– Оставьте меня в покое. Кто я такой? Такой же лейтенант, как и вы.

Мы с Гиллесом чувствовали себя как в тумане и часами сидели под сенью оливковых деревьев, наблюдая за действиями рядового состава, практиковавшегося в развертывании и заряжании орудий, а также в смене огневых позиций.

– Поражения случаются так же, как и контрнаступления. Почитай своего Клаузевица! – сказал Гиллес.

– Он писал о настоящих солдатах, обладающих такими качествами, как честь, долг и ответственность. А с нами происходит нечто другое. Я не знаю что.

– Ничего. Все прояснится.

Через 2 дня в Ниме нас загрузили в эшелоны. Мы отправились на север и пересекли реку Рону с ее отдающими в зелень водами. На высоких скалах виднелись старинные крепости, а по другую сторону реки красивые городки. Виноградники сменились заливными лугами, а к вечеру состав прибыл в Лион. Сомнений больше не осталось – мы возвращались в Россию.

Поезд едва тащил 40 потрепанных вагонов. В них разместился весь 2-й батальон с приданными ему подразделениями, среди которых были взводы противотанковых пушек Фриша и Зоммершайда, а также мой взвод пехотных орудий. Мы сидели в вагоне 2-го класса 1886 года постройки, который состоял из 6 купе, располагавшихся вдоль насквозь провонявшего туалетными запахами коридора. Нам еще не доводилось ездить в таком допотопном купе. Мы сидели на обитых красным плюшем диванах, из швов которых высовывались морские водоросли. Отопление работало, но не отключалось. Во Франции от него было нестерпимо жарко. Зато в России его мощности не хватало, и мы мерзли. Чтобы согреться, пришлось приносить из локомотива горячую воду и разливать ее по бутылкам. Но это не помогало, поэтому по ночам я пробирался в вагон для лошадей к Эберле и Веросумскому. Последний все время ожидал письма по вопросу получения гражданства.

– Будем надеяться, что оно скоро придет, – утешил его я.

– Да, будем. Я же уже 2 года в армии.

Тут в наш разговор вмешался Эберле:

– Снаружи снег полметра высотой, а лошади все еще покрыты летней шерстью.

Я встревожился, вспомнив, что раньше наши лошади русской зимой обрастали густой шерстью.

– Нам придется накрывать их на улице, – сказал я. – У всех есть зимнее обмундирование и маскировочные костюмы?

Выяснилось, что им выдали только тяжелые шинели для возничих, поскольку маскировочных костюмов и зимнего обмундирования в нужном количестве не завезли. Я делился с ними опытом, приобретенным во время первой русской зимы.

– А как же быть с лошадьми? Ведь они со Средиземного моря? – не унимался Эберле. – Что с ними будет русской зимой?

Днем я возвращался в купе к Фришу. Мы сидели и, покуривая, болтали о разных пустяках. Фриш часто вспоминал свое детство в Триесте, где жил его отец. Поезд делал частые остановки, пропуская эшелоны с ранеными. На маленьких станциях к нам подходили русские ребятишки и предлагали старые журналы и спички в обмен на сигареты, служившие своеобразной валютой у бедняков во всем мире. Спички были выпущены на Пинской спичечной фабрике, долго и хорошо горели.

Командиром батальона, в чье распоряжение мы поступили, был гауптман Шперл, уравновешенный и рассудительный человек высокого роста. Так же как и обер-лейтенант Райх, он начинал свой боевой путь в нашей старой дивизии. Я помнил его еще гауптфельдфебелем во время вступления в Париж. Вечером, после того как мы проследовали Минск, он пригласил нас с Фришем к себе в купе.

Шперл был спокоен, размышлял недолго и говорил уверенным голосом. Не зря он считался лучшим офицером в полку. Гауптману еще не доводилось бывать на востоке, и ему хотелось послушать наши рассказы. Зоммершайд тоже присутствовал и молча потягивал свой коньяк.

Начальником штаба у Шперла был приятный во всех отношениях обер-лейтенант Амманн, яркий блондин, ранее работавший школьным учителем. Шперл был гессенцем, а Амманн – баварцем. Они очень подходили друг другу, и каждый понимал другого с полуслова. И если Шперл слыл человеком основательным и серьезным, не любящим делать лишние движения, то Амманн отличался веселым нравом, подвижностью и был человеком действия.

– Уж мы покажем этим иванам, – хорохорился он.

В купе кроме нас сидело еще четверо офицеров. Добродушные увальни, постоянно распевавшие то студенческие, то народные песни, то партийный гимн. Когда мы вошли, один из них рассказывал какой-то похабный анекдот.

За два часа до полуночи гауптман достал бутылку шампанского и уже собирался открыть ее, когда вдруг прогремел взрыв. Оконное стекло вылетело на накрытый стол, и в купе запахло порохом. Поезд остановился, и мы бросились к своим людям, заняв огневые позиции согласно предписанию на подобные случаи. Ночь стояла темная. Вокруг простирался лес, в сторону которого застрочили наши пулеметы, а солдаты наугад открыли огонь из винтовок. Оказалось, что паровоз наехал на мину, которую кто-то подложил под рельс. На путях зияла полуметровая воронка. Три часа нам пришлось ожидать, пока не пришлют новый паровоз взамен поврежденного и не восстановят пути.

Персонал подошедшего поезда начал травить байки о нападениях и похищениях, устраиваемых русскими, а также о героических подвигах наших солдат. Вместо благодарности за предложенный для согрева глоток коньяка машинист нового паровоза попытался стащить всю бутылку. Больше ничего особенного не произошло, и остаток ночи я проспал на диване с бутылкой горячей воды в ногах вместо грелки.

В Барановичи мы прибыли только утром. Для того чтобы преодолеть каких-то 150 километров, расстояние отделяющее Барановичи от Минска, нам потребовалось целых 12 часов. Перед Березиной поезд снова остановился. Со всех сторон стояли дремучие леса, но на расстояние в 100 метров от железнодорожных путей деревья были спилены для защиты от партизан. Мосты через реку наши саперы укрепили, и они хорошо охранялись. Но, несмотря на принятые меры, вдоль железнодорожной насыпи виднелись остатки искореженных взрывами и сгоревших вагонов.

Всю следующую ночь мы простояли в Гомеле из-за отсутствия паровозов. Тем временем подоспела наша дивизия, и к нам пришел папаша Дорш с печальным известием. На подъезде к Монпелье перевернулся ротный грузовик, и гаупт-фельдфебеля Ланга прижало мешками с углем. Когда мешки отбросили, бедняга был уже мертв. Сам Дорш находился в кабине вместе с водителем и отделался легкими ссадинами.

Мы ехали по тылам и толком не знали станции своего назначения. Нас везли то ли в Харьков, то ли в Курск. В окошке поезда временами мелькали колонны на санках, скорее всего, это были фуражиры из обозов. Постепенно я выходил из своего подавленного состояния, мучившего меня все последнее время. Вид театра боевых действий, огромное скопление боевой техники и машин придавали мне мужества и желания действовать. В Льгове, недалеко от Курска, на небольшом вокзале нас начали выгружать из вагонов. На перроне стоял в ожидании нашего прибытия лейтенант из штаба армии, которому было поручено встретить нас и доложить о нашем прибытии.

Лейтенант явно скучал, я подошел к нему и угостил коньяком и сигаретами.

– Все идет по плану, – заявил он. – Через каждые два часа прибывает по эшелону.

– Как здесь обстоят дела? – поинтересовался я.

Он сделал неопределенный жест рукой и спросил меня:

– Вы бывали уже в России? Впрочем, это не столь важно. Сейчас у нас, по крайней мере, есть зимнее обмундирование. Однако потери от обморожения по сравнению с прошлым годом возросли на 60 процентов.

– А что, стоят сильные морозы?

– Да, но не такие лютые, как в прошлом году. Ниже 20 градусов столбик термометра не опускался. Для нас это загадка. Все бы ничего, если бы не итальянцы и венгры.

– Они больше не с нами?

– Удивляться этому не приходится. Вояки они никакие, но раньше от них хоть какая-то польза была. Даже просто от их присутствия. Теперь же, видя наши неудачи, они хотят вернуться домой и не желают воевать^[158]. А вы хорошо оснащены?

– Да, все самое новое.

Лейтенант мрачно кивнул, а потом заявил:

– В этом наша ошибка. У русских все те же Т-34, машины «форд», примитивная артиллерия^[159]. Им не надо переучиваться. А у нас постоянно что-то новое. Мы все что-то улучшаем, техника становится все сложнее. Много времени уходит на ее освоение.

Я поинтересовался, не выдохлись ли русские.

– Русские бьются до последней капли крови, – ответил лейтенант. – Положение изменилось и становится критическим. Мы оставили Воронеж и продолжаем отходить. Вы должны помочь нам остановить русских. Я думаю, до начала потепления это сделать будет трудно.

– А что с Курском?

– Русские взяли Курск два дня назад. Наши резервы исчерпаны, даже те, которые предполагалось приберечь на лето.

Затем лейтенант стал рассказывать о странных методах партизанской войны, которая вначале всерьез не воспринималась.

– Сейчас нависла серьезная угроза проиграть ее, так как мы не в состоянии распознать партизан. У нас в тылу появились даже целые районы, в которых власть взяли партизаны.

– А отсюда далеко до передовой?

– Километров 20. Но устойчивой линии фронта нет. Обстановка все время меняется.

– Тогда сейчас для нас дело найдется. Правильно?

– Один полк вашей дивизии уже в бою. Но вам, если повезет, можно поспать эту ночь спокойно.

– А как показал себя наш полк?

Я с нетерпением ожидал ответа, но лейтенант не торопился. Он сделал большой глоток из моей бутылки и только потом сказал:

– В наших полках осталось по 500 человек, и если бы не подошли свежие силы, то русские были бы уже здесь!

Закончив выгрузку, мы двинулись по заснеженной дороге к пункту нашего назначения. В небольшой деревеньке нам пришлось задержаться на целых 5 дней. Согласно приказу вновь прибывшему личному составу это время отводилось для акклиматизации и тренировок. Два других наших полка и 3-й батальон были брошены в бой, а мы оставались в резерве.

На шестой день меня вызвали в штаб, перед которым стоял «мерседес», раздобытый Зоммершайдом, в готовности выехать на разведку. Мы доехали до Нижних Деревенек, селения недалеко от Льгова, и машина застряла в снегу. Гауптман Шперл и обер-лейтенант Амманн выбрались наружу, и дальше мы пошли пешком. С высокого виадука местность просматривалась так, как ее, возможно, видел противник. Она была плоской и пересечена оврагами. Вдали слышался грохот от выстрелов орудий. Мы наконец смогли стабилизировать фронт. Но остановить вражеское наступление удалось ценой больших потерь – примерно по 20 человек в каждой роте.

На обратном пути мы проехали мимо штаба полка. Де ла Валле сидел в роскошном кресле с необычно высокой спинкой, которое он привез с собой из Франции.

– Видите, Шперл! – радостно крикнул он. – Какое кресло! Оно, правда, еще не совсем до конца обито, но зато какое удобное! Сядьте и убедитесь сами!

Мы сидели за столом перед картой местности.

– Вот здесь и здесь ведут бой мои батальоны, – сказал подполковник, – а я сижу здесь, пока там гибнут мои люди!

– Как? Наши батальоны? Уже в бою?

– Вы единственный, кто еще не нюхал пороху, а Леер уже ранен.

– Леер ранен?

Леер командовал 3-м батальоном и в прошлом был офицером полиции. Этот меланхолик с большой лысиной, как поговаривали, по-новому перевел на немецкий язык Библию. Поэтому де ла Валле решил пошутить:

– Теперь у него будет достаточно времени, чтобы закончить свой перевод.

Все рассмеялись.

– Итак, господа, что вам удалось увидеть?

Шперл рассказал о своих ощущениях и нарисовал увиденные позиции противника.

– А тяжелое вооружение?

Мы с Зоммершайдом нанесли на карте места расположения орудий.

– Чудесненько! – произнес подполковник одно из своих любимых словечек.

Дорш облегченно вздохнул. Он всегда так делал, если не получал нагоняй за себя и своих подчиненных. Затем мы заговорили об обозах. По дороге нам попалось немало припаркованных на обочине грузовиков.

– Достаточно налететь одному самолету, – сказал Амманн, – и мы понесем большие потери.

– Об авиации противника донесений не поступало, – проинформировал Райх.

– Ну что, господа, сгоняем в двойную голову?^[160] – сказал де ла Валле. – Кто играет?

Шперл встал, извинился и, сославшись на дела, вышел. Командир занял его место. Мы пустили бутылку коньяка по кругу, так как у нас был всего один стакан.

Дорш отвел меня в сторону и шепотом сообщил, что с Зигелем случилось несчастье. Он свалился вместе с лошадью на обледенелой дороге. В результате ротный лишился фельдфебеля, который был хорошим старшиной.

– Возьмите Шаллингера! У этого обер-фельдфебеля огромный опыт, к тому же он уже был на Восточном фронте.

– Ему поручено командовать 2-м взводом.

– У нас появился взвод крупнокалиберных орудий?

– Представьте себе. Его нам прислали в самый последний момент.

– Тогда лучше было бы назначить командиром этого взвода Гиллеса, ведь раньше он служил в таком взводе.

Но Дорш сделал вид, что не слышал. Он не очень любил нас, поскольку с фельдфебелем ему справиться было легче, чем с лейтенантом. Мне стало обидно за Гиллеса, и я сказал:

– Тогда обратитесь в полк. Думается, писаря они всегда найдут.

Мне было пора. Зоммершайд уже сигналил, что ждет меня в машине.

– Никому ни слова! – проговорил Дорш и приложил палец к губам. В этом была вся его сущность – лучше никого, чем чужого.

Мы вернулись в нашу деревню. Свою комнату я делил с Кюлем, а в соседнем помещении разместились командиры орудий: унтер-офицер Теске и ефрейтор Гислер. Я хотел сначала поселить с ними и унтер-офицера Тутхорна, но он отказался, сказав, что хочет спать с пехотинцами. У этого Тутхорна, родом из Дуйсбурга, были рыжие волосы и серо-зеленые бегающие глаза. В армии он служил уже 4 года, и недавно ему присвоили звание унтер-офицера, но он почему-то сторонился Теске и Кюля. Зато с рядовыми был на «ты». Тутхорн уверял, что до того, как стать солдатом, ходил на корабле по Рейну коком.

Мои возничие сразу же подружились с жителями деревни и разговаривали с ними на славянском языке, что сильно удивляло пехотинцев. Как-то ночью я обнаружил, что они, вместо того чтобы стоять на посту, разбрелись по домам жителей. Это были как раз те двое поляков, на которых мне в свое время жаловался Эберле. Не сказав разгильдяям ни слова, я распределил унтер-офицеров для контроля. Первым на проверку пошел Тутхорн. Вернувшись, он доложил, что все в порядке. А вот Теске и Кюль обнаружили ту же картину, что и я. Мне пришлось переговорить с Теске и Кюлем на предмет того, не ведет ли Тутхорн с возничими общие делишки.

– Ведет, но только в отношении девушек.

У меня, как командира взвода, не хватало полномочий примерно наказать разгильдяев. Арест они восприняли бы просто как возможность хорошенько выспаться. Здесь не годились меры наказания, затрагивающие мужскую честь и самолюбие. Не годилось также лишение отпуска. Единственной действенной мерой могло служить только то, что предписывалось в подобных случаях: отдать их под военно-полевой суд. В условиях военного времени, когда мы находились практически в непосредственном соприкосновении с противником, такое деяние могло закончиться смертным приговором. Но тогда я лишился бы своих возничих. К тому же меня не поняли бы ни в роте, ни в полку, так как это бросило бы тень на всю часть.

Тут мне вспомнилось, как поступал иногда мой бывший фельдфебель Хетцл, который имел большую воспитательную практику. Я стал выставлять удвоенные посты: к возничему добавлялся стрелок. Причем солдатам были названы истинные причины усиления караульной службы. Теперь у личного состава не осталось свободных от караула ночей. Буквально через два дня ко мне подошли Эберле и Веросумский и слезно попросили разрешить вновь нести службу по одному, как прежде.

– А если они опять разойдутся по домам? – спросил я.

– Господин лейтенант может быть уверен, все будет в полном порядке и такое больше не повторится, – стал уверять меня Веросумский.

Я милостиво разрешил выставлять одиночные посты. В будущем нарушений больше не было.

Тутхорн умолял меня не докладывать о происшедшем вышестоящему начальству, чтобы не вызывать шумихи. Времени на раздумье у меня не осталось, поскольку пришел приказ срочно занять тыловой рубеж. Был полдень 25 февраля. На улице светило солнце и заметно потеплело.

Указанный рубеж находился на стыке 5-й и 6-й рот. В тылу батальона в 3 километрах лежала деревня Черемошки. Огневые позиции моего взвода располагались в километре от деревни позади небольшого пологого холма. Чтобы добраться до места в указанное время мы перевезли орудия на санях, в которые было впряжено по 4 лошади. Кругом было открытое поле практически без естественных укрытий, и солдаты принялись строить укрепления из снега. Мне стало обидно, так как наше боевое крещение, похоже, откладывалось. Противника хотели подпустить, пока он не взберется на железнодорожную насыпь, а затем навесным огнем прижать к откосу.

Воспользовавшись затишьем, вестфалец Кюль, малыш Рипе и я усердно обкладывали нашу позицию снежными блоками, положив свое оружие и снаряжение на брезент. На полотне лежала винтовка Рипе, наши с Кюлем пистолеты, мой автомат с 6 магазинами, по 20 патронов в каждом, телефонный аппарат с инструментами и кабелем, приборы для измерения и наблюдения, наши лопаты и поясные ремни, мой бинокль и стереотруба со штативом. Кроме того, туда же мы положили наши плащ-палатки, пледы, шинели, валенки, куртки, маскировочные халаты, сумки с хлебом и две мои бутылки коньяка (во Франции я купил целый ящик и привез его с собой). Все вышеперечисленное, вес которого составлял не менее 3 центнеров, мы притащили с собой по снегу высотой по колено. Я решил отправить стереотрубу обратно со вторым связистом.

Мы катали снежные шары и вырезали блоки из снега, чтобы потом построить из них круглое сооружение наподобие гнезда, где можно было бы лежать плашмя. Стены нами возводились в три четверти метра высотой, поверх которых затем планировалось натянуть брезентовое полотнище и присыпать его снегом. Снаружи сооружение обливалось водой, чтобы снег превратился в лед, а затем обкидывалось снегом, чтобы придать ему вид естественного возвышения. Наблюдение за противником и стрельба по нему должны были вестись вне этих стен, для чего мы выкопали нечто вроде окопчика для стрельбы лежа. Попытки вырыть окопы в грунте успехом не увенчались. Земля была тверже железа.

Вечером и ночью 2-й полк нашей дивизии длинными рядами двигался в направлении тыла через огневые позиции взвода. Странная была картина. Тяжело нагруженные солдаты молча шли гусиным шагом. Сначала мы думали, что противник идет вслед за ними по пятам, но наступило утро, а он так и не появился. Я воспользовался случаем и обошел позиции пехоты. У 5-й роты, которой командовал Альт, все было просто. Можно даже сказать, слишком просто. Солдаты, толком не окопавшись, лежали на снегу на склонах пологого холма и издали походили на черные нити на белой скатерти. Был спешно отдан приказ прикрыть позиции снегом.

Затем я взял правее и направился к обер-лейтенанту Гемелли. Несмотря на свою итальянскую фамилию, этот костлявый человек с голубыми глазами происходил из Северной Германии и был опытным солдатом. Позиции его роты показались мне еще более неблагоприятными, чем у соседей, поскольку прорезались глубоким оврагом, поросшим кустарником, заметно снижавшим обзор. По дну оврага протекал покрытый льдом ручей, используемый в качестве дороги. Там располагался Зоммершайд с двумя крупнокалиберными пехотными пушками.

– Вы сможете поставить заградительный огонь перед лесочком? – спросил меня Гемелли.

– Не вижу никакого лесочка, но снаряды моих орудий сюда долетят. Позже я проведу пристрелку, и вы скажете мне, как легли мои снаряды.

– А вы знаете, что находится вот за той рощей?

– Нет.

– Там ничего и никого нет. Никем не занятый участок земли шириной в 2 километра, и я очень опасаюсь, что противник может этим воспользоваться. Как бы русские не обошли меня с фланга.

– А что вы намерены предпринять?

– Пока не знаю.

– В батальон доложили? Что там говорят?

– Комбат усилил наблюдение за правым флангом со стороны Черемошек. Если что-то произойдет, то он бросит сюда роту из второго эшелона.

– Понятно. Но почему бы ему сразу не направить сюда свой резерв?

– Мне кажется, что он просто не доверяет Виммеру.

По возвращении на свой наблюдательный пункт я решил провести пристрелку. Мы создали хорошо разветвленную телефонную сеть, и теперь у меня была возможность держать связь не только со своей огневой позицией, но и через коммутатор со всеми подразделениями батальона. Я испросил у гауптмана Шперла разрешение на открытие огня и попросил его усилить наблюдение на флангах.

Главное при пристрелке – это фиксация расстояний полета снарядов и удаления их разрывов от ориентиров с последующей корректировкой огня. В этой же голой снежной пустыне ориентиры практически отсутствовали, что крайне затрудняло проведение замеров расстояний. Помимо всего мне хотелось также проверить, сможем ли мы вести огонь по оврагу на участке ответственности роты Гемелли и по лощине перед железнодорожной линией.

Я позвонил унтер-офицеру Тутхорну на огневую позицию и поинтересовался, готовы ли они к открытию огня.

– Левое орудие к стрельбе готово! – доложил он.

– Как? Почему только левое? – оторопел я. – А что с правым?

– Видите зарево от пожара в стороне Льгова?

– Вижу! И что?

– Это горят склады с продовольствием. На них полно ликера и шоколада. Я послал туда две повозки с восемью солдатами.

Ну что за человек! В любой момент противник может предпринять атаку, а он отправляет людей мародерствовать! Взбешенный глупым приказом Тутхорна, я попросил соединить меня с унтер-офицером Теске. Нас отделяли друг от друга около 2 километров тонюсенького телефонного провода.

– Теске, есть ли у вас под рукой скаковая лошадь? – спросил я.

– Да, есть, – ответил он. – Только что с почтой прискакал Эберле.

– Позовите его к телефону!

В трубке послышался приглушенный голос ефрейтора:

– Эберле! Немедленно отправляйтесь к горящим складам и верните людей Тутхорна!

Затем мы начали пристрелку. Стрельба велась по обговоренным целям, располагавшимся непосредственно перед позициями пехоты.

Через два часа с пожарища вернулись солдаты и доложили, что склады разграблены подчистую.

– Кем?

– Скорее всего, людьми из обозов. Во всяком случае, они приезжали на повозках и санях и загружали их под самую завязку.

Не успели мы обменяться мнениями на этот счет, как русские предприняли атаку на позиции 6-й роты. Они пробились к оврагу и захватили орудия Зоммершайда. Наши люди бежали, все побросав. Но тут Гемелли провел контратаку силами резервного взвода и отбил орудия назад. После этого наступила тишина, поскольку у противника не было артиллерийской поддержки.

Через некоторое время позвонил гауптман Шперл и поинтересовался, просматривается ли с моего наблюдательного пункта роковой овраг.

– Нет, не просматривается, – ответил я.

– Мне во что бы то ни стало надо прикрыть его огнем! – заявил Шперл. – И я сделаю все для этого, даже если мне придется перенести туда свой наблюдательный пункт.

– Хорошо! Я немедленно проведу рекогносцировку!

Мне пришлось оставить за себя Кюля, который вместе с Рипе мрачно глядел на меня.

– В случае чего звоните Гемелли! Все ясно?

– Так точно! – грустно ответили они.

Не успел я появиться у Гемелли, как он заявил:

– Сегодня с утра было жарковато! Однако, черт побери! Мои пехотинцы сразу же побежали, стоило только появиться иванам! Причем без всякой причины! У Зоммершайда солдаты тоже оказались не лучше! У вас раньше что-либо подобное происходило?

– Нет. Такого раньше не было.

– Мне приходится силой заставлять своих людей двигаться вперед.

– Ясное дело, ведь они понятия не имеют, что такое война, да и откуда им знать?

– Не хотите коньяку?

Мы выпили, и Гемелли отвел меня на место, откуда просматривался овраг. Мне пришлось лечь на живот, чтобы спокойно осмотреться.

– Это место не подойдет, – наконец сказал я. – Отсюда виден только небольшой участок оврага. Другого места нет?

– Нет. Овраг виден только отсюда.

Я так и доложил Шперлу. Выслушав мой доклад, он произнес:

– Ну что ж, тогда ожидайте новых приказов!

В армии так заведено. Каждый получает свои приказы! В этом и кроется счастье солдата, его спокойствие и уверенность. Ему не надо напрягать свой мозг, не надо беспокоиться. Он просто получает приказы! Вот в чем состоит сила военной жизни. И тот, кто не чувствует этой силы, никогда не станет настоящим солдатом.

А наши бедные вояки не были к этому привычны, их не научили доверять приказам. Ведь до этого им никто не отдавал настоящих приказов, соответственно, они не выработали у себя навыков безукоризненно их исполнять. Они думали только о себе и заботились преимущественно о своей выгоде. У них отсутствовало ощущение, что кто-то думает за них, поэтому не было и понимания, что точно отданные приказы необходимо так же точно и неукоснительно исполнять.

Секрет воспитания настоящего солдата в том и состоит, чтобы научить его безукоризненно следовать одной-единственной формуле: правильно приказывать и правильно повиноваться. Когда всего слишком много, это так же плохо, как когда всего не хватает. Для того чтобы научиться верно мыслить, отдавать и исполнять приказы, требуется не менее двух лет!

Ночью противник вновь начал атаковать, и пехотинцы 5-й роты стали медленно отходить, бросая свои окопы и убежища, карабкаясь наверх по широкому и плоскому склону. Вместо того чтобы стрелять, они, ослепнув от страха, оставляли врагу пулеметы и пехотные орудия. От всего этого хотелось одновременно плакать и смеяться. Альт приполз ко мне и спросил:

– Что мне делать? Солдаты там, где нет фельдфебеля, просто бегут.

Было темно хоть глаз выколи, но шум стоял как в аду. Русские вели огонь наобум, и пули пролетали высоко над нашими головами. Я крикнул бегущим солдатам, чтобы они легли на снег и начали стрелять, но меня словно не слышали. Тогда я вскочил и схватил первого попавшегося пехотинца за грудки.

– Русские наступают! – вне себя от страха закричал он. – Они наступают со всех сторон! Надо уносить ноги!

Я стал звать их унтер-офицера, но тот, сославшись на приказ командира взвода, бросился догонять бегущих. Последним появился и сам командир взвода.

– Людей не остановить, – заявил он. – Они замерзли, ничего не видят и думают только о том, как бы убраться отсюда.

Я снова улегся на снег. Мне было неясно, остались ли еще впереди наши пехотинцы. Видимость в заснеженном поле оставляла желать лучшего, составляя не более 20 метров. Внезапно из темноты вынырнула еще одна группа людей. На мой окрик никто не отозвался.

– Кюль, вы видите что-нибудь?

– Какие-то тени, – откликнулся он.

– Позовите их!

Но унтер-офицер молчал. Рядом со мной лежал с телефонным аппаратом на ремне, переброшенном через плечо, Рипе, зажав винтовку в руке.

– Унтер-офицер говорит, нам надо уходить, – сказал Рипе.

Между тем плотная группа людей продолжала приближаться. Я вновь окликнул их, и опять в ответ тишина.

– Стой, или я буду стрелять! – в последний раз крикнул я.

И опять никто не отозвался. Тогда я снял автомат с предохранителя и выпустил в сторону приближающейся группы весь магазин. Снова тишина. Я вставил в автомат новый магазин. Ни звука, ни движения. Группа словно растворилась в воздухе.

Мы забрали из нашего логова оружие и приборы, а затем отошли на 50 метров назад, к пехоте. Там была круглая яма, минометная позиция, на полу которой, сжавшись в комочки, на корточках сидели 10 солдат. Зажав винтовки между ног, они напряженно вслушивались в темноту.

Я спросил, не знают ли они, где Альт.

– Здесь я! – отозвался он и подошел ко мне.

Позвонил Теске и сказал:

– Пехота, похоже, отходит.

– Но мы не отходим и готовимся провести новую пристрелку.

– Нас они не возьмут! – заявил Альт и стал отдавать конкретные распоряжения каждому пехотинцу, ясно указывая, что и как кому делать. Ему удалось установить связь со всеми своими взводами, которые закрепились на местности, видя, что их никто не преследует. У Гемелли все было тихо, а вот до батальона дозвониться не удалось – где-то произошел обрыв провода.

Сплошной линии фронта не было, и когда Кюль увидел, что мы готовимся занять круговую оборону, мужество вновь вернулось к нему. В нем внезапно проснулся дух потсдамского гренадерского полка, в котором он служил когда-то на сверхсрочной. Старался держаться и малыш Рипе.

– Последний патрон я приберегу для себя, – заявил он, весь дрожа. – Они живым не возьмут никого из нас!

Скорее всего, Рипе услышал наши разговоры, но в 19 лет такое решение дается гораздо труднее, чем в 30.

Остаток ночи прошел спокойно. Очевидно, у русских не было здесь артиллерии. Утром с рассветом мы вновь пошли вперед, возвращаясь на свои старые позиции. Пехота тоже заняла прежнюю линию обороны. Стенки нашего сооружения изо льда и снега были прострелены во многих местах, но внутри все оставалось нетронутым. Устроившись поудобнее, мы съели гуся, которым нас угостили еще прошлой ночью.

В 20 метрах от нашей огневой позиции лежали тела 9 убитых. На одних была немецкая форма и желтые сапоги с отворотами, какие хранились в свое время на складах в Курске, а на других – гражданская одежда. Я хотел понять, откуда они пришли, но не обнаружил никаких следов. Те, кто был убит не сразу, погибли от осколков снарядов, воронки от разрывов которых виднелись на снегу.

Два дня спустя позвонил Тутхорн и доложил, что в 3 километрах от его позиции замечено приближение русской пехоты. Я не поверил своим ушам, но Амманн подтвердил его слова.

– Через 20 минут они будут перед моими позициями, на которых находится всего 15 человек, – сказал я Амманну.

– Пусть начинают стрельбу, – жестко ответил обер-лейтенант.

– Там, похоже, наступает целый батальон. Если бы у наших были пулеметы… Алло!

– Да.

– Если бы у наших были пулеметы…

– Пусть стреляют, – ответил Амманн и положил трубку.

Я снова позвонил Тутхорну и передал ему приказ открыть огонь, когда противник подойдет поближе.

– Можно ли будет произвести смену позиций?

– Только по моему приказу. Открывайте огонь и держите со мной связь.

– Слушаюсь!

Через несколько минут вновь зазвонил телефон, и в трубке послышался испуганный голос Тутхорна:

– Они приближаются! Бог мой! Их очень много!

– Открывайте огонь! Выведите орудия на прямую наводку.

В трубке послышались звуки выстрелов моих орудий, а затем снова голос Тутхорна:

– Они продолжают идти!

– Разве вы в них не попали?

– Попали, но их слишком много!

– Сколько?

– Точно трудно сказать, человек 200–300. Я меняю позицию!

– Нет! Только по моему приказу! Продолжайте стрелять!

Вновь послышались звуки выстрелов.

– А противник в ответ не стреляет? – уточнил я.

– Нет, они просто бегут и скоро будут здесь.

– Как далеко они от вас?

– 500 метров, 300…

– Алло! Алло, Тутхорн!

Но в ответ тишина.

Впереди нас тоже послышались звуки разрывающихся снарядов. Русские открыли по нас огонь из минометов. Мы забрались в свои ледяные убежища. Кругом раздавались пулеметные очереди, взрывы. Наша артиллерия начала ставить заградительный огонь, а пехота залегла. И вовремя! Я связался с Альтом.

– Мои солдаты уже не бегут и держат удар, – сказал он. – На этот раз стоят насмерть.

Мы отчаянно мерзли, несмотря на валенки, маскхалаты и пледы. Третий день приходилось проводить ночь в снегу. Натиск жестокого холода ломал всяческую волю.

Затем связь со штабом батальона прервалась, возможно, провод перебило разрывом снаряда, перестала работать и система связи с соседними ротами. Последнее, что удалось разобрать, была просьба Гемелли открыть огонь по оврагу.

– Русские хотят нас обойти, как я и предполагал, – сказал он.

Последний приказ, поступивший из батальона, гласил:

– Держаться!

Далеко в нашем тылу послышались выстрелы артиллерийских орудий. «Наши ставят заградительный огонь», – подумал я.

Не знаю, который был час, может быть, 3 часа дня, но начало смеркаться. А ночью следовало ожидать русской атаки. Огонь по нашим передовым позициям усиливался. Противник стрелял не только из пулеметов, но и стал применять артиллерию. Я пробрался к Альту, чтобы узнать, что он намерен делать.

– Моя рота будет стоять здесь, – заявил он.

– Хотелось бы послушать, что в батальоне.

– Я и так слышу, – с издевкой отозвался Альт, жестом указывая в направлении тыла, откуда доносилась беспорядочная стрельба из винтовок. – Похоже, им тоже не сладко приходится.

Наступил вечер, и на небе показались звезды. Нас осталось всего 40 человек. Однако русские почему-то медлили и не пытались больше атаковать. Солдаты стали приходить в себя. Страх окончательно оставил Кюля, и он сказал:

– Мне еще не доводилось бывать на Восточном фронте. Здесь всегда так?

– Да, – солгал я и стал рассказывать смешные эпизоды из прошлого, о том, как мы наступали и зимовали под Харьковом.

Стало гораздо тише, и выстрелы доносились все реже. Тогда мы, обнявшись, легли один возле другого и на несколько часов заснули. Внезапно с востока подул ледяной ветер, подняв в воздух острые снежные крупинки. Все накрыла серая мгла, в которой смешались обрывки туч и снежные заряды. Видимость полностью отсутствовала, и только далеко сзади нас раздавались автоматные и пулеметные очереди, заглушаемые выстрелами орудий. Мне показалось, что это стреляли пехотные орудия Зоммершайда.

Около 3 часов ночи с тылу к нам на усиление подошел взвод пехоты, который мы сначала чуть было не приняли за русский. Не иначе случилось какое-то чудо.

– Вы откуда? – спросили мы солдат резервной роты.

– Из батальона. Он прочно удерживает позиции.

В ответ мы только усмехнулись. Заметив наш скептицизм, они затараторили, что так оно и есть на самом деле и иначе быть не может, поскольку вчера их в контратаку вел сам гауптман.

– Что вы говорите? Неужели сам гауптман?

– Да. Лично гауптман Шперл. И контратака была успешной. Нам удалось отбросить русских, которые потеряли не меньше 100 человек.

– Этим и объясняется вчерашняя стрельба?

– Конечно, а чем же еще? Мы считаем, что была проведена блестящая атака.

– Но почему вас в бой вел гауптман? А что с Виммером, вашим командиром?

– Он арестован!

– За что?

– Выстрел из пистолета в ногу.

– Что вы говорите! В ногу? Как странно!

– Да, его уже увезли.

– Куда увезли?

– В тюрьму. Ему грозит военно-полевой суд за самострел.

– Ну и дела! А это уже точно установлено?

– Пока нет. Его только подозревают в самостреле. Ведь это действительно подозрительно, когда обнаруживается, что выстрел в ногу произведен из пистолета, принадлежащего раненому.

– Вот тебе и Виммер! Кто бы мог подумать! Поэтому командир и повел вас в бой лично?

– И еще как! Это была великолепно организованная атака. Мы шли цепями, одна за другой. Русские не выдержали и отступили.

– Смотри, как все просто!

– Да, просто. Они стали отступать, а мы стреляли им вслед. Тогда многие из них бросились на землю и были взяты в плен.

– Действительно, ничего сложного! – послышались голоса солдат из роты Альта.

– А как действовали пехотные орудия?

– Так они же смылись с позиции!

– Что? – не поверил я своим ушам.

Несмотря на пронизывающий ледяной ветер, меня бросило в жар.

– А, это вы? Не завидую этому унтер-офицеру. Как его звали?

– Тутхорн.

– Верно, Тутхорн. Командир хочет отдать его под суд.

Бравые солдаты на лыжах скатились со склона, привезя с собой боеприпасы и провиант. Чувствовалось, что к нашим с Альтом солдатам возвращается мужество, ведь им только что был преподан хороший урок. Мы быстро восстановили линии связи, по новой проложив телефонные кабели. Вскоре в трубке послышался голос Гемелли.

– У меня все хорошо, – сказал он. – Спасибо за огневую поддержку. Снаряды ложились точно. Вы хорошо прикрыли выходы из оврага.

– Да, – отозвался я, – только вот они сбежали.

– Кто?

– Люди с моей огневой позиции.

– Черт возьми! – выругался Гемелли, что прозвучало почти как «Поздравляю!», и, чуть помедлив, спросил:

– А вы? Где вы были?

Мне стало стыдно.

– Я был здесь, впереди, – ответил я.

– Желаю удачи!

Это прозвучало как пожелание выдержать возможные неприятности, и мы закончили разговор. Тут появились связисты на лыжах, катившие за собой бухту с кабелем, и вскоре с нами связался гауптман Шперл, очень удивившийся, что мы по-прежнему находимся впереди.

Между тем солдаты 7-й роты продолжали делиться новостями:

– Все хорошо! Дивизия сражалась на славу, в течение 8 дней сдерживая напор противника и представляя собой острие клина в позициях иванов.

– Смотри-ка! – восхищались наши с Альтом солдаты. – Мы представляем из себя острие клина!

– Через день или два мы начнем медленный планомерный организованный отход к реке Сейм, чтобы создать прочный фронт.

– Куда-куда?

– К реке Сейм. Сейм – это река так называется.

– Река – это хорошо, но ведь она замерзла.

– Конечно, но скоро начнется оттепель.

Мы вновь заняли наши старые позиции, причем русские в который раз в этом нам не мешали.

– Они боятся ледяного ветра, – шутили мы.

Затем меня вызвали в батальон. Мне предстояло проделать весь путь одному, и я с тяжелой душой, взяв в руку телефонный кабель, чтобы не сбиться с дороги, направился в тыл.

Шперл встретил меня с хмурым лицом.

– Как такое могло произойти? – жестко произнес он. – Я отдам виновных под суд.

– Их было всего 15 человек с 2 орудиями против целого батальона.

– Каков был ваш приказ?

– Стрелять!

Амманн поставил передо мной бокал с коньяком. Я выпил.

– Какой глупец, – вновь заговорил Шперл. – Зачем он отошел назад? Я как раз начал контратаку.

– Об этом никто не знал. Виной всему дыра на фланге. Что ему оставалось делать, если целый русский батальон начал орудовать в нашем тылу…

– Я же сказал вам тогда, – перебил меня Шперл, – что в каждом случае вы будете получать от меня соответствующие приказы.

– У меня нет намерения защищать этого унтер-офицера, но и требовать, чтобы он стал героем, мы тоже не можем.

– Бог мой! Нам не помогала разведка, нас не поддерживала артиллерия, и тем не менее батальон сражался великолепно. В сводке Верховного главнокомандования вермахта дивизия названа в числе лучших, а я должен отдавать под суд чуть ли не каждого второго! Еще коньяка?

Когда я вышел от Шперла, на улице свирепствовал настоящий снежный ураган. Стало еще темнее, и мне с трудом удалось пройти по деревне к позиции орудийных передков. Там они и сидели, мучаясь угрызениями совести и страшась неизвестности. Перед ними возвышались груды шоколада и горел костер, на котором жарилась целая свинья. Я отстранил Тутхорна от командования и назначил на его место Теске.

Мне хотелось всесторонне разобраться в том, что натворил Тутхорн, и в причинах столь неблаговидного поступка. Было ясно, что он совсем потерял голову, когда русские бросились в атаку, и не принял никаких мер предосторожности. В результате во время стрельбы одному из его солдат оторвало руку. К этому следует добавить, что на обратном пути с горевших складов был убит Веросумский, тот самый, который так ждал решения вопроса о своем гражданстве.

Я запретил Тутхорну отлучаться из взвода и забрал у него верховую лошадь.

Весь день прошел в работах. Метель скрывала от противника наш отход с высоты. Затем наступила ночь. Небо закрыло тяжелыми облаками, из которых непрерывно валил снег, крупинки которого попадали во все складки наших шинелей. Ветер свистел так, что мы совсем не слышали друг друга. Крупнокалиберные орудия и минометы планомерно через каждые 2 минуты ставили заградительный огонь перед передовыми позициями батальона. Противник вел себя на удивление спокойно, и то, что было оставлено им за последние дни, он возвращал сейчас без единого выстрела, просто занимая оставленные нами позиции. Рота Альта отошла назад без боестолкновений с русскими, но два взвода роты Гемелли попали в злополучном овраге в ловушку. Потеряв ориентацию в снежном буране, люди окончательно запутались и были убиты или взяты в плен.

Получив соответствующую команду, мы выкатили свои орудия с огневых позиций и отправились в путь. Снегом замело все ухабы, и на белом фоне выделялись только верхушки бугров, с которых злой ветер смел снежный покров. Из-за сильной метели ничего не было видно и слышно, кроме завываний снежной бури. Лошади, фыркая, ступали по едва приметной дороге. Через три часа мы остановились на заранее намеченном пункте сбора и, подождав отставших, двинулись дальше. Вскоре там, где наша дорога соединялась с главной трассой, идущей в западном направлении, из снежной круговерти возникла группа домов. Мы забрались в один из них, который был брошен хозяевами, и приготовили себе чай. Впервые за 5 дней можно было насладиться горячим напитком.

Поселок, где мы нашли себе пристанище, назывался Каучук. С наступлением дня выяснилось, что здесь было оборудовано место сбора нашего полка. Почувствовав себя увереннее, мой взвод в составе полковой колонны двинулся дальше на запад по высокому снегу, покрывавшему обледенелую дорогу. Артиллерийские орудия то и дело съезжали в овраги, и их приходилось вытаскивать, запрягая по 10 упряжек, а повозки проваливались в ухабы со снегом, и их необходимо было откапывать.

Так мы добрались до Ольговки, на следующий день проследовали через Коренево и к вечеру с наступлением темноты, проехав по мосту через реку Сейм, оказались в Рыльске. Возле одного из домов я увидел рослую фигуру генерала Вильгельма, а невдалеке шедшего в огромных валенках майора Итценплитца с винтовкой на плече.

На дороге нас встретил Дорш и указал на дом, в котором нам следовало разместиться. Однако в нем оказалось все занято. Поэтому мы прокрались в расположение роты, где и устроились. Я доложил Доршу о происшедшем и передал ему Тутхорна, хотя он и не хотел этого. Во время моего доклада о гибели Веросумского Дорш заявил:

– Он погиб как гражданин Германии. В канцелярии лежит извещение о присуждении ему гражданства.

В Рыльске мы снова встретились с Гиллесом. Нам удалось раздобыть кибитку, двухместную повозку на санях с выступающей крышей, и отправились осматривать окрестности. Город раскинулся на западном, то есть высоком берегу реки Сейм, и имел квадратно гнездовую планировку. Массивные дома здесь были построены из камня, а вдоль дорог с высокими тротуарами красовались деревья. Дома в основном стояли двухэтажные, с пристроенными остекленными верандами, вокруг которых имелись большие сады с плодовыми деревьями и колодцами. Рыльск насчитывал 100 или 200 лет с момента своего основания^[161] и около 10 тысяч жителей. Здесь имелось много церквей, одна из которых, по слухам, до сих пор действовала. Церкви были построены в стиле русского царского барокко, то есть не по византийскому, а итальянскому образцу.

С высокого берега реки Сейм открывался вид на далекие окрестности. Притекающая с юга река здесь делала крутой поворот, а прямо на востоке примерно в 100 километрах располагался город Курск, являвшийся центром так называемой Курской дуги, выступа в линии фронта с городами Орел на севере и Белгород на юге.

На берегу реки со стороны Рыльска пролегала торговая улица с различными лавками, складскими помещениями, крытыми галереями и пандусами для повозок. Город с прилегающими к нему окрестностями относился к Курской губернии, сердцу земли русской^[162]. Здесь долго проживали и путешествовали Тургенев, Толстой и Лесков. Эти места часто упоминаются в трудах Тургенева, а Лесков описывает паломничество к святому Иоанну Рыльскому. К сожалению, мне не удалось узнать больше об этом святом.

Справа и слева от города виднелись здания двух больших древних монастырей. Один стоял на высоком мысу, возвышаясь над рекой и городом, а другой находился в долине, как бы составляя ее золотую основу. Этот монастырь был самой древней постройкой, намного старше самого города^[163], и являл собой образец подлинного русского зодчества. По крайней мере, из всех тех строений, какие мне довелось увидеть. Это был величественный памятник допетровских времен^[164] с тремя церквями в виде толстых круглых башен, окруженных длинной высокой и очень прочной стеной из кирпича с тремя красивыми воротами. Крепость и монастырь составляли единое целое церковного города, и можно только представить, как в стародавние времена здесь собирались благочестивые толпы паломников со всех концов России в ожидании, когда ворота откроются и впустят их для поклонения святым иконам.

На своей кибитке мы с Гиллесом съездили туда. Монастырь был без признаков жизни, кругом царили холод и пустота. На стенах сохранились остатки старинных фресок и следы хранения собранного урожая. К этому следует добавить, что на монастырских башнях виднелись оборудованные позиции для крупнокалиберных пулеметов.

Трудно было представить, что еще три недели тому назад мы любовались красотами Средиземного моря.

Рыльск был превращен в настоящую крепость. На это нам потребовалась целая неделя. На берегу вдоль реки в добротно оборудованных позициях окопалась пехота, в домах на верхних этажах разместились крупнокалиберные пулеметы и прочее тяжелое вооружение, а позади города расположилась артиллерия. Я оборудовал себе командный пункт в доме какого-то бедного сапожника, превратив его жилище в настоящий бункер. Всему гражданскому населению, в том числе и двум попам, было предписано покинуть город. Целыми днями на улице слышался плач, раздавались проклятия. Однако затем местные жители, погрузив свое имущество на санки и повозки, двинулись с насиженных мест.

Жена хозяина нашего дома была уже в годах, а сам сапожник с густой бородой говорил мало, рассказав, однако, что его сын является солдатом Красной армии и от него вот уже более года нет ни одной весточки. Старики так и не знали, жив он или нет. Перед тем как покинуть дом, жена хозяина легла плашмя на пол, раскинула руки в разные стороны и поцеловала половицы. Затем она поднялась и со слезами на глазах пошла вслед за своим мужем по дороге, ведущей на Крупец.

Еще в 1941 году во время боев Рыльск был сильно разрушен, и 10 когда-то позолоченных башен не могли смягчить впечатление об его упадке. Здесь долгое время размещались различные штабы, и до сих пор располагались госпитали и тыловые части. По нему постоянно проходили соседние дивизии, и поэтому город больше походил на полуазиатский военный лагерь, чем на маленький Киев, каким он наверняка являлся ранее.

Началось невеселое время – к своей работе приступили военно-полевые суды, в которых рассматривали многочисленные проступки. Достоянием гласности стали различные постыдные и гнусные случаи. Трусость, дезертирство и мародерство карались смертной казнью, а приговоры немедленно приводились в исполнение. Началось убедительное нравоучение войск.

Тутхорну удалось избежать своей печальной участи. Под благовидным предлогом его перевели в другую часть, так как гауптман Шперл решил не подавать на него рапорт, а Дорш тоже не стал портить репутацию своей роты. Однако полгода спустя до меня дошли слухи, что его приговорили к исправлению в штрафной роте за точно такой же проступок.

Несколько человек, среди них и Теске, попали в госпиталь. Маленький Колер во время последних заморозков обморозил себе ноги. С сыном вестфальского пастора стали случаться припадки эпилепсии, и я, исходя из чувства доброй воли, вынужден был объявить его негодным для дальнейшего прохождения военной службы. Наконец 11 марта началась оттепель. Лед на реке тронулся, и вода стала заливать прибрежные районы. Сейм разлился на 800 метров в ширину, полностью затопив пойменные луга. Мы почувствовали себя увереннее, тем более что противник не предпринимал серьезных попыток переправиться через реку. Но он подтянул артиллерию и стал наносить нам ощутимые потери. Оставшихся гражданских лиц окончательно вывели из города, который начали покидать и прижившиеся здесь было штабы. Русским категорически запретили вход в Рыльск. Прекратилась и подача электричества.

От тающих в округе полей нам приходилось отгонять сгорбленных от постоянной работы на земле русских. Однако предвесенние дни были прекрасными. Еще лежал снег, по ночам слегка подмораживало, но уже в 5 часов утра всходило солнце, и под его приветливыми лучами все начинало таять. Воздух заметно свежел, хотя ветра не наблюдалось, что было редкостью для этих мест. Лед на реке покрылся слоем воды и отливал в голубизну, а на лугах появились многочисленные проплешины, коричневые от прошлогодней травы. Нас начало наполнять чувство спокойствия и здоровья, исходившее от этой земли, чему способствовали голубое небо и хорошо освежающий воздух. Мне стало понятно, почему рожденные здесь никогда не забывают своей малой родины. Понял я также, почему Пасха все же является русским праздником. Мы даже попытались испечь куличи на чадящих печках.

Через четыре недели мы с Доршем отправились на рекогносцировку и скакали, галопом, поднимаясь наверх от реки. Стоя на обрыве, я невольно проникался красотой этих мест. Внизу шумела река, за которой открывались бесконечные поля. Тут к нам подъехал подполковник де ла Валле и отвел меня в сторону. Он сказал, что я немедленно должен сдать дела и прибыть к нему в штаб полка, поскольку уже есть приказ о моем назначении офицером связи. Меня это несколько смутило, и я не сказал бы, что обрадовался такому повороту в своей судьбе – после четырех лет пребывания на фронте получить должность в штабе. Но утешением было то, что у меня появлялась возможность увидеть происходящие события на театре военных действий с более высоких позиций.

Штаб полка состоял из его командира подполковника де ла Валле, начальника штаба обер-лейтенанта Райха, начальника материально-технической части лейтенанта Вихтеля, того самого, который так мастерски проделывал фокусы с конским волосом в Южной Франции, и меня, мальчика на побегушках. Гауптман Вильдпред командовал штабной ротой, доктор Ротназе был врачом, доктор Хюллер – ветеринаром. Леманн, отвечавший за снабжение полка продовольствием, появлялся редко, и еще реже показывался начальник финансовой службы со своей виолончелью.

Первой моей обязанностью стало ведение журнала боевых действий, в который я должен был заносить согласно напечатанной на нем схеме события каждого дня. К таковым кроме непосредственно боевых действий относились цифры, характеризующие наш личный состав (а также состав противника), погодные условия и важнейшие изменения в персоналиях. Если на фронте было спокойно, то следовало писать: «Никаких особых событий». И то обстоятельство, что в следующие месяцы мне часто доводилось вносить в журнал эту фразу, меня чрезвычайно радовало. Ведь это означало возможность изучения местности, знакомства с новыми людьми, долгие поездки верхом, встречи со старыми и новыми боевыми друзьями, а также отдых для людей и лошадей.

– Вы должны писать достойные обоснования для представления людей к наградам и повышению по службе, – сказал командир.

Поэтому мне пришлось провести немало часов за изучением стилистических особенностей военного языка, схематичность и заштампованность которого во многом облегчает его применение. В зашоренности этого языка кроется возможность построить красочные фразы.

– В дальнейшем вам необходимо освоиться в вопросах разведки, шпионажа и ведения пропаганды среди противника, а также обхождения с местным населением. Из этого можно извлечь много полезного, мой дорогой. Надеюсь, вы меня понимаете? – заявил де ла Валле.

Я очень хорошо его понял.

– И еще кое-что. Вы курите?

– Я курю сигареты, господин подполковник.

– У меня курят только сигары. Попробуйте!

С этими словами де ла Валле вытащил толстый портсигар и предложил мне бразильскую сигару. Я прикурил и стал пускать в потолок облака дыма. Подполковник понаблюдал за мной немного, а потом сказал:

– Это очень хорошо, что вы не затягиваетесь и не портите тем самым себе легкие. Вот вам мой приказ. В течение трех дней раздобыть прибор, чтобы сигары могли оставаться влажными в ужасающе сухом летнем воздухе. Сможете?

– Покорнейше прошу выделить мне три дня.

У командира была рыжая такса по кличке Штролх, к которой он относился как к божеству.

– Французской вязки! – с гордостью проговорил де ла Валле. – Вы любите собак?

– Никак нет, господин подполковник!

– Жаль! – ответил он и крикнул: – Вулике!

Так звали его порученца, долговязого обер-ефрейтора из Восточной Пруссии, который прислуживал подполковнику уже четвертый год. В штабе меня предупредили, чтобы я был с ним осторожен.

– Вулике! Прогуляйтесь с Штролхом минут пятнадцать. Господин лейтенант не любит собак.

Командир пригласил меня присесть. Сам он восседал на том же кресле, о котором уже упоминалось. Разговор пошел на предмет, откуда, зачем и почему.

Мне приходилось много работать с Райхом. На него возложили всю рутинную штабную мелочевку, поскольку Вихтель постоянно занимался добыванием вооружения, боеприпасов, горючего, повозок и необходимых приборов. Обер-лейтенант Райх отличался скрупулезностью и трудолюбием, обладал феноменальной памятью на лица, всегда был серьезен и строг. Его уважали в полку за эти качества, но доверием он не пользовался. В то же время у Райха имелась и такая черта, как склонность к самолюбованию и самоутверждению. При решении обычных человеческих вопросов он предпочитал прибегать к командирскому приказу. На гражданке обер-лейтенант служил главным лесничим, и у него была одна-единственная страсть – охота. Эту страсть он разделял с Вихтелем. И когда в них просыпался Нимрод^[165], оба выпрашивали себе краткосрочный отпуск, оснащали целую повозку так, как будто отправлялись в далекую экспедицию, а через 20 часов возвращались голодными, мокрыми и уставшими, но довольными и увешанными утками и перепелами.

Я делил свою комнату с ветеринаром Хюллером, который посвящал меня в тайны штабной жизни.

– Прежде всего вам надо позаботиться о полевой кровати, – внушал мне Хюллер. – Ее лучше приобрести через начальника финансовой службы.

С этими словами он с гордостью продемонстрировал раскладушку из куска парусины и стали. Такой роскоши мне видеть еще не доводилось.

– А пока я подберу вам порученца, – продолжал Хюллер. – Вы взяли с собой вашу лошадь?

– Да, мою Волгу.

– А, знаю. Это югославка. Мы научим ее прыжкам через препятствия. Вы уже с ней прыгали?

– Нет.

– Она должна прыгать, говорю вам. Надо соорудить для нее беговую дорожку с препятствиями. Я займусь этим.

Хюллер являлся великолепным наездником и разделял страсть к скачкам с подполковником.

– Вы должны принимать участие в скачках, иначе никогда не поднимитесь наверх, – уверял меня ветеринар. – Командир не потерпит в штабе человека, не умеющего скакать верхом и играть в доппелькопф. Вы умеете играть в доппелькопф?

– Нет.

Хюллер сочувственно посмотрел на меня, так, как будто уже видел, что я снова командую артиллерийским взводом и нахожусь на передовой в окопе.

– Посмотрите на доктора Ротназе. Вы здесь его видели? Бедняга не умеет играть в доппелькопф и теперь считает последние счастливые дни при штабе.

В то время мы стояли в селе Звягин, расположенном прямо на болотах в 3 километрах западнее Рыльска. Оно находилось как раз посередине боевых порядков полка. Из-за того, что река Сейм освободилась ото льда и превратилась в естественное препятствие, участок ответственности нашего полка растянули на 10 километров в северном направлении. Поэтому нам пришлось под дождичком перебираться в Волынку, чтобы вновь оказаться по центру наших боевых порядков. Волынка представляла собой маленькую деревеньку, в которой насчитывалось всего 30 домов, больше похожих на лачуги бедняков, построенных на дне оврага вдали от главных автомобильных дорог. Края этой балки поросли лесом, и населенный пункт противником не просматривался.

Подполковник дал четкие указания насчет того, как, когда и где должны были быть погружены его личные вещи: столы, зеркало, кресло, софа и ванна для купания. За это отвечали Вулике, повар Хюбер и оба возничих командирской повозки. Данная четверка вела роскошную жизнь, и, как по секрету с улыбкой посоветовал мне Вихтель, лучше не стоило раздражать их. Штабную колонну возглавлял Райх, скакавший верхом на коне, а я вместе со скаковыми лошадьми замыкал ее. Дорогу развезло, и грязь доходила до щиколотки, а на спуске в овраг она вообще превратилась в скользкую горку.

В здании школы расположился командный пункт. Здесь же расквартировались Райх и Вихтель. Де ла Валле занял небольшой дом, который перед этим заново побелили, а мы с Хюллером разместились в доме напротив у одной добродушной женщины, счастливой тем, что ей разрешили остаться в ее собственном жилище. В четко обозначенное время мы каждый день обедали у командира. Еда была такая же, как и у рядового состава. Весь шик заключался лишь в том, что Вулике и Хюбер ее приносили в супнице и ставили на застеленный скатертью стол, сервированный глубокими и мелкими тарелками, ложками, вилками и ножами. Хюбер раньше служил поваром в первоклассной гостинице и умел приготовить вкуснейшие супы и различные блюда с необычными соусами, а также пудинги. Для нас он запекал птицу, подстреленную нашими охотниками, и варил лошадиные языки, которые поставлял Хюллер. Перед обедом каждый раз всех обносили коньяком. Чувствовалось, что привычки, приобретенные во Франции, искоренению не подлежали. После обеда полчаса отводилось на разговоры, затем подполковник соизволял почивать.

Сегодня у де ла Валле был непривычно отсутствующий взгляд. Даже на убойные шутки Хюллера он реагировал слабой ироничной улыбкой. Видимо, сказывались новости, полученные из дома. Впервые за 10 дней к нам привезли почту с родины.

– Моя жена пишет, что целыми днями ее вынуждают работать на фабрике, – печально произнес он. – Представляете, господа? Каково это женщине, которая никогда в жизни не работала!

– Что поделаешь, тотальная война…

– Вам хорошо скалить зубы, – оборвал Хюллера подполковник. – Вы холостяк, молодой человек! Что означает тотальная война? Напряжение всех сил женщин, стариков и детей? Два года я могу себе еще представить, но больше мы не выдержим.

Де ла Валле был сильно подавлен, и не столько тем, что заставили работать его жену, сколько тем, что в этом он узрел предвестие надвигающейся на нас катастрофы.

– Тотальная война! Вот в чем заключается их глупое представление о героизме народа!

– Есть и кое-что еще, – заметил Райх. – В Кореневе одна женщина, которую заставили убраться из ее дома, перерезала горло своим маленьким детям. Ее немедленно расстреляли. Это бесчеловечно.

– Вот видите! В Марбурге несчастных женщин заставляют работать на фабрике, в Кореневе расстреливают нелюдей-варваров! Тьфу! Черт побери!

Подполковник недовольно сморщился, встал из-за стола и направился к выходу. Мы тоже вскочили и пошли вслед за ним.

– Я еду в дивизию. Вы можете меня сопровождать, – на ходу бросил он мне. – Позаботьтесь, чтобы через 20 минут лошади стояли уже оседланными.

Втроем – подполковник, я и коновод – поскакали в Дурово. Сначала дорога представляла собой сплошную жижу из грязи, но потом, когда мы проехали мост через реку Рыло, она стала заметно лучше. Эта дорога вела от Рыльска в сторону села Крупец и была вымощена булыжником. Мы на несколько минут задержались, чтобы дать отдохнуть лошадям, и, стоя на высоком берегу, залюбовались открывающимся отсюда видом на спускающийся к реке город Рыльск. Я насчитал семь церковных куполов и обратил внимание на монастырь, крыша которого еще носила следы позолоты. Одна церковь была полностью разрушена. Это случилось то ли в ходе недавних боев, то ли еще во времена революции. Монастырь, который я описывал уже раньше, открывался отсюда с другого ракурса, и мне стало понятно, почему эта небесная твердыня служила пристанищем святого Иоанна^[166].

Река Сейм разлилась широко, и уровень воды все еще на метр превышал ее нулевую отметку. Кое-где на водной глади, отдававшей в синеву, стали появляться островки полей и густых как джунгли зарослей кустарника. Само же основное русло реки не превышало 60 метров. На противоположном берегу начиналась территория, занятая противником. На ней не наблюдалось ни малейшего движения, все казалось застывшим и серым. Идущая в восточном направлении в сторону Коренево дорога была абсолютно пуста.

Мы решили заехать в город и еще раз осмотреть достопримечательности Рыльска. Наше внимание привлекла большая церковь с красивыми куполами. Внутри она была белого цвета, оконные стекла отсутствовали, а на стенах просматривались старинные не очень симпатичные рисунки. Церковная утварь, обрывки ковров, книги, лампы и алтарь носили следы недавнего использования. Нам не встретилось ни одного человека, поэтому не удалось выяснить, когда здесь в последний раз проходило богослужение. Не получилось также расспросить о рыльском святом.

Мы вновь вскочили в седла и поскакали в Дурово. Дорога поднималась в гору, еще раз открывая вид на весь город. Купола церквей переливались под яркими лучами весеннего солнца. Снова показалась широкая гладь реки Сейм, а слева от нее устье также разлившейся речки Рыло, давшей название городу. Судя по длине моста, эта речка обычно имела небольшую ширину. Но сейчас она залила всю пойму и превратила территорию, примыкавшую к Пригородной Слободке, в большое озеро, посреди которого, словно небесный Иерусалим, возвышался монастырь. Оба уже описанных мной монастыря так и задумывались при их возведении, чтобы служить островками благодати, покоя, созерцания, мира, искусства и процветания посреди бесконечной пустыни, а также ориентирами для богомольных варваров.

Внутри монастырской территории виднелись небольшие домики, возможно, кельи добровольных затворников, с небольшими зарешеченными оконцами, через которые им подавалась еда. Но отсюда, со стороны, толпы богомольцев могли только восхищаться золотыми куполами и башнями, и можно себе представить, как наворачивались слезы на их глаза, когда они видели эти небесные твердыни, перед вратами которых была разбита пестрая ярмарка с мишурой, медовухой и сладостями.

Интересно, как давно погас этот источник жертвенной силы христианства? Сколько десятилетий или даже столетий длился откат нации от его духа, чтобы после небольшого сопротивления воцарился большевизм как новая религия? Что случилось с русской идеей богосыновства, где братство бедных объединялось во Христе в духе отречения? У нас тоже наблюдалось брожение умов, вызванное апелляцией к инстинктам человека, породившее полчище неудачников и приверженцев теории расового превосходства. Однако у наших людей имелся глубоко скрытый страх перед Богом. Это можно сравнить со свистом хозяина, подзывающего свою одичавшую собаку, у которой при этом звуке возникает боязнь перед ним.

Для русских характерно стремление к послушанию. Они охотно прислушиваются к слову! И если Шпенглер утверждает, что они являются наследниками и хранителями будущего для христианства, что за хлесткими наносными словами они слышат истинный глас Божий, что большевизм возник всего несколько лет назад и скоро исчезнет, то на это следует возразить следующее: при большевизме выросло уже целое поколение, а его представители поставили перед народом широкий занавес без единой щелочки, через который не проникают западные понятия о благоразумии и мудрости^[167].

У русских свой мир! Их жизнь протекает так же, как и наша, между раем и адом. Но рай не предназначен для тех, кто отрицает возможность воскрешения из мертвых. Для таких людей остается только небытие.

– Давайте пойдем рысью, – предложил де ла Валле.

С одной стороны дороги раскинулся сосновый лес, а с другой лежали пахотные поля. И если б не большие лужи, то скакать по песчаному грунту было бы одно удовольствие. Через час мы прибыли на командный пункт дивизии.

Генерал был занят, и де ла Валле попросил доложить о себе начальнику штаба подполковнику Шульце. Подполковник, родом из Берлина, выглядел лет на 50, хотя на самом деле ему только-только стукнуло 30. Он ежедневно выпивал по бутылке коньяка и, судя по его словам и манере поведения, пропил все мозги, рассматривая войну как ремесло.

Разговор между господином де ла Валле и господином Шульце проходил в рамках приличия, хотя эти двое терпеть не могли друг друга. За внешним тактом скрывались ехидство и ирония. И если мой командир являлся воплощением вежливости, свойственной прусскому крупному землевладельцу, то Шульце излучал холод.

В самом начале де ла Валле вручил начальнику оперативного отдела бутылку первоклассного французского коньяка. И поскольку никто из них не хотел выказать себя слабаком, то ее немедленно открыли. Оба подполковника закурили бразильские сигары и, смакуя коньяк, вежливо отказывались от кофе, который периодически предлагал денщик.

Светская беседа крутилась вокруг да около главного вопроса, суть которого сводилась к следующему: где генерал и какие вопросы рассматривает военно-полевой суд? Слышались и упреки по поводу неумелого командования при ведении боевых действий под Нижними Деревеньками, Конопляновкой и еще какими-то труднопроизносимыми населенными пунктами, где нас постигла неудача и мы потеряли много людей. Поэтому, как я понял, де ла Валле и хотел разузнать, в отношении кого выносились самые суровые приговоры. Но Шульце отделывался отговорками, ходя вокруг да около, словно кот, и, почесывая лысую голову, сухо говорил, что сам толком ничего не знает.

– Тогда я пойду к Шпрехту! – заявил де ла Валле.

Шпрехт являлся военным судьей.

– Ну что вы! – сказал Шульце. – Зачем куда-то ходить? Здесь же удобнее. Подождите, сейчас я его вызову.

– Благодарю вас, не надо. Я сам пойду к нему в канцелярию, тем более что все акты и дела находятся там.

Военному судье доктору Шпрехту стукнуло уже 40 лет. В выражении его усталого лица крылось что-то дьявольское. Мне показалось, что я вижу самого Сатану с всклокоченными волосами и бледными впалыми щеками. В его речи чувствовался саксонский диалект, который де ла Валле не переносил. Ранее у меня была возможность удостовериться в этом, и я начал опасаться, что разговор не получится.

Командир угостил судью сигарой, тот взял ее, чиркнул спичкой и долго держал ее в своих прокуренных желтых пальцах, ожидая, пока я доставал из своего портсигара сигарету. Руки у Шпрехта дрожали, чувствовалось, что он сильно нервничал. Выпустив дым, военный судья начал сетовать на то, что у нашей дивизии наибольшие показатели по числу приговоров.

– Меня это сильно огорчает, я чувствую себя мясником, – заявил он.

– А в чем причины столь высоких показателей?

– Причины? – переспросил Шпрехт и пустился в пространные рассуждения, излагая то, что и так было нам известно.

Личный состав дивизии избаловался долгим пребыванием во Франции. У него снизилось стремление добросовестно выполнять служебные обязанности, серьезные приказы стали восприниматься и, соответственно, исполняться легкомысленно. У людей появилось отвращение к работе, ощущение, что они имеют право на комфорт, привычка жить в хороших, можно даже сказать, шикарных условиях. Сюда же следует отнести ослабление дистанции между офицерами и их подчиненными, панибратство, возникшее во Франции, где офицеры пропадали в казино, а рядовые вели праздную жизнь курортников.

– А следствие еще не закончено?

– К сожалению, нет. И очень жаль, что люди не делают правильных выводов из происшедшего и не рассматривают приговоры как предупреждение!

– Иногда я это чувствовал, порой боялся, но никак не думал, что разложение приняло столь внушительные размеры.

– Человеку трудно разъяснить, почему получасовой сон на посту стоит ему трех лет тюрьмы.

– Это результат пробелов в воспитании. Однако мы по-прежнему считаем, что сон на посту относится к одному из смертных грехов.

– Мне жаль людей, а сам я ощущаю себя каким-то кровопийцей.

– А что говорит генерал?

– Генерал? – переспросил Шпрехт и впервые за все время разговора рассмеялся. – Господин генерал говорит, что военные должны отвечать за свои дела по военному уголовному кодексу.

Мы распрощались с судьей, и пока Шульце попросил де ла Валле заглянуть к нему на пару минут, я отправился к старшему офицеру службы разведки.

Судя по имени, подполковник Синагл мог родиться только в Вене. Так оно и оказалось. Это был долговязый белобрысый зубоскал. Когда я зашел к нему, он с аппетитом поглощал взбитые сливки. Мне давно хотелось с ним познакомиться, но случая все не представлялось. Приходилось ограничиваться телефонными разговорами.

Я начал представляться, как положено по уставу, но он только махнул рукой и, сделав приглашающий жест, с улыбкой произнес:

– Заходите! Кофе не хотите?

С этими словами Синагл постучал тупым концом карандаша по столу, и в дверях мгновенно возник ефрейтор.

– Кофе для господина из Волынки!

– Не могли бы вы рассказать, что делает противник?

– Это я у вас должен спросить, – ответил Синагл и показал на карту, на которой была нанесена обстановка в зоне ответственности дивизии. Нового там я ничего не увидел.

– Одно могу сказать, – продолжил подполковник, – как только вода спадет, следует ждать попыток форсирования реки. Противник что-то готовит. Он усиливает пропаганду среди наших солдат. У него появились громкоговорящие установки и даже пушки для стрельбы агитационными снарядами. Хорошие игрушки, должен доложить. При ветреной погоде площадь разлета листовок довольно приличная.

Синагл разговаривал со мной как с равным, не выпячивая разницу в званиях, и я решил спросить его мнение о генерале и начальнике оперативного отдела.

– Ну что генерал? Он саксонец и старый солдат. Любит во время еды подшучивать над священниками.

– А сколько у нас священников?

Я и понятия не имел, что у нас в дивизии было целых два священника – католический и евангелический. Католический священник отличался веселым нравом, а евангелический слыл человеком серьезным. Но когда генерал начинал над ними подтрунивать, то обычно веселый католический священник злился, а евангелический, наоборот, принимался хохотать.

– Так-так, а Шульце?

Вместо ответа, Синагл изобразил пальцами на столе большой ноль.

– А что представляет собой начальник материально-технической части?

– О, это настоящий мужчина. Его не зря наградили Рыцарским крестом с дубовыми листьями. Неужели вы не знаете майора Леймана? Зря. Очень полезный человек, способный раздобыть все, что угодно. Ну а с начальником отдела личного состава вы, конечно, знакомы.

– С Итценплитцом? Естественно! – тут я многозначительно подмигнул Синаглу, и мы расхохотались.

Выпив вторую чашечку черного кофе, я стал прощаться, так как де ла Валле, судя по всему, уже должен был закончить разговор с Шульце.

– Храни вас Господь, – сказал Синагл, протягивая мне руку. – А ваш подполковник тоже ничего, хороший человек.

Назад мы ехали рысью и скоро добрались до командного пункта полка.

Долговязый и худой денщик Вулике, мучавшийся желудком, каждое утро со страдальческой миной являлся к своему господину и осведомлялся у де ла Валле о том, что тот хочет на завтрак.

– Что господин подполковник изволит кушать на завтрак? – спрашивал он.

– Ну чего спрашивать! – отзывался де ла Валле. – Каждый день дают одно и то же. А вот от хорошего кофе я бы не отказался.

– Может быть, господин подполковник желает немного холодного жареного мяса? У нас еще осталось.

– Гм. Звучит неплохо. А оно вкусное? Нежное?

– Да, нежное, ну прямо как масло. Но перед этим я рекомендовал бы яичницу. Яичницу с беконом на английский манер. И никакого кофе, только чай. У нас есть настоящий русский чай.

– Я предпочел бы все же мясо…

– Слушаюсь, господин подполковник, кусочек холодного жареного мяса. Но перед ним яичницу. Может быть, подать ее с тостом? Хюбер раздобыл великолепную решетку для поджаривания тостов.

– Покажите!

Пока Вулике ходил за металлической решеткой, подполковник закончил бриться и вытер полотенцем подбородок.

– Ну что? Принесли? Великолепная решетка! Хюбер у нас молодец!

– К тостам я рекомендовал бы горький английский мармелад. У нас есть еще целая банка со складов Дюнкерка^[168].

– И это у вас есть? Вулике, мне становится стыдно! Вы так обо мне заботитесь!

– Не стоит беспокоиться, господин подполковник! А после завтрака предлагаю сыр. Хюбер должен был сварить великолепный сливочный сыр. У нас для этого даже своя корова есть.

– Хорошо, уговорили. А теперь сходите к доктору Хюллеру и скажите, что я приглашаю его на завтрак. Вулике, и все же мне немного стыдно, вы так стараетесь. Надеюсь, что Хюллер обрадуется.

– Еще как обрадуется, господин подполковник. Но тогда нам надо предусмотреть и коньяк… Господин главный ветеринар охотно пьет по утрам рюмочку-другую.

– Отличная идея, но тогда лучше пригласим майора Кюфера. Отправляйтесь к Вихтелю, пусть он пригласит майора Кюфера на совещание. И ничего не говорите ему про завтрак! А Хюллер пока обойдется. Напоминаю, что Кюфер командует артиллерийским дивизионом.

Вот такой примерно разговор происходил каждое утро. И пока Вулике накрывал на стол, осторожно гремя посудой и приборами, Хюбер сердито принимался за свою часть работы. Хюберу давно перевалило за 40, и он презирал этого услужливого пруссака Вулике. Свои обязанности этот человек всегда выполнял с таким видом, будто делает великое одолжение: дескать, такой великий повар, служивший в первоклассной гостинице, так и быть, снизошел до того, чтобы поджарить здесь тост, сварить сыр, подоить корову, чтобы взбить затем из молока масло. Его лицо лоснилось от жира, а ходил он только в матерчатых башмаках. Во время маршей Хюбер восседал на багажной повозке как на троне и даже сдружился с ее возничим, усатым парнем из Вены по имени Шпис. Оба считали, что у «этого пруссака», как они называли Вулике, душа дворняги, то есть собаки, привыкшей служить своему хозяину. Они угощали друг друга крепким кофе и пинали ногами таксу своего хозяина, когда думали, что их никто не видит.

Шпис являлся полной противоположностью Фассера, водителя голубого персонального «мерседеса» командира. Я со страхом наблюдал, как он крутит баранку автомобиля. Машину Фассер вел так уверенно и ровно, что создавалось впечатление, что он играет в какую-то детскую игру. В то же время он постоянно дергал головой в сторону так, как будто страдал нервным тиком. Его полное лицо, на котором играла высокомерная улыбка, украшала ухоженная челка, лихо торчавшая из-под фуражки. К офицерам ниже майорского звания Фассер относился снисходительно, а с солдатами и унтер-офицерами не разговаривал вовсе. Перед поездкой с командиром, чтобы никто не смог еще сесть, он вынимал из машины и прятал задние сиденья.

– Фассер, куда снова подевались сиденья? – удивлялся де ла Валле.

– Совсем поизносились, господин подполковник, их так просидели…

– Как? Опять? Надеюсь, они у шорника? Сколько потребуется времени, чтобы перетянуть их?

– Недели, господин подполковник, недели! Одна 13-я рота привезла 20 седел.

– 20 седел? Да, тут работы много, а мои сиденья… А, ладно, мы все равно поедем мимо Дорша, напомните мне насчет сидений!

После этого вызывался Шпис, и ему приказывалось сопровождать «мерседес».

Как-то так вышло, что я стал постоянно сопровождать де ла Валле в его поездках, поскольку Райх и Вихтель были постоянно заняты своими делами.

В скором времени пошли дожди. Улицы и дороги снова развезло, и грязь была по колено. По русскому примеру все передвижения на технике и лошадях запрещались. И хотя была уже середина апреля, по ночам все еще подмораживало. По утрам на земле лежал белый иней, а лужи покрывались блестящей коркой льда. Нам с Хюллером с трудом удавалось пересечь улицу, чтобы попасть в служебные помещения. И за всем этим из кустов с интересом наблюдали жирные серебристые коты.

Я подружился с Хюллером.

– Мы можем начать обучение доппелькопфу, – с энтузиазмом сказал он. – Командир приказал мне преподать вам правила игры.

Я посмотрел на карты, а он начал свое обучение. Мне было неинтересно, и поэтому у меня в одно ухо влетало, а из другого вылетало. Наконец у него лопнуло терпение, и он доложил командиру, что я безнадежен.

– Ладно, оставим его в покое, – сказал де ла Валле.

Меня это обрадовало, поскольку тем самым мне предоставлялась возможность на досуге почитать, а не мчаться тихим вечером по приглашению, читай – приказу, командира играть в карты.

Мы находились здесь уже не один месяц. Наступало лето, и кусты стали понемногу надевать свой зеленый наряд. Гражданское население из прифронтовой зоны было эвакуировано. С большим трудом нам удалось оставить двух женщин для стирки белья, но и те скоро нас покинули. Беженцы и эвакуированные плотно расселились в деревнях позади нас в надежде иметь возможность поглядывать за своими полями и садами. Крестьяне пытались в тылу приступить к полевым работам. Они приезжали к нам на лошадях и повозках, спрашивая, когда им можно будет начинать, постоянно жалуясь на то, что им не разрешают производить работы там, где они хотят. А само разрешение затягивается. Это были безобидные и работящие мужчины, и у многих из них в глазах читалась надежда на то, что им удастся чего-то достигнуть.

Вместо того чтобы испытывать славян ударами германского бича, которые только поднимали дух русских, надо было просто оправдать их ожидания. Дать им свободу, не политическую, о которой они понятия не имели, а гражданскую. Ведь это так просто – выделить в собственность кусок земли и дать разрешение держать скот. Неприятие советской системы у сельского населения можно было легко разбудить: стоило только предоставить свободу хозяйственной деятельности и дать почувствовать, что в этом вопросе они защищены законом.

Вдалеке от наших передовых позиций в тылу возводилась вторая линия обороны. Здесь сооружались глубокие бункеры. Через каждые 200 метров женщины и дети рыли четырехугольные котлованы 6 метров в глубину, такие громадные, что в них легко поместился бы жилой дом. Нашему полку предстояло занять эту оборонительную линию, и мы с де ла Валле проехали вдоль нее на машине, из окошка наблюдая за проведением работ. Оборонительные сооружения назывались линией Зиберта, по имени брата баварского премьер-министра и командира 44-й рейхсгренадерской дивизии «Хох унд дойчмейстер».

– Для чего возводятся эти укрепления, если приказ гласит удерживать передовые позиции? – поинтересовался я.

– Это тыловой рубеж. В случае прорыва противника здесь его будет ожидать глубокоэшелонированная оборона.

– В земле? – не понял я. – Как же тут планируется воевать?

– Бункеры будут соединены между собой траншеями, как во времена Первой мировой войны.

– Но танки легко пройдут через них!

– Отставить вопросы! – заявил де ла Валле и брезгливо стал наблюдать за рытьем глубокого котлована.

На его дне женщины лопатами выгребали грунт и бросали его на тачки, стоявшие на своеобразных пандусах, оборудованных вдоль стен. Оттуда эти тачки наверх поднимали уже дети. Строительство напоминало возведение гигантских античных сооружений. Внизу толкались пестро одетые люди, преобладали красные, коричневые и желтые расцветки. Доносились сдавленные возгласы, стук лопат, шорох осыпающегося песка. Во время дождя ямы заливало, и женщины вынуждены были работать, стоя по колено в воде.

– Какой позор! – воскликнул де ла Валле. – Использование рабского труда!

– Под Харьковом мы видели, как русские заставляли работать женщин и детей днем и ночью, – заметил я.

– То они, а то мы! – отозвался он. – Для нас это позор!

– А что представляет собой генерал?

– Настоящий солдат. – Подполковник помолчал немного и добавил: – Знаете, все злятся на наших политических руководителей. Это я вам говорю!

Де ла Валле не произнес больше ни слова, но я и так знал достаточно. Генералу довелось сражаться в окружении под Демянском^[169], что являлось серьезным испытанием в его жизни. Как профессиональный военный, он обвинял во всем политиков и вообще не принимал политику как таковую. Но он не мог не замечать, что его презрение к политике в нашем случае имело более глубокий отклик, чем обычно. Генеральское отвращение по отношению к политике в моральном плане не могло не отразиться на настроениях всего офицерского состава. Не терпел он и выскочек. Генерал относил их к разряду таких людей, которые действуют из «слепого повиновения» и побуждений угождения начальству и на которых охотно опиралась власть Третьего рейха, в чем и была ее слабость. Поэтому генерал добился, чтобы 60 процентов лейтенантов и гауптманов в его дивизии являлись кадровыми унтер-офицерами. Такие люди, как Шперл, быстро вырастали у него в командиров.

Де ла Валле также очень ценил гауптмана Шперла, пожалуй, более чем кого-либо. Солдатские и человеческие качества у гауптмана действительно были хорошими, но он не являлся тем стержнем, который служил основанием того, что офицеров в германской армии называли господами.

Поскольку де ла Валле разделял взгляды генерала, то он и сказал мне:

– Это вы во всем виноваты! Вы – молодые люди, закончившие университеты и стремящиеся продвигаться на гражданской службе. Почему вы до сих пор ходите в лейтенантах? Вам давно положено быть гауптманом! Почему доктор юридических наук Каспар служит писарем в полку? Разве он не достоин командовать ротой?

Мы были с подполковником одни, и поэтому я позволил себе ответить так:

– Потому что в мирное время офицерский корпус не защитил свои права на нас. Партия не хотела, чтобы мы стали офицерами, поскольку не являлись ее членами. И если мы сейчас становимся офицерами, то только потому, что армия понесла миллионные потери убитыми. Виноваты Шлейхер^[170] и Бломберг^[171].

– Сам знаю, – отмахнулся он, перехватывая вожжи.

Мы скакали с ним одни по бескрайнему пахотному полю и не боялись, что нас могут услышать.

– Что вы думаете о Гитлере? – немного погодя спросил де ла Валле.

Я высказал все, что думал.

– Если вы правы, то тогда война нами будет проиграна.

– Пока еще нет.

– Как вы себе это представляете?

Я высказал свое мнение. Выслушав мои слова, подполковник попросил:

– Ради всего святого! Никому не говорите подобных вещей!

Но с этим человеком наедине можно было разговаривать откровенно, поскольку он являлся верующим протестантом, и я спросил:

– А с генералом можно рассуждать на подобные темы? Мне кажется, что в дружественной обстановке такое возможно.

– Не исключено, но никто не отваживается.

На этом тема разговора была исчерпана, поскольку подполковник смотрел на политику глазами военного человека. Он попросил меня быть поосторожнее в присутствии Райха и Леманна.

– Это как со львами, – сказал де ла Валле, – никогда не знаешь, сколько продлится их послушание. Рано или поздно они все равно откусят голову своему дрессировщику. Эти двое являются убежденными членами партии.

Ветер донес до нас русскую листовку, на которой отображалась линия фронта, правда о которой немецким командованием на протяжении последних месяцев всячески затушевывалась. Картина была не из радостных. Предсказание, начертанное на листовке, гласило: «Мы становимся сильнее, а вы – слабее». Во всем остальном русская пропаганда в листовках мало чем отличалась от нашей и являлась такой же малоэффективной. Содержавшийся в агитках совет прогнать наемников капитала вызывал у нас улыбку. Он лишний раз доказывал, что русские плохо понимали истинное экономическое положение отдельно взятого человека в Германии. От всей этой пропаганды до смешного веяло ленинизмом. Она базировалась на предположениях, ничего общего не имеющих с нашей действительностью, и пыталась убедить нас в том, что в России воплотились в жизнь идеалы человечества.

Я решил отправить русским свою листовку и раздобыл у Синагла небольшую ракету, к которой примостил написанное. В моей агитке говорилось о евреях, осквернивших стены древнего Московского Кремля.

Вся эта возня с листовками подтолкнула меня к некоторым размышлениям, и я пришел к выводу, что базовые утверждения пропаганды противника, строящиеся на русской «имперской идее» победы мирового коммунизма не могли быть поддержаны пролетариями восточного происхождения, поскольку они понятия об этой идее не имели и оценивали мощь того или иного государства по цифрам, характеризующим количественные показатели произведенной продукции.

Странное обожание русскими больших цифр и их преклонение перед статистикой просто поражали. У них сложилось ничего не имеющее общего с действительностью представление о силе американцев и немцев, причем американцам в этом вопросе почему-то отдавалось предпочтение. Русские вообще легко подпадали под магию больших цифр, и их наивность достигла гигантских размеров. В России якобы были самые лучшие железные дороги, самые большие пушки и самые великолепные детские дома. Они даже культуру измеряли цифрами.

Никогда не забуду случившийся как-то разговор с одной русской учительницей, которая, точно зная, что в ленинградских музеях имеется больше картин, чем на выставках Лондона и Берлина, буквально с пеной у рта уверяла, что галереи в Ленинграде самые лучшие в мире. Ничто другое так не раздражало русских, как упрек в недостаточной цивилизованности и культуре, когда мы указывали им на отсутствие водопровода, дверных замков и пружинных матрасов. В глубине души они, конечно, осознавали, что наши упреки справедливы, и, обходя стороной данные вопросы, в ответ заявляли, что у них самые замечательные школы для детей, роддома и библиотеки. Иногда в качестве лучшего аргумента делалось заверение, что в Москве созданы наилучшие комфортные условия для проживания граждан, а в Харькове трудящиеся танцуют на самых отполированных в мире полах. Они и понятия не имели, как глубоко отсутствие в России основ западной культуры. Некоторые, правда, были достаточно умны и заявляли, что материальные блага ведут к вырождению, поэтому у них и нашла широкое понимание идея пролетарской культуры, очищенная от всякой буржуазности, как новое явление в историческом развитии.

А ведь в этом есть глубокий смысл. Я вспомнил, что Европа тоже стремится основывать свою культуру не на вещественном, а на духовном содержании, почерпнутом из древности. Признаю, что и наша политическая система, в интересах которой мы теперь бряцали оружием, старалась задушить корни, уходящие в прошлое, и сознательно или неосознанно, здесь это не важно, создать новый тип человека, во многом схожий с американским или русским образцом.

Как тут не вспомнить предсказания Шпенглера! Ведь если разобраться, то на чем основывалась культура у нас? Ее носителями являлись правящие слои, а народ добровольно поддерживал такое положение, признавая право на это власть имущих. На этом основывались и введенная Шарнхорстом^[172]всеобщая воинская повинность и клятва в послушании начальству в военной присяге. Как только послушание перестает быть делом добровольным и внутренней духовной потребностью, естественный порядок разрушается и дисциплина падает.

В Пруссии, однако, этот период длился недолго, уже в 1819 году были приняты Карлсбадские указы^[173], что способствовало увеличению границ Германии. Носители моральнонравственных идей Гумбольдт^[174] и Бойен^[175]отошли на задний план, а на их место выдвинулись типы с унтер-офицерским мышлением, которые возмещали отсутствие своего превосходства палочной муштрой. С тех пор у нас в Германии и возникло скрытое противостояние, антагонизм, если хотите, между Генеральным штабом и войсковыми офицерами, с одной стороны, и между офицерами и рядовыми – с другой. И то, что во главе государства у нас стал ефрейтор, весьма символично. Национал-социалисты просто вовремя разглядели такую возможность и превратили беду в добродетель.

А что происходило в России? Если приглядеться повнимательнее, то и здесь можно разглядеть нечто похожее. Ведь до большевизма народ докатился не случайно. Российская империя возникла военным путем из войны верующей в Христа армии с османами^[176]. Русское православие являлось основой душевного подъема армии. Имена Суворова и Кутузова всем известны, а позиционировали они себя как полководцы, поставленные самим Богом. Даже в годы Первой мировой войны русские сражались с немцами как с неверными, и немец тогда изображался как обличье Сатаны.

В России тоже легко можно разглядеть предвестники грядущего краха. Все началось еще с восстания декабристов в 1825 году. И большевизм совершенно верно определяет это восстание как прообраз событий 1917 года. Николай I был азиатским правителем, своеобразным султаном, но в его типографиях печатались великие произведения русской литературы, которые тоже в определенном смысле проложили дорогу революции.

Конечно, нельзя не видеть и различий в прусском и русском путях развития. Прусский путь менее эластичен, а русский более радикален. Наша воинственность давно потеряла нравственные основы, то, что привело к победе над Наполеоном, а греков воодушевляло противостоять персам.

К чему все начинало сводиться, хорошо видно из слов гауптмана Вильдпреда, когда он заглянул к нам. Его рота находилась во втором эшелоне. Услышав мои рассуждения, он обрушился на меня со всей яростью, присущей только командирам ударных групп. С раскрасневшимся лицом Вильдпред стал кричать, что самая прекрасная теория о развитии истории и управлении массами ничего не стоит, если не хватает соответствующих средств.

– Танки и самолеты! – рычал он. – Нужны танки и самолеты! К черту все эти рассуждения о мировоззрении и философию, если не хватает самого главного! Или вы думаете, что римляне одерживали победы, просто бросая в неприятеля камни? Хорошее оснащение – это вопрос организации! Скажите, зачем у нас изобретают все новые виды вооружений, обучение которым займет целые годы? Зачем постоянно меняют размещение моторов, колес да самого кузова? Если мы не в состоянии вести войну против всего мира, то нечего ее было и начинать! Или вы думаете, что нас не обложат со всех сторон? Еще надо постараться, чтобы вашего Вильгельма II не откопали и не повесили, черт бы его побрал!

Однако нельзя все сводить к цифрам и вооружению. Было что-то еще, что делало русских сильнее нас, и что-то такое, что заставляло наших солдат оставлять свои позиции уже только при одном их появлении. Что же именно?

– Это знание того, чего у нас не хватает! – кричал Вильдпред.

Но и у меня не было верного ответа.

У нас произошло много перемен. Хюллер организовал в долине у Волынки скачки и спортивный праздник для всего полка. Гауптман Шперл закатил в своем роскошном бункере пир по случаю присвоения ему звания майора. Начфин играл на своей виолончели, и ему подыгрывал на скрипке найденный им где-то цыган, служивший у нас полицаем^[177], а лейтенант Вихтель рассказывал анекдоты. Командир приказал добела отшлифовать полы в его жилище, а потом, когда ему присвоили полковника, решил построить новую избу из бревен. Во время поездок к линии фронта он откопал где-то мужика с импозантной черной бородой и приказал ему являться перед его очами через каждые семь дней, чтобы демонстрировать свою бороду. Я занимался увлажнением ящика сигар, для чего использовал подушечки с мхом. Моя затея удалась, и командир не переставал хвалить меня.

Три дня подряд к нам приезжал ансамбль. Перед удивленными офицерами мужчины выступали во фраках, а женщины в вечерних платьях. Свежеиспеченный полковник подружился с артиллерийским майором, который владел поместьем в Померании. Мы соорудили дорожку для скачек с препятствиями, и я повредил себе руку, когда преодолевал одно из них. Майор Леер наказал свою скаковую лошадь за то, что она не хотела перепрыгивать через корягу, привязав ее к дереву и оставив без корма и воды на 24 часа. Нас стали одолевать мухи, пришлось просить в дивизии, чтобы нам прислали средство для борьбы с ними. В ответ нам заявили, что согласно предписанию борьба с мухами должна осуществляться собственными мухоловками.

Наступили погожие майские деньки. В лесах раздавались трели соловьев и дроздов, а с огородов, разбитых местными жителями возле Рыльска, нам привозили свежие овощи и фрукты. На обед у нас всегда были утки кряквы, добываемые нашими бравыми охотниками Райхом и Вихтелем во время их охотничьих экспедиций. В общем, все шло хорошо, и настроение у меня было отличным, если бы не письмо невесты Эрхарда, горевавшей о своем без вести пропавшем женихе.

Для полковника мы возвели настоящую сауну. Заслуга в этом принадлежала полковому врачу доктору Ротназе. Несмотря на свои 30 лет, он уже почти совсем облысел. Его бледное лицо успело заплыть жиром. Среди офицеров он считался дурачком, во всем любившим театральность. Писем доктор никому не писал и, соответственно, ни от кого не получал.

– Хотелось бы взглянуть на этого Ротназе, когда он получит это письмецо, – проговорил Райх.

То было послание от некой дамы из Вены, считавшей себя его супругой. В нем она просила разрешения навестить своего благоверного, справлялась, жив ли он, и требовала оказать ей содействие в налаживании ее личной жизни. Письмо было отправлено запрещенным способом, поскольку на конверте имелся номер полка. Естественно, что оно сначала попало в ведомство службы контрразведки, и теперь никто не понимал, что с ним делать дальше.

– Командир должен издать соответствующий приказ и провести занятие с офицерами с разъяснением допущенных нарушений. Тогда наша задница будет прикрыта. А этого докторишку надо заставить написать жене ответ, – нашел выход из создавшегося положения Райх.

Полковник вызвал врача к себе для разбора происшедшего. Тот приехал на своем велосипеде и на пороге долго вытирал ноги под всевидящим взглядом Вулике. Командир сначала метал громы и молнии, а затем, немного успокоившись, сделал ему отеческое внушение. Доктор вышел от него со слезами на глазах.

Мы взяли за обычай каждый день собираться на послеобеденную чашечку кофе в новом месте. Компания состояла в основном из одних и тех же персонажей: Райха, Вихтеля, Хюллера и меня. Каждый накрывал стол по очереди, угощая гостей кофе и печеньем. Полковнику доставляло особое удовольствие неожиданно появляться на наших посиделках со своей таксой. Угощая ее печеньем, он довольно попыхивал сигарой.

Мы все ждали, что к нашему обществу присоединится и Ротназе. Доктор после учиненного ему разноса побрился наголо и стал походить на русского солдата. Как-то раз, увидев его, наша компания стала звать Ротназе к себе, но он был настолько удручен случившимся, что молча сел на свой велосипед и, не ответив на наши приветствия, покатил в сторону медпункта.

– Сам полковник пожаловал, – сказал Хюллер.

Показавшийся на подворье де ла Валле свистом подозвал свою таксу и со стеком в руке прошелся по служебным кабинетам. Никого не обнаружив, он наконец вычислил, где мы находимся. Зайдя к нам, полковник сразу же заявил:

– Ох уж этот недоделанный Ротназе! Клянется всеми святыми, что уже год никому ничего не писал, даже родителям! Я приказал ему написать письма и сегодня же отдать их Райху. Тогда он начал жаловаться на то, что перегружен работой. Пришлось указать ему, что о перегруженности не может быть и речи, поскольку у него в подчинении находятся батальонные врачи. Раненых сейчас нет, больных тоже почти не наблюдается. Я даже указал ему на то, что он от безделья занялся сооружением сауны. – Полковник сделал презрительную гримасу и продолжил: – Видели бы вы, господа, как он обиделся. Слезы выступили у него на глазах, и этот докторишка принялся причитать, что он сделал все, чтобы я не видел большого количества больных. На что я ему ответил, что это не моя забота. Нет, господа, каково, а? Большое количество больных!

Тут де ла Валле взял печенье и дал кусочек своему песику. Немного успокоившись, полковник вновь заговорил:

– Вы не поверите. Но тогда он начал причитать, что во всем виноваты русские. Вы можете мне объяснить, как между собой связаны русские и большое число больных? Лично я не могу. У меня даже начало возникать подозрение, а не растрачивает ли он свои силы на оказание врачебной помощи русским? В конце концов пришлось приказать ему раз в две недели направлять своей жене и родителям хотя бы открытку. Он совсем сник и попросил разрешения выйти. Тут мои нервы не выдержали, и я напомнил этому недоделанному, кто здесь решает, когда и куда кому идти. В ответ он разревелся. Терпеть не могу слез, тем более мужских. Этот Ротназе, наверное, неплохой человек, но, Райх, нам хотелось бы видеть на его месте другого врача. Позаботьтесь об этом!

Мы молча начали пить кофе, а потом Хюллер налил всем коньяка. Полковник немного смягчился и вновь бросил своей таксе кусочек печенья. Затем разговор зашел о лошадях.

Сауна представляла собой небольшой деревянный домик рядом с колодцем. В основном помещении друг над другом были смонтированы две полки, а по углам стояли бочки из-под бензина, в которых навалом лежали довольно крупные валуны. На эти камни наливалась горячая вода, и поднимающийся от камней пар нагревал помещение аж до 50 градусов. Здесь можно было находиться по времени по своему усмотрению, после чего следовало выйти в предбанник, в котором стояла еще одна бочка с ледяной водой из колодца. Ее требовалось налить в ведро и вылить за один раз себе на спину. Подобный варварский душ продирал до кишок, но снимал жар и смывал пот. Данное сооружение постоянно совершенствовалось. Со временем мы смонтировали там холодный душ, а рядом организовали цирюльню.

Стало известно, что полк собирается в первый и последний раз посетить генерал.

– Мы удивим его нашей сауной и пригласим ею воспользоваться, – решил полковник, который очень гордился таким изобретением.

Три дня прошли в лихорадочной подготовке. С фронта отозвали даже саперный взвод, чтобы привести в порядок территорию вокруг командного пункта. Следовало выровнять дороги, украсить колодец, обнести сауну штакетником, посадить рядком кустарник и улучшить беговые дорожки. Полковник сам руководил всеми производимыми работами.

– Как ты думаешь, стоит ли показать ему мой новый дом? – спросил он Райха.

– Умоляю, господин полковник, не делать этого. Его, наоборот, следует замаскировать.

– Почему? Разве я не имею права построить себе дом? Мы сидим здесь годами, мой дорогой, годами!

– Мне очень жаль, но дом мы продемонстрировать не можем.

Генерал приехал на машине, которая остановилась около командного пункта полка. Он выпил коньяка, выкурил сигару, и разговор пошел о персональных перестановках. Полковник хотел избавиться от майора Леера, поскольку, несмотря на внешнюю общительность и способность к шуткам, по службе он был невыносим. Ни один адъютант не выдерживал у него больше четырех недель.

– Вы должны радоваться, де ла Валле, – заметил генерал, – что у вас есть такой майор. Он храбр, опытен и гордится своими ранами.

– Но у него нет авторитета. Рядовые над ним смеются, а с офицерами он не может найти общего языка. Болтун каких свет не видывал.

Далее полковник поведал генералу историю с наказанием скаковой лошади, которую тот привязал к дереву. Это возымело действие, и генерал дал согласие на перевод.

– Мне все равно нужен командир для дивизионной военной школы.

– Вот для этого Леер годится лучше чем кто-нибудь другой.

Был решен и вопрос о переводе доктора Ротназе в полевой госпиталь, где он находился бы под лучшим присмотром.

– Итценплитц сойдет с ума, когда я озадачу его всеми этими переводами, – заметил генерал. – Но это тоже хорошо. Хоть какое-то дело для него найдется. Налейте мне еще коньяка.

Мне, как самому молодому, выпала честь обслужить генерала.

– Нам надо вырыть свой колодец, – заявил он.

Заметив наше немое недоумение, генерал пояснил:

– Да, господа, свой колодец. Какой-то придурковатый врач пришел к выводу, что нам не следует больше брать воду из русских колодцев.

Райх сделал себе пометку в блокноте.

– В дальнейшем мы должны будем обеспечить новыми колодцами всех лошадей. Это задание для вас, Хюллер! – отреагировал де ла Валле.

Главный ветеринар тоже сделал себе пометку.

– А теперь у меня для вас есть кое-что новенькое, – хитро сощурился генерал и достал свежие аэрофотоснимки нашего участка фронта.

– Хорошая вещь, – добавил он. – Дополняет карты, показывает любые изменения и даже заменяет разведку. Производится каждые два дня, а в случае необходимости можно провести съемку по заказу.

Мы посмотрели снимки, на которых в масштабе 1 к 5000 хорошо просматривался 12-километровый участок обороны полка. Они позволяли увидеть то, что мы знали сами, и то, что нам не было известно. Снимки показывали слабые стороны оборонительных позиций как у нас, так и у русских. Пометки, сделанные летчиками, позволяли разобраться в главном даже неопытному глазу.

Полковник сделал подробный доклад о положении батальонов и рот полка. Затем были обсуждены детали. На этом генерал закончил совещание и встал. Мы подумали, что он хочет осмотреть наш командный пункт. Де ла Валле стал приглашать генерала попариться в сауне, расхваливая ее особенности. Но генерал в ответ только рассмеялся:

– Тот, кто выпивает и курит, тот не парится в сауне. Я и пью, и курю, так что парьтесь без меня.

С этими словами генерал направился к выходу, а мы в душе порадовались столь недолгому его визиту, так как знали, что генерал не был в числе друзей полковника.

– Наш полковник умеет общаться с начальством, – заявил Райх. – И многим он нравится. Их подкупает его осмотрительность, темперамент и солдатские деловые качества.

Я начал подозревать, что высоких должностей в нашей армии, скорее всего, добивается тот, кто вписывается в аппарат, не позволяет себе критики, удобен в общении и не возражает вышестоящим командирам.

К середине мая Сейм вошел в свои обычные берега. Ширина реки теперь не превышала 60 метров, она имела достаточную глубину, и вброд через нее переправиться было невозможно. В пойме реки располагалось много деревень, но только одна под названием Кольтичеево раскинулась вдоль ее берега, остальные же отделялись от русла болотами.

Болота затрудняли оборону, и мы вынуждены были оборудовать там отдельные передовые посты, смена часовых на которых проводилась по ночам. Противник пытался захватить эти посты, чтобы добыть пленных. Поэтому мы предприняли все меры, чтобы вовремя обнаруживать проникающие к нам разведывательные группы и отрезать им пути отхода. Потребовалось возвести соответствующую систему проволочных заграждений и телефонной связи, а артиллерия разработала планы постановки заградительного огня. Это дало свои результаты. Почти все разведывательные и штурмовые группы противника оказывались в ловушке, и вместо того чтобы взять пленных, сами попадали в плен, давая столь нужные показания на допросах. По их признанию, ничто для противника не было так важно, как взятие пленных для прояснения ситуации, сложившейся у нас. Следует также отметить, что к нам постоянно приходили перебежчики, тогда как с нашей стороны был зафиксирован всего один такой случай. И то, как заявляли русские, они выловили его в реке пьяным.

Все эти, казалось бы, малозначащие происшествия, случавшиеся в основном по ночам, требовали в сложных условиях местности от солдат большого мужества, выносливости, выдержки и хладнокровия. Без раненых в таких случаях обходилось редко, но чаще обе стороны несли потери убитыми. Как только поступал сигнал о подобном происшествии, я немедленно отправлялся туда на мотоцикле, водителем которого был бывший малорослый таксист из Вены по имени Бруггер. Сзади него размещался переводчик, когда-то работавший ювелиром в Москве и которого звали Хаупт. Хаупту перевалило уже за 50, родом он был из Прибалтики. Он рассказал мне много интересного об истории России.

По прибытии на место нам надлежало немедленно допросить пленного. Вопросы задавались по определенной схеме, а результаты докладывались в штаб дивизии. Если пленным оказывался офицер или солдат, который, судя по образованию и служебному положению, мог сообщить что-то ценное, я должен был немедленно доставить его в дивизию в Дурово.

Прежде всего мне следовало убедить пленного в том, что ему ничего не грозит. Пленного развязывали, давали ему поесть и покурить, а в это время Хаупт начинал разговор на общие темы. Когда первый шок от факта пленения проходил и человек видел, что никто не собирается его пытать и выкалывать ему глаза, начинался допрос. Многие начинали говорить больше, чем требовалось, и мне становилось трудно возвращать беседу к заданной схеме. Трудностей, как правило, не возникало, большинство сразу же начинали ругать Сталина и плохое снабжение продуктами питания. Это были те, кто хотел таким дешевым способом снискать нашу благосклонность. Со временем все показания сопоставлялись, и у нас складывалась цельная картина, которую мы дополняли свежими сведениями.

Против нас находились две русские дивизии, которые по численности личного состава превосходили наши дивизии вдвое^[178], но по количеству тяжелого вооружения уступали нам в два раза. Военная система полностью напоминала нашу: такая же организационная структура, похожая организация внутренней службы, первоначальная и дальнейшая подготовка личного состава, одинаковая с нами система дорожного движения, питания и снабжения. Точно так же, как и у нас, дело страдало от излишней бумажной волокиты. Поражала схожесть проблем в поддержании воинской дисциплины, воздействия на солдат пропаганды противника. Даже аргументы собственной агитационной работы являлись такими же. Все было схожим, как у близнецов.

Единственное отличие заключалось в осведомленности рядового состава о подлинных названиях воинских частей и соединений, фамилиях вышестоящих командиров. А вот об условиях жизни и настроениях в тылу русские солдаты знали на удивление мало. Нас не оставляла надежда взять в плен такого человека, который был бы из Москвы или, по крайней мере, хорошо знал бы этот город. Нам хотелось поподробнее узнать о ее строениях, промышленном потенциале. Но такие пленные не попадались.

По большей части пленные русские солдаты отличались от наших рабочих и сельских жителей своим дружелюбием и любопытством, способностью быстро схватывать суть происходящего и практическим подходом к жизни. Многие могли немного изъясняться на немецком, который, как выяснилось, изучается в России даже в школах. Поражал ярко выраженный антисемитизм у русских пленных солдат. Однако у меня сложилось впечатление, что все антисемитские высказывания делались, чтобы угодить нам.

Мне окончательно стало ясно, что внутреннее содержание русских крестьян, рабочих и профессиональных военных уже не соответствует тому образу, который сложился у меня после прочтения произведений Лескова, Толстого и Тургенева. Они стали намного умнее и внутренне раскрепощеннее. Черты смиренности и раболепия, которые мы замечали у жителей оккупированных нами областей, не являлись природными. Они были присущи только молодым и неженатым юношам, происходившим из тех частей страны, которые находились под нами уже около двух лет. И вообще для них характерным являлось чувство беспечности, возникшее под влиянием большевистского учения, в котором такие понятия, как семья и родственные связи, с точки зрения патриархального уклада жизни уже не имели значения.

По большей части пленных мы брали на дороге, ведущей в Кольтичеево, куда их привлекали наши громкоговорящие установки. Их даже пленными назвать нельзя, поскольку сдавались они добровольно.

Южнее располагалась поросшая лесом пойма, которую мы называли «лесом железной подковы». Там были непролазные «джунгли», заросли, раскинувшиеся на площади 6 квадратных километров. На карте этот лес обозначался зеленым цветом. Вокруг него голубым цветом в виде подковы было нанесено болото. Отсюда и название данной местности. Недалеко от «подковы» располагалась деревня Стропицы, представлявшая собой скопление лачуг бедных рыбаков, настолько бедных, что их не стали даже объединять в колхоз.

Именно здесь после долгих поисков удалось обнаружить мужичка, который, живя в лесу в полном одиночестве, на протяжении нескольких недель передавал русским сведения о наших передвижениях. Нашли его случайно, но живым взять не удалось. Его убили броском ножа. Были и у нас такие специалисты.

У этого партизана мы нашли небольшую книжечку, сплошь исчерканную карандашом. Корявый почерк едва поддавался прочтению, и нам с большим трудом удалость прочесть написанное. Это оказался дневник, в котором содержались записи не столько военного, сколько личного характера. Шесть недель, день за днем, в ужасающем одиночестве он записывал свои ощущения. Надо полагать, что это был дикий, горячий, вспыльчивый и резкий человек, который терпел свое пребывание вдали от людей только из-за понимания важности порученного ему дела, приключения, как иногда он это называл. Особой ненавистью дышали строки дневника, посвященные нашим отрядам охотников на партизан.

Взвод таких охотников на партизан время от времени выделялся в распоряжение нашей дивизии. Он состоял из всадников с желтой кожей лица и узкими, как щелочки, глазами.

То были не то калмыки, не то татары, которыми командовал фольксдойче в звании лейтенанта. С ним мне, к сожалению, толком не удалось познакомиться, так как мы виделись всего один раз. Переводчиком у этой дикой команды служил мрачный тип, говоривший на ломаном немецком и от которого за версту несло верблюдами. На вид эти охотники на партизан были приветливы, но говорили, что они втайне от всех творят ужасные дела, поклоняясь своему божку, которого они возили с собой. В любом случае имелось предписание без необходимости не вступать с ними в контакт. Именно эта команда и обнаружила партизана и притащила его труп вместе с дневником. Просмотрев записи, я немедленно отослал их, а заодно и весь взвод охотников обратно в распоряжение Синагла.

Такого рода шпионы и лазутчики, как обезвреженный партизан, встречались редко. Во всяком случае, мы их не обнаруживали. Русские обычно посылали в разведку небольшие группы, иногда отделения, взводы, реже роты. Тогда проводилась разведка боем. Такая разведка тщательно готовилась. Люди, которым предстояло в ней участвовать, тренировались неделями, а когда доходило до дела, то ее действия поддерживались артиллерией. Из-за одного такого артиллерийского налеты дотла сгорели почти все дома в деревне Кольтичеево. А в другой раз в деревне Березники. Разведотряды атаковали днем, а потом возвращались на исходные позиции. Происходило короткое боестолкновение, в результате чего из 30 русских солдат, начинавших атаку, назад зачастую возвращался лишь каждый десятый. Как все это организовывалось, мне довелось рассмотреть вблизи еще полтора года назад в Гавриловке и в Великой Бабке. С замиранием сердца я обнаружил, что с моральной точки зрения эти такие кровавые и ужасные вблизи мероприятия издали приобретают совсем иной смысл и становятся даже привлекательными. Тогда уже боль, ранения, смерть отдельно взятых солдат перестает иметь какое-либо значение. Важен только результат – успех или неудача.

О подробностях того, что делали русские, мне становилось известно во время допросов перебегавших к нам сибиряков. На вопрос о причинах перехода на нашу сторону звучал всегда один и тот же ответ: строгая дисциплина, скудное питание, отсутствие желания продолжать войну. Надо признать, что точно такие же проблемы были и у нас. По сведениям пленных, русская пропаганда уверяла их в том, что вот-вот в Западной Европе откроется второй фронт для ведения войны против Германии, что генерал Паулюс сколачивает в России армию из пленных немцев для освобождения Германии от гитлеровской системы.

Мы также узнали, что в зоне ответственности нашего полка русские на своей стороне прорыли и создали разветвленную систему траншей, подходивших до 2 метров к реке. На самодельных плотах, преимущественно по ночам, они переправлялись на нашу сторону и старались незамеченными подобраться к какому-нибудь передовому посту, с тем чтобы захватить пленных. Им приказывали доставлять наших солдат по возможности живыми.

Одним из перебежчиков оказался парень 27 лет. Службу свою он начал еще во Владивостоке, где остался на сверхсрочную. В январе 1943 года был ранен, взят в плен и лежал в немецком госпитале на излечении. Но в скором времени госпиталь захватили русские. Его подлечили, направили под Курск, и вот уже с конца мая, то есть четыре недели, он находился снова на передовой в штрафной роте. Поэтому он воспользовался первой же возможностью и перебежал к нам, памятуя о том, что у нас с ним хорошо обращались.

Затем перебежчик принялся рассказывать о своей родине. Мы спросили его, правда ли, что Сибирь покрыта снегом и льдом? В ответ парень рассмеялся, распростер руки и сказал:

– Летом в Сибири почти так же, как здесь. Край там богатый и красивый. Территория громадная, а земля очень плодородная. Только зима длится восемь месяцев. Тогда действительно холодно.

У него было с собой несколько фотографий. Пейзаж на них напомнил мне Канаду. Под конец он огорошил нас заявлением, что у него достигнута договоренность с несколькими его товарищами на другом берегу реки. Если с ним все будет в порядке, то по условленному сигналу они готовы переправиться к нам.

Три ночи я просидел вместе с сибиряком в зарослях кустарника на берегу Сейма возле деревни Березники в ожидании, что кто-то появится на поверхности воды после поданного парнем сигнала в виде крика совы. Вся рота Моттла, очень порядочного человека из Мюнхена, сгорала от нетерпения. Мы приготовили даже пачки сигарет, чтобы угостить ими перебежчиков. Час проходил за часом, но никто не появлялся. Ночи были холодными и темными, а днем дул сильный степной ветер.

В эти три дня у меня было достаточно времени, чтобы поговорить с сибиряком, который в школе изучал немецкий язык и мог неплохо изъясняться. Как выяснилось, почти все сибиряки умели говорить по-немецки.

– Интересно, почему?

– Потому, что у нас хорошие школы.

– Неужели все школы хорошие?

– Намного лучше, чем здешние, – ответил он и в качестве аргумента добавил: – У нас все новое. К нам приезжают лучшие специалисты, работы много, так как мы строим новый мир – русскую Америку.

Когда я начинал задавать вопросы о политике, парень только пожимал плечами и отвечал, что в Сибири у них есть все, в чем они нуждаются.

– Вы что-нибудь знаете о принудительных работах? – поинтересовался я.

– Слышать – слышал, но людей из лагерей не видел, – ответил он.

Сибиряк не скрывал, что в свое время вступил в комсомол. Да и как могло быть иначе? Ведь он вырос при советской системе и, кроме большевистского мировоззрения, ни о чем другом не слышал. Когда я спросил его, верит ли он в Бога, в ответ парень только рассмеялся. Тогда мне захотелось узнать, считает ли он необходимым, чтобы права каждой отдельной личности были закреплены законодательно?

– Зачем мне призрачные свободы, когда есть уверенность в завтрашнем дне? – вопросом на вопрос ответил он.

Произнес перебежчик это на русском, и Хаупт перевел мне сказанное.

– Зачем же вы перешли на нашу сторону, если дома вам так все нравится? – спросил я.

– Потому что я не хочу быть солдатом, война меня не интересует, – ответил он.

– Но как советский гражданин и убежденный материалист, вы должны по идее защищать свою землю от нас!

– Это, скорее всего, точка зрения Сталина, но не моя, – с улыбкой заявил он.

Я пришел к выводу, что вижу перед собой, выражаясь нашей терминологией, сибирского националиста. В целом его взгляды на жизнь мало чем отличались от наших, а по своему виду, как голубоглазый высокий блондин, он в точности подпадал под описание человека расы завоевателей согласно постулатам культивируемой у нас расовой теории.

Уже несколько недель среди солдат и гражданских служащих упорно ходили слухи о грядущих переменах. Мы решили спросить об этом своего командира.

– Мне ничего об этом не известно, – буркнул де ла Валле, наблюдая за возведением своего нового дома.

Для строительства полковник откомандировал в Волынку целого обер-лейтенанта, командира роты и архитектора по образованию, а также 20 солдат из саперного взвода. Кроме того, для работ были привлечены еще 40 русских женщин. За три недели бревна подогнали друг к другу и возвели стены. Осталось только выложить печь, проложить потолочные балки и покрыть крышу. В доме, возводимом рядом с пахотным полем и зарослями кустарника, было предусмотрено три комнаты, кухня, каморка для денщика, ванная и веранда. Строительные материалы доставлялись в основном из Рыльска.

– Уж не собираетесь ли вы навечно поселиться здесь? – как-то раз пошутил я.

Полковник в ответ только зло взглянул на меня. Он вообще не замечал мрачных физиономий саперов и вздохов женщин, которых он оторвал от семьи и хозяйства.

В деревне появились местные жители.

– Зачем вы сюда пришли? – спросили их.

– Вы все равно отходите, и мы хотим вернуть свое.

– Нам ничего об этом не известно. Кто распространяет подобные слухи?

– Все в округе об этом говорят, – пожимали крестьяне плечами.

В скором времени взамен Леера прибыл новый молоденький майор, а Хюллеру было отказано в отпуске. Я сам принимал на вокзале молодое пополнение в количестве 150 человек, прибывшее из Германии. Они толковали о том, что скоро что-то начнется. Но что? Все вокруг говорили о грядущих переменах, но мы понятия не имели, о чем идет речь.

Русские тоже активизировались. Кто-то поджег конюшню, в которой было 100 лошадей. Большинство животных погибло. Артиллерия противника стала обстреливать Рыльск два, а то и три раза в день. Дорога в дивизию стала небезопасной, поскольку русские стреляли по всему, что движется. Из штаба дивизии привезли новые карты, на которых вокруг Курска отчетливо просматривалась гигантская дуга из глубокоэшелонированных линий обороны. Надо признать, что наша разведка оказалась на высоте. На картах хорошо было видно, что оборонительные линии состояли из системы глубоких бункеров и уходили на 15 километров^[179] в глубь русского тыла. По сравнению с такими линиями оборонительных сооружений наша возведенная линия обороны была просто детской игрушкой.

Особо настораживали нанесенные на картах красные треугольники возле Орла и Белгорода. Было непонятно: то ли мы будем наступать, то ли русские. Напрашивался вывод, что нам предстояло ликвидировать выступ линии фронта, так называемую Курскую дугу. Близился июль, и земля просохла. Техника и повозки двигались по ней без помех, уровень воды в реках достиг своего минимума.

Затем зарядили дожди. Мне пришлось сидеть у себя в комнате в готовности в любой момент выехать туда, куда мне укажут, в качестве курьера. Чтобы скоротать время, я занялся чтением «Илиады».

В ночь на 2 июля я привез из штаба дивизии новые приказы. Ширина обороны полка увеличивалась, 2-й батальон отводился в тыл. На его место вводился полевой запасный батальон под командованием гауптмана Сперанского. Фамилия командира показалась мне знакомой, и я вспомнил, что это тот самый Сперанский из полка Листа! Тогда он был еще фельдфебелем и командовал взводом в нашей роте. Они дружили с Хельцлом, и меня он всегда поражал своей способностью не пьянея выпить огромное количество спиртного.

– Так-так, – проговорил я себе под нос, – вот кто, значит, займет место людей Шперла!

Затем в тыл отводился 1-й батальон. А на его место выдвигался маршевый батальон гауптмана Френссена. В этих пехотных батальонах не имелось тяжелого вооружения. Из транспортных средств у них были только телеги. Они даже не имели своей полевой кухни.

На следующий день меня снова отправили в штаб дивизии. Там мне сказали подождать, пока будут оформляться секретные пакеты. Выйдя на свежий воздух, я нос к носу столкнулся с генералом.

– Что поделывает де ла Валле? – поинтересовался он. – Все еще парится в сауне? Все, веселая жизнь закончилась. Пакуйте вещички!

– Господин генерал?

– Вам надлежит выдвинуться сюда и изобразить из себя дивизию. Я же с двумя другими полками пойду на юг. Оборону будете держать 5 батальонами. Я дам вам в поддержку артдивизион Кюфера и танковое подразделение.

– Мы должны держать оборону на участке фронта 40 километров шириной?

В ответ генерал только фыркнул:

– Передайте де ла Валле мой привет!

На обратном пути моим попутчиком оказался некий оберлейтенант, которому предстояло предстать перед военно-полевым судом за то, что вместе со своими унтер-офицерами он выпил весь неприкосновенный запас спиртного. Оберлейтенант пробыл у нас целый день и успел показать себя заядлым картежником, да к тому же на рояле он играл почти как Легар. Родом он был из Вены, разругался с родителями из-за девушки и поэтому пошел служить в армию. У оберлейтенанта имелись небольшие усики и длинные черные волосы. Своим видом он напоминал мне цыгана.

– Что вы будете делать, когда закончится война? – спросил я его.

Но он не ответил, а продолжал играть. Потом развернулся к нам и сказал:

– А что мне делать? Голос у меня есть, деньги с собой. Я – негодяй, поскольку предстоящий суд наверняка лишит меня звания. Пойду работать учителем или к кому-нибудь в услужение.

Мы восприняли его ответ как шутку, поскольку он захохотал и принялся хлестать одну рюмку коньяка за другой. Видимо, ему не было никакого дела до нашего участия.

На следующий день мы передислоцировались в село Дурово, растянувшееся вдоль дороги на голом месте. Лесов поблизости не было, и только небольшой ручеек питал своими водами озерцо, поросшее травой по берегам. По улице ходили женщины в изношенных, но чистых платьях. Гауптман Вильдпред и начальник финансовой службы полка подготовили к нашему приезду места для расквартирования.

Как-то раз мне пришлось побывать в городе Глухов^[180]. С нами был старший офицер службы разведки корпуса. На огромном лугу за забором из колючей проволоки мы увидели не менее 6 тысяч женщин, собранных для отправки на работы в Германию. В большинстве случаев ехать они не хотели^[181].

– Настоящий невольничий рынок! – воскликнул подполковник и, заметив, как некоторые девушки пытались поцеловать сапоги охранников, умоляя отпустить их домой, добавил: – Нам должно быть стыдно!

– Неужели ничего нельзя сделать? – поинтересовался я.

– Мы пытались, – отозвался подполковник, – довести до партийных инстанций, что нам предстоит жить с этим народом и с ним надо ладить. Но там засели одни негодяи и бездельники, отлынивающие от военной службы, которые подобными акциями зарабатывают себе кресты за заслуги.

Отдающие золотом униформы с галунами и шнурами, орденскими планками и шпорами на сапогах дико смотрелись на фоне нищеты и людского горя. В душе мы искренне желали, чтобы собаки, которые сопровождали этих щеголей, вцепились своими острыми зубами им в ноги.

Три дня гремела битва под Орлом и Белгородом с задачей выйти к Курску и окружить русских^[182]. Наши новые танки «Тигр» продвинулись в глубь обороны противника на 30 километров^[183], но были остановлены. Мне удалось побывать на совещании в корпусе, и я обратил внимание, что наш генерал, грузный и обычно веселый человек, выглядел подавленным. Доклад делал начальник разведки корпуса, прошедший школу Генерального штаба. Обстановку возле Орла он назвал тяжелой, показав на карте, насколько глубоко русские танки вклинились в наши наступающие войска. На юге тоже противник оказался очень силен. Мы стояли уже под населенным пунктом Обоянь. Но тут противник выдвинул из оперативного резерва две дивизии^[184] и нанес удар по нашему флангу под Белгородом.

– В целом кампанию можно считать проигранной, – в заключение сказал начальник разведки.

Забегая вперед, следует сказать, что наше наступление было остановлено только через 8 дней (12 июля в битве под Прохоровкой. – Ред.).

После совещания генерал наткнулся на меня и очень удивился, как могло так получиться, что человек в столь низком звании лейтенанта оказался на столь высоком мероприятии. Пришлось признаться, что этим я обязан своему покровителю – старшему офицеру службы разведки его штаба. При этом мне удалось настолько удачно пошутить, что командир дивизии улыбнулся, лицо его просветлело, и он даже передал привет полковнику.

На следующий день я снова поехал в штаб корпуса, на этот раз уже с полковником. Речь шла о том, что всю дивизию собирались перебросить под Орел. Начальник штаба, полковник, как две капли воды похожий на Людендорфа^[185], резкий и уверенный в своих выводах, говорил о предстоящем наступлении противника. Из его слов получалось, что русские только и ждали, пока мы начнем перегруппировку, а затем в нужный момент нанесли удар.

Наша радиоразведка докладывала о развертывании русских войск. К тому же перебежчики говорили о движении больших транспортных колонн и о том, что артиллерия противника заметно активизировалась.

В помещениях штаба, где прежде распивали коньяк или кофе, а водители и денщики сидели в отдельных кабинетах, наблюдалась непривычная суета. Особенно удивило появление русского попа с золотым крестом, который шел по коридору, не глядя по сторонам.

– Он пришел поприветствовать генерала, – шепнули нам, – и кто знает, может быть ему известно больше, чем всем нам, вместе взятым.

К вечеру приказ о перебазировании отозвали. Пути движения не были свободны, и к тому же мы могли понадобиться на прежнем месте. Со всех сторон продолжали поступать перебежчики. Временами на лужайке возле штаба сидело по 5 или даже 10 человек. Все они говорили о подходящих к русским подкреплениях, подготовительных мероприятиях к наступлению, а также о дороговизне в тылу, о том, что народ голодает, о дезорганизации ранее жесткой системы управления.

Среди пленных стали встречаться москвичи и мурманчане, был даже юный комсомолец с берегов Енисея. С последним мы много разговаривали, и мне стало ясно, что в своих суждениях он опирался на взгляды, далеко отличающиеся от действительности. Он был самым смышленым из всех молодых русских, которые встречались на моем пути до этого времени. Паренек являлся убежденным марксистом и выступал как представитель новой интеллигенции России, далекой от западноевропейских ценностей. По его мнению, выразителем прогресса служила техника. Он постоянно твердил о необходимости повышения уровня народного образования и следования законам научного материализма. Вновь и вновь я убеждался в бесполезности попыток пробиться сквозь панцирь его идеологических суждений, в котором этот человек чувствовал себя довольно уютно и уверенно. В этот мир не проникали мысли других великих мыслителей. Он был словно зачарован экономическими достижениями другой части земли.

Неужели не удастся пробить этот панцирь, и в мире навсегда останется масса технически подкованных рабочих и крестьян, поклоняющихся машинному прогрессу, словно идолу? Можно только представить, что может получиться, если эти здоровые, работящие и энергичные люди начнут перекраивать природу и истинную сущность своей страны по американскому образцу. Тогда на наших костях они начнут возводить новую Вавилонскую башню. Под этим я подразумеваю те утопические явления, которые воспринимаются нами как греховные. И речь здесь идет не о первородном грехе гонителей Христа в России. Речь идет об объединении в единое целое в этой стране старых и новых грехов, что и служит причиной беспощадного, гибкого и хитрого поведения русских.

Поздно вечером мы допили последнюю бутылку шампанского, услужливо предоставленную гауптманом Вильдпредом нашему начфину. Его штабную роту перевели поближе к нам, и он не уставал изливать свою желчь, утверждая, что немцы уже одичали, вновь говорил о преимуществах кулачного права и заканчивал свое выступление приевшимся всем монологом султана Сулеймана.

На следующее утро по заданию де ла Валле я отправился в штаб дивизии с корзиночкой свежесобранной малины. Генерал принял меня благосклонно. По возвращении мне сообщили, что недавно прибывший в полк майор смертельно ранен. Противник по наплавному мосту переправился через Сейм, добрался до Кольтичеево и высадил на болотистых лугах в районе леса «железной подковы» целый батальон. Деревню удалось отбить, но ночью опять же по наплавному мосту русские подтянули туда свежие силы.

Из штаба корпуса поступило указание разобраться в том, что представляют собой эти мостки, и доложить:

– Что это за изобретение такое? Немедленно изыщите возможность получить его описание!

Я принялся допрашивать пленных и постепенно вырисовался чертеж из трех скрепленных между собой бревен. В принципе все русские говорили одно и то же. Спиленные деревья связывались между собой и в результате, к великому удивлению наших ухищренных стратегов, получался очень прочный мостик, который порой был столь необходим. При этом русским не требовалась помощь саперов.

Неужели все катилось в тартарары? Великие битвы под Орлом и Белгородом отгремели, и посыпались приказы о необходимости держать оборону. Дивизия вернулась назад, скорбя, что ей так и не довелось проявить на поле боя свою доблесть. Генерал стремительно вошел в свой бывший кабинет, где за столом сидел ничего не подозревающий де ла Валле. Раскачиваясь на своих длинных ногах, генерал остановился перед письменным столом.

– Господин генерал? Покорнейше… – Полковник попытался встать из-за стола и доложить по форме, как этого требовал устав.

Но генерал не дал ему договорить и заорал:

– Не мелите чепухи! Покорнейше докладывает он! Где моя книжная полка?

– Вы имеете в виду? Дивизия… – замямлил полковник.

– Моя книжная полка! – продолжал бушевать генерал. – Где книжная полка? И как вам здесь живется? В моих апартаментах?

Генерал надул губы и, набычившись, словно молодой бык весной, принялся пересчитывать карандаши на столе.

Мне было не до смеха. С папкой для документов я выбрался из кабинета. Вот что так возбудило этого господина – не положение на фронте, а отсутствие его книжной полки! Ну что ж, Бог ему судья!

Нам вернули прежний участок фронта, и штаб полка переехал в деревню Верхнее Лухтоново, располагавшуюся в долине реки Рыло позади Рыльска. По вечерам здесь постоянно можно было послушать концерт, закатываемый лягушками.

Райх попросил у полковника разрешения на проведение операции по очищению от противника топких лугов, раскинувшихся вдоль берега реки. Я же должен был заботиться о его телефоне и поддерживать связь.

Райх атаковал противника силами до 60 человек, но русские, засевшие на топком лугу, немедленно открыли ответный огонь. Двое наших солдат были убиты и еще 22 ранены. Затем иваны с громкими криками «Ура!» бросились в контратаку. Телефонные линии оборвались, и нам не удалось вызвать поддержку артиллерии. Операцию пришлось свернуть, и Райх не солоно хлебавши вернулся на исходные позиции.

– Мы не знали, что русские перебросили ночью на свой плацдарм еще одну роту, – доложил он утром причину неудачи.

На следующий день в расположение штаба полка с утра пораньше пожаловал генерал и в кои-то веки изъявил желание осмотреть линию фронта. Де ла Валле, взяв меня с собой, отправился вместе с ним. Стоя на высоком берегу, генерал вглядывался в лежащие внизу болота и пойменные луга.

– Ничего не поделаешь, дорогой де ла Валле, – сказал он наконец, – необходимо любой ценой ликвидировать плацдарм русских. В этой местности можно легко спрятать целый полк.

– Хорошо, – кивнул полковник, – я обсужу это с Френссеном.

– Что значит «обсужу»? – взвился генерал. – Ликвидировать, я сказал!

Де ла Валле взял под козырек.

После обеда мы поскакали к гауптману Френссену, на участке которого располагался русский плацдарм. Де ла Валле передал приказ генерала и сказал:

– Мы должны это сделать, нельзя больше терпеть противника на нашей стороне реки.

Френссен был старым солдатом, торговцем по профессии. Его отличали большая голова и красное обветренное лицо. А еще он славился своим сверхтяжелым мотоциклом, на котором гауптман гонял по бездорожью вплоть до передовых линий обороны. Все знали о его бесстрашии и готовности выполнить любой приказ. Но на этот раз Френссен был явно не в духе. С посиневшим лицом он заявил:

– Люди в открытую говорят, что Райх плохо подготовил действия вчерашней ударной группы, что из него вышел никудышний командир. У меня такое же мнение. Солдаты считают, что стали жертвами его честолюбивых амбиций и настроения, они явно не годятся для боя. Новая попытка ликвидировать плацдарм возможна только в том случае, если меня поддержит артиллерийский дивизион или работа «штук». Необходимо хорошенько перелопатить этот луг перед нашей атакой.

– Я попробую решить этот вопрос, – сказал де ла Валле, и мы помчались к артиллеристам.

Но там нам сказали, что еще 200 выстрелов они как-нибудь осилят, но на большее рассчитывать не приходится, так как у них попросту нет снарядов.

– Да, но мне нужно как минимум 2 тысячи!

– Тогда вам следует переговорить с генералом и начальником материально-технической части дивизии.

Мы поскакали в Дурово.

– Что? – насупил брови генерал. – Вы просите поддержку артдивизиона? Постановку заградительного огня? Для такой маленькой дыры? Ни в коем случае! Обходитесь своими силами!

Попытка ликвидировать плацдарм закончилась неудачей, и нам пришлось смириться с наличием русских на нашей стороне реки, а затем случились вещи поважнее, и об этом на время забыли.

В долине реки Рыло лето вступило в свои права. Стояли безветренные жаркие дни. Верхнее Лухтоново оказалось настоящей забытой Богом дырой посреди болот. Днем нас одолевали мухи, а ночью невозможно было уснуть из-за кваканья миллионов лягушек. Речка сама по себе являлась довольно узкой, но ее берега представляли собой поросшие камышами болота, простиравшиеся на 200, а то и 300 метров в ширину.

В таком климате, напоминавшем парную, трудно было и людям, и животным. Лошади только фыркали, а русские коровы страдали несварением желудка. Хюллер делал им проколы в брюхе, чем несказанно пугал русских крестьян. Мне до той поры ни разу не доводилось видеть столь простую операцию, и я только охал, когда воздух выходил из брюха несчастных животных.

Но для Райха и Вихтеля наступила прекрасная пора. Раздобыв резиновые сапоги и плоскую лодку, они днем и ночью пропадали на охоте на уток. Мы тоже частенько выезжали в тыл, чтобы размяться, осмотреть подготовленные позиции с бункерами, а заодно раздобыть яиц и масла. Однако запах, исходивший от болот, притуплял сознание, ослаблял тело и душу. Иногда у меня даже возникало ощущение, что моя жизнь протекает так же, как у того человека, убитого охотниками на партизан, и каждый день только приближает мой конец. Холод, который я начал ощущать в своей душе, был еще хуже чувства сомнения, которое все чаще стало посещать меня. По ночам мне снились кошмары, и я часто вскакивал от ужаса, что во всем мире установилась власть пролетариев.

Радовали только огороды и сады, разбитые вокруг Рыльска. Своими высокими подсолнухами, плодовыми кустами и деревьями они создавали впечатление рукотворных оазисов посреди джунглей. Наш повар Хюбер добывал в них сочные плоды. Он применял все свое кулинарное искусство, чтобы приготовить вкусные блюда, благо недостатка в питьевой воде не было. Невдалеке мы обнаружили источник чистой воды с песчаным дном.

Женщины серпами жали пшеницу и связывали ее в снопы так, что наши лошади шарахались от них в сторону. В начале августа наступила пора уборки кукурузы и проса. В воздухе не было ни ветерка, и только земля дышала своими теплыми испарениями.

Ситуация под Орлом становилась угрожающей, и наши самолеты днем и ночью летали в том направлении. Поползли слухи о том, что русские готовят нам там очередной Сталинград.

Я часто бывал в Рыльске по различным делам и в одну из своих поездок зашел в музей, точнее, в то, что от него осталось. Никакой экспозиции, естественно, не было. Но на стенах все еще висели прекрасные картины с видами русских городов прошлого столетия. Среди них обнаружилось и полотно с изображением Петра I, стоявшего на мосту через Неву на фоне старого Петербурга. На проспекте виднелись старинные экипажи – мир, давно ушедший в историю. На другой картине – в стиле классицизма, датированной 1700 годом – художник, подпись которого я, к сожалению, не разобрал, написал великолепными красками сельский пейзаж. Какой-то умник стер краски и обезглавил трех человек в центре полотна. Произведение искусства было повреждено и по краям.

Мне удалось обнаружить и библиотеку, в которой все было перевернуто вверх дном. В глаза бросались произведения великих русских классиков в тисненых переплетах и напечатанные на отменной белой бумаге, которую в Европе невозможно было найти. Буквы, набранные крупным черным шрифтом, поражали своей основательностью и символизировали богатство старой России. На отличной бумаге и в хороших переплетах издавались и произведения Сталина. Я обнаружил творения Шекспира, а также Шиллера на русском языке. Здесь находились и произведения французских авторов XVIII столетия в оригинальных изданиях, напечатанные в Москве сочинения Гете на немецком языке.

В штабе я поделился своими открытиями, на что Райх отреагировал следующим образом:

– Расскажите об этом Сламу. Он у нас антиквар.

Оберфельдфебель Слам служил писарем при штабе нашего полка. Я знал его довольно давно, но все же недостаточно, чтобы делать о нем какие-то окончательные выводы. Он имел славянскую фамилию, но странного в этом ничего не было, так как из Вены в наш полк поступило много таких людей. Слама отличала усидчивость и основательность, что гармонировало с его лысиной и небольшими усиками. Он был человеком тихим, с мягкими чертами лица и хрупким телом, что никак не соответствовало прототипу настоящего грозного гауптфельдфебеля. Райх его очень ценил, так как за все время пребывания на этом посту он не допустил ни одной ошибки.

Я рассказал Сламу только о поврежденной картине, но он не замедлил воспользоваться случаем и на следующий день упросил меня поехать вместе с ним осмотреть музей. Верхом скакать он не умел и поэтому отправился в путь на своей бричке. Слам изучил картины, поцокал языком с видом знатока, но ничего не тронул. По его словам, полотна нуждались в серьезной реставрации, в которой он понимал толк, а у него не было под рукой необходимых средств.

Когда мы вернулись, то в дверях штаба буквально столкнулись с гауптманом Вильдпредом, на груди которого блестела непонятно кем выпущенная золотая медаль за храбрость. Его неприязнь к итальянцам была известна всем.

– Муссолини ушел со своего поста! – кричал он, радуясь, как ребенок, отставке нашего союзника и товарища по борьбе.

Этот человек явно не понимал весь трагизм происшедшего, последствий случившегося для Германии, его воздействия на моральное состояние немецкого народа. Это было начало конца. Новости так и вылетали из его уст. От него мы узнали, что Роммель отстранен от командования и сейчас находится в Австрии в горном санатории у перевала Земмеринг, где занялся написанием мемуаров.

В доме полковника, который служил своеобразным местом послеобеденного отдыха офицеров, собрались все. Пришли даже Леманн, начфин и полковой врач доктор Мейер, прибывший взамен Ротназе.

Леманн попытался разрядить обстановку и стал произносить высокопарную речь. Надо отдать ему должное, он был честным человеком, старым участником нацистского движения и поэтому принимал случившееся очень близко к сердцу. Леманн свято верил в возможность построения такого мира, где господствовать будут мораль и нравственность. Сейчас он и ему подобные чувствовали себя обманутыми и униженными.

– Для того чтобы построить ваш новый мир, многого не потребовалось, мой дорогой Леманн, – заметил Вильдпред. – Ввод войск в Австрию, радикальное решение еврейского вопроса, гонение на церковь. Все это продолжается вот уже 9 лет. Вы никогда не задумывались над тем, что происходит?

– На все были свои причины, Вильдпред. Разве вы сами не хотели присоединения Австрии?

– Хотели! Но мы желали объединиться с Германией, а не с партией!

– Господа! – решил вмешаться Райх. – Мы все еще находимся в глубине России…

– Готов поспорить, – немедленно отреагировал Вильдпред. – У вас в голове все перемешалось. Какое это имеет отношение к присоединению Австрии, еврейскому вопросу?

– Наши союзники нуждаются в помощи.

– Крысы бегут с тонущего корабля, эти макаронники…

– Нам известно ваше отношение к итальянцам, Вильдпред, – заметил Райх.

– В Австрии их все называют макаронниками.

– Гитлер сам австриец, – решил вставить слово полковой врач, сам того не зная, в какое осиное гнездо он бросил палку.

– Австриец? – взвился Вильдпред. – Какой из него австриец? Он родом из Чехии!^[186]

– Господа! Я попрошу вас выбирать выражения! – вмешался полковник.

Почувствовав в словах командира поддержку, Леманн с яростью в голосе заявил:

– Фюрер обсуждению не подлежит! Куда нас это заведет?

– А как далеко мы зашли? – с усмешкой бросил молчавший до этого Вихтель и осушил свой бокал коньяка.

– Господа! – взял слово полковник. – Русские выгружают войска во Льгове. Разведка донесла о 5 эшелонах.

– Для чего нам авиация, если она не в состоянии помешать этому? Ведь оттуда до переднего края всего 20 километров!

– Фронт рушится, – снова загремел Вильдпред. – Американцы на Сицилии! Да, далеко завело нас военное искусство великой Германии!

Тут поднялся шум, все стали перебивать друг друга.

– Американцы на Сицилии! – продолжал бушевать Вильдпред. – Господа! Вы понимаете, что это значит? Как тут не вспомнить про австрийскую армию, она всегда держала полк на Сицилии…

– Теперь эту традицию подхватили американцы!

– Черт бы их побрал!

– Господа, мне говорили… – начал Леманн.

– Вот и держите при себе то, что услышали! – перебил его Вильдпред.

– Мне говорили, – не слушая его, продолжил Леманн, – что американские пехотинцы – вояки никудышные. Мой кузен был в Африке…

– Если американцы такие плохие вояки, как утверждает твой кузен, то почему он допустил, чтобы они высадились на Сицилии?

– Кузен говорит, что по своим качествам они напоминают итальянцев.

– Не говори глупостей! Тунис, Алжир, Сицилия, скоро, я думаю, наступит очередь самой Италии. Они не могут быть настолько плохими солдатами, как утверждает твой кузен!

Внезапно разговоры смолкли, и в воздухе повисла гнетущая тишина. Тут небо потемнело, налетел ветер, и разразилась страшная гроза. Гремел гром, сверкали молнии, дождь шел как из ведра, и обычно такая тихая речка Рыло превратилась в бушующий поток.

Слово снова взял Леманн. На этот раз он стал докладывать о состоянии воинской дисциплины в полку. Командир поручил ему, как человеку, имеющему юридическое образование, вести учет нарушений среди личного состава и периодически подводить итоги. Они были неутешительными и формулировались в одной фразе:

– Наблюдается отсутствие серьезного отношения к службе!

Затем все стали обсуждать важную тему, что значит хранить верность присяге и что она собой представляет. Я обратил внимание, что с каждым словом говорящих командир мрачнел все больше. Наконец он не выдержал и заявил:

– В моем полку о смысле воинской присяги не дискутируют!

С этими словами он встал и, несмотря на проливной дождь, вышел на улицу.

– Нервы, господа! – вставил свою реплику врач. – Это все нервы! Когда начинают сдавать нервы, то опасности подвергается вся субстанция.

Я так и не понял, какую субстанцию он имел в виду. Где она находилась? Можно ли было ее ощутить? Может быть, она крылась в неразрешимых загадках истории? Мы бросали в смертельную мясорубку последние остатка разума, миллионы рабочих с заводов и фабрик, привлекая последние силы нашей экономики. И все это только для того, чтобы насытить неутолимый аппетит смерти! Словно отзываясь на мои мысли, неистовая гроза сменилась легким дождичком, а потом и вовсе прекратилась. Не являлось ли это свидетельством того, что все люди, все народы переносят страдания только по велению Божьему? А страдания невинных благодаря усилиям глубоко верующих ложатся затем на весы справедливости и имеют поэтому глубоко скрытый смысл? Нам не дано знать, что означают исторические события сами по себе, и они не зависят от наших представлений, мнений и переживаний!

Это было в последний раз, когда нам удалось собраться всем вместе. Уже через две недели обстановка круто переменилась и начались серьезные изменения в дислокации войск. Но еще до этого генерал отправился в отпуск лечить свои зубы. Что ж, его можно было понять, ведь ему перевалило уже за 50. С прощальной вечеринки, устроенной по этому поводу, полковник довел до нас одну интересную фразу, характеризующую саксонский образ мыслей командира дивизии: он, видите ли, был рад выбраться из этого дерьма. За себя генерал оставил полковника Курца.

Мы ничего не знали о надвигающихся событиях и вели прежний образ жизни, ездили по окрестностям и даже построили новое сооружение для напрыгивания молодых лошадей без всадника в виде ограниченной заборами дорожки. Моя Волга показала себя наилучшим образом и взяла все препятствия без всяких помех.

– Отлично! – воскликнул Хюллер и поднял планку еще на полтора метра. – А теперь через барьер со всадниками!

Он первым поскакал на препятствие, я за ним. Но перед самым барьером моя Волга встала как вкопанная, я вылетел из седла и, описав большую дугу, перелетел через планку и, падая, ударился затылком так, что потерял сознание.

Встать мне удалось только через три дня. Меня шатало, но все же доктор разрешил небольшие прогулки на свежем воздухе. Меня не радовали ни солнце, ни бодрящий ветерок, ни возможность окунуться в реке. В голове крутились мысли о том, как лучше держать поводья, обезопасить внезапное торможение. Затем я увидел Хюллера, который оживленно о чем-то беседовал с кузнецами и возничими, спускаясь с горки по деревенской улице, а над ними высоко в небе носились ласточки.

Стало известно, что пал Орел^[187]. В ночь на 15 августа наши резервы были подняты по тревоге. К северу от нас в районе Севска шли ожесточенные бои. Затем ударная группа русских прорвалась к деревеньке Березники (между деревнями Кольтичеево и Стропицы). Нам удалось выбить их оттуда и взять несколько пленных. При допросе выяснилось, что иваны знали расположение наших минных полей лучше, чем мы сами.

– Дыма без огня не бывает, – заявил гауптман Вильдпред. – Нас ждут перемены. Рядовые болтают о мировой войне, но я сильно сомневаюсь, что с этими юношами из промышленных районов Германии мы сможем остановить русских. Да и наши не лучше. Сказывается время, проведенное во Франции. Уж лучше бы все эти два года, проведенные там, они пили воду, чем красное вино.

Среди солдат поползли упорные слухи о том, что с русскими будет заключен мир. Никто не мог точно сказать, имели ли они под собой реальную основу. Интересно, как они себе это представляли?

Лето заканчивалось. По утрам вся местность покрывалась легким туманом, и заросли кустарника перед Рыльском окутывались серебряным облаком. Крестьяне толпами возвращались на поля, жали рожь и пшеницу, ставили снопы красивыми рядами между так и не законченными оборонительными сооружениями. Ночи становились все прохладнее, лягушки на болотах замолчали. Пропали и комары.

Возничий Шпис, толстый жизнерадостный человек 30 лет от роду, женатый и, между прочим, обладавший, по слухам, неукротимым влечением к женскому полу, обнаружил на сеновале девушку, взобрался к ней и овладел ею. Девушка была очень красива. Даже ее грязные голые ноги не могли испортить приятного впечатления о ней.

Де ла Валле отправился к врачу, сказался больным, и ему предоставили отпуск. Машина полковника куда-то исчезла, а его самого Шпис отвез аж в Конотоп. Исполнять обязанности командира полка был назначен подполковник Флоссе. Неизвестно, где откопал Итценплитц этого старого вояку, спокойного силезца, страдавшего только одним недостатком – после обеда он мучил всех длиннющими рассказами, не умолкая в течение двух часов ни на минуту. Мы сидели, курили и слушали. Кое-кто начинал даже задремывать, и каждый прислушивался, не зазвонит ли телефон, чтобы получить возможность избежать экзекуции. Флоссе во время Первой мировой войны был тяжело ранен и не мог вынести сколь-либо серьезной нагрузки.

Пользуясь этим, Райх решил утвердить свое положение.

– Мы возведем надежный командный пункт, – заявил он и в течение трех дней в одной рубашке первым выходил с лопатой на работы.

Я в душе подсмеивался над ним и ссылался на полученную травму, чтобы избежать никому не нужной работы.

– Работа – это проклятие, – заметил я.

– Не понял! – набычился Райх.

– Так написано в Библии^[188].

Над стараниями Райха желчный Вильдпред только посмеивался:

– Ничего, пусть покопает. Этому пруссаку такое пойдет только на пользу. Но толку от этого все равно никакого!

В последнее время Вильдпред становился все угрюмее и злее. Мне было непонятно почему. Нам не приходило в голову, что этот железный человек потерял веру и стал сомневаться в исходе нашего дела.

– Я знаю, что скоро будут приняты ответственные решения. Ничего хорошего нас не ждет, ведь удача оставила нас!

– Не говорите так, господин гауптман! – попытался остановить его Райх. – Что за пораженчество?

– К черту вашу политику! Уж если Леманн стал спокойно относиться к еврейскому вопросу, значит, на нас точно что-то надвигается. Это как ураган. Нас ждут лавины несчастий. Неужели вы не понимаете, что мы находимся в центре циклона, где на короткое время царит мнимое спокойствие? Судите сами. Начальство разбегается. У командиров вдруг обнаруживаются больные зубы, болезни желудка и сердца, а у оставшихся начинают сдавать нервы!

– Господин подполковник! – Денщик протянул ему бумажную ленточку. – Противник по мосткам начал атаку возле Кольтичеево. Перед лесом «железной подковы» действует ударная группа русских!

Мы закончили курить сигареты и бросились по своим местам. Русский штурмовик на бреющем полете прошел над долиной, стреляя изо всех пулеметов и пушек.

Прежде чем упасть ничком на землю, я увидел вздыбленные ноги белой лошади, как будто она копытами пыталась грозить небу.

Наши подразделения в Кольтичеево были вынуждены оставить занимаемые позиции, бросив все свое имущество. Русские переправились по мосткам и на плотах предприняли атаку, но их отбросили назад. Ночью они переправились снова уже большими силами и взяли деревню. То же самое произошло и в Березниках, где оборону держал Моттл, урожденный в Мюнхене и отличавшийся железным характером. Командиры подразделений Латки и Зехове, считавшие, что изучили в болотах каждую кочку и возвели надежные укрепления, пока удерживали свои позиции в Асмолово.

– Езжайте к гауптману Френссену, – приказал мне Райх. – Нам надо постоянно быть в курсе, что у него происходит.

Я сел в коляску тяжелого мотоцикла Бруггера, того самого, что когда-то работал в Вене таксистом, и помчался к Френссену.

– Плохо дело, господин лейтенант! – крикнул мне по пути Бруггер.

– Следите за дорогой, тогда все будет хорошо!

– Я имею в виду не дорогу, а положение там, – ответил водитель, указывая рукой в сторону фронта, откуда слышался шум боя и где поднимались клубы дыма.

Боестолкновения происходили по всей линии переднего края, и навстречу нам попадались бредущие толпами раненые и пленные. Когда я прибыл к Френссену, позвонил папаша Дорш и доложил, что русские атакуют деревню Стропицы и нужна помощь. В обед к нам прибыл сам полковник Курц, все осмотрел и покачал головой.

– Держитесь, – сказал он. – У меня нет подкреплений для вас.

Между тем папаша Дорш продолжал названивать и просить о помощи.

– Где командир батальона, которому вы приданы? – спросил его полковник.

– Его нет…

– Что значит «нет»? Послушайте, нам необходимо…

Слушая этот разговор, я представил себе картину, как подполковник Флоссе лежит на своем диване, мучаясь от головной боли.

В Асмолово отправился Гиллес со своими крупнокалиберными орудиями, но его вмешательство уже не потребовалось. Русские прорвали нашу оборону и взяли высоту. В результате дальнейшее удержание позиций вдоль реки Сейм становилось не только бессмысленным, но и опасным^[189]. К исходу четвертого дня боев мы, опасаясь окружения, в беспорядке начали отход, пытаясь уберечь раненых. Было еще светло, деревни и прилегающие к ним поля с пшеницей горели. Название села, которое указывалось местом сбора, я не запомнил.

Наши солдаты брели, держа винтовки в руках. Стоявший рядом со мной гауптман Сперанский сказал:

– Взгляни-ка вон туда! Кажется, это иваны! А наши что? Не могу на них смотреть, бредут, заплетая ноги, с винтовками в руках, вместо того чтобы стоять насмерть!

Он поморщился, посмотрел в сторону приближающихся солдат и гаркнул:

– Ко мне! Видите пулемет в окопе? Занять позиции! Кругом марш!

Так мы и шли, не давая разбежаться кучке наших вояк, время от времени вступая в бой с русскими солдатами, которые бросались на нас с громкими криками «Ура!», как в стародавние времена. Русские неудержимо двигались вперед, а мы продолжали отступать. «Чем дальше мы от них оторвемся, тем лучше», – подумал я, двигаясь по стерне.

По непонятной причине русские повернули назад и отошли к лесу, туда, где начиналось понижение рельефа местности в сторону реки. Внезапно появился Гиллес со своими орудиями и повозкой с боеприпасами.

– Твое счастье! – крикнул я ему. – Не прошло и пяти минут, как здесь были иваны. Ты мог угодить прямо им в руки! А где Дорш?

– Сзади меня.

Деревня, которую мы намечали как место сбора, оказалась занятой русскими. Мы обошли ее и двинулись к шоссе, ведущему на Крупец. Вновь показались башни Рыльска, золотые купола церквей, а слева твердыня монастыря.

– О святой Иоанн! Помолись за нас грешных! – попросил я, глядя на монастырь.

Начался сильный дождь. Несмотря на это и беспокоящие удары русских, мы благополучно добрались до села Верхнее Лухтоново, где переночевали в бывших помещениях штаба полка и передали медикам раненых. Нам было невдомек, что русские танки уже ворвались в Крупец.

– Черт бы всех их побрал! – выругался Сперанский, узнав об этом. – Ну почему наши люди бегут уже при одном появлении русских танков?

– Такого раньше не наблюдалось. Верно? Вот что значит настрой людей! – отозвался я.

Наше командование слишком поторопилось с отступлением. Когда выяснилось, что русские танки можно остановить с помощью зенитных орудий, было уже поздно.

В последующие три недели наша линия фронта откатилась назад на 300 километров до Днепра. Мы шли все это время практически без отдыха, а если и отдыхали, то не раздеваясь. Дни походили друг на друга, и бег времени ощущался только по листкам календаря. Оно как будто остановилось. Мы страдали от нужды и горя. Нас осталось всего около 400 человек – десятая часть от первоначальной численности. Каждые сутки уносили по 50 солдат. Убитых было немного, по большей части потери составляли раненые. Немало солдат попадало в плен. Однажды ночью к нам прибилось 50 человек из других частей. Я распределил их по батальонам, и когда отводил к месту их дальнейшей службы, с горечью подумал, что к утру общая численность полка сократится на столько же. Как я уже говорил, в горниле войны ежедневно сгорало по 50 человек нашей части.

Когда мы с подполковником Флоссе покидали горящее Дурово, то в километре от нас заметили наступающую русскую пехоту. Она шла цепью, и расстояние между нами не сокращалось. Полк отходил к Кулемзино, так значилось это селение на карте. Честно говоря, никакого села мы не заметили, но в донесении, которое я вечером отвез в штаб дивизии на мотоцикле Бруггера, значилось: «Полк удерживает высоту в районе села Кулемзино». Данному сообщению в дивизии не придали должного значения. Возможно, кто-то уже опередил меня с донесением. Интересно, кто это мог быть? Начальник штаба отъехал глубоко в тыл для «определения маршрутов движения». Полковник находился в штабе корпуса, и только майор Итценплитц с карабином на плече стоял перед зданием школы, в котором я обнаружил своего приятеля Синагла.

– Как хорошо, что ты зашел! – воскликнул он. – Кофе будешь? Видел этого дурака графа на улице? Он стоит на посту и охраняет здание штаба.

Синагл разлил кофе по чашкам, протянул мне пачку сигарет и, немного помолчав, продолжил:

– Дивизии больше нет, полностью выработана. Это я тебе точно говорю. А теперь пути отхода нам преграждают собственные тыловые части. Сам посуди. Линию фронта дивизии удерживают всего 1200 солдат, а в тыл отходят 3 тысячи человек из обозов с 600 грузовиками, 800 повозками, бесчисленным количеством телег и еще черт его знает чем. Миром правят казначеи и интенданты! Вот смотри! Подойди к карте!

Я подошел, и глазам моим открылась нерадостная картина, а Синагл между тем начал пояснять сложившуюся обстановку:

– Гляди! Вот река Сейм. Мы находимся вот здесь, в низине. Видишь сужение возле села Дроновка? Здесь начинается подъем на высокий берег. А вот мост на дороге, ведущей на Путивль. Уже целых три дня обозы трех дивизий проходят через горловину возле Дроновки. Тут совсем изношенная круто идущая вверх по теснине дорога. Войска смогут начать движение по ней только завтра. Сам понимаешь, что это слишком медленно и опасно. В любой момент могут налететь самолеты иванов.

Расстроенный, я поехал назад в полк, но в Кулемзино его уже не оказалось. Только в северной части села еще стоял Шперл с группой бойцов, прикрывая спуск в низину, а на западе расположился разведывательный батальон. В общем, гауптману Френссену и Лееру удалось создать примитивную линию обороны, но долго продержаться она бы не смогла. На наше счастье, русские не атаковали серьезными силами. Мы стали отходить в южном направлении. Отходить – это громко сказано. Через каждые 100 метров приходилось останавливаться из-за заторов на дорогах. Нам удалось не спеша без особых неприятностей проследовать через село Самарка. Затем мы снова остановились и ждали, ждали…

– На такое способны только итальянцы, – сказал Вильдпред, угощая нас сигаретами. – Только они могли додуматься до того, чтобы переправлять целых три дивизии через один мост. Не трудно догадаться, чем это может закончиться.

Утром мы дошли до села Бруски, располагавшегося на своеобразном плато, возвышавшемся над тесниной, и стали подсчитывать наши остатки. Командные пункты дивизии, полка и батальона Френссена спокойно разместились в одном доме, перед которым на пост снова заступил граф Итценплитц со своим карабином. Рядом с домом заняли огневые позиции обе 150-мм тяжелые гаубицы Гиллеса. Я был уверен, что достаточно одного точного попадания, чтобы дом рухнул и похоронил под своими обломками все наши штабы.

– Чем занимаешься? – с тревогой спросил я Гиллеса.

– Готовлюсь открыть огонь по горловине, когда там появятся русские, – ответил он.

Наш разговор услышал подошедший Райх и нервно поинтересовался:

– Кто приказал?

– Дорш.

Райх осуждающе мотнул головой, поскольку понимал, что вести стрельбу из тяжелой полковой артиллерии для прикрытия отхода соседних частей является неразумным.

– Отставить! – скомандовал он. – Немедленно сворачивайте позицию!

В этот момент доложили, что у моста возле Путивля русские выбросили воздушный десант, и 3 тысячи грузовых машин могут оказаться отрезанными от основных сил.

– Что за чушь! – воскликнул Райх и, обращаясь ко мне, распорядился: – Я не верю ни единому слову о русском десанте, но все равно следует проверить. Возьмите три грузовика с солдатами и поезжайте туда, разберитесь, что к чему!

Я отобрал 50 человек и, взяв с собой 6 пулеметов, отправился в Путивль посмотреть, что там происходит. В высадку десанта я тоже не верил. На место мы прибыли примерно через полчаса. Город, лежавший в долине реки в окружении зеленых верб, производил впечатление зажиточного. Возле моста стояли зенитные орудия, и никто никакого десанта в глаза не видел. Возможно, за купола парашютов солдаты приняли белые разрывы зенитных снарядов. Мы посмеялись над ложной тревогой, передохнули на травке и отправились восвояси. Пока я докладывал Райху о результатах поездки, подошел 3-й батальон, вернее, то, что от него осталось, – 66 измученных и полуголодных людей. Их немедленно накормили. Как ни удивительно, но дивизия смогла сохранить свою полевую кухню.

Тут поступило еще одно тревожное сообщение. К сожалению, на этот раз оно оказалось правдивым. Русские самолеты подвергли бомбардировке второй мост, который должен был разгрузить первый. От детонации сработали заложенные под него подрывные заряды, и он взлетел на воздух. Я немедленно отправился туда и увидел только торчавшие из воды остатки свай. В этом месте река разлилась, но вода в ней казалась на удивление чистой. На противоположном берегу в траве лежали около 40 коров. Мне удалось договориться с саперами и на небольшой лодке переправиться на другую сторону. Животные оказались мертвы. Как рассказали крестьяне, бомба угодила как раз в середину стада.

Все 10 километров дороги до Путивля были забиты до отказа. Машины двигались в два ряда, поскольку перед разрушенным мостом они разворачивались и двигались в обратном направлении. Назад в полк Бруггер домчал меня по боковым проселочным дорогам. Подполковник Флоссе, выслушав мой доклад, решил действовать. Взяв меня с собой, он уселся в свой «мерседес» и выехал на дорогу наводить порядок, ведь многие водители еще не знали, что мост разрушен. Потребовалось около часа, чтобы все 700 машин остановились и начали разворачиваться. Со стороны это смотрелось так, как будто ползет гигантская змея.

На шоссе нам попалась ехавшая навстречу машина генерала, командовавшего соседней дивизией. Генерал сам решил навести порядок в этой «каше» из обозов 4 наших дивизий, в которой «варилось» около 6 тысяч машин. Всю данную суету прикрывали 2 артиллерийских полка и пехота с тяжелым вооружением. У меня сложилось впечатление, что позиции удерживались именно для того, чтобы дать возможность уйти за реку обозам и грузовикам.

Ночью мы вернулись в полк, и нам сообщили, что дороги стали небезопасны из-за активизировавшихся партизан. В принципе на шоссе и прилегающих к нему трассах уже не было машин. Они благополучно ушли на запад. Позднее стало известно, что 2-й батальон пожертвовал собой, сдерживая атаки русских при подходе к горловине. В живых остался только Амманн, который отъехал в это время на мотоцикле, чтобы позаботиться о боеприпасах. Позднее, правда, подошло еще несколько человек. Но нового они ничего не сообщили. Назывались только фамилии убитых и взятых в плен. А вот о судьбе раненых никто вообще не знал.

1 сентября полковника Курца назначили «командиром моста», и подполковник Шульце передал остатки дивизии под командование подполковника Тайла и уехал. Поскольку остальные два полка пропали под Севском, группа Тайла включила в себя все, что осталось от нашего полка: моторизованный разведывательный батальон, несколько небольших саперных подразделений и сводное подразделение под командованием гауптмана Сперанского. Группу Тайла подчинили другой дивизии, в которой осталось всего около 1000 человек под командованием какого-то полковника. Через три дня мы отошли к Конотопу, но в нем не задержались. Отступление продолжалось. Из-за «падения Конотопа», как значилось в сводке вермахта, хотя на самом деле это «падение» походило на настоящее бегство, командующего корпусом отозвали, а на его место назначили генерала Хауфе.

В Конотопе наш командир, прибывший в город за два дня до нашего туда прихода, организовал работу полевой кухни, которая стала, словно магический камень, притягивать к себе всех отбившихся от своих частей солдат. Ежедневно прибывало около 500 человек, и их заносили в специальный список, а поскольку у каждого имелось при себе какое-то оружие, то полк увеличился на целую 1000 бойцов. Чувствовалось, что Флоссе надоело быть единоначальником, сначала он отдалился от вверенной ему части, а потом и вовсе исчез. Командование остатками полка взял на себя майор Шперл.

Раньше в Конотопе длительное время размещался штаб 2-й армии, поэтому вокруг было много складов и арсеналов оружия. Я давно потерял свой багаж и решил разжиться необходимыми вещами в одном из таких складов, где попросил дежурного оберцальмайстера^[190] выдать мне шинель. Чего здесь только не было! Передо мной возвышались горы шинелей и курток всех видов и родов войск.

Высокий худой интендант с ухоженными усиками всем своим видом походил на жителя Вены, и я, чтобы подластиться к нему, хотел уже обратиться к оберцальмайстеру в любимой в Вене манере, как вдруг он заговорил на грубом баварском диалекте:

– Чего изволите желать? Шинель? Так, где тут они у нас? Ага, вот они. А ваша где?

Мне пришлось объяснить ему, что свою я потерял в бою. Тогда оберцальмайстер, выпятив грудь с Железными крестами 1-го и 2-го класса, Восточной медалью и колодкой за шестилетнюю выслугу лет на военной службе, грозно вопросил:

– А накладная у вас есть?

Заметив мое замешательство, эта тыловая крыса одернул мундир из добротной ткани и заявил:

– Без накладной ничего не выдам. Я из-за вас под суд идти не собираюсь!

Конотоп утопал в зелени. Его центральная улица, казалось, не имела конца. По ее бокам, словно красивые кубики, стояли современные жилые дома и административные здания. Окрестности города представляли собой сплошные сады, уже начавшие надевать свой осенний наряд. И в этом раю на земле постоянно что-то взрывалось. Русские самолеты наносили бомбовые удары каждые два часа, и деревянные дома пылали ярким пламенем. Горели целые улицы.

Город заполнили отбившиеся от своих воинские и тыловые подразделения, а по улицам постоянно носились штабные машины. На окраинах слышалась стрельба, это у пехоты сдавали нервы. Еще остававшееся коренное население попряталось и ожидало развязки. Затем в сопровождении конной охраны на запад потянулись колонны пленных. На восточной окраине приходилось постоянно отбивать атаки ударных русских групп, а однажды город попытался взять кавалерийский отряд. Размахивая шашками, конники напоролись на пулеметный огонь и были отбиты.

Однако вопрос о сдаче города уже висел в воздухе. Еще одна ночь, и он окажется в руках противника. Неужели оберцальмайстер не знал об этом и не слышал разрывов бомб и снарядов? Мне очень захотелось сказать, что я обо всем этом думаю.

– Рекомендую поджечь ваш склад или взорвать его, – вырвалось у меня, когда передо мной вновь возникла самодовольная физиономия интенданта.

– Что? – надвинулся он на меня. – Поджечь армейское имущество стоимостью в три миллиона рейсмарок? Родина надрывается до смерти… Никогда!

Я не стал его слушать, взял одну шинель из стопки и стал ее примерять. Она не подошла, и пришлось надевать другую. Выбрав подходящую, я направился к выходу, а оберцальмайстер завопил:

– Накладная! Где накладная?

На улице выстрелы от автоматического оружия стали слышнее, пора было убираться подобру-поздорову. К вечеру мы оставили город, прихватив с собой 200 пленных, которых посадили на грузовики позади наших солдат, еле державшихся на ногах от усталости.

Нам едва хватило сил добраться до ближайшего села, лежащего к западу от Конотопа и утопавшего в грязи. Здесь остатки нашего полка провели сутки под огнем противника, потеряв еще 50 человек.

Командиром саперного взвода был лейтенант Кранабитл. Здоровенный увалень 23 лет, недавно прибывший из австрийского Штайра. Как и все, он ежедневно получал приказ держаться до последнего, но в отличие от других понимал его буквально. Как только русские появлялись на горизонте, его люди вставали и отходили назад. Ему приходилось доставать свой пистолет и силой возвращать их назад. Мера, конечно, не самая лучшая, но действенная. Подпустив иванов поближе, лейтенант начинал строчить по ним из пулемета, тогда наступала очередь русских улепетывать. Если выбрать правильный момент, то можно не только увлечь своих людей, но и выиграть у противника от 300 до 500 метров. Находились, конечно, и хладнокровные смельчаки, которые лежа подпускали неприятеля на расстояние до 300 метров и только потом начинали стрелять. Но таких людей встречалось мало и становилось все меньше.

К сожалению, лейтенант не всегда прибегал к угрозе пистолетом. А старался удержать людей словом и личным примером. Вот и в последний раз лейтенант Кранабитл стал звать своих людей назад, но они его не послушали. Тогда он принял бой в одиночку. Через полчаса я увидел его людей и с пистолетом в руках стал допытываться, где их командир. Они не отвечали, и тогда мне пришлось скомандовать:

– Кругом! Назад! Бегом марш!

Мы вернулись на позиции и обнаружили лейтенанта с простреленной головой в его окопе. Там же лежали и пустые магазины от автомата, а русских нигде не было видно.

Поскольку противник обстреливал нас из всех орудий, я счел безопасным лечь плашмя и случайно попал в зону обстрела «сталинского органа». Кругом взрывались снаряды, начиненные мелкими иголками. Когда обстрел закончился, я вытащил из своей формы и сапог около двадцати таких иголок. Из них только две пробили ткань и поцарапали мне кожу. Подняв голову, я увидел в бинокль шедшие в атаку наши штурмовые орудия. Роты стали бегом возвращаться на брошенные было позиции.

– Браво! – кричали солдаты. – Наши самоходки вернулись! Теперь мы зададим неприятелю жару!

Но ночью мы вновь начали отступление, проследовали Сосновку и остановились в Малом Самборе. На этот раз лежавшие перед селом болота нас только порадовали, поскольку они представляли собой хоть какую-то естественную защиту. После трехчасового отдыха солдаты были перераспределены по ротам. В полку, командование которым взял на себя осторожный Шперл, осталось всего 285 человек, и еще 130 солдат насчитывалось в разведывательном батальоне, составлявшем наш резерв.

На этот раз нам выделили участок фронта шириной около 4 километров. Согласно показаниям пленных и перебежчиков, которые еще встречались, против нас действовали 4 свежих, еще не обстрелянных полка русских. Из них 2 полка непрерывно вели боевые действия, начиная от Конотопа. Их люди устали и выдохлись настолько, что пугались даже взрывов наших ручных гранат, поскольку умирать никто из них не хотел.

Мы очень нуждались в показаниях пленных, так как они способствовали подъему морального духа наших солдат, которых все чаще приходилось возвращать на позиции под дулом пистолета. Артиллерия, как наша, так и неприятеля, вела стрельбу по целям, находившимся далеко от поля сражения, и бои велись самым примитивным образом. Люди падали, поднимались и шли в атаку, строча, не целясь, перед собой из автоматов. Четыре сотни наших солдат против четырех тысяч красноармейцев криками пытались ввести противника в заблуждение, как когда-то воины древней Трои.

Меня поразила бесчеловечность нашего командования, решившего ценой жизни 20 тысяч солдат спасти дорогостоящие обозы. Люди умирали, падали ранеными, пропадали без вести и попадали в плен из-за военного имущества. 20 тысяч человек пожертвовали собой во имя спасения 10 тысяч грузовиков. Что ж, командование могло ими гордиться. Еще бы! Две тысячи возничих на своих упряжках, восседая как на троне на кожаных сиденьях и пряча свои осоловелые испуганные глаза, смогли выбраться, несмотря на то что бензин закончился, а фуража для животных не хватало. Такой ценой было заплачено за их спасение, поскольку 20 тысяч солдат обеспечили им трехдневный отрыв от неприятеля.

Ночь мы провели возле села Голенка, в котором насчитывалось всего 20 домов, притулившихся к проселочной дороге. На ней стояли 4 гаубицы, рядом с которыми прямо на грядках лежали мертвые солдаты и лошади. К нашему удивлению, багаж оказался нетронутым, а замки от орудий целыми. Русские попытались внезапной атакой силами до 40 человек и 2 танками воспрепятствовать выходу остатков трех наших дивизий из кольца окружения. Они стреляли по идущим по проселочной дороге маршевым колоннам, в которых насчитывалось до 2 тысяч солдат, 100 грузовиков и 6 орудий.

– Русские танки! Спасайтесь! – закричал кто-то.

Но среди нас нашлись не только трусы и слабонервные. Трое солдат быстро развернули противотанковую пушку и меткими выстрелами подбили танки противника, пехота которого поспешила скрыться за деревьями на опушке леса, ведя оттуда беспорядочный огонь. В целом наша колонна беспрепятственно миновала деревню, проследовав мимо разбитой батареи.

Никто не мог точно сказать, находились ли мы впереди или позади русских. Где был противник? Как только нами овладевало чувство, что мы спасены, тут же появлялся неприятель, а когда нам казалось, что наступает наш конец, откуда-то появлялись истребители танков, разворачивали свои пушки и открывали окно для дальнейшего движения. В минуты короткого перекуса куском жирного мяса с горячим ячменным кофе мы ломали себе голову, кто бы это мог быть, что так вовремя пришел нам на помощь? Какие подразделения проводят разведку окраин леса, в котором скрылись русские солдаты? Вернется ли противник с подкреплениями? Но прошла команда начинать движение, так как путь свободен. Мы еще раз мысленно поблагодарили ту дивизию, которая оставила нам хотя бы свою полевую кухню, а вслух в который раз прокляли наше командование от полка до корпуса, бросившее нас в трудную минуту. Ведь одновременное исчезновение полковников и генералов нельзя было назвать случайностью.

– Сначала в отпуск отправился командир дивизии, – вспоминали солдаты.

– Потом наш полковник!

– Затем исчез Флоссе!

– Да и командира корпуса как-то странно отозвали!

– И все это за каких-то две недели. Кто бы что ни говорил, но такое могло произойти только намеренно.

– Конечно, намеренно. Они все это предвидели, учуяли, если хотите, и смылись, предоставив нам расхлебывать ими заваренную кашу!

Меня этот вопрос тоже беспокоил, и я спросил Райха:

– Неужели полковник все это предчувствовал и поэтому сдулся?

В ответ Райх только пожал плечами. Ему тоже было несладко, ведь он являлся членом партии и не мог не чувствовать, что мир, который эта партия провозглашала, рушится. Тут в наш разговор вмешался Вихтель, недавно спасший от уничтожения 10 больших грузовиков:

– Вряд ли ему было что-то точно известно. Но поступил он подло, очень подло.

Недавно в одной из повозок мы обнаружили в специальном ящике запас коньяка, сделанный полковником еще во Франции и замаскированный под жидкость для обслуживания орудий.

– Непонятна также политика верхов, – продолжил Вихтель. – Зачем выгонять генералов, которые ранее одерживали победы? Неудачи на войне случаются.

Мы продолжали отступление. Во главе колонны в небольшом штабном «фольксвагене» ехал подполковник Тайл, затем следовали основные силы в количестве 600 человек. В конце двигался Шперл с остатками нашего полка из 300 бойцов, половина из которых была распределена по грузовикам. Ехавшие в них солдаты имели возможность поспать. Мы с Вихтелем на тяжелом мотоцикле носились то взад, то вперед, и маленький Бруггер показывал чудеса вождения по пересеченной местности. В таком составе мы подошли к болотистой долине, поросшей камышом. Из-за облаков проглядывало солнце.

– Мост совсем плох! – крикнул мне Вихтель. – Его надо укрепить бревнами!

Я понимающе кивнул и слез с мотоцикла, прикуривая сигарету.

Вскоре мост укрепили, ведь у нас имелось много саперов, которые были только рады вновь взяться за молотки и пилы. Внезапно появились 4 русских танка старого образца, походившие на большие жестяные банки, и начали стрелять. 2 наших грузовика соскользнули в болото, спавшие в них люди проснулись в воде.

Хорошо, что грузовики сами съехали с моста, ведь путь, таким образом, оставался свободным. Остальные машины дали полный газ, и люди с криками стали выпрыгивать из них. 6 грузовиков проследовали мост благополучно, а 2 были подбиты снарядами противника. К сожалению, один снаряд разорвался как раз посередине кузова, убив 6 человек.

За мостом начинался пологий подъем, а на юг тянулись бесконечные скошенные поля. Мы старались побыстрее преодолеть этот подъем, поскольку сзади нас подпирали русские танки. В мотоцикл Вихтеля попали осколки снаряда, разворотив все заднее сиденье, и он поехал в укрытие. Но я благополучно проскочил опасную зону и добрался до артиллерии. Артиллеристы не стали дожидаться команды и уже прямо в открытом поле развернули свои пушки для стрельбы прямой наводкой. Один из русских танков закрутился на месте и загорелся. Из него быстро выбрались трое танкистов и бросились прочь.

– Браво! Отличный выстрел! – крикнул кто-то. – Задайте им еще!

Русские стали поосторожнее, и нам удалось благополучно выбраться из заболоченной долины.

На следующий день нас поджидал очередной сюрприз – начавший гореть мост, подготовленный для взрыва. На нем аккуратно были разложены авиационные бомбы. Возле моста на небольшой лодке дежурил саперный лейтенант.

– Не повезло вам, – сказал он. – Сколько вас всего?

– 1800 человек с грузовиками и пушками.

– Мост горит, и как только огонь подберется к бомбам…

– Нам необходимо перебраться на другую сторону во что бы то ни стало. Огонь необходимо погасить!

Наши саперы принялись за работу, спиливая и удаляя горящие части моста, а пехота организовала подачу воды, встав в цепочку и передавая друг другу ведра. Через некоторое время нам удалось всем до единого переправиться на другой берег.

Но неприятности на этом не закончились. Райх заболел и его увезли, папаша Дорш молол чепуху, а Леманн погиб в стычке с врагом. Нам показалось, что он нарочно бросился под пулеметную очередь. Во время очередного боестолкновения с русскими остатки нашего «тяжелого эскадрона», так мы называли моторизованное подразделение на мотоциклах, направилось в тыл, и больше мы его не видели.

Кому все это было нужно? Кому понадобились страдания обросших бородами мужчин, гибель и превращение в инвалидов необстрелянных юнцов, только вчера прибывших на фронт, которого, по сути, не было. Ведь отступление продолжалось, в день мы проходили до 30 километров, порой пребывая на марше целыми сутками. Пару раз нам с Вихтелем приходилось объезжать на оставшемся грузовике подразделения, растянувшиеся на 60 километров. Казалось, что впереди противника нет, но это было заблуждение, и нам приходилось пробиваться с боем.

К 20 сентября нашему командованию удалось стабилизировать фронт и закрыть бреши. Попытки русских взломать нашу оборону с целью окружения войск окончились безрезультатно. Для чего все это делалось? Ответ на данный вопрос уже никого из нас не интересовал. Люди перестали думать над причинами происходящего и просто радовались, что остались живы. Пошли разговоры, что наши продолжают удерживать большой плацдарм вокруг Киева. Но уровнь воды в Днепре понизился, и ширина реки стала не такой большой, как раньше, что ослабляло нашу оборону. В целом ситуация оставалась неясной, и майор Шперл, недавно награжденный Рыцарским крестом, решил провести разведку подходов к городу. Затем поступил приказ сжечь все строения, чтобы между нами и противником образовалась мертвая зона.

Ответ на вопрос о причинах нашего отступления содержался в трудах ученых. Клаузевиц и Августин знали на него ответ. Как бы то ни было, ситуация для нас становилась все тяжелее и тяжелее. Наш путь сопровождался все большим числом убитых и раненых, все чаще немецкие солдаты попадали в плен. Кругом лилась кровь, люди падали от физического истощения и болезней, сходили с ума. Нам было уже не до красот. Поэтому, когда темной ночью мы проехали по длинному знаменитому мосту и въехали в Киев, обитель русской истории и былин, и проследовали мимо лавры, солдаты, спавшие в кузове грузовиков, даже не проснулись. Мы очень торопились, так как прошел слух, что русские вновь могут отрезать нам пути отхода за Днепр.

Что хотели нам сказать стены древней лавры? Ответ мы никогда не узнаем, ведь нам так и не удалось понять эту таинственную страну. Никто не знал, что ждет нас впереди, какое будущее ожидает. Ясно было только одно: нам следует срочно прибыть в село Толокунь.

Проследовав через Киев без остановки, мы увидели песчаные берега реки и бескрайние леса. К северо-западу от города нам стали встречаться старые знакомые – солдаты из подразделений нашего полка. Обозами, которые ранее находились в подчинении Леманна, теперь командовал полковой ветеринар Хюллер. Он уже поджидал нас в этом милом селе, приготовив для каждого из 250 человек хлеб, колбасу и горячий чай. В первый раз за три недели полк смог поспать почти целую ночь. С петухами, заменяющими у русских будильники, нас подняли по тревоге:

– Русские близко! Получен приказ!

Оказалось необходимо срочно восстановить позиции. Во время этой атаки был ранен смельчак Амманн, бывший начальник штаба Шперла и теперь командовавший батальоном, в котором, правда, осталось всего 60 человек. Его тяжело ранило в голову, но он был еще жив. Нам посчастливилось найти самолет и отправить его в госпиталь. Однако позже мы узнали, что в воздухе он умер.

– Амманн, мой Амманн! – причитал Шперл, словами выражая свою скорбь. – Теперь и ты! Ну почему так случилось, ведь ты находился так близко от цели? Каким ты был приветливым, жизнерадостным! Ты, с кем я прожил бок о бок целых два года! Ты, с которым мы вместе поднимались на Пиренеи, смотрели достопримечательности Авиньона и Нима! А как ты рассказывал об истории тех мест! А после мы вместе с тобой сражались здесь, в этой холодной стране, зимой под Черемошками! А какие чудные дни мы с тобой проводили в Рыльске! Ты один выбрался из пекла под Кулемзино! И все это только для того, чтобы погибнуть здесь, в Толокуне? Как это несправедливо!

Село с маленькими, ярко покрашенными домиками стоило нам жизни 50 человек. Здесь не росла трава, да и лугов не наблюдалось. В сухом песчаном грунте росли только уродливые сосенки. А вот в пойме реки, убегавшей в бесконечную даль, были настоящие джунгли из верб и кустарников. Там и засел противник, переправившийся на наш берег. Что мы только не делали, чтобы выбить его оттуда! Предпринимали атаку за атакой, подтянули артиллерию, но результата не добились. Не получилось сбросить русских в реку и после того, как мы отдохнули, привели себя в порядок и получили подкрепления.

Жители села раньше промышляли рыбной ловлей, а теперь совсем обнищали, поскольку сейчас о рыбалке не могло быть и речи. Песчаные дюны волнами спускались к реке, а в тылу у нас простирались бесконечные сосновые леса. С севера дул прохладный ветер, и мы в палатках стали замерзать, да к тому же зарядили дожди. Поэтому нам ничего не оставалось, как темной ночью вернуться в село в надежде получить крышу над головой.

Мы развернули в машине радио и слушали праздничный концерт из Москвы по случаю взятия ими Смоленска^[191]. Передали даже, что это событие было отмечено сотней триумфальных выстрелов из пушек. Салютом, как это у них называлось.

Конечно, в Москве могли радоваться! Но как чувство вали себя русские солдаты трех дивизий, лежавших перед нами? У нас опять появились пленные, так как фронт, похоже, стабилизировался. От них нам стало известно, что каждая из этих трех дивизий насчитывала всего по полторы тысячи человек, то есть не больше, чем оставалось у нас. Выходило, что противники одинаково ослабили друг друга. Но вот вопрос, на который я не нашел ответа. Где были сокрыты истинные причины нашего успеха тогда и что обеспечивало преимущество противнику теперь? Ведь, как нам говорили, у русских не хватало даже формы для солдат, каждый второй был одет в гражданское^[192], а безоружные шли в атаку вместе с остальными, чтобы взять винтовку убитого^[193]. Что же произошло?

Клаузевиц называет оборону наиболее сильной формой ведения войны, поскольку через нее достигается перевес над противником и накапливание сил для последующего наступления. Именно так и действовали русские. Наступление Германии на Россию, начавшееся более двух лет назад, после блестящих успехов первоначального периода застопорилось. А поскольку не удалось их уничтожить, то русские в обороне становились все сильнее и сильнее, в то время как наши силы в стремлении этому воспрепятствовать таяли. После битвы под Орлом и Белгородом русские перешли к стремительному наступлению. Все произошло в точности по Клаузевицу. С тех пор наш фронт начал постоянно откатываться назад.

Имелась ли еще возможность перехода германской армии в наступление? Если рассматривать данный вопрос с точки зрения численности, то после определенной передышки немецкие войска были вполне способны на это. За последние недели в ходе своего продвижения вперед русские несли огромные потери убитыми, ранеными и пленными. Без сомнения, они жертвовали своими жизнями и здоровьем, чтобы прогнать нас с родной земли. Но разве такие великие жертвы не имели предела?

Огромные цифры русских потерь не являлись пропагандой, а были чистой правдой. У нас же давно наметилась тенденция принижать свои потери. Дело дошло до того, что роты стеснялись докладывать в батальоны о своих пленных и погибших от истощения, а корпуса, чтобы исключить возможность определения истинных масштабов убыли личного состава и из-за боязни перед армейским руководством, которое не хотело слышать об определенных видах потерь, вообще не докладывали о случаях пленения своих людей. В результате у верховного командования складывалось впечатление, что все идет хорошо, тогда как в полках численность личного состава равнялась батальонной.

Главной причиной наших неудач являлось отсутствие веры! Наша дивизия была деморализована еще тогда, когда я прибыл в Монпелье. События, разыгравшиеся на заснеженных полях сражений, только усилили этот процесс. Такого количества уклонений от выполнения приказов не только отдельными солдатами, но и целыми подразделениями в нормально дисциплинированной армии не было бы. В дальнейшем стремление сохранить себя в трудных ситуациях нашло среди солдат понимание и только усиливалось. Но в целом в эти месяцы войны наша дивизия считалась не хуже других немецких соединений, сражавшихся в России более двух лет. Ведь отступала не только она одна. Разложение в германской армии началось раньше. Оно отчетливо проявилось и под Воронежем, и в случае с 6-й армией под Сталинградом. Теперь все дивизии оказались одинаково плохими, и только драконовская дисциплина удерживала их от распада. Что-то в целом произошло с нашей армией. Она стала хуже, слабее, не такой храброй и уверенной в себе, как прежде. И нельзя сказать, что главные причины были скрыты в отступлении, которое оказывает деморализующее воздействие на все армии. Нет, изменилось другое. Русские смогли продвигаться вперед потому, что у них исчез страх перед нами и была вера в победу. И если мы становились слабее, то русские, соответственно, сильнее, правда, не во всем.

Первопричина ослабления боевой мощи лежала вне армии, и верховное руководство поняло это достаточно быстро. Оно стало уверять, что чем больше мы слабеем в материальном плане, тем сильнее становится наша вера. Недостаток в ней и приводил к нашим неудачам, а отсутствие веры не восполнишь пустыми словами и заклинаниями.

А как бессовестно играло на вере наше высшее руководство! Тот ее малый запас, который Берлин смог создать, был давно растрачен. Да, мы верили в отечество и рейх. Но что сотворил из нее этот богемский ублюдок? Он стал превращать велико- и малороссов в рабов, унизил французов, считал балканские народы дураками, принялся уничтожать евреев, обещал немцам благосостояние, а привел их к долгам, к гибели 3 миллионов лучших сынов Германии^[194]. Со времен, когда Каин убил Авеля, мир не знал такой кровавой цены, заплаченной за власть. Прусские короли и Габсбурги, англичане, французы и американцы в борьбе за превосходство, конечно, тоже оставили свой кровавый след в истории.

Попытка Гитлера вести войну силами 60 миллионов немцев^[195] во всех направлениях была оправдана только в отношении старой и усталой Европы. Но Россия и Америка в численном и экономическом плане являлись слишком богатыми странами. Военный поход против них, как показало время, оказался слишком перенасыщен пропагандой. В первую зиму не хватало рукавиц, а во второе лето – самолетов. Вера не может питаться только одним духом, ей нужно доверие, а доверие наших солдат высшему руководству оказалось поколебленным и в конечном счете исчезло совсем. Они на собственном опыте убедились, что одних утверждений для победы мало, нужны еще материальные предпосылки.

И вот час мести настал, меч возмездия уже был занесен над нами. Находился ли он в руках Божьих? Вот в чем вопрос.

Майор Шперл построил 60 человек и выступил перед ними с пламенной речью.

– Мне нужны 10 добровольцев, чтобы найти отставших. Кто готов? Поднимите руку! – в конце проговорил он.

Никто не отозвался. Шперл побледнел как полотно, пошел к себе в бункер, сел на стул и, положив руки на колени, произнес:

– Такого я и представить себе не мог.

Нас беспокоили регулярные обстрелы, которые с той стороны Днепра осуществляли по меньшей мере 30 русских орудий.

Мы были не единственной частью, соприкасавшейся с русским плацдармом^[196]. Справа от нас с остатками своего полка располагался гауптман Байер, награжденный Рыцарским крестом. Я поскакал к нему и нашел его сидящим в небольшой крепкосколоченной избе, недалеко от которой еще лежали трупы, оставшиеся после последней атаки русских. Гауптман очень удивился моему визиту, но виду не подал, а налил полный стакан шнапса и подвинул его мне. Пришлось пригубить из вежливости, но Байер, внимательно следивший за моими движениями, закричал:

– Не так, мой дорогой, давай полный!

Я послушно проглотил обжигающую жидкость и поставил пустой стакан на стол, но Байер тутже наполнил его вновь. Гауптман производил впечатление простодушного и дружелюбного человека, но оно было обманчивым. На самом деле передо мной сидел человек с необузданным нравом. До меня доходили слухи, что он имел обыкновение лично возглавлять ударные группы, никого не щадил и никому не прощал ошибок.

– С чем пожаловали? – спросил Байер.

Я изложил цель своего визита.

– На чем прибыли?

– На своей лошади.

– Малервайн! – заорал гауптман. – Малервайн!

Крик относился к лейтенанту со взъерошенными волосами, который мирно посапывал, уронив голову на край стола. Малервайн проснулся, а Байер проревел:

– Вы что мне говорили, идиот? Вы утверждали, что мы окружены. Но этот человек прибыл от Шперла!

– Видите ли… – начал было Малервайн, но тут зазвонил телефон.

Лейтенант схватил трубку, поднес ее к уху, а затем протянул ее Байеру со словами:

– Полковник на проводе!

Гауптман взял трубку, послушал, а потом неожиданно для меня произнес:

– Нет!

Полковник снова начал что-то говорить, но Байер опять ответил отрицательно. По-видимому, полковник произнес затем что-то похожее на следующую реплику:

– Послушайте, Байер, в каком тоне вы позволяете себе говорить со мной!

– Говорю так, как считаю нужным, – сказал гауптман. – А теперь послушайте внимательно. Я этого делать не буду. Еще чего не хватало! Это мой полк, и под следствие мне отдавать некого. Все! Конец связи!

Байер в сердцах бросил телефонную трубку на стол, достал спичку и стал водить ею по предохранителю своего пистолета.

– Связь снова заработала! – воскликнул Малервайн и залпом осушил стакан со шнапсом.

– Боженька не оставляет нас в своей милости, – ответил Байер, а Малервайн вновь уронил голову на край стола.

– Бедняга умирает от усталости. Не сердитесь на него за то, что он выпил ваш шнапс, – заметил Байер, снова налил мне полный стакан и сказал: – Ваше здоровье! Но только до дна!

Мы выпили, и гауптман пожелал мне счастливого пути.

Грунтовая дорога показалась мне незнакомой. Следы от машин и копыт лошадей отсутствовали, а зеленые цветочки, источавшие приятный аромат, были на удивление свежими. Внезапно после поворота показался завал из бревен, и я недолго думая дал шпоры своей лошади и помчался в спасительный лес под защиту деревьев. Земля в нем уже покрылась цветным ковром из опавших листьев. От моей лошади пошел пар, и мне доставило удовольствие, нагнувшись к ее шее, вдохнуть исходивший от нее запах пота. Я благодарил Бога, что остался жив, цел и невредим. Между тем невда леке отчетливо послышался лязг орудийных затворов, затем раздался грохот выстрелов и над моей головой со свистом стали пролетать снаряды. Мне хорошо были видны поднимаемые ими фонтаны грязи.

Я рысью помчался прочь по лесу между редеющими деревьями, а передо мною вставали картины из прошлого – Брук и Кайзерштайнбрух, военные лагеря, леса в Польше и во Франции. Все леса в Европе чем-то похожи друг на друга, и в них также мирно падают листья с деревьев. Ах, как давно это было!

– Неужели мы обречены? – с грустью пробормотал я. – Неужели молот уже занесен и небесная кара обрушится на нас?

По возвращении меня ждало неприятное известие – погиб гауптман Гемелли, тот самый, с которым мы вместе лежали в снегу под Черемошками. Тело его было накрыто брезентом и лежало рядом с командным пунктом, наружу высовывались только руки и ноги. Я откинул брезент и увидел на шее малюсенький медальон Матери Божьей. А ведь он только два дня назад вернулся после длительного лечения.

Подразделение, которое Гемелли вел в бой, при виде русских бросилось наутек, а он, не зная новых нравов, царивших в войсках, остался на месте и занял оборону. Амманн носил похожий медальон. Наверное, все матери одинаковы, и когда отправляют своих сыновей на фронт, то вешают им на шею обереги. Во всяком случае, солдаты об этом предпочитали не распространяться.

Огонь противника по селу Толокунь велся все интенсивнее, и Шперл решил занять старые позиции на опушке леса. В селе остались только передовые посты, которым было приказано возвращаться назад в случае серьезных атак неприятеля. Долгое время я считал, что майор Шперл является настоящим сатрапом. Он был высокого роста, крепкого телосложения, любил останавливаться в шикарных апартаментах, вкусно покушать и музыку Легара. В его комнате или блиндаже постоянно играло радио, по которому периодически передавали сообщения вермахта и сводки погоды. От него всегда пахло одеколоном. Шперл и сейчас под рубашкой носил чистое белоснежное белье, а утром и вечером его брил мой водитель Бруггер, изучивший некогда это искусство.

– От выскочек никогда не знаешь чего ожидать, – любил говаривать Шперл. – Они раскрываются только тогда, когда начинает что-то происходить. И не важно, хорошее или плохое. Но человек, который своим трудом добился звания майора – это кремень!

Слово «кремень» означало у майора высшую степень уважения.

– Но, господа, – всегда добавлял он, – должен признать, что при де ла Валле в штаб полка не просочился ни один выскочка.

Под вечер мы похоронили гауптмана Гемелли, и майор произнес по этому поводу несколько слов. Он сказал, что они с Гемелли служили в одном полку во Франции и радовались служебному росту друг друга, что лучшего боевого товарища не найти…

В общем Шперл говорил все то, что положено в таких случаях, но мы-то знали, что они завидовали успехам друг друга. И продолжалось это до тех пор, пока Шперлу не удалось вырваться вперед, получив в награду Рыцарский крест, который простодушному Гемелли никогда бы не достался.

Мы вырыли себе ямы, накрыли их бревнами, ветками и землей. Это были настоящие ловушки для зверей, но они уберегали нас от осколков снарядов и давали возможность поспать пару часов. Бруггер соорудил из камней и песка печь, в которой он с наступлением темноты разводил огонь и готовил нам еду.

Акустика в лесах была иной, чем в степях. Здесь гораздо четче различались звуки выстрелов гаубиц, пушек, минометов, пехотных и зенитных орудий. Когда по вечерам начинался сильный обстрел, то деревья стонали и дрожала земля, а в воздухе стоял жуткий гул. Война совершала свое черное дело, и повозки с убитыми и ранеными по просекам галопом устремлялись в тыл. Обросшие бородами пленные, в большинстве своем одетые в гражданскую одежду, медленно плелись за повозками и при разрывах снарядов бросались на землю за деревьями.

У нас тоже была артиллерия. Майору Кюферу удалось сохранить свой дивизион, пройдя через все препятствия. Поэтому после получения от авиации соответствующих данных мы наносили по скоплениям русских войск довольно эффективные удары.

Наши люди очень устали и почти все время голодали. Их изнурили многочисленные ночные марши без сна и отдыха. Бывалые солдаты были вконец измождены. Что же касается молодых вояк, то, несмотря на их довольно цветущий вид, духа им явно не хватало. Прибывали они зачастую без оружия, и нам приходилось распределять среди них винтовки убитых. На ночных маршах их требовалось постоянно подгонять, так как они входили в ступор из-за страха близкой смерти.

Телефон в блиндаже молчал, так как подразделения еще не проложили между собой линии связи. На столе стояла бутылка шнапса, поскольку распитие крепких спиртных напитков превратилось у нас уже в привычку. Этот бодрящий и одновременно питательный алкогольный допинг помогал оставаться на ногах и преодолевать усталость. Бутылки обычно хватало часа на четыре. За последние недели часто оценка обстановки и принятие ответственных решений осуществлялись под воздействием алкоголя. Мы пили, но не пьянели. Рядовым тоже выдавалось по целой фляжке этого столь желаемого ими крепкого напитка, хотя по инструкции на одного человека полагалось не более четверти литра.

В эти ночи я сблизился даже с Райхом, этим утонченным, но одновременно строгим человеком, и стал доверять ему больше, чем прежде.

– Теперь дошла очередь и до нас, – сказал я как-то в порыве откровения. – Неужели вы все еще верите в наше высшее руководство?

Он и сам над многим размышлял в последнее время, но ответил с неприсущим ему жаром так:

– Это все из-за вас и вам подобных, это вы не справились с поставленной перед вами задачей.

Я даже оторопел от его слов.

– Не справились? Я столько на военной службе, сколько и вы, и воевал, пока вы лакомились устрицами во Франции.

– Не увиливайте, – раздраженно сказал он. – Мне хорошо известно, что вы принимали участие в походе на Сталинград, пока я гарцевал на чистокровной лошади в охранном полку в Париже. Но это совсем не то, что мне хотелось выразить словами, и вы это прекрасно понимаете.

– Нет, не понимаю, – притворно заметил я, так как в каждом разговоре с ним присутствовала доля коварства.

– Это все от того, что вы мне полностью не доверяете. Неужели вы и вправду думаете, что я могу донести на вас? Меня подобные мысли обижают. Неужели они являются реакцией на мои упреки?

– Вам хорошо известно, что в Гитлере я вижу совсем другое, нежели вы.

– Вы считаете его мошенником, выродком и подлецом.

– Для меня это одно и то же, но все не так просто, особенно что касается вопросов морали. Не согласен я и с утверж дением, что он более велик и как личность более значим, чем его оппоненты.

– Кого вы имеете в виду?

– В первую очередь Черчилля, если уж быть откровенным.

– А Рузвельт?

В ответ я только улыбнулся.

– Он же настоящий демократ, чуть ли не святой, да к тому же американец. А ваше отношение к американцам мне известно, – начал горячиться Райх.

– Святых почитают в церкви, а американцы ничуть не лучше нас, немцев. Допускаю даже, что они опережают нас в отдельных негативных проявлениях публичной жизни.

– Тогда получается, что Гитлер, как объединитель нации, основатель великого Германского рейха, преумножитель населения, как выходец из так вами любимого народа, как сторонник личного суверенитета и гонитель либеральной идеологии, должен вам нравиться.

– Он нарушил все клятвы, убил своих друзей, искоренял целую расу, а после войны намеревался обрушиться на христианские церкви. Ведь хорошо известно, что новые статуи воздвигаются на постаменте старых. Кроме того, у него нет высшего образования.

– Последнее замечание к вам, конечно, не относится, – рассмеялся Райх. – Мне известно, что вы являетесь апостолом русского бескультурья и что вы упрекаете Гитлера в том, что он не знает ни французского, ни греческого языка.

– Этого я не требую.

– Вы и тысячи вам подобных могли бы наполнить гитлеровское движение внутренним смыслом. Разве партия не пыталась навести чистоту в нравах, сексуальных отношениях, дать социальные послабления, работу и хлеб для каждого? Разве присоединение Австрии не являлось воплощением в жизнь чаяний всей нации? Среди маленьких поломок и больших глупостей вам надо видеть величие мыслей и планов, а не обращать внимание на тщеславие и амбиции партийных функционеров. Этого везде хватает. Мне самому не нравятся убийства идиотов^[197] и гонения на церковь. Но нельзя и забывать о целом, великом целом, которое возвысило нашу нацию над всем миром. Вся Европа у наших ног…

– Вас ослепляет ореол призрачной власти. Так уже было и не раз еще будет в истории. Если бы это на самом деле отвечало чаяниям немецкой нации! Ведь все это только желание партии, выливающееся в граничащее с террором безграничное подавление собственного народа.

– Позвольте, – решил перевести наш разговор в другое русло Райх, – но как управлять массой без вождей и повиновения? Что за примитивный бред, который сводится к тому, что каждый из 80 миллионов немцев должен развиться в самостоятельную свободную личность? Такое не смог совершить ни один народ, в том числе и американцы, которые с этой идеей выступают. Этого не смогла сделать и церковь, которая вот уже на протяжении 2 тысяч лет утверждает, что нет ничего важнее, чем вера в догму.

– Мне нравится, как вы пытаетесь найти слабую точку в моих утверждениях, – заметил я. – У всех этих народных масс есть будущее. Но поскольку каждый их представитель не сможет развиться в самостоятельную личность, то их должен кто-то вести за собой. Это верно, но почему вести должны такие, как наш фюрер? Он является выразителем интересов клики шулеров, ставящих все на карту, так как им нечего больше терять. Все последнее десятилетие партия демонстрировала только такие черты, как тщеславие, самолюбование, жажда власти и денег, раболепие, карьеризм и стяжательство. Скажите, во имя чего сотни тысяч, миллионы солдат должны жертвовать своей жизнью? Ради того, чтобы у власти удержалась эта клика?

– Даже если признать ваши обвинения верными, то все это является лишь издержками нашей великой идеи, которой служите и вы, чтобы решить исторические задачи, – заявил Райх. – Или вы будете меня уверять, что верите в такие понятия, как мораль и добродетель? А может быть, вы верите в равенство, свободу, братство и прочие привлекательные лозунги так называемых западных демократов?

В ответ я только улыбнулся.

– Может быть, вы верите в гуманность и демократию? – продолжал наседать Райх.

– В них я тоже не верю, – заметил я. – Пустая болтовня об этих понятиях может обмануть лишь тех, кто считает, что если они говорят об этом, то уже имеют то, о чем болтают.

– Как же, на ваш взгляд, следует управлять массами?

– Массы не имеют культуры в старом ее понимании и не нуждаются в ней. Это хорошо видно на примере русских. Посмотрите, сколько среди них толковых и простых в общении людей, которые понятия не имеют, кто такой Гете. Но это не мешает им исполнять свой долг на фабрике или в армии и вообще там, где они задействованы и поставлены. С таким незнанием масс высоких понятий приходится считаться…

– А это не является враждебностью? – уточнил Райх.

– Их враждебность – всего лишь ответ на наши действия и непринятие германской культуры. Если мы уничтожаем русских как евреев и индейцев…

– Индейцев? – не понял Райх.

– Я имею в виду наших американских «друзей», которые ведут себя по отношению к ним и неграм не совсем демократично.

– Так-так. Очень хорошо, – обрадовался Райх. – Продолжайте!

– Все свидетельствует о том, что старая культура, уходящая своими корнями в XVIII столетие, утратила свою притягательную силу.

– Что же тогда остается?

– Исторический опыт показывает, что на свете есть только одна власть, которая объединяет массы и ведет их к высоким идеям без насилия. Это церковь.

Я помолчал немного и продолжил:

– Русские крестьяне, христианские рабочие в Германии, ирландские обыватели в Америке и миллионы полудиких индейцев и метисов в Южной Америке с социологической точки зрения относятся к массе, но нравственно они превосходят расплодившихся европейцев и всех состоятельных людей на земле. И все потому, что они доверяют своим вождям, соблюдающим законы любви и повиновения. Это то доверие, о котором много говорят национал-социалисты, но на самом деле им не пользуются. Каждый, прошедший предварительную проверку…

– Значит, я такую проверку прошел? – уточнил Райх.

– Вы работали лесничим в Эльзасе и, веря в «тысячелетний рейх», построили себе дом, в котором живут ваша жена и трое детей. Как вы поступите, если мы проиграем войну, и эльзасцы или французы уволят всех немецких лесничих и станут обращаться с женщинами и детьми так, как мы обращались с представителями польской интеллигенции?

– Не хочу отвечать на вашу провокацию…

– Зато мне известен ответ: тогда вы не будете на каждом углу кричать, что прошли предварительную проверку по вступ лению в партию.

– Гитлер! Гитлер – вот кто мой император! – закричал Райх.

Я никогда еще не видел столь патетического заявления с его стороны и с удивлением смотрел на него. Тут в блиндаж вошли телефонисты и связисты, и мы вернулись к планам защиты великой Германии. Солдаты закончили свою работу и вышли, после чего Райх спросил:

– Не понимаю, почему вы до сих пор с нами.

– Это тоже является изобретением Гитлера, который поставил нас в такое фатальное положение, – ответил я.

Больше мы с ним на эту тему разговаривать не смогли, поскольку пришел Бруггер и доложил о появлении полковника де ла Валле.

Полковник выглядел помолодевшим и беззаботным.

– Фу, какие отвратительные норы! Надеюсь, вы здесь не живете? Вихтель, найдите мне приличные апартаменты! – с порога заявил он.

Мы уселись на раскладные стулья, а Шперл побледнел как смерть. Неужели полковник хочет забрать у него остатки полка? Вихтель достал бутылку и налил оба стакана, стоявшие на столе, до краев.

Де ла Валле кивнул майору, а потом нам и остолбенел, увидев, что руки у нас пусты.

– Это последние наши стаканы, – пояснил Райх своему бывшему щефу. – Мы пьем по очереди.

– Но это никуда не годится! – воскликнул полковник. – Вихтель, пометьте себе: раздобыть в Киеве рюмки и фарфоровую посуду!

Де ла Валле выпил, и Вихтель налил снова. Затем он передал бутылку Райху и сделал мне знак глазами отойти в сторону.

– Мне кажется, что он сошел с ума. Давайте в частном порядке позвоним в корпус и наведем там справки. У меня хорошие отношения с ординарцем начальника отдела личного состава.

Мы дозвонились до корпуса и выяснили, что после пяти недель отпуска и разъездов де ла Валле явился в штаб и попытался получить назад свой полк, но ему отказали, объяснив, что майор Шперл завоевал право командовать полком в бою и никто не собирается у него это право отбирать.

– Но нам нужно окончательное решение. Кто у вас там сейчас решает эти вопросы? – продолжали настаивать мы.

– Шульце.

– Это тот самый Шульце, начальник штаба?

– Он самый. Сегодня вечером мы ждем его возвращения.

– Как – возвращения, а где он?

– Нервы. У господ плохие нервы, и они стараются их сберечь.

– Смотри-ка, Шульце. Надо же! К сожалению, я не могу выслать ему бутылку коньяка.

– Этого и не требуется. Он будет только рад избавиться от де ла Валле. Насколько мне известно, его собираются отдать под суд. Шперл может не беспокоиться.

– Вот дела! Большое вам спасибо, вы были так любезны! Нам надо быть поосмотрительнее, чтобы сохранить свою голову.

На другом конце провода раздался смех, и на этом разговор закончился. Мы с Вихтелем срочно вызвали майора из блиндажа и передали содержание нашей беседы. Шперл повеселел и, вернувшись в блиндаж, очень вежливо спросил полковника, куда подать его персональную лошадь. Кадровому офицеру такого ранга полагалось иметь своего служебного коня, которого в случае перемещения по службе офицера переводили вместе со своим хозяином. Де ла Валле сразу все понял, встал с места и сказал:

– Мне больше не нужна лошадь, я возьму машину.

Полковник сел в наш «мерседес» и уехал. Он вел себя так, как будто понимал, что больше нас не увидит.

Воспитанный в духе старой прусской военной школы, храбрый, набравшийся опыта в двух войнах, получивший высшее образование, в ожидании выдвижения на генеральскую должность, де ла Валле, как и генерал, командовавший нашей дивизией, бросил вверенные ему войска в решающий момент. Конечно, даже если бы он и остался командовать полком, нам все равно было не избежать той мясорубки, в которой мы оказались, но полковник нарушил самые важные законы воинской этики.

Пришел приказ взять обратно Толокунь. Альт сколотил разведывательную группу и скоро вернулся, приведя с собой 20 пленных.

– Отдайте приказ немедленно атаковать, господин майор, село, кажется, пустое, – рекомендовал Альт.

Он дружил со Шперлом еще со времен Французской военной кампании, и тогда они даже представить себе не могли, что будут вынуждены решать вопросы жизни и смерти в русской глуши. Обоих характеризовала тонкая чистая кожа, крепкое телосложение и железные нервы. Они походили на близнецов – оба были блондинами с голубыми глазами на одинаково маленьких головах.

– Пустое говорите, но ведь вы привели с собой столько пленных. Это как понимать? И что там за крик?

Вдали каждые две секунды раздавался истошный крик, переходящий в вой.

– Во время разведки я потерял одного солдата, – ответил Альт. – Маленького пехотинца-егеря. Видимо, это он взывает к своей матери. Мы не смогли взять его с собой.

Крик становился все более душераздирающим.

– Лучше бы вы принесли с собой одного, чем этих пленных. Они и мизинца его не стоят, – мрачно сказал Шперл и спросил: – А что все же случилось?

– Его ранило в живот, и мы думали, что он умер, а вышло вот как. Нам его принести?

– Не говорите глупостей! Не хватало еще пару человек при этом потерять. В 11 часов атакуем!

Через четверть часа крики стали тише и потом замолкли совсем. Позднее мы нашли беднягу. Маленький ефрейтор, одетый в егерскую форму, скрючившись, лежал, зажав в руке красивый медальон, с одной стороны которого было изображение Господа, а с другой – его родителей. Как же Бог мог допустить, чтобы такой молодой человек умер в ужасных мучениях от ранения в живот? От его криков шевелились волосы у всех солдат. С тех пор мы начали писать на надгробных табличках причину смерти.

Ровно в 11 часов началась артиллерийская подготовка из всех 60 стволов. Вихтелю передали командование ротой Гемелли. Поскольку гауптман Вильдпред и папаша Дорш не присутствовали на совещании, мне поручили довести до них приказ и план дальнейших действий. Бруггер повез меня на своем мотоцикле к их позициям по высокому берегу Днепра. Сверху открывался красивый вид на реку, воды которой отдавали в синеву. Песчаные отмели светились золотом под лучами солнца, а на середине возвышенности виднелось село Толокунь, которое должен был взять Вильдпред, наступая через болото.

– Я сделаю это, – заявил Вильдпред, – но саперная рота в бой не пойдет. Толку от этих землекопов и маляров из Моравии и Бургенланда все равно никакого. У каждого из этих бедолаг дома осталась куча детей, и они будут падать на песок при каждом выстреле иванов. Мне требуется 50 человек из свежего пополнения. Езжайте назад и приведите мне людей!

Мне ничего не оставалось, как развернуться и помчаться с Бруггером к Шперлу. Но тот только покачал головой и сказал:

– Тогда у меня не останется резерва. А вы запомните: если что-нибудь с нами случится, то в бой их придется вести вам.

Ровно в 11 часов Кюфер начал артподготовку. Ему помогали вытребованные нами «штуки». Они нанесли бомбовый удар как раз по огородам впереди Толокуня, то есть туда, где изготавливались к атаке солдаты из бывшей роты Гемелли, которыми теперь командовал Вихтель. 30 человек было убито ни за грош.

– Соедините меня с корпусом! – орал Шперл. – Эти идиоты наносят бомбовые удары по своим! О боже! Где Вихтель?

Связь с ротой была потеряна.

– Откуда у нас сведения о 30 убитых?

Райх, сидевший у телефонных аппаратов и слушавший одновременно в четыре наушника, поднял голову и произнес:

– От доктора Ротназе. Вихтель цел и невредим, но атаковать теперь не может.

– Ротназе? – удивился Шперл. – Позвоните Байеру.

– С ним связи нет. Я попытаюсь дозвониться через корпус.

– Вихтелю срочно надо выложить на своих позициях опознавательные знаки для летчиков. Через 5 минут налет повторится. Самолеты уже в воздухе, черт бы их побрал!

Вторая волна бомбометания «штук» пришлась как раз по селу Толокунь, но к этому времени русские его уже покинули, предприняв массированную атаку на позиции Байера.

– Слишком поздно, – сказал Шперл.

С этими словами он уронил голову на руки и просидел в таком положении до тех пор, пока не пришло сообщение, что гауптман Байер геройски погиб, ведя своих людей в контратаку.

– Ну вот, теперь и Байер, – печально констатировал Шперл и встал.

На середине пути к позициям Вильдпреда зашевелился кустарник, стали раскачиваться рябины и вербы. Послышался грохот от выстрелов пушек, характерный звук работы минометов. Настали мучительные часы, когда надо было что-то делать, но ничего не получалось. Мы пили шнапс из стаканов и выкуривали по 40 сигарет в день. Время от времени звонил телефон, велись переговоры по радиосвязи. Райх не успевал помечать на карте изменения обстановки, нанося на ней стрелки и кружки. Постоянно раздавались пулеметные очереди, а в воздухе стоял гул моторов. Нам приходилось задирать голову и смотреть, не свои ли самолеты собираются нас бомбить.

Поступило донесение, что в селе Толокунь слышатся пулеметные очереди. Сначала мы подумали, что это гауптман Вильдпред, но потом выяснилось – то был Малервайн, мстя за гибель своего командира. Он глубоко вклинился в оборону русских в селе.

– Соедините меня с Вильдпредом! – приказал Шперл, но связи не было.

Между тем огонь из пулеметов в Толокуне усиливался. С нами связался Альт и доложил:

– Русские танки! Сам видел! Разве вы не слышите?

– Танки в лесу? Такого быть не может! – решили мы, но на всякий случай отправили нашего ветеринара к обозам.

Ему предстояло преодолеть верхом по лесу всего каких-то 20 километров в сторону тыла, однако больше мы его не видели. Ветеринар пропал!

– Весь лес буквально кишит партизанами. Жалко ветеринара, хороший человек был, – заметил я.

– И все-то вы знаете! – подколол меня Райх.

– Только что пришло сообщение, что между Киевом и Житомиром отмечена активизация действий партизанских отрядов, – сказал Шперл.

– Корпус на связи! – доложил связист.

– В случае прорыва танков, – приказали из корпуса, – примите меры, чтобы остановить их!

Нам вместе со штабом велели переместиться в лес недалеко от села Ровы. Необходимо было предупредить Вильдпреда, стоявшего под Толокунем, и мы вместе с Бруггером помчались выполнять задание. Начинало темнеть. Проехав по ветхому мостику, я стал кричать:

– Где гауптман?

– Что? Что? – послышался ответ на русском языке.

Мы чуть не угодили прямо к русским! Надо было немедленно возвращаться.

– Бруггер! – зарычал я, на ходу опустошая магазин моего автомата. – Это русские! Разворачиваемся! Полный газ!

Вернувшись к Шперлу, я доложил о происшедшем.

– Интересно, а где Вильдпред? – задумчиво проговорил командир.

Не успели мы перебраться в Ровы, как по московскому радио передали, что в лесах в нашем тылу успешно продвигаются вперед русские маршевые группы. Внезапно послышался рев моторов немецкого полугусеничного тягача, тащившего за собой 88-мм зенитную пушку.

– Надо ее задержать, – решил Шперл. – Интересно, что она тут делает ночью?

Фельдфебель, командовавший орудийным расчетом, доложил, что он следует в Киев.

– В Киев? Вы смеетесь над нами? Может быть, вы хотите перейти на сторону русских?

Шперл приказал ему занять позицию на западной опушке леса, откуда пушка могла прикрыть лесные просеки и подходы к селу.

– Но как же приказ? – растерялся фельдфебель.

Мы сказали ему, что с наступлением дня он сможет двигаться дальше, если в этом есть такая необходимость, но только после того, как убедится, что дорога свободна. Леса кишат русскими, и ему будет лучше, если он останется под нашей защитой. Фельдфебель оказался человеком разумным и согласился немедленно занять позицию. На дуле его пушки было нарисовано пять белых колец, обозначавших число подбитых танков противника.

– Завтра утром у вас появится возможность украсить свое орудие еще несколькими кольцами, – сказал Райх.

– Неужели русские двигаются по лесу с танками? Вот это да! – удивился фельдфебель.

– Все в этом мире возможно, – заметил я.

В полночь прибыло подкрепление из 50 новобранцев. Все они первоначально предназначались как пополнение артиллерийских частей. Пришли они без пушек. Это были необстрелянные пекари, повара, сапожники и официанты, призванные по спецнабору, чтобы восстановить потери в каком-то артиллерийском дивизионе. У половины из них даже винтовок не наблюдалось.

– Покажите им, как обращаться с оружием и ручными гранатами, – приказал мне Шперл.

Мы нашли подходящий дом, в котором при свете свечей я стал обучать их обращению с оружием, показывая, как заряжаются и ставятся на предохранитель винтовки, вкручиваются детонаторы в мины, как следует стрелять из минометов и пулеметов. У нас в распоряжении находилось два пулемета нового образца, считавшихся чудо-оружием.

– Если из них начать стрелять по пшеничному полю, то оно будет скошено словно косой. Еще бы с такой скорострельностью! 2 тысячи выстрелов в минуту!^[198]

– А где взять столько патронов? – спросили они.

Затем меня вызвали к Райху и майору Шперлу. Им удалось связаться с Вильдпредом, продолжавшим удерживать в Толокуне пять домов. Шперл приказал ему оставить село и следовать к нам. К утру ему надлежало вырыть окопы и занять позиции на опушке леса перед селом Ровы. Старый вояка с наступлением темноты пробился из Толокуня и двинулся в западном направлении, ведя с собой пленных. Вместе с ним следовали также папаша Дорш и Гиллес со своим тяжелым вооружением. Мы предупредили Вильдпреда о том, что по пути ему могут повстречаться русские отряды, орудовавшие в лесу. В ответ он передал по радио, чтобы мы готовились к боевым действиям в окружении. Таков был черный юмор у этого человека.

– Мне кажется, что он слишком переоценивает свои силы, – заметил Шперл и приказал Вихтелю с рассветом выдвинуться с его людьми навстречу Вильдпреду и прочесать лес, чтобы мы могли быть уверены, что он свободен от русских.

Мне приказали взять под командование новеньких и занять позиции возле командного пункта, чтобы держать под прицелом опушку леса.

Люди Гемелли начали роптать. Майор распорядился построить их и с пистолетом в руке спросил:

– Кто отказывается идти?

Солдаты промолчали, но нам было понятно, что настроение у них лучше не стало. Поэтому Шперл решил подстраховаться и приказал Альту двигаться со своими 30 пехотинцами в километре правее Вихтеля. Каждый из них должен был прийти на помощь другому, если в том возникнет необходимость.

С рассветом отряды выдвинулись и стали прочесывать лес. По разматывающемуся вслед за ними телефонному кабелю они через каждые 10 минут докладывали об обстановке. Посередине леса им повстречался Гиллес, гаубицы которого охраняла всего лишь небольшая группка солдат. Позади них плелись пленные.

На Гиллеса наткнулась группа Альта. Не успели они доложить о том, что все в порядке, как из леса на них напали русские партизаны. Завязался рукопашный бой, в котором противники сражались штыками и прикладами. Вихтелю приказали срочно идти на помощь.

В ходе схватки Альт и Гиллес захватили у русских две противотанковые пушки с боеприпасами. Потерь с нашей стороны удалось избежать, а противник сломя голову бросился вон из леса.

– Они побежали в вашу сторону, будьте наготове, – предупредил нас Альт по телефону, доложив о результатах боя.

Было около 7 часов утра, когда мы закончили рытье окопов и полукольцом расположились перед селом. Роса еще блестела на траве и на винтовках. Одежда отсырела и стала очень тяжелой, поэтому все солдаты с нетерпением ожидали того момента, когда солнце поднимется над лесом. Я еще раз прошел вдоль линии окопов, проверяя готовность к бою. Не успел я вернуться на свое место, как среди зарослей орешника и верб на опушке появились люди в серых одеждах. Позади нас раздался грохот от выстрела нашей зенитной пушки, и посреди группы солдат неприятеля разорвался снаряд. Русские бросились обратно в лес.

– Браво! – закричали наши солдаты.

Из леса стали доноситься звуки выстрелов, а перед нами возник майор Шперл и закричал:

– Они атакуют Альта и Гиллеса! У них танки! Приготовиться к броску! Вперед!

– Танки в лесу? – удивился я. – Как такое возможно?

Мы бросились к лесу и увидели пятерых раненных осколками снаряда от зенитной пушки русских, которые стонали и взывали о помощи. К сожалению, нам было не до них. Следовало спешить на звуки выстрелов и крики.

– Эти трусы убили Вихтеля! – неожиданно заявил Шперл.

Оказалось, что его застрелили собственные солдаты, когда он приказал им идти на помощь товарищам. Мы не понимали, где находимся, и продолжали идти на крики, которые становились все громче. Внезапно на нас выскочила упряжка лошадей, галопом тащившая за собой гаубицу Гиллеса. Командир расчета, заметив нас, закричал, спрашивая, где находится ближайшая поляна, чтобы развернуть орудие к бою. Я показал ему подходящее место, и тут появились раненые. Невероятно, но немцы и русские шли вместе, опираясь друг на друга и неся тех, кто не мог передвигаться. Раненые русские в сумерках леса ошибочно приняли наших солдат за своих и теперь брели в общей массе. Деваться-то им все равно было уже некуда. Сзади вновь послышались выстрелы зенитного орудия. Я так и не понял, по ком оно стреляло.

– Неужели танки вышли из леса? – спросил я подошедшего Шперла.

– Следуйте быстрей назад на свои позиции, там разверзся ад! – приказал он.

Но ад разверзся не там. Лязгая гусеницами, ломая небольшие деревца и кустарник, на нас стали надвигаться танки, окрашенные в зеленый цвет. Мы развернулись и помчались назад на окраину леса, который внезапно весь огласился дикими криками и выстрелами. Раненые старались не отставать от нас, вращая белками глаз от боли и размахивая окровавленными бинтами. Видны были вспышки от выстрелов танков, где-то стреляли наши пушки, кругом стоял ужасающий грохот. Деревья начали гореть, подлесок – дымиться, а папоротники стали превращаться в факелы. Недалеко от меня вспыхнула сухая ель. Огонь, начавшийся у ее основания, быстро добрался до кроны. Я увидел бегущего на вражеского солдата нашего маленького ефрейтора с автоматом в руках. Затем мне бросился в глаза огромных размеров русский, который присел у миномета и бросал как заведенный в ствол мину за миной. Фронта как такового не было, все смешалось.

– Ко мне! Все ко мне! Будем прорываться! – послышался голос майора Шперла.

Майор внезапно замолчал и упал как подкошенный. Тут появился гауптман Вильдпред с раскрасневшимся лицом и без фуражки, с развевающимися внезапно поседевшими волосами. Он хотел что-то сказать, но тоже упал, срезанный автоматной очередью. Вокруг все горело, а сзади слышался рев двигателей танков, которые медленно двигались друг за другом, словно слоны в лесу. Они не торопясь, страхуя друг друга, выгоняли нас на опушку леса. Мы с трудом выскочили из этого ада и под пулеметным огнем противника бросились в сторону села, чтобы занять позиции в спасительных окопах.

В блиндаже с телефонной трубкой в руках сидел Райх. Увидев меня, он спросил:

– Как дела? Где майор? Где…

Я не дал ему договорить и закричал:

– Танки! Русские танки! Где зенитка?

– В лесу не может быть танков! – заявил Райх.

Я выскочил наружу, он все равно не поверит в слова, пока все не увидит своими глазами, так как слепо верил написанному в уставах. Мне ничего не оставалось, как самому бежать к зенитной пушке. Конечно, зенитчики уже сами все поняли. Из ствола зенитки вырвался язык пламени. Раздался грохот, и один из танков на опушке леса встал как вкопанный. Из него повалил дым. За ним загорелся второй. Но тут из леса полукругом вышли остальные танки. Я так и не успел сосчитать, сколько их было – 10 или 15. Внезапно что-то подхватило меня и с силой бросило на землю. Я почти потерял сознание и смутно понимал, что кто-то меня куда-то тащит.

– Оставьте меня, – прошептали мои губы.

Но цепкие руки подхватили мое обмякшее тело. Я ничего не видел, но ощущал, что меня укладывают в коляску. Мне захотелось протереть глаза, которые были залеплены грязью. Но тут раздался голос Бруггера:

– Лежите и не двигайтесь! Я вытащу вас отсюда!

Взревел мотор его мощного мотоцикла, машина рванула с места, и сознание покинуло меня.

Я очнулся в тихом помещении, стены которого были окрашены в белый цвет. Рядом со мной сидел доктор Ротназе и пинцетом доставал из моих рук и ног маленькие кусочки железа.

– Что с полком, доктор? – спросил я.

– Его больше нет, – ответил он.

– А Бруггер, мой водитель?

– Сидит на улице и курит.

– А что с Райхом?

– Лежите смирно, не то будет больно, – вместо ответа произнес Ротназе.

– Доктор, скажите, война для меня закончилась?

– Неужели вы еще не навоевались? – вопросом на вопрос ответил он.

Имеется в виду один из подвигов ветхозаветного героя Самсона, описанный в библейской Книге Судей (15: 4–5). (Здесь и далее, кроме особо оговоренных, примеч. пер. )

Клаузевиц Карл Филипп Готтлиб фон (1780–1831) – немецкий военный теоретик и историк, генерал-майор прусской армии (1818). В своих сочинениях он четко сформулировал принципы ведения сражений, кампаний и войн в целом.

Левиафан  – морское чудовище, упоминаемое в Ветхом Завете. В христианской традиции отождествляется с Сатаной.

Рейхсвер  – вооруженные силы Германии в 1919–1935 гг., ограниченные по составу и численности (115 тыс. человек) условиями Версальского мирного договора 1919 года. Вербовались по найму.

Город Кристинополь в 1951 году переименован в Червоноград.

Генерал-губернаторство (1939–1945) – административно-территориальное образование на территории Польши, оккупированной в 1939 году нацистской Германией.

Гораздо больше. В сухопутных войсках Германии (5,2 млн. чел.) имелось 179 пехотных и кавалерийских, 35 моторизованных и танковых дивизий и 7 бригад. Из них были развернуты против СССР 119 пехотных и кавалерийских (66,5 %), 33 моторизованных и танковых (94,3 %) дивизий и 2 бригады. Кроме того, у границ Советского Союза приводились в боевую готовность 29 дивизий и 16 бригад союзников Германии – Финляндии, Венгрии и Румынии. Позже в войну включились дивизии и другие формирования из Словакии, Италии, Хорватии и Испании. (Примеч. ред. )

Автор путает понятия «народ» и «население». Польско-украинского народа как этноса не было никогда, да и сам украинский народ как этнос появился совсем недавно – только в СССР в процессе так называемой «украинизации».

Лембергом при австрийцах (1772–1918) назывался город Львов.

В центре города находится дворец, построенный польским аристократом, графом, магнатом, коронным гетманом Потоцким, который основал город в 1692 года. (Примеч. ред. )

Фельдмаршал (с 1940 г.) Вальтер Рейхенау (1884–1942) командовал 6-й армией до декабря 1941 г., когда был назначен командующим группой армии «Юг». Он скончался 17 января от последствий сердечного приступа, поразившего его 12 января после обычного для фельдмаршала утреннего кросса, но при сильном морозе (немцы утверждали, что ниже минус 30 по Цельсию). Дело усугубила аварийная посадка самолета, перевозившего Рейхенау в Лейпциг. (Примеч. ред. )

Токвиль Алексис-Шарль-Анри Клерель де (1805–1859) – французский политический деятель, мыслитель и историк XIX в., известный своими исследованиями в рамках сравнительного правоведения, в частности, уголовного и гражданского права Америки.

Шпенглер Освальд Арнольд Готтфрид (1880–1936) – видный немецкий философ, культуролог, историк.

Спаги  – род легкой кавалерии, входивший в состав французской армии. Комплектование происходило в основном из местного населения Алжира, Туниса и Марокко. Термин представляет собой французскую транскрипцию названия турецких кавалеристов – «сипахи».

К моменту нападения на СССР полковая артиллерия в вермахте была сведена в особую роту, имевшую обычно номер 13. Среди тяжелого пехотного вооружения были не только станковые пулеметы и минометы, но также легкие и тяжелые пехотные пушки. Таким образом, в распоряжении каждого командира полка имелась своя артиллерия.

Имеется в виду элитная часть люфтваффе «Герман Геринг» (нем. Hermann Göring), лично подчинявшаяся рейхсмаршалу Герману Герингу. Созданная на базе полицейского батальона, за период своего существования она была развернута в танковый корпус (парашютно-танковый корпус, в октябре 1944 года, состоявший из парашютно-танковой дивизии «Герман Геринг» и парашютно-моторизованной дивизии «Герман Геринг»).

«Немецкое еженедельное обозрение» – немецкий пропагандистский киножурнал времен Второй мировой войны, выпускавшийся в 1940–1945 гг.

Нашивка в виде орла с распростертыми крыльями на свастике. Располагалась горизонтально на правой стороне груди на уровне второй пуговицы.

Йозеф Рот (1894–1939) – австрийский писатель и журналист.

Село Авратин находится восточнее реки Збруч, близ ее истока в Хмельницкой области. (Примеч. ред. )

Оуэнс Джеймс Кливленд (Джесси) (1913–1980) – американский легкоатлет, специализировавшийся на спринтерском беге и прыжках в длину. На Олимпийских играх 1936 года в Германии стал четырехкратным олимпийским чемпионом.

Очевидно, имеется в виду граница между Польшей и Советской Россией (с 1922 года СССР) с 1921 по 1939 год. Старую же границу между Российской империей и Австро-Венгрией (на 1914 г.) автор пересекал сразу же после прохождения города Броды. (Примеч. ред. )

Автор путает исторические события. В 1863 г. на территории Польши, входившей в состав Российской империи, Западной Белоруссии и Украины вспыхнуло крестьянское волнение, связанное с объявлением рекрутского набора, получившее название «польского восстания», которое было жестоко подавлено. Оно ускорило проведение на этих землях крестьянской реформы на более выгодных условиях, чем на остальной территории Российской империи. Однако сама крестьянская реформа по отмене крепостного права была начата в Российской империи в 1861 г.

Богосыновство  – это понятие, характеризующее личные отношения человека и Бога по подобию отношений любящих отца и сына.

В реальности все сложилось по-другому. (Примеч. ред. )

Линия Сталина (нем. Die Stalinlinie) – оборонительная линия в СССР, представлявшая собой систему узловых оборонительных сооружений на старой границе Советского Союза (до 1939 г.), состоявшая из укрепрайонов от Карельского перешейка до берегов Черного моря. После 1939 г. была снята с боевого дежурства. «Линией Сталина» в СССР никогда не называлась.

Клейст Пауль Людвиг Эвальд фон (1881–1954) – немецкий военачальник (с 1943 г. фельдмаршал). Во время вторжения в СССР командовал 1-й танковой армией (до октября 1941 г. – 1-я танковая группа) на южном крыле советско-германского фронта. С ноября 1942 до весны 1944 г. – группой армий «А», затем в отставке. В конце войны взят в плен англичанами, в 1946 г. передан Югославии, затем СССР. Единственный фельдмаршал, умерший в советском плену.

Тарок  – карточная игра со взятками с использованием традиционной колоды таро.

Августин Блаженный (354–430) – родоначальник христианской философии. (Примеч. ред. )

Аббревиатура от Reichsausschuß für Arbeitsstudien – имперского комитета по рационализации труда в фашистской Германии в 1936–1945 гг.

Немцы захватили город 16 июля. (Примеч. ред. )

В фашистский Германии различали две категории немцев: фолькс-дойче – этнических германцев, которые жили в диаспоре, то есть за пределами Германии, и рейхсдойче – германцев рейха. Принадлежность к фольксдойче (германскость) устанавливалась по отдельным признакам – по семейной истории (были ли родители немцами), по немецкому языку как родному, по имени, по церковным записям и т. п.

Чешские города Брно, Зноймо, Бржецлав, Микулов, Оломоуц и Пршеров.

Габсбурги  – одна из наиболее могущественных династий Европы на протяжении Средневековья и Нового времени.

Сегодня это город Скопье (столица Республики Македония). Основан римлянами в I в. В состав империи Габсбургов никогда не входил (иногда захватывался их войсками), до 1912 г. в составе Османской империи, затем Сербии и Югославии.

Город на востоке Венгрии.

Аттила («Бич Божий») – правитель гуннов с 434 по 453 г., объединивший под своей властью тюркские, германские и другие племена, создавший державу, простиравшуюся от Рейна до Волги.

Здесь имеется в виду небольшая река Десна близ Винницы, относящаяся к бассейну Южного Буга.

Возможно, Должик. (Примеч. ред. )

Колхида  – древнегреческое название исторической области на западе Закавказья.

Трапезунд  – одно из названий города Трабзон в Малой Азии, расположенного на берегу Черного моря на северо-востоке Турции.

В 1-м взводе 13-й артиллерийской роты пехотного полка вермахта на вооружении были две легкие 75-мм гаубицы с дальностью стрельбы 5600 м.

История, связанная с Закхеем, упоминается только в Евангелии от Луки (глава 19). Согласно Библии, Закхей – богатый человек, начальник сборщиков налогов, жил в Иерихоне. Когда Иисус проходил через город, где жил Закхей, то последний, желая хоть издали увидеть Иисуса, будучи маленького роста, влез на смоковницу.

Хайдеггер Мартин (1889–1976) – один из крупнейших философов XX века.

Автор забывает про Волгу, которая является самой крупной рекой в Европе. (Ее протяженность составляет 3530 км, а площадь бассейна – 1360 тыс. кв. км). Второй по величине рекой выступает Дунай (2857 км и 817 тыс. кв. км соответственно), третьей – Днепр (2285 км и 504 тыс. кв. км).

Грандиозные стройки в СССР осуществлялись далеко не только трудом заключенных. (Примеч. ред. )

Фугасные противопехотные мины нажимного действия ПМД-6, -7, -7Ц с деревянным корпусом, в который помещались 200- или 75-граммовые тротиловые шашки. Взрыватели таких мин срабатывали при усилии 1–12 кг. (Примеч. ред. )

Цитра  – струнный щипковый музыкальный инструмент, имеющий плоский деревянный корпус неправильной формы и получивший наибольшее распространение в Австрии и Германии в XVIII в.

Так называемые Сионские протоколы (или Протоколы сионских мудрецов) появились после I Сионистского конгресса, проведенного в 1897 г. в Базеле. Сионисты утверждают, что протоколы фальшивка, их оппоненты – что это конспекты, проданные одним из участников конгресса русской разведке.

Эти погромы произошли после убийства 1 марта царя Александра II. Даже по данным Краткой еврейской энциклопедии, погибли единицы. Погромы пресекались войсками.

В первом томе Малой советской энциклопедии, выпущенном в 1933 г., на с. 238 и 239 действительно есть статья про антисемитизм. В ней содержится ряд фактов, упоминающихся автором. Однако их трактовка далека от приведенной в книге.

Амаликитяне  – древнее племя семитского происхождения, кочевавшее в сухих степях Аравии.

Иеремия  – второй из четырех великих пророков Ветхого Завета.

Заводы и фабрики в значительной степени удалось демонтировать и эвакуировать на Урал, в Сибирь и Поволжье. (Примеч. ред. )

Очевидно, имеется в виду Чичирин в 63 км от Черкасс ниже по течению Днепра. С 1648 по 1678 г. он был резиденцией Богдана Хмельницкого (до его смерти в 1657 г.) и других гетманов, в 1678 г. резиденция гетманов была перенесена в Батурин. (Примеч. ред. )

Решение форсировать Днепр в районе Кременчуга принято немцами 27 августа. Воинская часть автора перебрасывалась ниже по течению Днепра, где 1 сентября в районе Кременчуга немцам удалось форсировать Днепр и захватить плацдарм, сыгравший позже важную роль в операции по окружению советских войск восточнее Киева. (Примеч. ред. )

В описываемое время – 1-я танковая группа. 1-й танковой армией стала с 6 октября 1941 г. (Примеч. ред. )

Крупп  – немецкая промышленная династия из Эссена. Круппы широко известны как владельцы сталелитейного и военного производства.

Имеется в виду румынский Брашов в Трансильвании. (Примеч. ред. )

«Граф Шпее»  – так называемый «карманный» линкор (фактически тяжелый крейсер) военно-морских сил фашистской Германии. 17 декабря 1939 г. взорван командой на рейде Монтевидео в Южной Америке после боя в заливе Ла-Плата с тремя английскими крейсерами.

Штабсбешлагмайстер  – воинское звание в вермахте для военнослужащих обозной службы категории фельдфебеля.