На рассвете первого апреля[1] мужчина в кремовом костюме появился на берегу Миссисипи в городе Сент-Луисе, – неожиданно, как Манко Капак на озере Титикака.[2]

Он был светлокожим и белобрысым, с легким пушком на подбородке, и носил белую меховую шапку с длинным ворсистым начесом. У него не было при себе чемодана, саквояжа, ковровой сумки или даже узелка с вещами. Его не сопровождал носильщик. Судя по шепоткам, хихиканью, изумленно поднятым бровям и озадаченным пожатиям плеч, он был чужаком в самом радикальном смысле этого слова.

Не теряя времени, он поднялся на борт современного парохода «Фидель»,[3] готового к отправлению в Нью-Орлеан. Провожаемый взглядами, но никем не приветствуемый, с видом человека, равнодушного к вниманию или невниманию, который следует выбранному пути в гордом одиночестве или в многолюдном городе, он прошел по нижней палубе, пока не достиг плаката рядом с капитанской каютой, где предлагалась награда за поимку загадочного мошенника, якобы недавно приехавшего с Востока, – подлинного гения своей нечестивой профессии. Хотя из текста было не ясно, в чем заключалось его мастерство, там находилось подробное описание его внешности.

Вокруг плаката, словно это была театральная афиша, собралась целая толпа, в том числе определенные кавалеры,[4] чьи взгляды были прикованы к заголовкам, – или, по меньшей мере, пытались разобрать их из-за спин более удачливых зрителей. Между тем, их пальцы проделывали некую таинственную работу, и время от времени кто-либо из этих джентльменов приобретал у продавца денежных поясов одно из этих популярных защитных устройств. Тем временем другой расторопный торговец находившийся в средоточии толпы, успешно распространял истории о жизни Мизана, бандита из Огайо, Муррела, речного пирата на Миссисипи, братьев Харп,[5] известных разбойников из Грин-Ривер в штате Кентукки, и других подобных существ, подвергшихся поголовному истреблению, как стаи хищных волков в некоторых регионах, и почти не оставивших преемников своего дела. Это стало причиной большой радости для всех честных людей, за исключением тех, что имел основания полагать что в тех местах, где истребляли волков, умножалось поголовье лисиц.

Немного помедлив, незнакомец стал проталкиваться через толпу, да так успешно, что вскоре оказался рядом с плакатом. Там он достал маленькую грифельную доску, он начертал на ней несколько слов и поднял ее на уровне плаката, чтобы зрители могли прочитать и то, и другое. Слова были такими:

Поскольку ради завоевания своего места рядом с плакатом он проявил определенное упорство и даже некоторую настойчивость вполне безобидного рода, зрители без особого восторга отнеслись к такому посягательству на их внимание. При более внимательном осмотре они не обнаружили никаких знаков должностных полномочий, и даже более того: он выглядел необыкновенно простодушным, что делало его присутствие в это время и в этом месте весьма неуместным, а значит, наводило на мысль, что его надпись тоже не заслуживает внимания. Короче говоря, его приняли за какого-то странного простака, – достаточно безобидного, если бы он держался особняком, но довольно назойливого в своем нынешнем поведении. Поэтому его беспардонно оттолкнули в сторону, причем один из зевак, менее добродушный или более проказливый, чем остальные, ловко нахлобучил меховую шапку ему на лоб. Не поправляя ее, незнакомец молча повернулся, написал новые слова на грифельной доске и поднял ее над головой.

Недовольные его упрямством (как им казалось), зеваки снова оттолкнули его в сторону, на этот раз не без бранных эпитетов и нескольких тычков, которым он не противился. Но, словно наконец отчаявшись в столь трудном мероприятии, где непротивленец стремится утвердить свое присутствие среди агрессивной толпы, незнакомец медленно пошел прочь, хотя изменил свою надпись на следующие слова:

Держа грифельную доску как щит перед собой,[7] посреди недовольных взглядов и насмешек, он медленно расхаживал взад-вперед, и в поворотных точках еще дважды изменил свою надпись:

А потом:

Слово «любовь», написанное с самого начала, оставалось неизменным, как левая цифра на печатном бланке, где оставлено место для заполнения даты.

Для некоторых наблюдателей необычное поведение, если не безумие незнакомца подчеркивалось его немотой, – возможно, еще и по контрасту с привычным и разумным порядком вещей, – скажем с присутствием на пароходе брадобрея, чьи владения под курительным салоном и напротив бара располагались через одну дверь от капитанской каюты. Создавалось впечатление, что вся длинная, широкая крытая палуба по обе стороны корабля представляла собой константинопольский торговый пассаж или базар с застекленными витринами, где были представлены всевозможные ремесла, и этот речной брадобрей в фартуке и парчовых туфлях, немного опухший и брюзгливый после сна, открывал свою лавочку и украшал витрину соответствующим образом. С деловитой сноровкой он опустил шторы и без особого внимания к толкучке установил перед входом натяжной клапан, опиравшийся на декоративный железный столбик, а потом отогнал людей еще дальше, когда, взгромоздившись на табурет, повесил на гвозде над входом аляповатую картонную вывеску собственной работы с позолоченной бритвой в исходной позиции для бритья и короткой надписью, какую часто можно видеть у входа в другие лавки, кроме парикмахерских:

Хотя сама по себе эта надпись выглядела не менее вызывающей, чем надписи на грифельной доске незнакомца, они не вызвала никакого удивления, насмешек или раздражения. Тем более, она не выставляла автора в виде простака или недалекого человека.

Между тем, человек с грифельной доской продолжал неторопливо расхаживать взад-вперед. Его настойчивость приводила к тому, что некоторые презрительные взгляды сменялись насмешками, некоторые насмешки – толчками, а некоторые толчки – грубыми тычками. Неожиданно, во время одного из поворотов, его громко окликнули двое носильщиков с большим сундуком, а поскольку это не произвело никакого эффекта, они случайно или преднамеренно подтолкнули его в спину своей ношей, едва не опрокинув на землю. Он пошатнулся, издал невнятный стон и выразительными жестами пальцев невольно выдал то обстоятельство, что был не только немым, но и глухим.

Но потом, как будто абсолютно безразличный к недружелюбному приему, он прошел вперед и занял сидячее место на полубаке у подножия лестницы на верхнюю палубу, по которой то и дело поднимались и спускались моряки, занятые своими делами.

Судя по непринужденности, с которой он занял это скромное место, незнакомец был вполне осведомлен о своем положении, а его затруднительный проход по палубе не составил для него большого неудобства; поскольку он не имел багажа, то вполне вероятно, что он собирался высадиться на одном из небольших речных причалов, расположенных в нескольких часах плавания по реке. Но, даже несмотря на это, он как будто явился из очень далеких краев.

Хотя его кремовый костюм не был грязным или засаленным, он выглядел довольно поношенным и нечищеным, словно после долгого странствия из неких отдаленных мест за прериями он давно был лишен такой роскоши, как обычная постель. Его добродушное лицо было изможденным, а после того, как он приобрел сидячее положение, оно все больше приобретало выражение усталой отчужденности и сонливости. Постепенно его одолела дремота; его светловолосая голова склонилась на грудь, тело расслабилось, как у жертвенного агнца, и он неподвижно застыл у подножия лестницы, как снежный сугроб в начале марта, который, подтачиваемый талыми водами в своей белой безмятежности, заставляет фермера чесать в затылке на рассвете, когда он выходит на порог и осматривается по сторонам.

Такие комментарии, произнесенные вслух или мысленно членами разношерстной компании, собравшейся на балконе, выступавшем над передней частью верхней палубы, не были засвидетельствованы предыдущими событиями и отражали только умонастроение этих людей.

Между тем, словно заколдованный человек в темной гробнице, пребывая в блаженном неведении об этих сплетнях, глухонемой пассажир продолжал мирно спать, пока судно отправилось в плавание.

Великий судоходный канал Вин-Кин-Чин[12] в Цветущем Царстве местами напоминает Миссисипи, где она свободно и широко протекает между низкими берегами, ровными, как буксирные тропы и увитыми древесными лианами, и несет многопалубные пароходы, ярко разукрашенные и лакированные изнутри, словно императорские джонки.[13]

Изрешеченную двумя ярусами похожих на амбразуры маленьких иллюминаторов высоко над ватерлинией ее белого корпуса, «Фидель» издали можно было принять за побеленный форт на плавучем острове.

Коммерсанты свободно расхаживали по палубам, беседуя друг с другом, в то время как из невидимых недр парохода доносился приглушенный шум голосов, похожий на жужжание в пчелином улье. Широкие променады, куполообразные салоны, длинные галереи, солнечные балконы, служебные коридоры, чертоги для новобрачных, многочисленные роскошные каюты и укромные уголки, напоминавшие потайные отделения в секретере,[14] – здесь было все необходимое для уединения или для привлечения внимания. Аукционисты и фальшивомонетчики с равной легкостью могли заниматься здесь своим ремеслом.

Хотя ее маршрут составлял тысячу двести миль, – из одного климата в другой, от яблок к апельсинам, – как и любой маленький паром, курсирующий между берегами реки, огромная «Фидель» все равно принимала на борт новых пассажиров взамен тех, кто высаживался на берег. Поэтому, хотя она всегда была наполнена незнакомыми людьми, но в каком-то смысле, постоянно заменяла их еще более незнакомыми незнакомцами, подобно тому, как фонтан Рио-де-Жанейро, питаемый ручьями с гор Коковерде, всегда наполняется новой водой, удаляя старую.

Хотя до сих пор, как мы видели, мужчина в кремовом костюме не оставался незамеченным, но, удалившись на покой и продолжая спать, он перестал привлекать к себе внимание, что было не частым благодеянием для него. Любопытная толпа осталась далеко позади, смутно видимая вдали как стайка ласточек на крышах, и внимание пассажиров вскоре было привлечено высокими утесами и обрывами на берегу Миссури[15] или грубовато-добродушными уроженцами штата Миссури и рослыми жителями Кентукки среди толпы на палубах.

После двух-трех небольших остановок мимолетная память о спящем незнакомце улетучилась; вполне возможно, и он сам уже проснулся и сошел на берег. Как это обычно бывает, стечение народа стало разделяться на отдельные группы и в некоторых случаях распадаться на двойки, тройки, четверки и даже на отдельных субъектов, невольно подчиняясь естественному закону, который предписывает растворение пропорционально массе, вплоть до отдельных частиц.

Как и среди пилигримов Чосера или восточных паломников, пересекающих Красное море по направлению к Мекке в месяц Рамадан, здесь хватало разнообразия: коренные жители всех сортов и иностранцы; деловые люди и праздные гуляки; салонные эстеты и провинциальные фермеры; искатели правды и золотоискатели, охотники за славой и охотники за удачей, охотники на бизонов и охотники на пчел, искатели счастья и охотники за наследством а также еще более энергичные охотники на всех этих охотников. Светские дамы в туфлях-лодочках и индейские скво в мокасинах; северные спекулянты и восточные философы; англичане, ирландцы, немцы, шотландцы, датчане; торговцы из Санта-Фе в полосатых пончо и бродвейские щеголи в костюмах из золотой парчи с шейными платками; красивые лодочники из Кентукки и похожие на японцев хлопковые плантаторы с Миссисипи; квакеры в тускло-коричневых холщовых костюмах и американские солдаты в полковых мундирах; модные испанские креолы и старомодные французские евреи; бедные мормонские Лазари и богатые паписты;[16] улыбчивые негры и вожди сиу, напыщенные, как первосвященники; дьяконы и шулеры, суровые баптисты и веселые трудяги из южных штатов, шуты и кающиеся грешники, трезвенники и прожигатели жизни. Одним словом, это был птичий парламент, конгресс Анахарсиса Клоотса,[17] состоявший из паломников, всевозможных представителей человеческого рода.

Как сосны, буки, березы, ясени, липы, ели, и клены переплетаются кронами в мире природы, так и эти смертные смешивались в разнообразии лиц и одежд. Татарская живописность; некая языческая непринужденность и самонадеянность. Здесь царил бесшабашный, предприимчивый и объединяющий дух Запада, чьим воплощением служит сама Миссисипи, объединяющая реки и ручьи из самых дальних и противоположных краев и беспорядочно несущая их воды в одном всеобщем и уверенном потоке.

Не самым привлекательным зрелищем в носовой части парохода какое-то время был гротескный чернокожий калека в подпоясанных бечевой лохмотьях и со старым тамбурином в руке, похожим на угольное сито. Из-за какого-то ножного увечья его рост не превышал холки ньюфаундленского пса; его короткие курчавые волосы и добродушное, честное лицо терлись о бедра проходивших мимо людей, когда он поворачивался, чтобы побрести туда или сюда, изображая музыкальные номера, вызывавшие улыбку даже на самых серьезных физиономиях. Любопытно было наблюдать за ним, ибо, несмотря на свое уродство, нищету и бездомность, он жизнерадостно сносил свои тяготы, пробуждая веселье в сердцах некоторых зевак, чьи кошельки, дома и прочие владения, в том числе здоровые конечности, не доставляли им никакой радости.

– Как тебя зовут, старина? – осведомился краснолицый гуртовщик, положив большую багровую ладонь на курчавую голову калеки, как будто она была рулевым веслом.

– Меня зовут Черной Гинеей, сэр.

– И кто твой хозяин, Гинея?

– Ох, сэр, я пес без хозяина.

– Бездомный пес, а? Ну, тогда мне тебя жаль, Гинея. Псам тяжело живется без хозяев.

– Правда, сэр, ваша правда. Но посмотрите на эти ноги, сэр, – видите? Какому джентльмену нужны такие ноги?

– Но где же ты живешь?

– Повсюду вдоль берега, сэр, где придется. Братишку на пристани собираюсь повидать, а так все больше в городе.

– В Сент-Луисе, да? И где ты спишь по ночам?

– На полу у доброго пекаря, сэр.

– У пекаря? Что за пекарь, интересно, печет такие черные сухари в своей печи вместе с со славными белыми булками? И кто этот милосердный пекарь?

– Да вот он, – с широкой улыбкой ответил калека и поднял свой тамбурин над головой.

– Это солнце, да?

– Точно так, сэр. В городе сей добрый пекарь греет камни для старого негра, когда он спит на мостовой по ночам.

– Но только летом, старина, только летом. Как же насчет зимы, когда холодные казаки звенят своими стременами да сбруями? Как насчет зимы, старина?

– Тогда бедный старый негр трясется и дрожит от холода, сэр. Ох, сэр, уж лучше не говорите о зиме! – содрогнувшись, добавил он и побрел в глубину толпы, как подмерзший черный барашек, ищущий уютного лежбища в средоточии белого стада.

Ему перепало совсем немного монет, и менее обходительные пассажиры, привыкшие к его странному облику, уже начали отворачиваться от него, когда негр внезапно оживил их первоначальный интерес, случайно или по умыслу, взывавшему одновременно к состраданию и разнообразию, поднялся на своих искалеченных ногах и принял собачью позу. Короче говоря, теперь он изображал собаку и стал вести себя подобно дружелюбному псу. По-прежнему шаркая среди толпы, теперь он то и дело останавливался, запрокидывал голову и разевал рот, как слон, которому кидают яблоки в зверинце. Люди расступались перед ним и наблюдали за причудливой игрой, где рот калеки служил одновременно мишенью и кошельком, когда он ловил монетки на лету и сопровождал каждую удачную попытку трескучим бравурным пассажем на тамбурине. Собирать подаяния – утомительная задача, а обязанность выглядеть радостным и благодарным во время этого испытания еще тяжелее, но, каковы бы ни были его подлинные чувства, он глотал монетки, одну за другой отправляя их в пищевод. При этом он почти всегда улыбался и лишь дважды поморщился, когда некоторые монеты, брошенные наиболее игривыми жертвователями, попадали ему по зубам, – впрочем, это досадное неудобство объяснялось тем обстоятельством, что вышеупомянутые монеты оказывались пуговицами.

В продолжение этой игры в подаяние, хромой, косоглазый и угрюмый индивидуум с постным лицом, – возможно, отставной таможенный чиновник, который, неожиданно лишившись средств к приятному существованию, вознамерившийся отомстить правительству и человечеству в целом за свою убогую жизнь ненавистью либо подозрением ко всем и вся, – этот жалкий бедняга, исподтишка наблюдавший за негром, заворчал о том, что его уродство, мол, есть обычное надувательство с целью наживы, чем вылил ушат холодной воды на добродушные забавы игроков, бросавших монетки.

Но, поскольку эти подозрения исходили от человека, который сам ковылял на деревянной ноге, его слова не произвели впечатления на присутствующих. То обстоятельство, что калеки более всех остальных должны дружелюбно относиться друг к другу, – или, по крайней мере, воздерживаться от ядовитых замечаний в адрес товарищей по несчастью, – не приходило в голову веселой компании.

Между тем, лицо негра, ранее преисполненное терпеливого добродушия, приобрело унылое и даже страдальческое выражение. Осознание физического уничижения по сравнению с надлежащим человеческим достоинством придало ему вид пассивной и безнадежной мольбы, как будто инстинкт подсказывал, что правда или неправда не имеют особого отношения к настроению, которому могут поддаться высшие умы.

Но интуиция, подкрепленная опытом, все же является учителем под покровами рассудка, который сам утверждает суровыми словами Лисандра, после того, как чары Пака сделали из него провидца:

Поэтому, хотя люди и могут внезапно менять свое предрасположение, это чаще происходит не от своеволия, но от прояснения рассудка, как в это было в случае Лисандра.

Тем не менее, они начали внимательнее приглядываться к негру. Тогда, расхрабрившись от этого свидетельства действенности его слов, человек с деревянной ногой захромал к негру и с видом церковного сторожа, обличающего самозванца, сорвал с него лохмотья и оттолкнул в сторону; но тут он был остановлен ропотом толпы, проявившей неожиданное сочувствие к бедному малому, против которого они совсем недавно ополчились. Поэтому хромой был вынужден удалиться, в то время как остальные, обнаружившие себя единственными судьями в данном вопросе, не могли удержаться от возможности исполнить эту роль, – не потому, что одной из людских слабостей является удовольствие решать судьбу человека на скамье подсудимых, каковым несомненно был этот несчастный негр, но потому, что человеческое восприятие странно обостряется, когда вместо того, чтобы стоять и смотреть, как предполагаемый злодей терпит жестокие нападки судебного чиновника, толпа внезапно сама желает выступить в роли судей. В Арканзасе законный суд однажды признал человека убийцей, но люди сочли такой приговор несправедливым и спасли его ради того, чтобы он предстал перед их собственным судом. Но получилось так, что они сочли его даже более виновным, чем законный суд, и вынесли смертный приговор; так что виселица стала воистину предостерегающим зрелищем – человека, повесили его же друзья.

Но здешняя публика даже отдаленно не дошла до таких крайностей, удовлетворившись ненавязчивыми и тактичными вопросами; в том числе, они спросили негра, есть ли у него документальное доказательство или хотя бы простая бумага с его описанием, которая могла бы подтвердить, что его плачевное состояние не является фальшивым.

– Нет, нет, у бедного старого негра нету никаких ценных бумаг! – причитал он.

– Но есть ли кто-нибудь, кто может замолвить за тебя доброе слово? – произнес человек, недавно подошедший сзади: молодой священник епископальной церкви в длинном черном сюртуке, облегавшем его фигуру. Он был невысоким, но величавым, с ясным лицом и голубыми глазами; его облик дышал простодушием, мягкостью и здравомыслием.

– Ох, да, да, джентльмен! – с готовностью отозвался бедняга, как будто его память, замороженная немилосердным отношением, вдруг оттаяла при первом ласковом слове. – Да, да, на борту есть очень славный и добрый джентльмен с траурной повязкой; и джентльмен в сером костюме с белым галстуком, который все про меня знает; и джентльмен с большой книгой; и джентльмен в желтом жилете; и джентльмен с латунной табличкой; и джентльмен в фиолетовом халате; и джентльмен вроде солдата, и еще много хороших, добрых, честных джентльменов, которые знают меня и будут говорить за меня, благослови их Господь; и еще один, кто знает бедного старого негра не хуже меня самого, благослови его Господь![19] Найдите, найдите их, – горячо добавил он. – Найдите их поскорее, и убедитесь, что бедный старый негр достоин доверия всех этих добрых джентльменов.

– Но как мы найдем всех этих людей в такой толпе? – спросил наблюдатель, стоявший рядом с зонтиком в руке. Это был человек средних лет, судя по виду, сельский торговец, чья естественная симпатия заметно поумерилась из-за неестественной враждебности отставного таможенного чиновника.

– Где мы найдем их? – с легкой укоризной отозвался молодой священник епископальной церкви, – Для начала я пойду и найду хотя бы одного, – поспешно добавил он и удалился, верный своему слову.

– Напрасная затея! – прокаркал хромой, который снова приблизился к ним. – Не верьте, что на борту найдется хоть одна живая душа, знакомая с ним. Откуда у такого попрошайки могла бы найтись целая куча добрых друзей? Он может быстро ходить, если попробует; он может ходить быстрее меня, но врет еще быстрее. Это какой-то белый прощелыга, скрюченный и перекрашенный под чернокожего. Мошенник, как и все его приятели.

– Разве вы лишены сострадания, друг мой? – сдержанный тон методистского пастора, подошедшего к ним, разительно отличался от его непокорного вида: это был высокий и мускулистый уроженец Тенесси с пылкой душой, который во время войны с Мексикой вызвался служить капелланом в добровольческом стрелковом полку.

– Сострадание – это одно, а правда – другое, – возразил хромой. – Я утверждаю, что он мошенник.

– Но почему бы, друг мой, не проявить хотя бы небольшое снисхождение к этому бедняге? – спросил воинственный методист, которому было все труднее сохранять миролюбивый тон по отношению к человеку, чья грубость выглядела совершенно неоправданной. – Он похож на честного малого, не так ли?

– Внешность – это одно, а факты – другое, – упрямо отрезал хромой. – Что до ваших толкований, какое снисхождение можно проявить к мошеннику, если он дурит головы честным людям?

– Не будьте колючим, как чертополох, – настаивал методист, начинавший терять терпение, – Милосердие, друг мой, милосердие!

– Пошли бы вы на небеса вместе с вашим милосердием! – злобно огрызнулся хромой. – Здесь, на земле, подлинное милосердие увядает, а ложное милосердие процветает. Милосердному глупцу хватает милосердия принимать поцелуй предателя,[20] а милосердный подлец дает милосердные показания в пользу своего товарища на скамье подсудимых.

– Поистине, друг мой, – отозвался статный методист, с большим трудом сдерживавший закипающее раздражение, – поистине, вы забываетесь. Попробуйте это на себе, – продолжал он с внешним спокойствием, хотя его голос подрагивал от сдерживаемых чувств. – Допустим, я не проявлю милосердия в суждении о вашем характере по словам, которые я слышу от вас; как вы думаете, что за отвратительным и безжалостным человеком вы предстанете в моем мнении?

– Без сомнения, я предстану неким безжалостным человеком, который потерял свое благочестие, – примерно так же, как обманщик утрачивает свою честность, – с ухмылкой ответил тот.

– И каково это, друг мой? – поинтересовался методист, все еще сдерживавший в себе Адамово искушение, словно мастиффа за ошейник. – Вы сеете сомнения на пустом месте.

– Не берите в голову, – все та же ухмылка. – Но лошади не более добродетельны, чем люди добры; и при близком рассмотрении вы со временем обнаружите, что некоторые вещи заразительны. Когда вы покажете мне добродетельного плута, я назову вас великодушным мудрецом.

– Это какая-то инсинуация.

– Вы тем больший глупец, если озадачены ею.

– Негодяй! – воскликнул пастор, чье раздражение наконец прорвалось наружу. – Безбожный негодяй! Если бы милосердие не сдерживало меня, я бы назвал тебя теми словами, которых ты заслуживаешь!

– В самом деле? – с наглой усмешкой.

– Да, и я научу тебя милосердию на этом самом месте! – воскликнул взбешенный методист, внезапно схвативший своего несносного оппонента за воротник его ветхого сюртука и энергично встряхнувший его, так что его деревяшка застучала по палубе, словно фут-блок.[21] – Ты принял меня за мирную овцу, а? Жалкий трус, ты думал, что можешь невозбранно оскорблять христианскую веру? Сейчас увидишь, как сильно ты заблуждался! – добавил он, сопроводив свои слова еще одной мощной встряской.

– Хорошо сказано, и еще лучше сделано, о церковь воинствующая! – крикнул кто-то.

– Белая манишка против всего мира! – крикнул другой.

– Браво, браво! – раздался целый хор голосов, с энтузиазмом приявших сторону решительного защитника веры.

– Глупцы! – выкрикнул человек с деревянной ногой, вывернувшийся из пасторской хватки и возбужденно повернувшийся к толпе. – Вы стадо глупцов, ведомое этим капитаном глупцов на корабле дураков![22]

С подобными восклицаниями, сопровождаемыми праздными угрозами в адрес своего увещевателя, эта жертва заслуженного правосудия заковыляла прочь, словно гнушаясь продолжения дискуссии с таким презренным сбродом. Но его презрение было с лихвой возмещено свистом и шиканьем собравшихся на палубе, а храбрый методист, удовлетворенный своей отповедью, был слишком великодушен, чтобы присоединиться к ним, не говоря уже о более высоких душевных побуждениях. Он лишь промолвил, махнув рукой в сторону удалявшегося диссидента:

– То что он хромает на одной ноге, символизирует его однобокое представление о человечности.

– Можете верить этому раскрашенному фигляру, – огрызнулся хромой с безопасного расстояния и указал на чернокожего калеку. – Но реванш будет за мной!

– Но мы не собираемся верить ему! – крикнул кто-то.

– Оно и к лучшему. Послушайте-ка, – обратился он к методисту. – Вот вы обозвали меня колючим чертополохом, да еще и сеятелем сомнений. Вы растрясли меня, и теперь эти семена рассеялись среди вас, и многие из них прорастут. А когда семя прорастает, вы срезаете молодой чертополох, но он прорастает снова, не так ли? Осмелюсь предположить, что когда ваши фермы зарастут моим чертополохом, вам придется покинуть их!

– Что он несет? – недоуменно спросил сельский торговец.

– Не обращайте внимания на вой побитого волка, – сказал методист. Уныние и раздражительность – рахитичные отпрыски дурного и неверующего сердца; оно доводит его до безумия. Думаю, он по своей натуре человек беспринципный. Ах, друзья мои, – он вскинул руки и повысил голос, словно находился на кафедре. – Ах, возлюбленные мои, пусть унылый фарс этого нечестивца послужит предостережением для нас. Давайте же извлечем полезный урок: если сначала нам нужно молиться о том, чтобы доверять Провидению, потом нужно молиться о доверии к нашим собратьям. Мне случалось бывать в сумасшедших домах, где полно трагичных безумцев, и там я видел конец подозрительности. Циник, в своем угрюмом безумии, много лет ворчащий в своем углу, словно живое пугало, время от времени получает в ответ на свои тирады судорожную гримасу идиота из противоположного угла.

– Что за блестящий пример! – прошептал кто-то.

– Он мог бы смутить самого Тимона,[23] – последовал ответ.

– Ох, добрые джентльмены, неужто вы не доверяете бедному старому негру? – простонал вернувшийся калека, который во время предыдущей сцены тревожно убрел прочь на своих обрубках.

– Доверять тебе? – откликнулся шептун, резко сменивший тон, когда повернулся к нему. – Это мы еще посмотрим.

– Вот что я тебе скажу, негр, – сходным тоном сказал тот, кто ответил шептуну. – Тот невежа, – он указал на ковылявшего человека с деревянной ногой, – тот грубиян, конечно, несносный малый, и я не хочу быть похожим на него. Но это еще не значит, что ты сам не можешь оказаться Джеком-пройдохой.

– Значит, не доверяете бедному старому негру?

– Прежде чем оказать тебе доверие, мы подождем известий от доброго джентльмена, который заступился за тебя и отправился поискать кого-то из твоих друзей, – сказал третий мужчина.

– В таком случае, весьма вероятно, что мы прождем здесь до самого Рождества, – вмешался четвертый пассажир. – Не стоит удивляться, если мы больше не увидим этого доброго джентльмена. После тщетных поисков он может решить, что его выставили дураком, и не вернется к нам со стыда. Признаться, и сам начинаю испытывать сомнения насчет этого калеки. В нем есть что-то подозрительное, поверьте мне на слово.

Негр снова заскулил, и отвернувшись в отчаянии от последнего оратора, умоляющим жестом ухватил методистского пастора за рукав его сюртука. Но перемена произошла и с этим доселе пылким заступником. С нерешительным и обеспокоенным видом он молча смотрел на просителя, первоначальное инстинктивное недоверие к которому, поколебленное недавней перепалкой, теперь возродилось и даже умножилось среди присутствующих на палубе.

– Никто не верит бедному старому негру, – снова запричитал калека, отпустив рукав методиста и натужно развернувшись кругом.

– Нет, мой бедный малый, я тебе верю, – воскликнул уже упомянутый сельский торговец, для которого мольбы негра, который так жалобно следовал за безжалостными, показались настолько человечными, что решили дело в его пользу. – и вот доказательство моего доверия.

С этими словами он убрал зонтик под мышку, запустил руку в карман, достал кошелек и вместе с ним случайно выронил свою визитную карточку, упавшую на палубу.

– Держи, бедняга, – сказал он и протянул полдоллара.

Лицо калеки, не менее тронутого добротой, чем щедрым подаянием, просияло как начищенная медная сковородка, и он принял монетку, прошаркав чуть ближе, причем его кожаная культя как бы неосознанно наступила на визитную карточку и прикрыла ее.

Благодеяние торговца, совершенное вопреки общему настроению, не обошлось без определенного неодобрения толпы, поскольку его поступок каким-то образом был воспринят как укор присутствующим. Люди еще упорнее стали возвышать голоса против негра, а он снова принялся повторять свои жалобы, перечисляя все новых друзей, готовых добровольно выступить в его поддержку, если кто-то найдет их.

– Почему бы тебе самому не найти их? – мрачно осведомился боцман.

– Как мне самому найти их? Друзья бедного безногого калеки должны прийти к нему. О, где же самый добрый друг бедного негра, человек с траурной повязкой?

В этот момент стюард прозвонил в корабельный колокол и объявил, что пассажиры, не получившие билеты, должны явиться в кают-компанию. После этого толпа вокруг темнокожего калеки быстро рассеялась, и вскоре он одиноко побрел прочь, – возможно, по тому же самому делу, что и остальные.

– Как поживаете, мистер Робертс?

– А?

– Вы не знаете меня?

– Определенно, нет.

Толпа собравшаяся перед капитанской кают-компанией, вскоре растаяла, и вышеупомянутая встреча произошла в одной из галерей на корме судна. Первым заговорил мужчина респектабельной внешности в черных одеждах и с длинной лентой траурного крепа на шляпе,[24] обратившись к уже известному нам сельскому торговцу с фамильярностью старого знакомого.

– Возможно ли, мой дорогой сэр, что вы не запомнили меня? – спросил незнакомец в трауре. – Я же прекрасно помню ваше лицо, как будто прошло полчаса, а не полвека после нашей предыдущей встречи. Сейчас вы припоминаете меня? Посмотрите поближе.

– Признаться, я в замешательстве, – ответил тот, неподдельно изумленный. – Богом клянусь, сэр, я и впрямь не знаю вас! Но подождите, подождите, – поспешно добавил он, рассматривая траурный креп на шляпе незнакомца. – Сдается мне, хотя я не имею удовольствия быть лично знакомым с вами, однако совершенно уверен, что, по крайней мере, недавно слышал о вас, – да, совсем недавно. Бедный негр на палубе говорил о вас, наряду с другими, кого он называл своими друзьями.

– Ах, этот калека. Несчастный малый, но я хорошо знаком с ним. Меня нашли, и я сказал все, что мог сказать в его пользу. Думаю, я успокоил их недоверчивость. Между прочим, сэр, – добавил он, – позвольте спросить, могут ли жизненные обстоятельства одного человека, – сколь угодно скромные, – обращающегося за рекомендацией другого человека, – сколь угодно сокрушенного утратой, – в большей или меньшей мере свидетельствовать о моральных достоинствах последнего?

Добросердечный торговец был озадачен таким вопросом.

– Вы до сих пор не припоминаете мое лицо?

– Вынужден признаться, что нет, несмотря на все усилия, – последовал неохотный, но откровенный ответ.

– Возможно ли, что я так сильно изменился? Посмотрите на меня. Или это я ошибся? Вы – Генри Робертс, коммивояжер из Уилинга в Пеннсильвании? Пожалуйста, если вы пользуетесь рекламой или визитными карточками, и по случаю у вас есть то или другое, просто посмотрите и скажите, тот ли вы человек, за которого я вас принимаю.

– Полагаю, мне известно, кто я такой, – с некоторой обидой сказал торговец.

– Однако некоторые считают, что самопознание, или знание о себе – не такое уж простое дело. Кто знает, мой дорогой сэр, не принимали ли вы себя иногда за кого-то еще? Случаются и более странные вещи.

Торговец уставился на него.

– Если перейти к частностям, мой дорогой сэр, мы познакомились лет шесть назад в конторе «Брэйд Бразерс и Компания». Я тогда путешествовал по делам Филадельфийской торговой палаты. Как вы помните, старший Брэйд познакомил нас; последовала короткая деловая беседа, а потом вы самым решительным образом пригласили меня к себе домой на семейное чаепитие. Разве вы забыли об урне с прахом, о том, что я сказал о Шарлотте Вертера, о хлебе с маслом, и о вашей превосходной истории насчет большой буханки?[25] С тех пор я, наверное, сто раз смеялся над ней. По крайней мере, вы должны были запомнить мое имя: Рингмен, Джон Рингмен.

– Приглашение на чай? Большая буханка? Рингмен? Ринг…

– Ах, сэр, – это было сказано с грустной улыбкой. – Не стоит так повторяться. Вижу, у вас ненадежная память, мистер Робертс, но вы можете доверять моей крепкой памяти.

– Что ж, по правде сказать, моя память не из лучших, – признался торговец. – Но все же, я… – он озадаченно замолчал.

– О, сэр, достаточно того, что я уже сказал. Не сомневайтесь, что мы хорошо знакомы.

– Но я… мне не нравится, что это противоречит моим воспоминаниям. Я…

– Понимаю, понимаю; это изгладилось с восковой таблички. Но скажите, сэр, – с внезапным воодушевлением, – не случилось ли вам около шести лет назад получить травму головы? Такие случаи часто приводят у удивительным эффектам. Человек утрачивает память не только о событиях, последовавших за травмой в течение того или иного времени, но и каким-то странным образом целиком и полностью забывает о событиях, непосредственно предшествовавших ей. Иными словами, его разум функционировал нормально и был вполне способен запечатлевать текущие события в памяти, но увы, травма полностью изгладила эти воспоминания.

Первоначальное недоумение торговца вскоре прошло, и он слушал собеседника с возрастающим интересом. Тот продолжал:

– Когда я был мальчишкой, меня лягнула лошадь, и я долго пролежал без чувств. Но когда я пришел себя, в моей памяти открылся зияющий пробел. Я совершенно не помнил, как оказался возле лошади, что это была за лошадь, где это произошло, да и существовала ли эта лошадь на самом деле, или случилось что-то другое. Знанием этих подробностей я обязан исключительно моим друзьям, чьим словам я безусловно доверяю, – да и с какой стати они стали бы обманывать меня? Как видите, сэр, наш разум весьма пластичен; но образам, пластично внедренным в него, требуется некоторое время, чтобы затвердеть и оставить четкий отпечаток, иначе досадная случайность, о которой я рассказал, может стереть эти образы, как если бы их никогда не существовало. Мы – всего лишь гончарная глина, сэр, как сказано в одной хорошей книге, – вялая и податливая глина.[26] Но довольно философствований. Скажите, выпадало ли вам несчастье получить сотрясение мозга в тот период, о котором я упоминал? В таком случае, я с радостью заполню пробел в вашей памяти более подробным описанием обстоятельств нашего знакомства.

Торговец с неослабным вниманием выслушал этот рассказ. После некоторого колебания, сопровождаемого было подозрительностью, он признался, что хотя в указанное время не получал никаких травм подобного рода, но слег с воспалением мозга и довольно долго находился в беспамятстве.

– Вот видите, сэр! – энергично воскликнул незнакомец. – Я не вполне ошибся. Симптомы воспаления мозга все объясняют.

– Да, но…

– Прошу прощения, мистер Робертс, – вежливо перебил незнакомец. – У меня мало времени, и я должен сообщить вам нечто личное и особенное. Позвольте мне это сделать.

Как добропорядочный человек, мистер Робертс был вынужден согласиться, и они тихо отошли в более уединенное место, причем манеры человека с траурным крепом вдруг приобрели почти болезненную серьезность. Его лицо исказилось; казалось он боролся с какой-то мучительной необходимостью. Дважды он пытался заговорит, но слова застревали у него в горле. Его спутник с нескрываемым удивлением ожидал, что будет дальше. Наконец, он с усилием овладел своими чувствами и сдержанно сказал:

– Насколько я помню, вы масон, мистер Робертс?

– Да.

Отвлекшись на мгновение, словно чтобы окончательно прийти в себя, незнакомец взял собеседника за руку.

– И разве вы не одолжите брату шиллинг, если ему понадобятся деньги?

Торговец вздрогнул и немного отпрянул в сторону, готовый к отступлению.

– Ах, мистер Робертс, надеюсь, вы не из тех бизнесменов, которые предпочитают не иметь никаких дел с обездоленными людьми. Ради всего святого, не оставляйте меня одного. У меня на сердце много всего накопилось, и вот, – я оказался в прискорбных обстоятельствах среди совершенно незнакомых людей! Мне нужен друг, которому я могу доверять. Ваше лицо, мистер Робертс, было первым знакомым лицом, которое я видел за много недель.

Этот бурный всплеск чувств так резко контрастировал с окружающим пейзажем, что торговец, не привыкший к подобной невоздержанности, тем не менее был тронут словами собеседника. Тот, в свою очередь, резюмировал:

– Не стоит и говорить, сэр, что необходимость сопровождать возобновление нашего знакомства такими речами глубоко ранит мою душу. Я понимаю, что поставил под угрозу ваше доброе мнение обо мне. Но я ничего не могу поделать; необходимость не ведает закона и не признает риска. Мы оба масоны, сэр, и это сближает нас. Я расскажу вам свою историю.

Он начал свой рассказ низким, приглушенным голосом. Судя по выражению лица его слушателя, история представляла необыкновенный интерес и изобиловала невзгодами, от которых не могла уберечь никакая прозорливость, энергичность, принципиальность, одаренность или благочестие.

С каждым следующим откровением сочувствие слушателя возрастало. Оно не было сентиментальной жалостью. По мере продолжения истории он достал из своего бумажника банкноту, а через некоторое время, после еще более сокрушенного признания, поменял ее на другую банкноту, – вероятно, более высокого достоинства. Когда рассказ был завершен, он протянул деньги незнакомцу, старательно делая вид, что это вовсе не подаяние; в свою очередь, тот положил купюру в карман, старательно изображая, что он не воспринимает это как подаяние.

После того, как незнакомец получил деньги, его манеры приобрели характер благовоспитанной сдержанности, которая, с учетом недавних обстоятельств, казалась едва ли не отчужденностью. После нескольких фраз, уже не таких пылких, но достаточно уместных, он попрощался и откланялся с видом независимого человека, смирившегося со своим положением, как будто бремя нищеты не могло сломить его самоуважение, а глубокая благодарность не могла унизить джентльмена.

Он еще не скрылся из виду, когда остановился и погрузился в раздумье, а потом торопливым шагом вернулся в торговцу.

– Я только что вспомнил, что президент, он же трансфер-агент[27] угольной компании «Блэк Рэпидс», находится на борту этого парохода, а поскольку он был вызван судебной повесткой как свидетель по делу об акциях, которое готовится к слушанию в Кентукки, то трансфертный реестр у него при себе. Месяц назад, после паники, раздутой хитроумными алармистами, некоторые недоверчивые акционеры стали распродавать свои паи. Для противодействия их козням угольная компания, оповещенная об этой схеме, выкупила эти акции, так что моментальная паника улеглась, а ее подстрекатели ничего не приобрели. Теперь, насколько я слышал, компания готова перераспределить эти акции, а поскольку она приобрела их по заниженной цене, то теперь будет продавать по номиналу, хотя до начала паники эти бумаги стоили гораздо больше. То, что готовность компании еще не была предана огласке, подтверждается тем обстоятельством, что акции по-прежнему числятся в трансфертном реестре на балансе компании. Это предоставляет редкую возможность капиталовложения для человека со средствами. Поскольку паника с каждым днем успокаивается, становится все яснее, как и когда она возникла. Скоро уверенность восстановится с лихвой, и курс акций поднимется еще выше, чем до падения; акционеры поверят, что им можно не опасаться повторного кризиса.[28]

Торговец, слушавший эту речь с любопытством, а потом и с живейшим интересом, ответил, что он уже некоторое время знает об этой компании от друзей, но ему не известно и последних флуктуациях на бирже. Он также добавил, что не является биржевым спекулянтом и до сих пор избегал иметь дело с любого рода акциями, но в данном случае у него действительно возникло искушение.

– Скажите, пожалуйста, – обратился он к незнакомцу в трауре. – Как вы думаете, можно ли будет заключить сделку с трансфер-агентом прямо на борту? Вы знакомы с ним?

– Лично я, нет. Мне довелось слышать, что он числится среди пассажиров. Что касается остального, несмотря на неформальную обстановку, этот джентльмен, вероятно, не будет возражать против небольшой сделки на борту. Как известно, на Миссисипи бизнес не такой церемонный, как в восточных штатах.

– И то правда, – отозвался торговец, задумчиво опустивший свой взгляд. Потом он вскинул голову и недоверчиво произнес:

– Действительно, это выглядит как редкая возможность; но почему вы сами не ухватились за нее, когда узнали об этом? Я имею в виду, для себя?

– Я?.. Если бы я только мог!

Это было сказано с таким чувством, что торговец лишь смущенно пробормотал:

– Ах да, я и забыл.

Незнакомец окинул его степенным, серьезным взглядом, тем более огорошивающим, что он был преисполнен снисходительной укоризны, и это казалось очень странным со стороны получателя по отношению к своему благодетелю. Тем не менее, он ничуть не смутился этим обстоятельством и продолжал с достоинством человека, задолжавшего незначительную услугу:

– Укорять обездоленного человека в том, что он не воспользовался возможностью для выгодного вложения капитала… впрочем, нет: это лишь забывчивость, и сострадание к ближнему относит ее на счет побочных эффектов того злополучного воспаления мозга, которое заставило мистера Робертса забыть о событиях из более отдаленного прошлого.

– Что касается этого, я не… – протестующее начал торговец.

– Прошу прощения, но вы должны признать, что ваше доверие, пусть даже смутное, было неприятно для меня. Такая легковесная, но коварная вещь, как подозрение, иногда вторгается даже в добрейшие сердца и мудрейшие умы. Но хватит об этом. Когда я обратил ваше внимание на эти акции, сэр, то сделал это в знак признательности за ваш доброту. Я хотел лишь выразить признательность, но если эта информация ни к чему не приведет, вы должны запомнить мое намерение.

Он откланялся и наконец удалился, оставив мистеру Робертсу слабые угрызения совести за мимолетное потворство несправедливым суждениям в адрес человека, явно обладавшего самоуважением, которое воспрещало ему подобные мысли.

– Что ж, в мире есть не только огорчения, но и добродетели, и доброта точно так же может происходить от неопытности, как и огорчения. Какой славный бедняга! Что за доброе сердце!

Так бормотал себе под нос человек в трауре спустя недолгое время после прощания с торговцем. При этом он потирал левый бок, как будто испытывал сердечную боль.

Размышления о чужой доброте смягчили его, пожалуй, даже в большей степени, чем можно было ожидать от человека, чье необычайное самоуважение в час нужды и при получении помощи, могло бы показаться неуместной гордыней; хотя гордыня, как известно, редко бывает сочувственной. Но наверное, те, кто наименее затронут этим пороком, помимо чувствительности к доброте иногда также обладают обостренным чувством приличия, которое заставляет их казаться холодными и даже неблагодарными в ответ на услугу. Ведь в такие моменты теплые слова, прочувствованные благодарности или бурные протесты приводят к драматическим сценам, а благовоспитанные люди испытывают неприязнь к подобным вещам. Может показаться, что людской мир не дорожит искренностью, но это не так; будучи искренним по своей природе, наш мир уважает искренних людей и откровенные сцены, но только там, где им находится место: на сценических подмостках. Прискорбно для того, кто не ведает об этом, изливать свою ирландскую искренность и пылкость перед благодетелем, который, будучи респектабельным и благоразумным человеком, может быть в большей или меньшей степени раздосадован таким проявлением чувств. А если благодетель имеет нервозный и щепетильный характер (такое тоже бывает), он может отнестись к одаряемому, который досаждает ему своими благодарностями, почти с такой же неприязнью, как если бы тот оказался хамом, а не просто невоздержанным человеком. Можно понять, как непоследовательны люди, которые жалуются, что теперь в мире осталось мало благодарности. На самом деле, ее осталось не меньше, чем скромности; но, поскольку и то, и другое предпочитает держаться в тени, они большей частью остаются незаметными.

По всей видимости, этим и объяснялась перемена в поведении человека с траурным крепом, который наедине с собой отбросил холодные одежды внешнего приличия и дал волю сердечной искренности, таким образом едва ли не превратившись в другого человека. Приглушенная аура его деликатности была окрашена нескрываемой меланхолией, – хотя это чувство и противоречило благопристойности, оно тем сильнее свидетельствовало о его искренности, ибо неведомо как, но искренность порой идет рука об руку с меланхолией.

В печальной задумчивости он прислонился к бортовому поручню, не замечая другую задумчивую фигуру поблизости, – молодого джентльмена в плаще с воротником, похожим на дамскую горжетку, который был откинут назад и перевязан черной лентой. Судя по квадратной броши с затейливой гравировкой из греческих букв, он был студентом колледжа, – возможно, второкурсником, совершавшим свое первое речное путешествие. В руке он держал маленькую книгу, обернутую в плотный пергамент.

Услышав бормотание своего соседа, молодой человек посмотрел на него с некоторым удивлением и даже с интересом. Очевидно, он был человеком сдержанным или застенчивым, поскольку в отличие от большинства других студентов не стал начинать разговор. Между тем незнакомец с траурным крепом усилил его застенчивость, переключившись с монолога на диалог в манере, странным образом сочетавшей воодушевление и фамильярность.

– О, кто это? Вы слышали меня, мой юный друг, не так ли? Как погляжу, вам тоже грустно. Но моя меланхолия не заразна!

– Сэр… сэр… – промямлил студент.

– Прошу вас, – с дружелюбной жалостливостью, – прошу вас, друг мой, что за книгу вы держите в руке? Дайте посмотреть, – он аккуратно забрал книгу. – Тацит![29] – и, открыв наугад, прочитал: – «В общем и целом, мне предстоит темный и постыдный период». Дорогой мой юный сэр, не читайте эту книгу, – горячо сказал он и прикоснулся к руке своего ошеломленного собеседника. – Это же яд, нравственный яд! Даже там, Где у Тацита есть правда, она приобретает действие лжи, поэтому является отравой для молодых умов. Я очень хорошо знаком с Тацитом, – во времена моего студенчества он едва не склонил меня к цинизму. Да, я стал подгибать воротничок и расхаживать вокруг с высокомерно-безрадостным выражением.

– Сэр, я… я…

– Можете мне доверять. Возможно, мой юный друг, вы находите в Таците, – как и во мне, – одну лишь меланхолию, но я скажу больше: он безобразен. Существует огромная разница между меланхолическим настроением и безобразием. Первое может показывать вам, что мир все равно прекрасен, но никак не второе. Первое можно совместить с благожелательностью, но второе – никогда. Одно углубляет наше представление о сущем, другое делает его более грубым и мелочным. Откажитесь от Тацита. С френологической точки зрения, мой юный друг, у вас хорошо развитый, пропорциональный и крупный череп, но наполненный отвратительными воззрениями Тацита, ваш обширный мозг, подобно мощному быку на скудной лужайке, будет мучиться от голода.

– Право же, сэр, я…

– Понимаю, понимаю. Разумеется, вы читаете Тацита ради лучшего понимания человеческой натуры… как если бы истину можно было постигнуть с помощью клеветы. Мой юный друг, если ваша цель состоит в познании человеческой натуры, выбросьте Тацита и отправляйтесь на север, к кладбищам Оберн и Гринвуд.[30]

– Честное слово, я… я…

– Не стоит: я предвижу, что вы можете сказать. Но вы носите с собой Тацита… этого презренного Тацита. Хотите посмотреть, что я ношу с собой. Видите? – он достал томик из кармана. – Эйкенсайд, его «Услады воображения».[31] Однажды вы познакомитесь с этими стихами. Какой бы нам ни выпал жребий, мы должны читать безмятежные и вдохновенные книги, внушающие любовь и доверии. Но Тацит! У меня уже давно сложилось мнение, что эти классики являются проклятием для студентов, – не говоря о безнравственности Овидия, Горация, Анакреона, опасной теологии Эсхила и всех остальных, – где читатель находит мнения, оскорбительные для человеческой натуры, как у Фукидида, Лукиана, Ювенала, но особенно у Тацита. Когда я думаю о том, что с начала просвещенного века эти классики были любимцами многих поколений студентов и пытливых людей, то с содроганием думаю о том, какая масса неожиданных и непредвиденных еретических взглядов накопилась за столетия в самом сердце христианства. Но Тацит… это самый выдающийся пример еретика; ему нельзя доверять ни на йоту. Что за насмешка, когда подобных авторов считают мудрецами и ценят труды Фукидида как руководство по государственному управлению! Но особенно я ненавижу Тацита; надеюсь, не греховной, а праведной ненавистью. Не доверяя себе, Тацит разрушает доверие у своих читателей.[32] Разрушает доверие, отеческое доверие, которое, – Бог тому свидетель, – и без того редко встречается в нашем мире. Дорогой мой юный друг, вы еще сравнительно неопытны, но приходилось ли вам замечать, как мало, ничтожно мало доверия существует вокруг? Я имею в виду доверие между людьми, а конкретнее – между незнакомыми людьми. Это самый прискорбный факт в нашей юдоли скорбей. Доверие! Иногда мне кажется, что оно скрылось от нас, что доверие – это новая Астрея,[33] – оно ушло, вознеслось на небо, исчезло!

Он с приятнейшей улыбкой подступил ближе, встрепенулся и посмотрел на собеседника.

– Принимая во внимание эти обстоятельства, не могли бы вы, мой дорогой сэр, – хотя бы ради эксперимента, – просто довериться мне?

Как уже было сказано, студент с самого начала боролся со все возраставшим смущением и замешательством, возникшим из-за странных слов незнакомца, чьи тирады были многоречивыми и настойчивыми. Он не раз пытался разорвать эти чары примирительными или прощальными комментариями, но все было тщетно. Незнакомец каким-то образом завораживал его. Не удивительно, что когда прозвучал последний призыв, он почти лишился дара речи, но, будучи застенчивым человеком, резко повернулся и ушел, оставив раздосадованного незнакомца, который побрел в другую сторону.

– Тьфу на вас! Почему капитан должен страдать от этих попрошаек на борту?

Эти обидные слова принадлежали ухоженному краснощекому джентльмену с тростью, в набалдашнике которой блестел рубин, и были обращены к человеку в сером костюме с белым галстуком, который, вскоре после вышеописанной беседы, обратился к нему с просьбой о пожертвовании в пользу «Приюта для вдов и сирот», недавно основанного для семинолов.[34] На первый взгляд этот мужчина, как и человек с траурным крепом, был одним из более или менее благородных неудачников, но при более пристальном рассмотрении его лицо выражало не меланхолию, а скорее осознание священного долга.

Добавив еще несколько обидных и неприязненных выражений, состоятельный джентльмен поспешил прочь. Но, даже грубо отвергнутый, человек в сером костюме не стал попрекать его или сетовать на судьбу, и терпеливо оставался в одиночестве, а его лицо постепенно приобрело выражение спокойной, непреклонной уверенности.

Спустя некоторое время к нему приблизился пожилой, довольно тучный джентльмен, тоже получивший предложение внести вклад в пользу вдов и бездомных. Он встал, как вкопанный, и грозно нахмурился.

– Послушайте, вы, – проскрежетал он выставив пузо перед собой, как болтающийся мешок с песком. – Послушайте, вы просите деньги от имени других людей, а лицо у вас длиной с мою руку до локтя! Вот что я вам скажу: существует такая вещь, как серьезность, и у осужденных преступников она бывает неподдельной. Но также существует три вида вытянутых лиц; из-за горестного бремени, из-за худобы и впалых щек, и наконец, лицо мошенника. Вам лучше знать, какое из них ваше.

– Пусть небо дарует вам больше милосердия, сэр.

– А вам пусть оно дарует поменьше лицемерия, сэр.

С этими словами жестокосердный пожилой джентльмен удалился.

Пока человек в сером костюме задумчиво стоял в одиночестве, ранее упомянутый молодой священник, проходивший мимо, окинул его взглядом и остановился, словно вдруг что-то вспомнил, а секунду спустя поспешил к нему.

– Прошу прощения, но с недавних пор я повсюду ищу вас.

– Меня? – это прозвучало так изумленно, что было ясно, сколь малое значение он придавал своей особе.

– Да, именно вас. Вам что-нибудь известно о негре, воде бы злосчастном калеке, который находится на борту? Он тот, за кого себя выдает, или же нет?

– Ах, бедный Гинея! Вы тоже с недоверием отнеслись к нему? Вы, чей сан взывает к человеческому милосердию?

– Значит, вы действительно знаете его, и он достойный человек? Рад слышать, это большое облегчение для меня. Давайте найдем его и посмотрим, что можно сделать.

– Вот еще один пример того, как доверие может оказаться запоздалым. Я сам помог ему высадиться на берег во время последней стоянки, когда увидел его на сходнях. Только помог; у нас не было времени на разговор. Возможно, он не сказал вам, но у него где-то здесь есть родной брат.

– Мне действительно жаль, что я не смог еще раз встретиться с ним, – возможно, даже больше, чем вы можете подумать. Видите ли, вскоре после отплытия из Сент-Луиса он появился на полубаке, где собралась изрядная толпа. Там я увидел его и поверил ему, – причем настолько, что ради убеждения неверующих я откликнулся на его мольбы и отправился искать вас, так как вы находились в перечне имен, которые он назвал и снабдил более или менее внятным описанием. По его словам, эти люди могли поручиться за него. Но после усердных поисков, когда я так и не обнаружил вас и других перечисленных им людей, возникло определенное сомнение. Это сомнение также было подкреплено недоверием, в резкой форме высказанном другим человеком. Полагаю, это было естественно.

– Ха-ха-ха!

Этот смех был больше похож на стон, однако издавший его все же намеревался рассмеяться.

Оба собеседника обернулись, и молодой священник увидел человека с деревянной ногой, мрачно насупленного, словно судья по уголовным делам с горчичным пластырем на спине. В данном случае, горчичник был воспоминанием о недавних хлестких отповедях и пережитом унижении.

– Думаете, я смеялся над вами?

– Тогда над кем же вы смеялись, – или, вернее, пытались смеяться? – требовательно спросил молодой священник, раскрасневшийся от гнева. – Надо мной?

– Ни над вами и ни над кем за тысячу миль вокруг вас. Но наверное, вы этому не поверите.

– Если бы он страдал подозрительностью, то мог бы не поверить, – спокойно вмешался человек в сером костюме. – Один из скудоумных недостатков подозрительного человека состоит в том, что в улыбках или жестах каждого незнакомца он видит нечто оскорбительное для себя, как будто ему показывают голую задницу. В том же ключе, когда подозрительный человек идет по улице, то движение проходящих мимо людей он воспринимает как издевательскую пантомиму и насмешку над ним. Иными словами, подозрительный человек ставит себе подножки на каждом шагу.

– Тот, кто так поступает, в девяти случаях из десяти экономит кожу на подошвах ботинок у других людей, – сказал человек с деревянной ногой, попытавшийся неуклюже пошутить. Но потом он живо повернулся к молодому священнику и снова усмехнулся. – Сейчас вы все еще думаете, будто я смеялся над вами. Я докажу, что вы ошибаетесь, и расскажу, над чем я на самом деле смеялся, – эта история как раз пришла мне на ум.

После этого вступления, он в своем ершистом тоне и с язвительными подробностями, неприятными для повторения, рассказал историю, которая в более доброжелательном варианте могла бы выглядеть следующим образом:

Некий француз из Нью-Орлеана, пожилой человек с более скудным кошельком, нежели со слабыми конечностями, однажды утром посетил театр и был так очарован героиней в образе верной жены, что был готов на все ради того, чтобы жениться на этой девушке. В итоге он женился на прекрасной девице из Теннесси, которая сначала привлекла его внимание широтой своих взглядов, а впоследствии была рекомендована ему через ее родственников из-за ее не менее обширного образования и прогрессивных нравов. Однако щедрые похвалы во многом оказались необоснованными, и вскоре разнеслись слухи, что эта дама слишком уж либеральна. Многочисленные свидетельства, которые бывшие убежденные холостяки сочли бы более чем убедительны, в должные сроки поступали к пожилому французу через его друзей, но его доверие было таким прочным, что он ни на что не обращал внимания до тех пор, пока вернувшись домой однажды ночью после долгой поездки не увидел незнакомца, выпрыгнувшего из его постели. «Ах ты, попрошайка! – вскричал он. – Теперь я кое-что заподозрил!»

Поведав свою историю, человек с деревянной ногой запрокинул голову и издал хриплые, пронзительные звуки, нестерпимые на слух, как струя перегретого пара из паровозного гудка. Удовлетворившись этим, он враскачку зашагал прочь.

– Кто этот зубоскал, – участливо произнес человек в сером, – кто этот насмешник, который даже с правдивыми словами говорит так, что делает правду не менее оскорбительной, чем ложь?[35] Кто он такой?

– Я упоминал о нем как о человеке, кичившемся своим недоверием к негру, – ответил молодой священник, когда пришел в себя. – Короче говоря, это тот самый человек, которому я приписываю причину собственного недоверия. Он утверждал, что Гинея, – это какой-то белый мошенник, выкрашенный под негра. Да, это его собственные слова.

– Невероятно! Он не мог так заблуждаться. Пожалуйста, вы не могли бы вернуть его, чтобы я спросил, правда ли он так думает?

Священник послушался, и, после нескольких кислых возражений, все-таки заставил одноногого мужчину хотя бы ненадолго вернуться. Тогда человек в сером костюме обратился к нему со следующими словами:

– Сэр, этот достопочтенный джентльмен рассказал мне, что вы сочли некоего калеку, бедного негра, хитроумным мошенником. Разумеется, мне известно, что в мире есть люди, которые, за неимением лучших доказательств своего глубокомыслия, находят странное удовольствие в демонстрации злостной подозрительности к ближним, исходя из своих представлений о человеческой природе. Надеюсь, что вы не принадлежите к их числу. Короче говоря, я прошу вас сказать, были ли ваши обвинения в адрес негра высказаны в шутку, а не всерьез. Не будете ли вы так добры объяснить?

– Нет, я не буду так добр. Я буду зол.

– Как пожелаете.

– Так вот: он именно тот, кем я его назвал.

– Белый человек, замаскировавшийся под негра?

– Совершенно верно.

Человек в сером посмотрел на молодого священника и тихо шепнул:

– Думаю, вы представляете этого вашего знакомого очень недоверчивым человеком, но мне кажется, он наделен необыкновенной доверчивостью, – он повернулся к человеку на деревяшке. – Скажите, сэр, вы в самом деле думаете, что белый человек может так ловко изображать негра? Я бы назвал это блестящим актерским талантом.

– Все люди кем-то прикидываются; это ненамного сложнее.

– Вот как? Весь мир притворяется? И я, например, тоже актерствую? Можно ли назвать актером нашего преподобного друга?

– Да. Разве вы оба не выполняете действия? Действие – это акт, поэтому все деятели являются актерами.[36]

– Вы играете словами. Я снова спрашиваю: каким образом белый человек может быть так похож на негра?

– Полагаю, вы никогда не видели темнокожих священников?

– Видел, но они склонны преувеличивать свою черноту и тем дают наглядный пример пословицы «не так уж черен дьявол, как его малюют». Однако же, если тот обманщик не был калекой, то как же ему удавалось выворачивать и подгибать свои конечности?

– А как другие лицемерные попрошайки поступают со своими конечностями? Достаточно легко увидеть, как они подсажены или подвязаны.

– Значит, это очевидное надувательство?

– Для проницательного взора, – последовал ответ, сопровождаемый жутковатой ухмылкой.

– Итак, где же Гинея? – спросил человек в сером. – Где он. Давайте снова найдем его и безоговорочно опровергнем эту клеветническую гипотезу.

– Сделайте это! – воскликнул одноглазый мужчина. – Я бы и сам не прочь найти его и соскрести пальцами краску с его щек, как лев, оставляющий на кафирском охотнике следы своих когтей. Раньше мне не позволяли прикоснуться к нему. Да, отыщите его, и тогда я оставлю от него только пух и перья.

– Вы забыли о том, что сами помогли бедному негру высадиться на берег, – обратился молодой священник к человеку в сером.

– Да, я забыл; вот незадача! Но послушайте, – обратился он к другому собеседнику. – Думаю, что я и без персональных доказательств смогу убедить вас в ошибке. Подумайте, разумно ли предполагать, что хитроумный человек, способный сыграть роль презренного попрошайки, о котором вы говорили, – разумно ли, что он приложил такие усилия и пошел на такой огромный риск ради нескольких медяков, полученных за все его труды?

– Это неопровержимое доказательство, – заявил молодой священник и вызывающе посмотрел на человека с деревянной ногой.

– Эх вы, простаки! Вы думаете, что деньги – это единственный мотив для усилий и риска, для обмана и предательства в этом мире. Сколько денег выручил дьявол за соблазнение Евы?

С этими словами он повернулся и заковылял прочь, по-прежнему с нестерпимой ухмылкой на лице. Человек в сером немного постоял, глядя ему вслед, потом повернулся к своему спутнику и сказал:

– Это дурной и опасный человек; таких людей нужно осаживать и ставить на месте в любой христианской общине… Значит, это он заронил в вас зерно сомнения? Мы должны запирать свой слух от недоверия и держать его открытым только для веры.

– Если бы сегодня утром я вел себя в соответствии с вашим принципом, то избавил бы себя от моих нынешних чувств. Один одноногий человек вдруг получил такую зловещую власть, что одно-единственное кислое слово из его уст стало закваской для общего брожения. Я собственными глазами видел, как дружелюбное расположение многочисленной компании внезапно сменилось на нечто противоположное. Но, как я упоминал, для меня его злые слова ничего не значили ни тогда, ни сейчас; они возымели эффект лишь в промежутке, и это озадачивает меня.

– Не беспокойтесь. Дух недоверия воздействует на человеческие умы, как это происходит с определенными ядами; этот дух может проникать в их разум и в течение того или иного времени находиться там в дремлющем состоянии. Но тем более прискорбным становится его окончательное проявление.

– Это тревожный вывод. Поскольку этот пагубный дух только что возобновил своего пагубное воздействие на меня, то откуда мне знать, сколько продлится его проклятье?

– Нельзя знать точно, но вы можете бороться с ним.

– Как?

– Подавляя малейшие признаки недоверия, которые могут возникнуть в будущем при любых провокациях.

– Так я и сделаю, – потом, после некоторого размышления: – Конечно, я виновен в том, что пассивно стоял в стороне, пока одноногий распространял свою заразу. Моя совесть служит упреком. Бедный негр… вы время от времени встречаетесь с ним?

– Не часто, хотя в иные дни мои деловые поездки проходят недалеко от его нынешнего убежища. Тогда наш четный Гинея, благодарная душа, приходит повидаться со мной.

– Значит, вы являетесь его благодетелем?

– Благодетелем? Я бы так не сказал. Но я хорошо знаю его.

– Примите эту скромную лепту. Передайте ее Гинее, когда в следующий раз встретитесь с ним. Скажите, что это дар от человека, который твердо верит в его честность и искренне сожалеет, что хотя бы на короткое время усомнился в ней.

– Я принимаю ваш дар. Кстати, поскольку вы проявили такое милосердие, не откажетесь ли вы внести небольшое пожертвование в пользу «Приюта для вдов и сирот семинолов»?

– Я не слышал о таком заведении.

– Оно открылось лишь недавно.

После некоторой паузы священник нерешительно сунул руку в карман, но потом, уловив нечто в выражении лица своего спутника, пытливо и едва ли не тревожно пригляделся к нему.

– Ах, да, – робко произнес тот. – Если изощренное проклятье недоверия, о котором мы только что говорили, начинает работать так быстро, то мой призыв пропадает впустую. До свидания.

– Нет, – горячо возразил священник. – Вы несправедливо судите обо мне; вместо того, чтобы потакать нынешним подозрениям, я возмещаю обиды за прошлые. Вот кое-что для вашего приюта. Это немного, но каждая капля полезна, не так ли? Разумеется, у вас есть документы?

– Разумеется, – человек в сером извлек блокнот и карандаш. – Давайте запишем имя и сумму пожертвования. Мы опубликуем все имена. А теперь позвольте мне рассказать короткую историю о нашем приюте и о ниспосланной провидением случайности, когда он был основан.

В одном из интересных моментов повествования, когда интерес и настоятельность момента требовали особых усилий от рассказчика, другой человек отвлек его и слушателя от истории. Этот человек с самого начала находился рядом, но до сих пор, судя по всему, на него не обращали внимания.

– Прошу прощения, – сказал он и выпрямился. – Здесь есть еще один, кто может существенно дополнить вашу историю. Не обижайтесь на мое вмешательство.

– Разумеется: долг прежде всего, – последовал добросовестный ответ.

Незнакомец обладал каким-то непреодолимым обаянием. Он стоял поблизости в расслабленной позе, однако его взгляд отвлек человека в сером от увлекательной истории. Обстоятельное изящество его манер, подобное лиственному вязу, стоявшему посреди луга, манило косаря отложить в сторону свои снопы, и обратиться за милостыней к его тени.

Но, хотя это качество нередко встречается среди людей и имеет общий смысл во всех наречиях, в незнакомце оно проявлялось с такой удивительной силой, что он казался пришельцем из далекой страны. Подобная добродетельность, в сочетании с немалым состоянием и жизненным опытом, вероятно, свидетельствовала о том, что он редко переживал физические или нравственные страдания, – а возможно, сама его натура противостояла таким обстоятельствам или вообще исключала их. Что касается остального, то на вид ему было от пятидесяти пяти до шестидесяти лет, но он был высоким, розовощеким, где-то между дородным и толстым по комплекции, с выражением оживленной доброжелательности на лице, – наперекор времени и месту, не говоря уже о его возрасте, – одетым с праздничной роскошью и элегантностью. Подложка его сюртука была из белого шелка, что выглядело бы особенно неуместным, если бы являлось частью портновского замысла, а не символом, – возможно невольным, но показывавшим, что внутри он был еще лучше, чем снаружи, несмотря на превосходную верхнюю ткань. Но одной руке он носил белую лайковую перчатку, но другая рука, без перчатки, выглядела не менее белой. Поскольку на «Фидели», как и на большинстве пароходов, тонкий слой копоти местами лежал на палубе и особенно на перилах, было удивительно, что его руки остались незапятнанными. Но если бы вы какое-то время наблюдали за ним, то заметили бы, что он старается ни к чему не прикасаться. Короче говоря, вы бы заметили, что некий слуга-негр, чьи руки от природы были черными, – возможно, с такой же целью, как мельники носят белое, – выполнял все указания своего хозяина и имел дело с грязью во всех ее проявлениях, но без предрассудков. Но представьте, каковы были бы последствия если бы джентльмен мог бы еще и грешить через своего представителя без последствий для своей репутации! Впрочем, этому не бывать, и даже если бы так было, то никакой рассудительный моралист не помел бы и заикнуться об этом.

Таким образом, есть причина полагать, что этот джентльмен, подобно прокуратору Иудеи, мог спокойно умывать руки, и никогда в жизни не сталкивался с торопливым маляром или неосторожным дворником; в общем, благодаря своей незаурядной удаче, он был очень хорошим человеком.

Не то, чтобы он был неким воплощением Уилберфорса;[37] такая высокая честь, по всей вероятности, не принадлежала ему. Ничто в его манерах не свидетельствовало о праведности. Он был всего лишь добрым, и, хотя это качество ставят ниже праведности, разница между этими двумя понятиями, как можно надеяться, не так уж непреодолима, ибо праведный человек не обязательно является добрым, и на проповедях с церковной кафедры можно слышать убедительные настояния о том, что доброта по своей природе далека от праведности, и природная доброта становится праведной лишь после духовного преображения и обращения к вере. Честные умы, понаторевшие в истории праведности, не станут это отрицать, поскольку сам святой Павел вполне ясно сказал, какому из этих качеств он отдает свое апостольское предпочтение: «Ибо едва ли кто умрет за праведника; за благодетеля, может быть, кто и решится умереть».[38] Поэтому, когда мы повторяем, что этот джентльмен был только добрым человеком, как бы ни возражали против этого суровые блюстители нравов, все же можно надеяться, что его доброта, по меньшей мере, не будет считаться преступным качеством. Во всяком случае, ни один человек, даже праведник, не сочтет правильным отправить этого джентльмена в тюрьму за преступление, каким бы экстраординарным оно ни выглядело, до выяснения всех обстоятельств; всегда остается шанс, что вышеупомянутый джентльмен в конце концов может оказаться таким же невиновным, как и его судьи.

Этот добрый джентльмен с достоинством ответил на приветствие праведника, – то есть, человека в сером, уступавшего ему не столько своим положением в обществе, но скорее, ростом и представительностью. Подобно раскидистому вязу, он распростер над просителем покров своего великодушия; не с чванливой снисходительностью, но с учтивостью, свойственной истинному величию, которое может быть добрым к любому человеку, не унижая его достоинство.

Выслушав просьбу о пожертвовании для вдов и сирот семинолов и получив должный ответ на два-три коротких вопроса, добрый джентльмен извлек объемистый бумажник в добром старом стиле изготовленный из зеленого французского сафьяна с шелковой подкладкой того же цвета и хрустящими новыми банкнотами, прямо из банка, не потертыми и без следов грязных рук. Вложив три девственных купюры в руки просителя, он выразил надежду, что его можно извинить за незначительность вклада; по правде говоря (и это, наконец, объясняло его нарядный вид), он собирался сойти на ближайшем причале, чтобы во второй половине дня присутствовать на свадьбе своей племянницы, поэтому не имел при себе много денег.

Человек в сером собирался выразить благодарность, но добрый джентльмен мягко удержал его от этого и сказал, что это он должен быть благодарен. По его словам, благотворительность была не трудом, но удовольствием а даже потаканием своим слабостям, за что его слуга, большой юморист, иногда журил его.

Последовала беседа на общие темы, связанная с упорядоченными способами творить добро. Джентльмен высказал сожаление, что многие благотворительные организации, существующие по всей стране, не согласовывают свои усилия таким образом, чтобы перераспределять свои средства ради достижения еще большего блага. Такая конфедерация, вероятно, могла бы достигнуть еще лучших результатов при политической поддержке администрации штатов.

Это предложение произвело на его сдержанного собеседника впечатление, наглядно демонстрирующее идею Сократа, что суть души есть гармония; как звучание флейты в гармоничном сочетании с арфой создает приятную мелодию, так и слова, затрагивающие внутренние струны души, воодушевляют ее.

С воодушевлением, более или менее нехарактерным для человека в сером, с учетом его изначально сдержанной манеры в разговорах с людьми, которые оставались глухи к его призывам и аргументам, он стал более энергично развивать свои взгляды, когда увидел благоприятную возможность для этого. Нижеследующий диалог служит примером его искренности, или того, что можно было принять искреннее намерение.

– Сэр, – оживленно сказал он. – Возможно, я опередил вас. Мой проект, похожий на ваш, был отвергнут на Всемирной ярмарке в Лондоне.[39]

– Всемирная ярмарка? Вы там были? Каким образом?

– Сначала позвольте…

– Нет, сначала расскажите, что привело вас на ярмарку.

– Я собирался показать инвалидное кресло моей собственной конструкции.

– Значит, вы не всегда занимались благотворительным бизнесом?

– Разве облегчение человеческих страданий – это не разновидность благотворительности? Я верю в благотворительный бизнес, как вы его называете, но благотворительность не булавка с головкой и острием; это работа, где хороший специалист должен быть компетентным во всех областях. Я разрабатывал мое кресло Протея урывками, между едой и сном.

– Кресло Протея? Пожалуйста, опишите его.

– Мое кресло складное, с откидной спинкой и на поворотных шарнирах, с мягкой набивкой, упругой и эластичной, подающейся от малейшего прикосновения; оно имеет легко регулируемое положение спинки, сиденья, подножки и подлокотников, так что самое беспокойное, – нет, самое истерзанное тело, как физически, так и морально, может обрести в нем желанный покой. Я считал, что страдающим людям необходимо как можно больше узнать о моем кресле, поэтому и отправился на Всемирную ярмарку с моим изобретением.

– Вы правильно сделали. Но как вам пришла в голову идея с креслом?

– Я собирался рассказать вам. После того, как мое изобретение было размещено и внесено в каталог, я смог осмотреть выставку. Пока я наблюдал за блестящей процессией наук и искусств и продвигался через скопление разных народов, то думал, что здесь собралась вся гордость мира. При виде такого изобилия в огромном стеклянном павильоне, у меня возникло глубокое ощущение хрупкости мирового величия. И я сказал себе: «Нужно посмотреть, может ли эта ярмарка тщеславия послужить средством для большего блага и прибыли, чем это было задумано. Может ли она послужить общему делу ради всемирного благополучия?» Иными словами, вдохновленный этой сценой, на четвертый день Всемирной ярмарки я запустил в обращение мой план-проект Всемирного благотворительного общества.

– Впечатляющий замысел. Но, прошу вас, объясните его.

– Всемирное благотворительное общество должно стать организацией, состоящей из делегатов от всех существующих благотворительных обществ и миссий. Главной целью общества будет систематизация мировой благотворительности; для этого нужно отказаться от беспорядочных и нерегулярных добровольных пожертвований, и мировые правительства должны дать обществу полномочия для взимания ежегодного налога на благотворительность со всего человечества. Как и во времена цезаря Августа, весь мир будет платить налог, схема которого будет сходна с подоходным налогом в Англии. Этот налог, как уже говорилось, будет консолидированным сбором всевозможных налогов на благотворительность, – как здесь, в США, налоговые чиновники объединяют налоги штатов, округов, городов и избирателей. После тщательных расчетов я установил, что этот налоговый сбор будет ежегодно пополнять фонд Всемирного благотворительного общества почти на восемьсот миллионов долларов. Далее, этот фонд на ежегодных конгрессах общества будет распределяться по всем благотворительным обществам и миссиям в соответствии с постановления конгресса. Таким образом, по моей оценке, за четырнадцать лет работы на благие дела может быть потрачено одиннадцать миллиардов и двести миллионов долларов, после чего Всемирное общество может объявить о самороспуске, в связи с тем, что во всем мире больше не останется нищих и обездоленных людей.

– Одиннадцать миллиардов и двести миллионов долларов! И все из-за того, что вы пустите шапку по кругу.

– Да. Я не Фурье,[40] изобретатель невероятных схем, но филантроп и финансист, предлагающий филантропический проект с целесообразным финансированием.

– Целесообразным?

– Да. Одиннадцать миллиардов и двести миллионов долларов могут поразить любого обывателя, но не практичного филантропа. Что это такое, как не восемьсот миллионов за четырнадцать лет? А восемьсот миллионов, – что это такое, в среднем, как не один маленький доллар для каждого жителя нашей планеты? И кто, пусть даже турок или даяк, откажется пожертвовать один маленький доллар ради священной благой цели? Восемьсот миллионов? Это больше, чем человечество тратит в год не только для утоления своего тщеславия, но и ради своих несчастий. Только подумайте о войне, этой кровавой расточительнице. Неужели человечество может быть настолько тупым и злонамеренным, что при виде такой грандиозной возможности люди не изменят свои нравы и пожертвуют свои излишки и излишества ради того, чтобы мир стал благословенным, а не проклятым местом? Восемьсот миллионов! Людям не нужно зарабатывать эти деньги, они уже имеют их; людям остается только направить их во благо, а не на зло. И это не потребует никакого самопожертвования. Фактически, в своей массе они не обеднеют ни на фартинг, но несомненно, станут более довольными и счастливыми. Разве не понятно? Вы должны признать, что человечество в целом не состоит из безумцев, а мой проект имеет практическое применение. Кто, кроме безумца, не предпочтет творить добро вместо зла, если ясно, что и то, и другое возвращается к своему творцу?[41]

– Ваша линия рассуждений выглядит достаточно разумной, – сказал добрый джентльмен, поправив золотые пуговицы на рукавах сюртука. – Но со всем человечеством так не получится.

– В таком случае, люди неразумные существа, если они не хотят внимать гласу рассудка.

– Дело не в том. Кстати, судя по манере, в которой вы упомянули о численности населения, складывается впечатление, что согласно вашему всемирному плану нищий и набоб должны в равной мере вносить свой вклад в искоренение нищеты, а язычник должен усердствовать в искоренении язычества и обращении в истинную веру, чем любой христианин. Как это понимать?

– Прошу прощения, но это какой-то софизм. Никому филантропу не нравится, когда его слова превращают в шутку.

– Что ж, тогда я больше не буду шутить. Но в конце концов, насколько я понимаю ваш проект, в нем нет ничего особенно нового, кроме увеличения средств.

– Увеличения и энергичности. Например, я собираюсь кардинально реформировать благотворительные миссии и стимулировать их деятельность в духе Уолл-стрит.

– В духе Уолл-стрит?

– Вот именно. Надо признать, что ради достижения определенных духовных целей бывает необходимо пользоваться прагматическими средствами. Примеры прагматичной политики в мировых проектах не должны сталкиваться с пренебрежением духовных прожектеров. Иными словами, обращение язычников, – там, где это зависит от человеческих усилий, – в рамках мировой благотворительности нужно перевести на контрактную основу. Столько-то средств на обращение индусов, столько-то – на язычников Борнео, столько-то на Африку. Конкуренция послужит здоровым стимулом. Не будет никакой апатии или монополии. У нас не должно быть ни одной благотворительной миссии или общества, о котором клеветники могли бы с минимальным основанием утверждать, что такое-то учреждение выродилось из-за бюрократии и превратилось в нечто вроде таможни. Но главным архимедовым рычагом[42] будет сила денег, привлеченных к делу.

– Вы имеете в виду восемьсот миллионов долларов?

– Да. Видите ли, отдельные микроскопические благодеяния приводят к ничтожным результатам. Я выступаю за волевое благодеяние. Я за то, чтобы облагодетельствовать мир раз и навсегда, и покончить с этим. Только подумайте, мой дорогой сэр, о целом море язычников в Китае! Или о морозном утре в Гонконге, где нищих язычников находят мертвыми на улицах, словно рассыпанные бобы. Быть бессмертным существом в Китае, – не более, чем быть снежинкой в снежном буране. Что такое два десятка миссионеров для такого народа? Щепотка табаку для кракена. Я за то, чтобы послать десять тысяч миссионеров одной партией и обратить китайцев en masse[43] в течение полугода после высадки на берег. Покончив с этим, можно будет перейти к следующей задаче.

– Боюсь, вы слишком исполнены энтузиазма.

– Филантроп обязан быть энтузиастом; чего можно добиться без энтузиазма, кроме посредственности? Опять-таки, возьмем лондонских бедняков. Что такое для этой нищей толпы кусок мяса в одном месте или буханка хлеба в другом месте? Я за то, чтобы для начала выделить им двадцать тысяч коров на мясо и сто тысяч баррелей муки для выпечки хлеба. Тогда они будут сыты, и лондонские бедняки перестанут умирать от голода. И так далее, по всей стране.

– С учетом общего характера вашего проекта, это скорее примеры желаемых чудес, а не чудеса, которые могут произойти.

– Разве эпоха чудес миновала? Разве мир так состарился? Разве он превратился в пустошь? Подумайте о Саре.[44]

– Тогда я Авраам, оскорбивший ангела,[45] – с улыбкой отозвался добрый джентльмен. – Но ваш замысел выглядит смелым до безрассудства.

– Но если смелый план будет осуществляться с соответствующим благоразумием и осмотрительностью, что тогда?

– Вы действительно верите, что эта всемирная благотворительность когда-нибудь осуществится?

– Я уверен, что так и будет.

– Не самоуверенность ли это?

– Помилуйте, слышать такое от христианина!

– Только подумайте о препятствиях!

– Препятствия? У меня есть уверенность в преодолении препятствий, даже горных вершин.[46] Да, я настолько уверен во всемирной благотворительности, что за отсутствием лучшей кандидатуры я назначил себя временным казначеем, и буду рад принимать пожертвования, ибо в настоящее время я намерен распространить еще миллион экземпляров моего план-проекта для всеобщего сведения.

Разговор продолжался; человек в сером поведал о духе благожелательности, который, с учетом тысячелетней надежды для человечества,[47] распространился во всех странах, – во многом так же, как дух прилежного земледельца, воодушевленный предстоящим посевным сезоном, проводит его по полям вокруг фермы. Доминантная нота, затронутая в его душе, продолжала вибрировать с неослабевающей силой. Он стал удивительно красноречивым, энергично жестикулировал и демонстрировал талант убеждения, способный сокрушить гранитные сердца.

Как ни странно, его слушатель, несмотря свойственное ему на необыкновенное добросердечие, оставался невосприимчивым к подобному красноречию, хотя и откликался на откровенные просьбы. Послушав еще несколько минут с благодушным недоверием, пока пароход швартовался у очередного причала, этот джентльмен с жалостливым и наполовину юмористическим выражением вложил в руки собеседника еще одну банкноту; он был милосердным до конца, даже к восторженным мечтам.

Если пьяница в трезвом состоянии являет собой мрачнейшего из смертных, то энтузиаст в припадке рассудительности становится гораздо менее оживленным. Скажем об этом без предубежденного отношения к его значительно расширившимся познаниям; ибо если душевный подъем был вершиной его безумия, то душевный упадок был крайней степенью его здравомыслия. Судя по всему, нечто подобное происходило с человеком в сером. Общество стимулировало его, одиночество навевало на него летаргию. Как и все закаленные одиночки, он не ощущал бодрящей уверенности в одиночестве, которое налетело на него, как морской бриз из безмерной пустоты. Иными словами, когда он остался наедине с собой, и ничто не могло разбередить его внутреннюю флегматичность, он неосознанно вернулся к своему прежнему облику, – к пассивному спокойствию, состоявшему из печального смирения и сдержанности.

Спустя короткое время он вяло направляется в дамский салон, словно тщится кого-то найти там, но, после нескольких разочарованных взглядов, обращенных в его сторону, опускается на диван с унылым и меланхолически утомленным видом.

На другом конце дивана сидит пухлая и приятная особа, чей вид намекает на то, что если у нее и есть какие-либо недостатки, это может быть все, что угодно, кроме ее превосходного сердца. Судя по ее сумеречному платью, – ни предрассветному, ни предзакатному, – она была вдовой, только что вышедшей из кокона своего траура. Смутно отрешенная, она в благоговейном забытьи смотрит на книгу, где ее палец указывает на XIII главу 1-го послания Коринфянам, к которой недавно обратилось ее внимание после сцены с увещеванием на грифельной доске немого пассажира.

Священная страница более не манит ее взор; но вечером, когда западные холмы озаряются сиянием заходящего солнца, ее задумчивое лицо хранит нежную легкость увещевания, хотя имя учителя уже забыто.

Между тем, лицо незнакомца вскоре привлекает ее взгляд, но не находит отклика. Книга, позабытая в руке из-за ее вопрошающего внимания, неожиданно выскальзывает на пол, но тут же возвращается обратно в руках незнакомца. В этом движении нет навязчивой вежливости, лишь безыскусная отзывчивость. Ее глаза сверкают; очевидно, она больше не является пассивной наблюдательницей. Почтительно склонившись к ней, со сдержанной печалью в голосе, незнакомец шепчет:

– Прошу прощения за вольность, мадам, но в вашем лице есть нечто, странно привлекательное для меня. Можно спросить, являетесь ли вы сестрой Церкви?

– Почему вы…

– Вы могли бы по случаю довериться мне?

– По правде сказать, сэр… как мудро сказано, быть с незнакомцем… с… с совершенным незнакомцем… ну вот, я почти сказала это…

Женщина испытывала неловкость от своей приветливости и слегка отстранилась, хотя ее сердце тянуло ее в обратную сторону; обычная борьба между милосердием и благоразумием.

– Совершенный незнакомец! – с легким вздохом. – Ах, кто из нас не таков? Но мои поиски тщетны; никто мне не верит.

– Вы мне интересны, – с добродушным любопытством сказала женщина. – Можем ли мы как-то подружиться?

– Никто не может подружиться со мной, если не доверяет мне.

– Но я…я доверяю… по крайне мере, до определенной степени. Я хочу сказать…

– Нет, нет, не надо ничего говорить, – вообще ничего. Простите, но я вижу это. Между нами нет никакого доверия. Я глупец, завороженный глупец, искавший его!

– Вы не правы, сэр, – с возросшим интересом отозвалась женщина. – Должно быть, в вашей жизни произошло нечто предосудительное, несправедливо исказившее ваши взгляды.

– То есть, вы доверяете мне? Докажите это. Одолжите мне двадцать долларов.

– Двадцать долларов?

– Ну вот, мадам. Я же сказал: вы мне не доверяете.

Его слова необыкновенно взволновали ее. Она заерзала на месте, как неприкаянная, не зная, куда повернуться. Раз двадцать она пыталась что-то сказать, но умолкала на первом слоге. Отчаявшись наконец, она выпалила:

– Скажите, сэр, зачем вам понадобились двадцать долларов?

– А разве я не… – он посмотрел на ее платье, намекавшее на недавний траур. – Для вдов и сирот, разумеется. Я коммивояжер, собирающий пожертвования на содержание приюта для вдов и сирот семинолов.

– Но почему вы раньше не сказали об этом? – с немалым облегчением отозвалась она. – Бедные души, эти индейцы, как жестоко с ними обходятся! Вот, вот; берите скорее. Жаль, что я не могу дать больше.

– Не печальтесь об этом, мадам, – произнес незнакомец, забрав и сложив банкноты. – Пусть это и незначительная сумма, но… – он достал записную книжку и карандаш, – …в этой графе я запишу сумму, но есть другая графа, где я записываю намерения. Всего доброго; у вас есть доверие. Да, и вы можете обратиться ко мне со словами апостола, обращенными к коринфянам: «Итак, радуюсь, что во всем могу положиться на вас».[48]

– Прошу прощения, сэр, не видели ли вы человека с траурной повязкой, такого печального джентльмена? Странно, куда он мог уйти; я беседовал с ним не более двадцати минут назад.

Эти слова оживленного, краснощекого мужчины в дорожной шляпе с кисточками, державшего под мышкой нечто похожее на бухгалтерскую книгу, были обращены к ранее упомянутому студенту, стоявшему у бортового поручня, куда он вернулся вскоре разговора с человеком в трауре, и с тех пор оставался там.

– Вы видели его, сэр?

Выведенный из своей обычной застенчивости добродушной оживленностью незнакомца, юноша отреагировал с неожиданным проворством:

– Да, человек с траурным крепом недавно был здесь.

– Печальный?

– Да, и рискну добавить, немного помешанный.

– Это он. Боюсь, какое-то несчастье повлияло на его мозг. Не подскажете, куда он ушел?

– В ту сторону, откуда вы пришли, направляясь к трапу.

– Вот как. Значит, человек в сером пиджаке, с которым я недавно повстречался, сказал правду: должно быть, он высадился на берег. Какая досада!

Он немного постоял, раздосадовано крутя между пальцами кисточку от шляпы, свисавшую над его бакенбардами, и продолжил:

– Ну что же, мне очень жаль. В сущности, у меня было кое-что для него, – он наклонился ближе. – Видите ли, он обратился ко мне за утешением, – нет, я ничем не обидел его, дело не в этом, – но понимаете… он обратился ко мне с задушевными словами. Тогда я был очень занят и отказался выслушать его; боюсь, со стороны это выглядело довольно грубо и бесчувственно. Так или иначе, не прошло и трех минут, как я испытал раскаяние вкупе с настоятельным желанием вручить этому бедняге десять долларов. Ну вот, вы улыбаетесь. Наверное, это предрассудок, но я ничего не мог с собой поделать; слава Богу, у меня есть слабые стороны. Но опять-таки, – скороговоркой продолжал он, – в последнее время мы сильно преуспели в делах, – под словом «мы» я разумею угольную компанию «Блэк Рапидс», – и благодаря этому изобилию, как личному, так и индивидуальному, было бы только справедливо раз-другой потратиться на благотворительность, вы не находите?

– Сэр, – сказал студент без малейшего смущения. – Следует ли мне понимать, что вы официально связаны с угольной компанией «Блэк Рапидс»?

– Да, я являюсь ее президентом и трансфер-агентом.

– В самом деле?

– Да, но вам-то что с того? Хотите сделать капиталовложение?

– А вы продаете акции?

– Пожалуй, кое-что можно приобрести. Но почему вы спрашиваете? Вы ведь не хотите вкладывать деньги?

– Предположим, я хотел бы это сделать, – с невозмутимой сосредоточенностью отозвался студент. – Вы могли бы заключить сделку со мной прямо здесь и сейчас?

– Бог ты мой, – собеседник изумленно воззрился на него. – Вы и впрямь деловой человек. Я положительно боюсь вас.

– Ну, не стоит… Значит, вы можете продать мне несколько акций?

– Не знаю, не знаю. По правде сказать, часть акцией была выкуплена компанией при довольно необычных обстоятельствах, но это едва ли может быть поводом, чтобы превратить данное судно в офис компании. Думаю, вам лучше будет повременить с капиталовложением. Итак… – с равнодушным видом, – вы видели того беднягу, о котором я говорил?

– Пусть несчастные идут своим путем. Что за большую книгу вы держите под мышкой?

– Это моя трансфертная книга. Я должен доставить ее в суд, согласно судебной повестке.

Наклонные золоченые буквы на корешке складывались в надпись «Угольная компания Блэк Рапидс».

– Я много слышал об этом. Скажите, нет ли у вас официального отчета о текущем состоянии дел вашей компании?

– Такой отчет недавно был опубликован.

– Прошу прощения, но у меня любознательный характер. У вас есть с собой экземпляр отчета?

– Повторю, я не считаю возможным превратить это судно в деловую контору компании. Тот бедняга… вы утешили его?

– Пусть несчастливцы утешают себя сами. Так у вас есть экземпляр?

– Ну, раз уж вы такой бизнесмен, то не могу вам отказать. Вот – он протянул маленькую печатную брошюру.

Юноша глубокомысленно углубился в текст.

– Не люблю подозрительных людей, – заметил коммерсант, наблюдая за ним. – Но, должен сказать, мне нравятся осмотрительные люди.

– Могу вас поздравить, – юноша вялым движением протянул брошюру обратно. – Как было сказано, я любознателен по характеру, но и осторожен от природы. Я не обманываюсь внешними признаками. Ваш отчет представляет дела в прекрасном свете, но скажите, не были ли ваши акции еще недавно переоценены? Не наблюдается ли нисходящая тенденция? Нечто вроде уныния среди держателей ваших акций?

– Да, наблюдался некоторый спад. Но что было причиной? Кто стоял за этим? Падение наших акций связано исключительно с ворчанием, – заметьте, с лицемерным ворчанием биржевых «медведей».

– Почему лицемерным?

– Потому что эти «медведи» проявляют самое чудовищное лицемерие; они лицемерно переворачивают факты с ног на голову, лицемерно выпячивают темные, а не светлые стороны. Они процветают не столько на биржевой депрессии, сколько на ее видимости. Это профессора извращенного мастерства биржевых спадов, поддельные Иеремии[49], фальшивые Гераклиты.[50] По окончании унылого дня они воскресают, подобно Лазарям посреди нищеты, и радуются прибылям, полученным из-за притворных недугов, – проклятые «медведи»!

– Вижу, вы неравнодушны к этим медведям.

– Если и так, это не более чем воспоминание об их стратагемах относительно наших акций. Это разрушители доверия, насквозь лживые сами по себе, но искренние в своей мрачной философии о конце мира. Те люди, которые, будь то на фондовой бирже, в политике, морали, метафизике, религии и даже на хлебном рынке – обрушивают свою темную панику на естественно установленный свет с целью получить скрытую выгоду. Их мрачная философия, шагающая мо трупам чужих бедствий, есть философия Моргана![51]

– А мне это нравится, – с знающим видом протянул юноша. – Эти унылые души для меня не лучше остальных. Сидеть на диване после ужина с шампанским, курить плантаторскую сигару и беседовать с одним из этих мрачных парней, – что за скука!

– Вы скажете ему, что все это выдумки, не так ли?

– Я скажу ему, что это неестественно. Я скажу ему: если ты доволен жизнью и знаешь ее, и все вокруг тоже довольны, и ты знаешь об этом, и мы будем довольны после того, как нас не станет, о чем тебе тоже известно, – зачем надувать губы и сидеть с мрачным видом?

– А вы знаете, откуда у таких парней берется их мрачность? Не от жизни, потому что они часто бывают затворниками, либо они слишком молоды, чтобы понимать жизнь. Нет они черпают уныние из старых пьес, которые видят на сцене, или их старинных книг, которые находят на чердаке. Можно поставить десять к одному, что такой отшельник тащит к себе заплесневелый томик Сенеки, приобретенный на книжной распродаже, и начинает набивать себя старым, залежалым сеном. А потом он думает, как мудро и старомодно выглядеть брюзгой, и как это возвышает его над современниками.

– Совершенно верно, – согласился юноша. – Я немного пожил на свете, но повидал множество таких мрачных воронов, которые каркают от чужого лица. Кстати говоря, довольно странно, что человек с траурной лентой, о котором вы спрашивали, принял меня за сентиментального рохлю, потому что я отмалчивался; а поскольку я имел при себе книгу Тацита, он полагал, что я выбрал такое чтение из-за меланхоличного стиля, а не из-за сплетен и кривотолков автора. Но я позволил ему высказаться и потворствовал ему своей мнимой застенчивостью.

– Вам не следовало так поступать. Это несчастный человек, а вы, похоже, выставили его глупцом.

– Если и так, то он сам виноват. Но мне нравятся преуспевающие и довольные люди, которые говорят спокойно и отличаются красноречием, как вы. Такие люди обычно бывают искренними. А теперь, поскольку у меня есть некоторый излишек денег в кармане, я просто собираюсь…

– …Выступить в роли брата этого несчастного бедняги?

– Пусть этот несчастный будет братом самому себе. Во что вы его втягивали все это время? Можно подумать, вам нет дела до оформления трансфертов или продажи акций; вы думаете о чем-то еще. Но повторяю, я готов вложить деньги…

– Постойте, постойте, – к нам приближаются какие-то шумные джентльмены. Давайте отойдем в сторону.

С бесцеремонной вежливостью человек с книгой под мышкой увлек своего спутника в уединенное место, куда не доносились звуки перебранки снаружи.

Заключив сделку, они встали и вышли на палубу.

– Теперь скажите мне, сэр, – произнес человек с книгой, – вернее, объясните, каким образом молодой человек, вроде вас, – а вы, на первый взгляд, похожи на степенного представителя студенческой гильдии, – вдруг заинтересовался акциями и подобными вещами?

– Некоторые второкурсники производят ошибочное впечатление, – с подчеркнутой медлительностью ответил студент, поправляя воротник рубашки. – Не последним из них является расхожее мнение о натуре современного ученого и о происхождении его научной уравновешенности.

– Да, похоже на то. Действительно, это новая страница в рукописи моего жизненного опыта.

– Жизненный опыт – это единственный учитель, сэр, – глубокомысленно заметил студент.

– Считайте меня вашим учеником; я готов слушать лишь измышления опытных людей.[52]

– Мои измышления, сэр, в основном руководствуются изречениями лорда Бэкона;[53] я рассуждаю о тех концепциях, которые близки моему бизнесу и моей душе… Кстати, у вас нет сведений о других хороших акциях?

– Вас, случайно, не интересует Новый Иерусалим?

– Новый Иерусалим?

– Да, это новый и процветающий город в северной Миннесоте. Он был основан некоторыми беженцами из числа мормонов, отсюда и название. Он стоит на Миссисипи. Вот, у меня есть карта, – он развернул свиток. – Вот, здесь вы видите общественные здания, – вот пристань, – вот парк, – вот ботанический сад, – а тут, где эта маленькая точка, находится постоянно действующий фонтан. Как вы можете видеть, есть двадцать звездочек; они обозначают лицеи с колоннадами из железного дерева.

– И все эти здания уже построены?

– Все стоят на местах, bona fide.[54]

– А эти квадраты по окрестностям, – они покрыты водой?

– Акватории в новом Иерусалиме? Все это terra firma… – но вы не заинтересованы в инвестициях, правда?

– Мне едва ли нужно объявлять свою ученую степень, как говорят в таких случаях молодые юристы, – зевнул студент.

– Благоразумие… вы благоразумный человек. Так или иначе, я предпочел бы иметь одну из ваших акций в угольной компании, нежели две из этого предприятия. Тем не менее, с учетом того, что первое поселение было основано двумя беженцами, которые переплыли реку в обнаженном виде… это удивительное место. Так и есть, уверяю вас. Но увы, мне пора идти. Да, и если вы случайно встретитесь с этим несчастным человеком…

– В таком случае, я пошлю за стюардом и поручу ему высадить этого человека за бот вместе с его несчастьями, – с растущим нетерпением отозвался студент.

– Ха-ха! Вот теперь я вижу некоего мрачного философа, теологического медведя, всегда готового задавить своим ворчанием слабости человеческой натуры (со скрытыми мотивами, как видите, ради солидных бенефиций в виде даров от почитателей Аримана[55]), он объявит это знамением ожесточенного сердца и размягченного мозга. Да, такова будет его зловещая умозрительная конструкция. Но ведь это не более, чем причуда настоящего, пусть и суховатого юмора. Признайте это! До свидания.

Стулья, табуреты, кушетки, диваны, оттоманки, занятые группами людей, молодых и старых, умудренных и простодушных. Они держат в руках карты: пики, трефы, бубны и черви, их любимые игры – вист, криббидж и брак.[56] Среди отдыхающих в креслах и расхаживающих между столами с мраморными столешницами, сравнительно мыло тех, кто устранились от игры и держат руки в карманах. Возможно, это философы. Но тут и там можно видеть заинтересованные лица людей, читающих небольшую афишу неизвестного автора, составленную в витиеватых выражениях:

На полу валяются многочисленные экземпляры, как будто разбросанные с воздушного шара. Но природа их происхождения была такова: некий пожилой человек в квакерском облачении тихо прошел через каюту и, на манер железнодорожных книготорговцев, предваряющих свои предложения прямыми или косвенными рекламными объявлениями о будущих томах, молча раздавал брошюры со стихами, которые, большей частью, после мимолетного взгляда были выброшены на пол, как очередная бредовая фантазия бродячего рапсода.

В должное время появляется и румяный мужчина с дорожной шляпой, который, оживленно расхаживая взад-вперед, с любопытством оглядывается по сторонам с видом радостного сродства с происходящими событиями, всей своей сущностью желая передать стремление быть душой общества и словно бы говоря: «Ну вот, ребята, теперь я лично знаком с каждым из вас, потому что мир прекрасен, и наше знакомство тоже прекрасно братья, о да, – и какие мы здесь все прекрасные и счастливые!»

И, как будто он на самом деле пропел эту птичью трель, он панибратски обращается к одному незнакомцу за другим, обмениваясь с ними приятными комментариями.

– Прошу прощения, почему вы здесь? – обратился он к маленькому сухопарому человечку, который выглядел так, словно никогда не обедал.

– Из-за какой-то диковинной поэмы, – последовал ответ. – Той самой, которая разбросана в брошюрах на полу.

– А я и не заметил! Давайте-ка посмотрим, – он подобрал бумажку и посмотрел. – Ну, довольно мило: жалобные откровения, особенно в завязке. «Увы тому, кто не познает меры / Реального доверия и неподдельной веры». Разумеется, можно лишь пожалеть такого несчастливца. Сложено весьма гладко, сэр. В этом есть неподдельный пафос. Но считаете ли вы такие чувства оправданными?

– Интересно, – ответил сухопарый человечек. – Я как раз подумал что это необычная вещь, и едва ли не стыжусь признать, что она подвигла меня на искренние чувства. Прямо сейчас я чувствую, что это искренние и правдивые слова Не помню, чтобы раньше я так расчувствовался. Видите ли, мои чувства притуплены от природы, но этот стих, странным образом, проникает через мое оцепенение вроде проповеди, – которая, оплакивая мою смерть во грехе и позоре, одновременно побуждает меня быть живым и благодетельным человеком.

– Рад это слышать, и надеюсь, что с вами все будет хорошо, как говорят доктора. Но кто распространил эти стихи?

– Не знаю, я пришел недавно.

– Стало быть, он прошел, как ангел, правда? Ладно, вы откровенны и расположены к отдыху; давайте перекинемся в карты.

– Благодарю, но я не играю в карты.

– Тогда бутылка вина?

– Спасибо, я не пью вина.

– Сигары?

– Спасибо, я не курю.

– Тогда, быть может, интересные рассказы?

– По правде говоря, не думаю, что у меня есть истории, достойные пересказа.

– Мне представляется, что искренность всколыхнулась в вас, подобно воде в земле без водяных мельниц. Полно, не лучше ли распечатать карточную колоду? Для начала мы можем играть по-малому, как захотите; лишь бы игра была интересной.

– В самом деле, вы должны извинить меня. Я не верю картам.

– Как, вы не верите картам? Обычным картам? Тогда я вынужден присоединиться к нашей грустной Филомеле[57] и повторить: «Увы тому, кто не познает меры / Реального доверия и неподдельной веры». До свидания!

Фланируя вокруг и останавливаясь поболтать здесь и там, человек с книгой наконец утомился. Он огляделся по сторонам, увидел свободное место на небольшой кушетке и опустился туда. Вскоре, как и его сосед, оказавшийся тем самым добродушным торговцем, он заинтересовался сценой, которая развернулась перед ним. Это была партия в вист, где двое бледных, легкомысленных, невоспитанных юнцов, – один с красным шейным шарфом, другой с зеленым, – противостояли двоим вежливым, степенным, хладнокровным мужчинам средних лет в благочинных черных костюмах профессионального толка; очевидно, респектабельным докторам правоведения.

После недолгого наблюдения за своим соседом добродушный купец наклонился в сторону и прошептал из-за смятой «Оды», которую он держал в руке:

– Сэр, мне не нравится внешность этих юнцов, а вам?

– Мне тоже, – последовал тихий ответ. – Эти цветные шарфы – признак дурного вкуса, по крайней мере, для меня, хотя мои вкусы не обязательны для всех.

– Вы ошибаетесь; я имею в виду двух других, и не манеру одежды, а их физиономии. Признаюсь, мое знакомство с подобными господами ограничивается тем, что я читал в газетах, но эта парочка… они шулеры, не так ли?

– Дорогой сэр, нам не подобает быть придирчивыми критиканами.

– Ваша правда, сэр. Не стоит выискивать недостатки, хотя я немного предубежден в этом смысле; но определенно, эти юноши не могут быть мастерами карточной игры, тогда как их противники выглядят очень внушительно.

– Надеюсь, вы не намекаете, что цветные шейные шарфы настолько бездарны, что обречены на проигрыш, тогда как черные галстуки настолько искусны, что обязательно будут мухлевать? Искаженные, озлобленные представления, мой дорогой сэр; гоните их прочь. Видимо, чтение «Оды», которую вы держите в руке, не пошло вам на пользу. Осмелюсь предположить, что возраст и опыт недостаточно расширили ваш кругозор. Свободное и прогрессивное мышление учит нас относиться к этим картежникам, – в сущности, ко всем, кто собрался здесь, – как к участником большой игры, где каждый играет честно, в меру своих сил, и победа достается каждому из игроков.

– Не могу поверить, что вы так думаете. Игры, где каждый остается в выигрыше, еще не изобретены в этом мире.

– Полно, полно, – говоривший расслабленно откинулся назад и окинул игроков небрежным взглядом. – Проезд оплачен, пищеварение в норме; тревоги, горести и нужда позабыты; когда вы отдыхаете на этой кушетке, распустив поясной ремень, почему бы радостно не предаться своей участи вместо того, чтобы капризно выискивать дыры в благословенных судьбах мироздания?

Выслушав эту речь, добродушный торговец долго и пристально смотрел на собеседника. Потом он провел рукой по лбу и погрузился в раздумье, поначалу тревожное и смущенное, потом более спокойное; наконец, он снова обратился к своему спутнику.

– Я нахожу полезным время от времени выяснять чужие потаенные намерения. Сам не знаю, почему, но некая смутная подозрительность кажется неотделимой от нашего представления о некоторых вещах и определенных людях. Однако, если поделиться этими смутными подозрениями, то обычный разговор с другим человеком может рассеять, или, по меньшей мере, видоизменить их.

– Значит, вы считаете, что я оказал вам добрую услугу? Возможно. Но не благодарите меня, не стоит этого делать. Если мои слова, без задних мыслей произнесенные в ходе непринужденного разговора, послужили тому или иному благу, то это невольное воздействие. Рожковое дерево услащает травяной покров вокруг себя, но в том нет его заслуги; это лишь благотворный инцидент, свойственный его природе. Вы меня понимаете?

Добродушный торговец еще раз внимательно посмотрел на собеседника, и оба снова погрузились в молчание.

Обнаружив, что его учетная книга, то сих пор лежавшая у него на коленях, причиняет ему досадное неудобство, владелец положил ее на кушетку между собой и соседом. При этом открылась надпись на ее корешке, – «Угольная компания Блэк Рапидс», – которую наш добрый торговец, скрупулезно честный, не удосужился бы прочитать, если бы она не бросилась ему в глаза. Внезапно, словно вспомнив о чем-то, незнакомец поднялся на ноги и пошел прочь, в спешке позабыв о своей книге. Обратив на это внимание, добрый торговец сразу же взял ее, поспешил следом и любезно вернул хозяину; при этом он не мог избежать невольного взгляда на корешок с изящной надписью.

– Спасибо, большое спасибо, мой дорогой сэр, – сказал незнакомец, принимая книгу. Он уже собрался пойти дальше, когда торговец заговорил.

– Прошу прощения, но вы каким-то образом связаны с… угольной компанией, о которой я наслышан?

– Мой дорогой сэр, есть много угольных компаний, о которых пишут в газетах, – незнакомец улыбнулся и помедлил с выражением болезненного нетерпения, замаскированного под безучастность.

– Но вы связаны с одной конкретной компанией, – «Блэк Рапидс», разве не так?

– Откуда вы это знаете?

– Ну, сэр… я слышал довольно соблазнительную информацию о вашей компании.

– Тогда прошу назвать вашего информатора, – последовал холодноватый ответ.

– Это… это человек по фамилии Рингмен.

– Не знаю такого. Но, несомненно, о нашей компании знают многие, кого мы не знаем; точно так же один человек может знать другого, но оставаться неизвестным для него. Вы давно знакомы с этим Рингеменом? Полагаю, он ваш старый друг. Но, прошу прощения, я вынужден покинуть вас.

– Постойте, сэр… Акции…

– Акции?

– Да. Это довольно необычно, но я…

– Боже мой, вы же не собираетесь вести серьезные дела со мной? Я даже не был представлен вам в моей официально должности. Эта трансфертная книга, – он поднял книгу и выставил корешок, – откуда вам знать, что она не фальшивая? А поскольку я лично не знаком с вами, как вы можете доверять мне?

– Потому что, если бы вы были другим человеком, а не тем, кому я доверяю, то вы едва бы усомнились в моем доверии, – с понимающей улыбкой заметил торговец.

– Но вы не просмотрели мою книгу.

– Разве это нужно, если я верю надписи на корешке?

– Но вам следует поостеречься. Все может быть источником сомнения.

– Возможно, что касается сомнения, но не знания; ибо как, изучив вашу книгу, я располагал бы более обширными знаниями, чем мне сейчас представляется? Если это подлинная книга, я так и думал; если же нет, я никогда не видел настоящей и не знаю, как она выглядит.

– Я не критикую вашу логику, но восхищаюсь вашим доверием, – и, честно говоря, я добиваюсь его в шутливой манере. Но хватит: давайте подойдем к вон тому столу, и если у вас есть деловое предложение ко мне, в личном или официальном качестве, пожалуйста, осведомите меня об этом.

После заключения сделки оба остались сидеть, продолжая уже знакомый разговор, который мало-помалу склонялся к паузам из доверительного и сочувственного молчания, последнего убежища непритворной доброжелательности. Есть нечто вроде общественного предрассудка, предполагающего, что подлинное дружелюбие состоит в постоянном обмене дружелюбными словами или же постоянных дружеских услугах. Но подлинное дружелюбие, как и подлинная религия, не зависит от человеческих усилий.

Наконец, наш добродушный торговец, чей взгляд задумчиво блуждал среди оживленных разговоров за соседними столиками, нарушил молчание и сообщил, что, судя по этому зрелищу, можно догадаться о происходящем в других частях корабля. Он привел случай, свидетелем которого он был не более двух часов назад, когда морщинистый престарелый скряга, облаченный в сморщенное кротовое пальто, напал на инвалида у палубы для эмигрантов, жадно хватаясь за жизнь и наживу и едва не задушив свою жертву. Он рассказал о беспринципном карманнике, тянувшемся за горлом и кошельком и не жалевшим ничего, кроме этого, ибо его разум, никогда не поднимавшийся над гнилью, теперь сгнил окончательно. Разумеется, в таком смысле он никому ни ничему не доверял, – даже своим бумажным облигациям, которые, для лучшей сохранности от нещадного времени, он упаковал в закатанной жестянке, словно банку с заспиртованными персиками.

Достойный джентльмен еще некоторое время распространялся об этих неприглядных подробностях. Его жизнерадостный спутник не мог совершенно отрицать точку зрения, в силу которой человеческий разум, испытывавший крайнюю нехватку доверия, изобретал средства, далеко не такие привлекательные, как вино с оливками после обеда. Тем не менее, у него имелись встречные соображения, и он, в окольной и доброжелательной манере, постарался развеять предубежденные чувства собеседника Он добавил, что по словам Шекспира, в природе есть и зерна, и труха;[58] по справедливому рассмотрению, труха как таковая не заслуживала порицания.

Его спутник не выказал намерения усомниться в словах Шекспира, но не признавал уместность этой цитаты для данного случая и тем более не собирался комментировать ее. Поэтому, после сдержанной дискуссии о жалком скряге, выявившей незначительные разногласия, торговец упомянул о другом случае, связанном с негром-калекой. Однако его спутник указал, что предполагаемые тяготы и несчастья прежде всего существуют в голове жалостливого наблюдателя, а не в восприятии наблюдаемого. Он ничего не знал о калеке и не видел его, но высказал мнение, что если бы кто-то мог распознать подлинное состояние его души, то обнаружил бы, кто калека не менее счастлив, чем большинство людей, а фактически так же доволен жизнью, как и наблюдатель. Он добавил, что негры по своей натуре являются особенно жизнерадостными людьми; что никто и никогда не слышал об африканском Циммермане[59] или Торквемаде[60]; что они изгоняют мрачное уныние даже из религии; что в своих потешных ритуалах они танцуют, обвешавшись перьями. Таким образом, казалось невероятным, что негр, даже низведенный Судьбой до обрубков ног, может отказаться от костылей своего юмора.

Снова побежденный, добрый торговец не отказался от своего и предложил рассмотреть третий случай, а именно человека с траурным крепом, чья история в его собственном изложении была подтверждена и дополнена показаниями человека в сером пиджаке, с которым торговец встретился впоследствии. Не умалчивая о подробностях раскрытых этим вторым информатором, он пересказал историю, но из деликатности обошел стороной личность бедняги.

Но, поскольку добрый торговец мог бы оказать этому человеку лучшую услугу, нежели пересказать его историю, мы рискнем передать эту историю иными словами, хотя и с таким же результатом.

Складывалось впечатление, что женой несчастного человека была одной из тех необыкновенно порочных особ, которые искушают метафизического любовника мужского рода усомниться, является ли человеческий облик убедительным доказательством человечности, невостребованным и бездушным сосудом, или же, дабы окончательно прояснить изречение Тразеи[61] (необъяснимое, с учетом того, что он был достойнейшим человеком) что «тот, кто ненавидит грех, ненавидит людей», нельзя ради самозащиты придерживаться практичной сентенции, что людьми можно считать только добрых и сострадательных существ.

Гонерилья[62] была молодой, грациозной и прямодушной, – слишком прямодушной для женщины, – с естественным розоватым оттенком лица, который можно было бы назвать чарующим, если бы не определенная жесткость и неподвижность, подобно глянцевой расцветке керамических сосудов. Ее волосы были глубокого, насыщенного каштанового оттенка, но она носила их короткими кудрями вокруг головы. Ее фигура индианки несколько ухудшалась размером бюста, в то время как рот можно было бы назвать миловидным, если бы не след от усов над верхней губой. В целом, при помощи туалетных принадлежностей, ее облик был таким, что некоторые посчитали ба ее довольно красивой, хотя это был необычный вид красоты, наводивший на мысли о кактусе.

Гонерилье повезло, что ее самые необычные особенности были связаны с ее предпочтениями и темпераментом, а не с ее внешностью. Трудно было бы узнать, что, испытывая врожденную неприязнь к таким кушаньям, как куриная грудка, заварной крем, персики или виноград, Гонерилья в уединении довольствовалась завтраком из черствых крекеров с солониной. Она любила лимоны, а единственными конфетами, которые она предпочитала, были сухие палочки голубой глины, которые она тайно носила в кармане. Тем не менее, она была крепкой и здоровой, как индейская скво, с такой же решимостью и твердостью духа. Некоторые другие моменты сходным образом указывали на дикарский образ ее жизни. Несмотря на свою подвижность, она любила праздно лежать без движения, но при необходимости была выносливой, как стоик. К тому же, она была немногословной. С раннего утра до трех часов дня она редко произносила хотя бы одно слово; судя по всему, требовалось время, чтобы растопить ее душу для общения с ближними. В это время она почти ничего не делала; только смотрела на мир большими выпуклыми глазами с металлическим отливом, из-за которых недруги называли ее «каракатицей», но она сама считала их «газельими». Те, кто думал, что лучше всего знает ее, часто гадали, какое счастье подобное существо может обрести в жизни, кроме той радости, которую некоторые особы находят в простейших способах причинять боль окружающим. Те, кто страдал от необычного темперамента Гонерильи, описывали ее с преувеличенной обидчивостью и назвали ее «подколодной жабой», но даже худшие клеветники, по правде говоря, не могли бы обвинить ее в подхалимстве.[63] В широком смысле, она обладала таким достоинством, как независимое мышление. Гонерилья считала самообольщением любые намеки на похвалу, заслуженную или незаслуженную; она находила искреннее удовольствие в том, чтобы швырять людям в лицо их недостатки. Это считалось злонамеренностью, но определенно не было страстью. Страсть человечна. Подобно ледяному кинжалу, Гонерилья одновременно пронзала и замораживала (по крайней мере, так о ней говорили), а когда она видела, как искренность и простодушие превращаются в грустную нервозность под ее тираническим натиском, то мысленно жевала голубую глину и посмеивалась над окружающими. Эти особенности ее характера были странными и неприятными, но ей приписывали и другое, действительно непостижимое свойство. В обществе она имела странную привычку как бы случайно прикасаться к плечу или руке привлекательных молодых мужчин, словно получая тайное удовольствие от этого, но было ли это человеческим удовлетворением от соблазна или чем-то еще, – не менее поразительным, но столь же прискорбным, – оставалось тайной.

Не стоит и говорит, какое расстройство испытывал ее несчастный муж, когда, беседуя со своими знакомыми, он вдруг замечал, как его Гонерилья раздает свои загадочные прикосновения, особенно в тех случаях, когда внезапность этого жеста изумляла отмеченного человека, но благовоспитанность удерживала его от разъяснений и обсуждения случившегося со своими спутниками. В таких случаях несчастный мужчина потом не мог даже смотреть на отмеченного юношу, страшась обнаружить в его взгляде или облике более-менее понимающее и сочувственное выражение. После этого он с дрожью сторонился таких людей. Таким образом, для ее мужа прикосновение Гонерильи оказывало магическое действие языческого табу.

Гонерилья не выносила упреков. Поэтому в благоприятные моменты он крайне осторожно и деликатно касался этой сомнительной склонности в личных беседах. Она предугадывала это. Но, в своей холодной и отрешенной манере, говорила ему, что глупо потакать собственным неуместным фантазиям. Однако, если ее несчастному мужу нравится услаждать душу подобными химерами, то они не доставят ему супружеских радостей. Все это было печально и трогательно, но возможно, еще терпимо для несчастного мужчины, добросовестно исполнявшего супружеские обеты, который, – к лучшему или к худшему, – продолжал любить и лелеять свою дорогую Гонерилью, ниспосланную благосклонными небесами. Но потом в нее вселился бес зависти, – хладнокровный, навязчивый, глинистый бес, ибо никакой другой не смог бы овладеть ей, – и объектом этой невменяемой зависти стал ее собственный ребенок, маленькая семилетняя девочка, утешение и любимица своего отца. Когда он увидел, как Гонерилья искусно мучает невинное создание, а потом разыгрывает перед ней материнское лицемерие, то его многострадальное терпение дало трещину. Зная о том, что Гонерилья не признается в содеянном и не постарается загладить вину, а возможно, начнет вести себя еще хуже, чем раньше, он посчитал своей отцовской обязанностью забрать у нее ребенка. Но, поскольку он любил свою дочь, то не мог этого сделать, не отправившись в супружеское изгнание. Как ему было ни тяжело, он это сделал. Тем временем, местное женское сообщество, до тех пор не испытывавшее восхищения Гонерильей, разразилось возмущением против ее мужа, который, не предъявив обвинений, умышленно покинул свою верную жену и причинил ей дополнительную боль, лишив радости общения с ее единственным ребенком. Чувство самоуважения вкупе с христианским милосердием к Гонерилье, долго удерживали несчастного мужчину от аргументов в свое оправдание. И лучше бы он продолжал это делать, поскольку однажды, доведенный до отчаяния, он намекнул на правду, но ни одна живая душа не поверила ему. Между тем, Гонерилья объявила его слова клеветническими измышлениями. Вскоре после этого, по совету активистки борьбы за права женщин оскорбленная жена подала судебный иск; благодаря умелому адвокату и свидетельским показаниям в ее пользу, она не только восстановила опеку над ребенком, но и получила жилье с денежной компенсацией при разводе, оставив несчастного мужчину без единого пенни в кармане (по его утверждению). Кроме того, заручившись поддержкой и сочувствием во время судебного процесса, она хладнокровно уничтожила его личную репутацию. Что еще более прискорбно, наш несчастный мужчина, уверенный в том, что на суде его самой разумной и христианской позицией будет чистая правда, подал заявление о психическом расстройстве Гонерильи, которое, как он надеялся, с меньшей обидой для него и позором для нее, разоблачит ее странные причуды, которые привели к его отходу от супружеских радостей. В итоге ему с немалым трудом избежать того, чтобы обвинение в психическом расстройстве не обернулось против него самого, – особенно после того, как он присовокупил к другим аргументам ее предполагаемую связь с мистическими учениями. Его адвокат тщетно пытался установить факт помешательства, когда на самом деле утверждать противоположное, – настаивать на здравомыслии Гонерильи, – в логическом смысле было бы клеветой на весь женский род. В итоге несчастный мужчина впоследствии услышал о намерении Гонерильи навсегда упрятать его в сумасшедший дом. После этого он бежал и теперь был невинным изгоем, одиноко скитавшимся по широкой долине Миссисипи с траурным крепом на шляпе из-за утраты Гонерильи, поскольку недавно он узнал из газет о ее смерти и решил, что ему подобает соблюдать предписанный траур по такому случаю. В прошлые несколько дней он пытался раздобыть достаточно денег, чтобы вернуться к своему ребенку, а теперь отправился в путь почти без средств для достижения своей цели.

Несколько лет назад авторитетный ученый муж из США, будучи в Лондоне, заметил на вечеринке некоего фатоватого типа с абсурдной лентой на лацкане, сыпавшего легкомысленными шутками и расхаживавшего вокруг к восхищению тех, кто был расположен восхищаться его манерами. Презрение ученого мужа было велико; однако вскоре он оказался в уголке рядом с этим щеголем, который завязал беседу с ним, когда он был не готов к чужому остроумию, и впоследствии немало изумился, услышав шепотом от знакомого, что «фатоватый тип» был никем иным, как сэром Хамфри Дэви, не менее знаменитым ученым.[64]

Вышеупомянутый анекдот приведен здесь в качестве предупредительного напоминания для читателей, которые, в силу беспечного оптимизма, часто выказываемого человеком в дорожной шляпе, составили более или менее поспешное мнение о нем. Когда такие читатели обнаружат, что тот самый человек способен рассуждать на философские и гуманитарные темы, – не просто отдельными фразами, как иногда бывало до сих пор, но подробно и с солидной аргументацией в ходе долгой беседы, – тогда они, в отличие от американского ученого мужа, не будут введены в заблуждение внешними признаками и обмануты своим проницательным мнением, основанным на предыдущих наблюдениях.

Когда торговец закончил свой рассказ, его спутник не мог отрицать, что эта история произвела определенное впечатление на него. Он надеялся в подлинности своего сочувствия к несчастному мужчине. Но ему хотелось узнать, в каком духе этот бедняга воспринял свои несчастья. Утратил ли он надежду и впал в уныние, или сохранил веру в людей?

Пожалуй, торговец не уловил точный смысл последнего вопроса, но ответил, что независимо от того, смирился ли несчастный со своими невзгодами, или нет, он производил впечатление абсолютно смиренного человека, ибо не только воздерживался от категорических суждений о человеческой доброте и справедливости, но и выказывал признаки твердой уверенности, а иногда и умеренной жизнерадостности.

На это человек в дорожной шляпе заметил, что поскольку жизненный опыт несчастного мужчины не мог склонить его к лучшему мнению о человеческой природе, чем она есть на самом деле, то лишь благодаря своему великодушию и добродетельности при всех попытках разубедить его в пользе филантропии, он, в момент крайнего душевного волнения, все-таки не перешел в ряды мизантропов. Он также сомневался, что человек с таким жизненным опытом в конце концов мог претерпеть полную и благотворную душевную трансформацию и безусловно подтвердить свое доверие к человеческому роду. Более вероятно, что он (несчастный мужчина) в конце концов уверился в том, что его решение отвернуться от Гонерильи не во всех отношениях было честной игрой. Судя по описанию этой дамы и ее поступков, его милосердие было более или менее преувеличенным, а потому несправедливым. По всей вероятности, это была женщина, чьи недостатки в равной степени перемешивались с достоинствами. Но когда ее недостатки проявлялись с особенной силой, то ее муж, невеликий знаток женской натуры, пытался увещевать ее доводами рассудка вместо того, чтобы попробовать нечто гораздо более убедительное. При описанных обстоятельствах разрыв отношений с ней выглядел грубой неожиданностью. Короче говоря, было похоже, что мелкие недостатки обеих сторон более чем уравновешивались крупными достоинствами, так что не следует быть слишком поспешным в суждениях.[65]

Когда торговец, как ни странно, принялся возражать против такого спокойного и беспристрастного подхода, и не без горячности выразил глубокое сочувствие к судьбе несчастного мужчины, его спутник с серьезным видом прервал его излияния и счел их неубедительными. Он сказал, что лишь в самых исключительных случаях несчастье можно признать незаслуженным, а конкретно, – когда оно происходит в результате беспрепятственных действий злонамеренных людей. Но в данном случае такое допущение было бы по меньшей мере неблагоразумным, так как у некоторых людей оно приводило бы к прискорбному искажению их важнейших убеждений. Дело не в том, что их убеждения обоснованно подвержены такому влиянию; дело в том, что распространенные жизненные происшествия по самой своей природе не предполагают односторонней трактовки и единственной интерпретации, подобно флагам на пассатных ветрах. Если, к примеру, убежденность в воле Провидения в какой-либо мере зависело от подобного непостоянства повседневных событий, то степень этой убежденность в мыслящих умах была бы подвержена флуктуациям, подобным колебаниям биржевого индекса во время долгой войны с неясным исходом. Тут он посмотрел на свою трансфертную книгу, и продолжил после недолгой паузы. По его словам, суть убежденности в божественной природе вещей и правильных убеждений о человеческой натуре, основанная не столько на жизненном опыте, сколько на интуиции, возвышалась над всеми погодными зонами и аномалиями.

Теперь, когда торговец от всей души согласился с ним (будучи не только здравомыслящим, но и религиозным человеком, он не мог этого не сделать), его спутник выразил удовлетворение, что в эпоху взаимного недоверия по большинству вопросов еще можно встретить человека, который почти целиком разделяет с ним такую логичную и возвышенную вещь, как доверие.

Тем не менее, он был далек от узколобого отрицания допустимости иного, должным образом аргументированного объяснения. Он лишь считал как минимум желательным, чтобы при рассмотрении подобных случаев, когда они становились предметом философской дискуссии, собеседники не отвлекались на малозначительные подробности и относились к делу с ясным пониманием. К примеру, предположение о том, что в деле несчастного мужчины было много загадочного и даже мистического, подразумевало скрытый уход от главного вопроса. Что касается вольного допущения о победе зла над добром (по отношению к Гонерилье и ее несчастному мужу), то было бы неблагоразумно в полемическом рвении упирать на доктрину о будущем воздаянии как о каре за нынешнюю безнаказанность. Хотя конечно же, благонамеренному человеку такая доктрина представляется разумным и достаточным утешением, но при использовании в качестве превратного полемического аргумента она лишь провоцирует мелочную и тщеславную самоуверенность в том, что Провидение якобы не существует сейчас, но обязательно случится потом. Иными словами, для всех кавалеров и их окружения было бы лучше, если бы обладатель истинного света надежно укрепился на Млаховом кургане[66] уверенности, не поддаваясь искушению ввязываться в опасные стычки на открытой местности рассудка. Таким образом, он считал нежелательным для благоразумного человека, даже наедине с собственным разумом или же в союзе с близкими по духу, предаваться чересчур обширному философствованию или даже состраданию, так как это создавало привычку к несдержанности в мыслях и чувствах, которая могла неожиданно подвести его в неподходящее время. Поистине, в обществе или наедине с собой благоразумный человек в определенных вопросах должен был более всего опасаться эмоциональной несдержанности своих душевных порывов, ибо в определенных случаях сердечные склонности обманывают нас, о чем предостерегают авторитетные умы.

Но теперь ему хотелось промочить горло.

Торговец, преисполненный благодушия, возразил ему и сказал, что хотел бы целый день услаждать себя такими сочными плодами. Скамья под кафедрой философа была лучше скамьи под персиковым деревом в сезон урожая.

Собеседник был доволен тем, что его речь не оказалась скучной декламацией; оне хотел бы, чтобы его рассматривали в качестве проповедника и предпочитал видеть себя в роли равного и откровенного компаньона. С каковой целью, вложив еще больше непринужденности в свою манеру речи, он снова обратился к вопросу о несчастном мужчине. Давайте представим наихудший вариант и допустим, что его Гонерилься была шекспировской Гонерильей; насколько благоприятным было избавление от этой Гонерильи согласно закону и человеческой природе? Если бы он бал знаком с этим несчастным мужчиной, а не обсуждал его поступки, то мог бы поздравит его. Этому бедняге выпала большая удача, и его можно считать счастливчиком.

Торговец ответил, что он искренне надеется на это, и в любом случае, он пытается утешить себя представлением, что если несчастный мужчина был несчастен в этом мире, то он хотя бы будет счастлив в ином мире.

Его спутник не усомнился в счастливом исходе для несчастного мужчины в обоих мирах. Он тут же заказал шампанское и предложил торговцу выпить с ним под шутливым предлогом, что какие бы благоприятные или неблагоприятные последствия не ожидали беднягу, его путь будет отмечен брызгами шампанского.

Так, в задумчивом молчании, они пропустили несколько бокалов. Наконец, выразительное лицо торговца раскраснелось, его глаза влажно блеснули, а губы дрогнули и сложились в сентиментальную, почти женственную улыбку. Вино не ударило ему в голову, но попало в сердце и начало свою утешительную работу.

– Ах! – воскликнул он и отодвинул бокал. – Ах это хорошее вино и превосходное доверие, но может ли вино и доверие проникнуть через окаменелые слои жестких соображений и направить теплую, целительную струю в холодный грот истины? Истина всегда будет неуютной. Ласковое милосердие, сладостная надежда, любвеобильные сочинения стремятся совершить этот подвиг, но тщетно: мечты и идеалы взрываются у вас в руках, не оставляя ничего, кроме выжженной земли!

– Ба! С чего бы это? – осведомился его собеседник, изумленный такой вспышкой. – Значит, правдивы слова In vino veritas, ибо за совершенным доверием ко мне, в котором вы открыто признавались, скрывается глубочайшее недоверие, умноженное тысячекратно, подобно Ирландскому восстанию,[67] и только теперь нашедшее выход! Только подумать, что может совершить действие доброго вина! Ей-богу, – полушутливо добавил он и забрал бутылку, – вам больше не стоит пить. Вино предназначено для сердечного увеселения, а не для душевного сокрушения; для укрепления уверенности, а не для ее угнетения.

Протрезвевший и пристыженный, смущенный добродушной насмешкой, которая в данных обстоятельствах была самым красноречивым упреком, торговец огляделся по сторонам со скорбной миной и сбивчиво признался, что не менее собеседника удивлен собственными словами. Он не понимал, каким образом это произошло, и затруднялся объяснить, как эта напыщенная речь самым непрошенным образом сорвалась с его уст. Едва ли дело было в шампанском; он чувствовал что его разум остался нетронутым. В сущности, если вино и произвело какое-то воздействие, то сходное с яичным белком в кофе, – проясняющее и укрепляющее.

– Проясняющее? Возможно, но не так, как яичный белок в кофе, а скорее, как вспышка пламени в дровяной плите. Честно говоря, я жалею, что заказал шампанское; оно не рекомендуется для вашего темперамента. Скажите, дорогой сэр, вы вполне пришли в себя? Ваше доверие восстановилось?

– Надеюсь, что да; думаю, так оно и есть Но мы долго беседовали, и кажется, мне нужно отдохнуть.

С этими словами торговец поднялся из-за стола, вежливо попрощался и вышел из кают-компании с видом человека, подавленного соблазном для своего искреннего великодушия, случайно побудившим его к неистовым разоблачениям, – как перед собой, так и перед собеседником, – эксцентричных и необъяснимых причуд его собственной души.

Предыдущая глава началась с напоминания о предусмотрительности; пусть эта глава начнется с необходимости оглянуться назад.

Некоторых может удивить, что человек, настолько преисполненный уверенности, как наш торговец, в последний момент поддался внезапному порыву и обнаружил такое глубокое неудовольствие положением дел. Его можно назвать непоследовательным, да так оно и есть. Но стоит ли возлагать вину на автора? В самом деле, вдумчивый читатель может полагать, что создатель художественного произведения должен быть более тщательным в изображении любого персонажа; нужно сохранять последовательность его характера. Но, хотя с первого взгляда это кажется вполне разумным, при более внимательном рассмотрении оказывается, что это не так. Ибо как это сочетается с другим требованием, – на котором, пожалуй, настаивают в равной мере, – что, хотя любой авторский вымысел предполагает свободную игру воображения, но вымысел, основанный на фактах, не допускает противоречий; а разве не факт, что в реальной жизни постоянство характера является rara avis?[69] Без этого обстоятельства неприязнь читателей к противоречивому характеру персонажей едва ли может возникнуть из-за ощущения их вымышленности. Скорее, оно может возникнуть от сложности их понимания. Но если даже величайшие знатоки часто теряют терпение в деле понимания живого человеческого характера, могут ли все остальные надеяться, что они будут с легкостью воспринимать и толковать намерения персонажей[70] в тех фантомах, которые мелькают на страницах, подобно теням на стене? Такой художественный вымысел, где каждый персонаж, по причине своей неизменности, может быть постигнут с первого взгляда, либо показывает лишь отдельные части характера, выдавая их за целое, либо вовсе не соответствует действительности. С другой стороны, когда автор изображает характер, даже для обычного читателя несообразный в своих проявлениях, словно белка-летяга, или же в разное время противоречащий своей природе, как гусеница и бабочка, в которую он превращается, он может быть не выдумщиком, но описателем реальных жизненных фактов.

Если бы рассудок был верховным судьей, никакой писатель не создал бы таких непоследовательных героев, каких создает природа. От читателя требуется немалая изощренность для нахождения различий между несогласованностью замысла и повседневной жизни. Здесь опыт служит единственным проводником, – но, поскольку ни один человек не может занимать единого положения во времени и пространстве с реальностью сущего, было бы неразумно в каждом случае опираться на свое мнение. Когда чучело австралийского бобра с утиным клювом[71] впервые привезли в Англию, то все натуралисты, обратившись к своим классификациям, единодушно постановили, что такое существо не может существовать в природе.

Но пусть природа, к недоумению и замешательству ученых натуралистов, плодит своих утконосых бобров. Как полагают некоторые осведомленные люди, бесталанные авторы не могут озадачить читателей утконосыми персонажами. Они всегда склонны изображать человеческую натуру не окольными, а однозначными определениями, как принято у большинства романистов, которые часто гордятся похвалами единомышленников. Но, будь то самолюбие или нечто иное, если бы глубокие воды человеческой натуры было бы так легко проницаемы, то значит, они были бы чистейшими, либо слишком мелководными. В целом, тот, кто говорит о непоследовательности человеческой натуры, что ее контрасты имеют божественную природу и не могут быть полностью раскрыты, имеет более глубокое понимание о ней, чем тот, кто всегда представляет ее в недвусмысленном свете, намекая на на свое всезнание.

Но, хотя в книгах существует предубежденность по отношению к неоднозначным персонажам, она имеет оборотную сторону, когда то, что поначалу кажется их непоследовательностью, благодаря мастерству автора оборачивается их цельностью и согласованностью. Великие мастера лучше всего преуспевают в таких описаниях. Они сначала поражают читателей запутанным переплетением черт характера у определенного персонажа, а потом вызывают еще большее восхищение, когда умело распутывают эти нити. Таким образом, они раскрывают и доводят до понимания даже юных девушек сложности человеческой души, столь дивно устроенной Творцом.[72]

По крайней мере, так утверждается об авторах некоторых психологических романов, и здесь мы не будем оспаривать это утверждение. Впрочем, есть мы уже затронули эту тему, всевозможные остроумные тирады, описывающие человеческую природу на основании жестких принципов, с презрением исключаются знатоками из числа наук, – хиромантии, физиогномики, френологии и психологии. Сходным образом, во все времена противоречивые взгляды на человеческую натуру, высказываемые просвещенными умами, имеют презумпцию к обобщению через невежество. Это представляется наиболее вероятным, если понять, что после изучения наилучших романов, претендующих на изображение человеческого характера, прилежный юноша все равно сталкивается с риском ошибки при вступлении в реальный мир. С другой стороны, если бы он располагал подлинным описанием, то уподобился бы путнику с картой в руке, вступающем в Бостон: он будет часто останавливаться в лабиринте кривых улочек, но благодаря верной карте не сможет безнадежно заблудиться. Для этой аналогии не может быть адекватным возражение, что извилистые улочки остаются на месте, в то время как человеческий характер подвержен изменениям. Принципиальные черты человеческой натуры и сегодня остаются такими же, как тысячу лет назад. Изменяется лишь их проявление, а не основа.

Но, несмотря на видимое разочарование, некоторые математики до сих пор надеются установить точный метод определения долготы, а самые ревностные психологи, невзирая на предыдущие неудачи, до сих пор лелеют надежду с определенной непогрешимостью читать сокрытое в человеческом сердце.

Впрочем, мы уже достаточно сказали в оправдание того, что может показаться неполным или неясным в характере торговца; ничего не остается, как перейти от комедии абстракций и комедии положений.

После ухода торговца его собеседник еще какое-то время оставался сидеть с видом человека, который после разговора с превосходным человеком тщательно обдумывает услышанное. Независимо от разницы в интеллекте, польза не была утрачена; он радовался, если находил в искренних словах торговца определенный намек, не только подтверждавший его теорию добродетельности, но и служивший указанием к добродетельным поступкам.

Вскоре его взгляд прояснился, как будто намек был понят. Он поднялся с книгой в руке, вышел из кают-компании и через некоторое время оказался в узком, плохо освещенном коридоре, ведущем в убежище, куда более простое и унылое, чем кают-компания, – а именно, в помещения для эмигрантов, которые, несомненно, должны были оказаться сравнительно пустыми, так как судно двигалось вниз по течению. Поскольку боковые окошки были загорожены, там большей частью стоял полумрак, хотя тут и там лучи света проникал внутрь через узкие, причудливые световые люки на карнизах. Впрочем, там не было особой необходимости в освещении, так как помещение предназначалось скорее для ночлега, нежели для дневного использования; короче говоря, это была общая спальня, обшитая сосновыми плашками и обставленная узловатыми сосновыми койками без постельного белья. Как в гнездилищах геометрических городов, где пингвины соседствуют с пеликанами, эти койки были расставлены с филадельфийской упорядоченностью,[73] – но, подобно гнездам иволги, они были подвесными, и более того, трехэтажными. Описание для одной из них годилось для всех остальных.

Четыре каната, прикрепленных к потолку, проходили через скважины, пробуренные по углам трех грубо обтесанных досок, которые на равном расстоянии по вертикали опирались на узлы, причем нижняя доска находилась не более чем в двух дюймах от пола, а конструкция в целом напоминала веревочную этажерку для книг в увеличенном масштабе. Правда, в отличие от этажерки, неподвижно висящей на стене, эта конструкция при малейшем движении начинала раскачиваться взад-вперед; это особенно сильно проявлялось в тех случаях, когда неопытный эмигрант пытался забраться на койку и расположиться на увертливой доске, грозившей в любой момент сбросить его на пол. Вследствие этого, наиболее искушенный, выбиравший отдых на верхней полке, подвергался серьезному испытанию на прочность, если новичок выбирал нижнюю полку. Порой толпа бедных эмигрантов, устремлявшаяся в спальню вечером или во время внезапного дождя, чтобы занять места на этих шконках, поднимала такой шум из-за раскачивавшихся коек и скрипящих канатов, сопровождаемый громкими криками и бранью, что казалось, будто какой-то несчастный корабль со всей командой раскалывался на части у прибрежных скал. Эти постели были изобретены неким злобным недругом бедных путешественников, чтобы лишить их спокойствия, которое предшествует сну, а потом и сопровождает его. То были прокрустовы ложа,[74] где ворочались и корчились смирные и буйные бедняги, жаждавшие отдыха, но испытывавшие лишь мучительное неудобство. Если бы создателю этих коек довелось бы отведать плоды своего труда, то наверное, это было бы справедливо, но все равно жестоко было бы сказать: «Лежи и не дергайся!»

Хотя это место напоминало Чистилище, незнакомец вступил в его пределы; подобно Орфею во время его нисхождения в Преисподнюю,[75] он тихо напевал оперную мелодию.

Внезапно послышался шорох, сопровождаемый скрипом; одна из коек качнулась в темном углу, и наружу умоляюще протянулось нечто вроде пингвиньего плавника, а которым последовал жалобный стон:

– Воды, воды!

Это был тот самый скряга, с которым говорил торговец. Стремительный, как сестра милосердия, незнакомец повернулся к нему.

– Мой бедный, бедный сэр… чем я могу помочь?

– Угх… кха… воды!

Он поспешно наполнил стакан, поднес к губам страдальца и поддержал его голову, пока тот пил.

– Почему вас оставили лежать здесь, мой бедный сэр, когда вы изнемогаете от жажды?

Пожилой сухопарый скряга, чья плоть напоминала вяленую селедку, голова моталась, как у идиота, плоские губы затерялись между крючковатым носом и костлявым подбородком, не ответил ему. Его глаза оставались закрытыми, щека покоилась на старом кротовом пальто, скатанном под головой, лежавшей как перезрелое яблоко на грязном сугробе.

Немного оживившись, он наклонился к своему невольному спасителю и хрипло прокашлял:

– Я старый и убогий бедняк, который не стоит и шнурка на ботинке… как я могу отплатить вам?

– Поделитесь со мной вашим доверием.

– Доверием! – проскрипел он изменившимся тоном, раскачиваясь на койке. – В моем возрасте его осталось маловато, но можете забрать тухлые остатки.

– Какое оно ни есть, вы делитесь им. А теперь дайте мне сто долларов.

Услышав это, скряга ударился в панику. Он обхватил себя за пояс, потом вдруг полез под свою кротовую подушку и ухватил что-то невидимое.

– Доверие! Косяк, чушь собачья! Доверие? Подлом, подстава, фальшак! Доверие? Держи карман шире! Сто долларов… тысяча дьяволов![76]

Наполовину обессиленный этой речью, он немного полежал, потом слабо приводнялся и язвительно произнес:

– Сто долларов? Многовато будет за доверие. Разве вы не видите, что я бедная старая крыса, помирающая на панели? Вы сослужили мне добрую службу, но такой калека, как я, может только прокашлять свою благодарность, – кха! кха! кха!

На этот раз приступ кашля был таким сильным, что подвесная койка заходила ходуном, и обитатель болтался внутри, словно камень, готовый вылететь из раскрученной пращи.

– Кха, кха, кха!

– Какой жуткий кашель, друг мой! Жаль, что здесь нет травника; склянка с его Целительным Общеукрепляющим Бальзамом сослужила бы вам добрую службу.

– Кха, кха, кха!

– Я намерен найти доброго травника. Он где-то здесь, на борту, – я видел его длинный сюртук табачного цвета. Поверьте, его лекарства лучшие в мире.

– Кха, кха, кха!

– Сочувствую от всей души.

– Не сомневаюсь, – проскрипел скряга, когда вновь обрел дар речи. Можете отправляться на палубу вместе с вашим сочувствием. Там полно богатых, жирных павлинов, которые не кашляют внизу, в темноте и одиночестве. Только посмотрите, до какой жалкой нищеты я докатился с этим кладбищенским кашлем! Кха, кха, кха!

– Опять-таки, я сочувствую не только вашему калю, но и вашей бедности. Какая редкая возможность пропадает втуне! Если бы у вас имелась нужная сумма, то я мог бы вложить ее и вернуть с тройной прибылью для вас. Но доверие… боюсь, даже если бы располагали столь ценными деньгами, у вас не нашлось бы драгоценного доверия, о котором я говорю.

– Кха, кха, кха! – скряга с трудом выпрямился на койке. – Вы о чем? Как это? Или вам не нужны деньги для себя?

– Мой дорогой, дражайший сэр, как вы можете приписывать мне абсурдное своекорыстие? Выпрашивать сто долларов у совершенно незнакомого человека ради личной выгоды? Я не безумец, мой дорогой сэр.

– Но как, как? Как вы можете жить безвозмездно, вкладывая деньги чужих людей?

– Это мое смиренное занятие, сэр. Я живу не ради себя, и пусть мне не доверяют, но, но доверие ко мне приносит благо.[77]

– Но… но… – словно охваченный головокружением, – что вы… что вы делаете с чужими деньгами? Откуда приходит прибыль?

– Если я расскажу об этом, то меня ждет крах. Когда все станет известно, каждый сможет заняться тем же самым, и тогда все рухнет. Это секрет или тайна, если хотите, – но мне нужно лишь заручиться вашим доверием, и после этого, со временем, вы все получите обратно в тройном размере.

– Что-что? Но поручители, где ваши поручители, – с вернувшейся подозрительностью.

– Искренность – лучшая порука перед вашей откровенностью.

– Но я не вижу вашу искренность! – вглядываясь в полутьму.

С этим последним проявлением рациональности, скряга опустился на подушку и вернулся к прежней слюнявой белиберде, которая теперь приняла арифметический оборот:

– Сто, сто, – двести, двести, – триста, триста…

Он открыл слезящиеся глаза и дрожащем голосом произнес:

– Здесь темновато, вы не находите? Кха, кха! Но, насколько видят мои бедные старые глаза, вы кажетесь искренним человеком.

– Рад это слышать.

– Если… если сейчас я вложу… – скряга попытался выпрямиться, но тщетно: волнение истощило его силы. – Если, если я вложу, вложу…

– Никаких «если». Только полное доверие или никакого доверия. Боже упаси, мне не нужны полумеры.

Незнакомец произнес эти слова равнодушно и снисходительно, слегка повернувшись и как будто собираясь уйти.

– Не уходите, друг мой, не покидайте меня! Мой возраст служит оправданием недоверию, это же естественно. Кха, кха, кха! Я так стар и несчастен. Мне нужен ангел-хранитель. Скажите, если…

– Если? Довольно!

– Стойте! Как скоро, – кха, кха! – как скоро мои деньги утроятся? Как скоро, друг?

– У вас нет доверия. Прощайте!

– Стойте, стойте, – скряга цеплялся за собеседника, как младенец. – Я верю, верю; помогите моему неверию![78]

Он трепетно извлек из потайного места кожаный кошель, отсчитал десять золотых орлов,[79] потемневших до подобия старинных роговых пуговиц, и наполовину ревностно, наполовину неохотно, протянул их на ладони.

– Не знаю, стоит ли мне принимать на веру такое ненадежно доверие, – холодно отозвался незнакомец, принимая золото. – Но в конце концов, это доверие отчаяния, расстроенное доверие больного человека в преддверии смертного одра. Мне нужно мне здоровое доверие здоровых людей в здравом рассудке. Но ладно, сойдет и так. До свидания!

– Эй, обождите… Расписка, глее ваша расписка? Кха, кха, кха! Кто вы такой? Что я наделал? Кха, кха, кха! Куда вы? Золото, мое золото! Кха, кха, кха!

Но, к несчастью для этого последнего проблеска рассудка, незнакомец удалился за пределы слышимости, и больше никто не мог услышать жалобные призывы из темноты.

Небо синеет, береговые откосы в цвету; быстрая Миссисипи разливается и течет широко и свободно, испещренная струями и мелкими водоворотами, исполненная мощью семидесятичетырехпушечного военного корабля. Солнце выходит из шатра во всем своем великолепии и правит мировым кормилом. Все живое, согретое его лучами, начинает шевелиться. Паровой челн, искусно созданный людьми, рассекает воды, словно во сне.

Но фигура в углу, завернутая в плед, сидит безучастно, затронутая, но не согретая солнцем, словно увядшее растение, хотя его почки еще пытаются распуститься, а семена зреют внутри. На табурете слева от него сидит незнакомец в сюртуке табачного цвета с опущенным воротником; он поднимает руку успокоительным жестом, в его глазах светится надежда. Но трудно пробудить надежду в человеке, давно прогруженном в безнадежность хронического недуга.

Какое-то раздраженное замечание или язвительный намек со стороны больного привел к тому, что его спутник укоризненно ответил:

– Не думайте, будто я стараюсь расхвалить свое лечение, критикуя чужие методы. Тем не менее, когда человек уверен, что правда на его стороне, нелегко проявлять доброжелательность к оппонентам. Здесь дело не в характере, а в совести, ибо милосердие и доброжелательность порождают терпимость, которая подразумевает невысказанное разрешение и определенную вседозволенность; а что дозволено, то можно продвигать и усугублять. Но разве можно продвигать или усугублять неправду? Поэтому, хотя ради общего блага я отказываюсь поддерживать аргументы этих минеральных лекарей, но предпочитаю считать их не умышленными злодеями, но добрыми самарянами, впавшими в заблуждение.[81] Поэтому я спрашиваю вас, сэр: разве это мнение надменного соперника и самозванца?

Больной, чья физическая сила почти совершенно истощилась, не ответил ни словом, ни жестом, хотя вялое выражение его отупевшего лица как будто говорило: «Прошу вас, оставьте меня в покое; кому и когда помогли разговоры?»

Но его сосед, явно привыкший к таким проявлениям безнадежности, вежливо и твердо продолжал свою речь:

– Вы сказали, что по совету известного физиолога из Луисвилля принимали железистый раствор. Для чего? Для восстановления утраченной энергии. И каким образом? У здоровых людей в крови имеется естественное количество железа, а железный прут очень крепок; следовательно, причиной слабости является недостаток железа, которое вызывает животный прилив сил. Поэтому вам нужно принимать железо, отсюда и железистая микстура. Что касается теории, то я безмолвствую. Но, скромно предполагая ее истинность, я бы задал почтительный вопрос вашему знаменитому физиологу. «Сэр, – сказал бы я, – хотя, в силу естественных процессов, ослабленный организм можно оживить через прием питательных веществ, но способен ли он на жизненную трансформацию со всеми качествами своей ослабленной натуры? Если ничто нельзя включить в живой организм, кроме как через усвоение, или ассимиляцию, подразумевает ли это, что одно превращается в другое, как ламповое масло превращается в пламя? Насколько вероятно, в силу таких взглядов, что после жирных пиршеств Кальвин Эдисон[82] растолстеет? То есть, жир на столе проникнет в его кости? Не это ли должно произойти, сэр, когда железо из вашей склянки проникнет в кровь?» По-поему, это чересчур самоуверенный вывод.

Но больной снова прикинулся тупоумным, как будто хотел сказать: «Прошу, оставьте меня в покое. К чему эти болезненные слова, когда боль в моем теле уже доказала это самым мучительным образом?»

Не обращая внимания на явное недовольство больного, лекарь продолжал:

– Но мнение о том, что наука может удобрять человеческую плоть, как фермер удобряет землю, выглядит не так странно, как другая фантазия, – а именно, что современная наука достигла небывалых высот, и даже в случаях полного истощения сил, подобных вашему, благодаря предписанию вдыхать определенные пары может являть всемогущество, наполняя жизнью все сущее, кроме безжизненного праха. Ибо разве вы сами не рассказывали мне, мой бедный сэр, что по распоряжению великого химика из Балтимора вы в течение трех недель были вынуждены носить респиратор и каждый день в определенное время получали стимуляцию из некоего газометра, вдыхая пары сжигаемых лекарств, как будто эта искусственная атмосфера была противоядием от природного воздуха, созданного Богом? Стоит ли удивляться старым упрекам и обвинениям науки в атеизме? Это мой главный аргумент против сторонников химического лечения с их многочисленными изобретениями. Не что указывают их изобретения, если не на гордыню и превозношение человеческого мастерства, несовместимые с почтительным признанием нашей зависимости от высшей силы? Как бы я ни старался сохранить беспристрастность, эти химические лекари с их настойками, парами, курильницами и оккультными формулами кажутся мне похожими на тщеславных чародеев фараона,[83] пытавшихся совладать с небесной волей. Я днем и ночью молюсь о милосердии для них, дабы они не спровоцировали гнев небесный своими изобретениями и не испытали на себе Божье возмездие. Тем прискорбнее видеть ваше состояние после того, как вы побывали в руках у этих египтян.

Последовала очередная немая сцена, где больной дал понять: «Прошу, оставьте меня в покое; знахари-шарлатаны бесполезны, как и глумление над ними».

И снова его сосед продолжил свою речь:

– Насколько мы, травники, отличаемся от них! Мы ничего не провозглашаем и не изобретаем. С посохом руке, мы проходим по лугам и по склонам холмов, любуемся природой и смиренно ищем ее лекарства. Подобно настоящим индейским знахарям, не умудренным в названиях и классификациях, мы знакомы с сущностью вещей, как преемники мудрого Соломона, знавшего все растения, от ливанского кедра до иссопа на стене.[84] Да, Соломон был первым из травников, но достоинства растений были высоко оценены и в следующие эпохи. Разве не написано, что «В такую ночь / Рвала Медея травы, чтобы юность / Язону возвратить».[85] Ах, если бы вы имели доверие, то могли бы стать новым Язоном, а я был бы вашей Медеей. Уверен, что несколько флаконов моего Целительного Общеукрепляющего Бальзама, вернули бы вам утраченные силы.

После этих слов раздражение и отвращение больного достигло такой степени, что возымело эффект обещанного бальзама. Восстав из бессильной апатии, мертвенно-бледный мужчина вздрогнул и возопил булькающим голосом, как будто воздух в его легких прорывался через множество разбитых сот:

– Изыди! Вы все на одно лицо. Само название лекаря и целителя позорит тебя! Годами я служил аптечной банкой для ваших мерзких экспериментов, и теперь страдаю от их последствий. Изыди! Я ненавижу тебя!

– Я проявил бы бессердечие, если бы оскорбился недоверием ко мне, вызванным горечью из-за чужих происков. Но позвольте тому, что искренне сочувствует…

– Изыди! Точно таким же тоном не более полугода назад ко мне обращался немецкий доктор из водолечебницы, откуда я теперь вернулся, на полгода приблизившись к могиле!

– Водолечебница? О, это фатальное заблуждение благонамеренного Прессница![86] Поверьте, сэр…

– Изыди!

– Нет, инвалид не всегда должен настаивать на своем. Только подумайте, сэр, как несвоевременно ваше недоверие! Вы очень слабы, и разве в слабости мы не должны больше доверять друг другу? Когда слабость повергает в отчаяние, то в тишине и доверии вы обретаете силу.[87]

Умерив свой бурный порыв, больной умоляюще посмотрел на него, как бы спрашивая: «С доверием приходит надежда, но какая надежда может быть для меня?»

Травник достал из кармана пиджака запечатанную картонную коробочку и с серьезным видом протянул ее больному.

– Не отказывайтесь. Возможно, это последняя надежда на выздоровление. Работайте над собой; призовите уверенность, возродите ее из пепла; боритесь за жизнь, и она вернется к вам.

Больной молчал, дрожа всем телом. Потом, немного овладев собой, он поинтересовался ингредиентами лекарства.

– Это травы.

– Что за травы, и каковы их свойства? Почему вы даете их мне?

– Этого нельзя разглашать.

– Тогда я ничего не приму от вас.

Спокойно глядя на бескровную, почти безжизненную фигуру перед собой, травник немного помолчал и сказал:

– Ладно, я сдаюсь.

– Почему?

– Вы больны, но философствуете. Вы больной философ.

– Нет, нет… только не философ.

– Но желание знать ингредиенты лекарства и причину моего намерения помочь указывает на философский склад ума, – так же, как последствия являются наказанием для глупца. Больной философ неизлечим.

– Почему?

– Потому что он лишен доверия.

– Но почему это делает его неизлечимым?

– Потому что он отвергает целебный порошок. Или же, если он берет его, лекарство оказывается пустышкой, хотя тот же самый порошок, полученный неграмотным селянином в сходных обстоятельствах, возымеет действие талисмана. Я не являюсь материалистом, но разум так воздействует на тело, что если доверия нет в одном, то нет и в другом.

Казалось, эти слова произвели впечатление на больного. Он задумался, размышляя над искренним ответом.

– Вы говорите о доверии, – наконец вымолвил он. – Как получается, что травник, уверенно прописывающий лекарство в других случаях, оказывается менее всего уверенным, когда нужно прописать его себе; или он испытывает недоверие к себе самому?

– Но он имеет доверие к собрату, к которому он обращается. И это нельзя поставить ему в укор, так как он знает, что когда тело лежит в прострации, разум не может стоять прямо. Да, в этот момент травник не доверяет себе, но не своему мастерству.

Больному явно не хватало знаний для обоснованного возражения. Но это его не беспокоило; казалось, он был рад аргументу, созвучному его желанию.

– Значит, вы даете мне надежду? – его запавшие глаза обратились к собеседнику.

– Надежда пропорциональна доверию. Вы получите от меня столько надежды, сколько может оправдать ваше доверие. Если все зависит от этого… – он поднял коробочку, – то я отхожу в сторону. Это создано природой.

– Природой!

– Почему вы вздрогнули?

– Не знаю, – больной передернул плечами. – Но я слышал о книге под названием «Природа заболеваний».[88]

– Не могу одобрить такое название; от него несет подозрительной научностью. «Природа заболеваний»? Как будто природа, божественная природа, была связана только со здоровьем; как будто все болезни происходят от природы! Но разве я раньше не намекал на склонность науки к запретным плодам? Сэр, если вы приходите в отчаяние, когда вспоминаете это название, то забудьте о нем. Поверьте, что в природе есть только здоровое начало, ибо здоровье, – это благо, а природа не измышляет зла. И она действует почти безошибочно. Доверьтесь ей, и вы выздоровеете. Повторяю: это лекарство создано природой.

И снова больной не нашел аргументов, способных добросовестно опровергнуть эти слова. Как и раньше, он не очень-то и старался; разум подсказывал ему, что он не сможет этого сделать, не обратившись к атеизму в той или иной форме. В душе он был благодарен тому, что дух противоречия не мог противостоять обнадеживающим словам лекаря, ибо теперь надежду на выздоровление предоставляла не только медицина, но и религия.

– Значит, вы действительно считаете, что если я буду принимать это лекарство… – машинально протянув руку к коробочке, – то смогу поправить здоровье?

– Я не поощряю ложные надежды, – ответил лекарь, выпуская из рук коробочку. – Буду с вами откровенен. Хотя сторонники химической медицины не позволяют себе подобных слабостей, но травник должен быть откровенным, либо молчать. Итак, сэр, в вашем случае радикальное средство, – иными словами, такое средство, которое сделает вас сильным и здоровым, – я не могу и не буду обещать.

– Ах, но в этом нет нужды! Только верните мне силы, чтобы я перестал быть тяжким бременем для других и монотонным брюзгой для себя. Только избавьте меня от несчастной слабости, чтобы я мог ходить под солнцем и не привлекать мух запахом разложения. Этого будет достаточно.

– Вы не просите о многом; это значит, что вы умны, и недаром терпели страдания. Думаю, то малое, о чем вы просите, будет дано вам. Но помните: не за один день, не за неделю, и может быть, даже не за месяц, хотя рано или поздно это случится. Я не называю точный срок, ибо я не пророк и не шарлатан. Однако, если вы будете следовать указаниям из коробочки и регулярно принимать мое лекарство, не назначая срок окончания терапии, то можете твердо надеяться на благоприятный результат. Еще раз скажу, что вы должны сохранять доверие.

Больной ревностно ответил, что теперь у него есть доверие, и он будет ежечасно молиться об укреплении веры. Внезапно поддавшись одному из странных капризов, присущих инвалидам, он добавил:

– Но для такого, как я, это будет трудно, очень трудно. Самые трепетные надежды так часто подводили меня, что я не раз клялся никогда, никогда не верить обещаниям. Ох… – заламывая пальцы, – вы не понимаете, вы просто не можете понять.

– Я знаю, что настоящее доверие всегда оправдывается. Но пора принять решение: вы берете лекарство или отвергаете его?

– Беру, – секундная пауза, – но сколько оно стоит?

– Столько, сколько вы можете извлечь из вашего сердца и небесного благоволения.

– Как… Сколько стоит ваше лекарство?

– Я полагал, что вы имеете в виду доверие. А лекарство – полдоллара за флакон. В коробочке шесть флаконов.

Деньги перешли из рук в руки.

– А теперь, сэр, меня зовут другие дела, – сказал травник. – Возможно, мы больше не увидимся; в таком случае…

Он помедлил, так как лицо больного превратилось в неподвижную маску.

– Простите меня, – воскликнул он. – Простите за неразумные слова о том, что мы больше не увидимся. Хотя я предназначал их исключительно для себя самого, но забыл о вашей обостренной чувствительности. Повторю: поскольку возможно, что мы не скоро встретимся снова, и у вас не будет возможности пополнить запас лекарства, не считая аптечных лавок; но при этом вы столкнетесь с вероятностью приобрести менее целебную смесь. Ибо такова популярность Целительного Общеукрепляющего Бальзама, – основанная не на доверчивости невежественных придурков, но на доверии просвещенных умов, – что мошенники и фальсификаторы не дремлют, хотя я и не берусь поспешно утверждать, что они в полной мере сознают печальные последствия для пациентов. Некоторые называют их убийцами, но я не стану этого делать, ибо убийство (если такое злодеяние возможно) происходит от действия сердца, в то время как мотивы этих людей ограничиваются их кошельками. Если бы они не бедствовали, то не думаю, что они занялись бы такими делами. Тем не менее, в интересах общества я предпринял меры предосторожности. Снимите обертку с любого из моих флаконов, посмотрите на просвет, и вы увидите нанесенное заглавными водяными знаками слово «доверие» на оборотной стороне, – доверие, которое я пожелал бы для всего мира. Этот знак должен присутствовать на обертке, иначе лекарство поддельное. Но, если у вас останутся какие-либо сомнения, можно послать обертку по этому адресу, – от протянул карточку. – Я отвечу обратной почтой.

Сначала больно слушал с оживленным интересом, но постепенно, пока травник продолжал свою речь, им овладел другой необъяснимый каприз, и его лицо приобрело выражение крайнего уныния.

– Что теперь? – спросил травник.

– Вы просили о доверии; вы говорили, что доверие бесценно, а теперь наставляете меня в недоверии. Ах, правда выходит наружу!

– Я сказал, что бы должны иметь доверие, безусловное доверие. При этом я имел в виду подлинное доверие и настоящего меня.

– Но в ваше отсутствие, когда я буду покупать лекарства, распространяемые от вашего имени, у меня не будет безусловного доверия.

– Проверяйте все флаконы; доверяйте тому, что подлинно.[89]

– Но сомневаться, подозревать и доказывать, – каждый раз проделывать эту утомительную работу, – все это противно доверию. Это зло!

– От зла происходит добро. Недоверие – ступень пути к доверию. Как это было доказано в нашей беседе? Но вы охрипли; я позволил вам слишком много говорить. У вас есть лекарство, и теперь я могу спокойно расстаться с вами. И еще: когда я услышу, что здоровье вернулось к вам, как к другим моим знакомым, я не буду заниматься пустой похвальбой. Однако, отдавая должное там, где есть заслуга, скажите вместе с ревностным травником Япетом у Вергилия, когда он, при незримом, но благотворном содействии Венеры, исцелил рану Энея: «Се не работа смертного и не мое лекарство, / не смертных мастерство, но дар превысшей силы».[90]

В подобии аванзалы, пассажиры респектабельного вида, недавно взошедшие на борт, – как мужчины, так и женщины, – равнодушно сидят в застенчивом молчании.

Держа в руках маленькую квадратную бутылку с овальной этикеткой скорбного женского лика, похожего на католическую Мадонну, травник медленно прошелся между ними с любезным и благожелательным видом, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону.

– Леди и джентльмены, я держу в руке бутылочку Самаритянского Болеутолителя, трижды благословенного открытия той бескорыстной особы, чей портрет вы видите на этикетке. Чистый растительный экстракт. Гарантированно избавляет от самой острой боли менее чем за десять минут. Возвращаю пятьсот долларов в случае неудачного применения. Особенно эффективен для сердечных болезней и мучительных спазмов. Обратите внимание: цена всего лишь пятьдесят центов.

Тщетно. После первого праздного взгляда его слушатели, – по-видимому, абсолютно здоровые, – вместо поощрения его любезности пришли в определенное раздражение, и лишь общее равнодушие или же безразличие к его чувствам препятствовало им высказаться открыто. Однако, нечувствительный к их холодности, или же милосердно не замечая ее, он деликатно осведомился:

– Можно высказать предположение? Вы не против, леди и джентльмены?

Но никто не потрудился ответить даже на этот смиренный вопрос.

– Ну что же, – покорно сказал он. – По крайней мере, молчание не является отказом, и этого довольно. Мое предположение таково: возможно, какая-то дама из присутствующих здесь имеет у себя дома дорогого друга, прикованного к постели с больной спиной. В таком случае, какой подарок будет для этого страдальца более уместным, чем эта изящная бутылочка Самаритянского Болеутолителя?

Он снова огляделся по сторонам, но встретил точно такой же прием, как и раньше. Эти лица, чуждые удивлению и сочувствию, как бы говорили: «Мы путешественники, а потому вынуждены встречаться и тихо мириться с присутствием разнообразных придурков и еще большего количества лекарей-шарлатанов».

– Леди и джентльмены, – (почтительно глядя на их безмятежные лица), – леди и джентльмены, могу ли я, с вашего разрешения, сделать еще одно скромное предположение? Вот оно: любой страдалец может корчиться в постели, но в назначенное время он будет здоров и доволен, потому что Самаритянский Болеутолитель – единственный бальзам для любого живого существа, которое (кто знает?) может быть предначертанной жертвой в настоящем или в будущем. Короче говоря, если я держу Счастье в правой руке, а Надежность в левой, то можем ли мы положиться на Провидение и на его предусмотрительность? – (поднимая бутылку), – Предусмотрительность!

Если это и могло возыметь какой-то эффект, никто так и не узнал об этом, ибо в тот момент пароход причалил к безлюдному и необжитому берегу, покрытому густым и сумрачным лесом. От берега вела единственная узкая тропа, с обеих сторон окруженная многоэтажными лиственными кронами, подобная темному городскому ущелью, как населенная призраками Кок-Лейн в Лондоне.[91] По этой тропе спустился, вышел на причальную площадку и появился в аванзале с тяжкой поступью, как будто его карманы были наполнены дробью, некий увечный Титан в домотканой одежде; его борода, пропитанная кипарисовой росой, свисала влажными клочьями, как каролинский мох; его лицо было темно-коричневым и сумрачным, как сухая прибрежная глина в облачный день. В одной руке он держал тяжелый посох из болотного дуба, а другой вел за собой маленькую девочку в мокасинах, которая могла быть его дочерью, но явно от матери иной расы, – креолки или даже индеанки из племени команчей. Ее глаза казались необыкновенно большими и черными, как пруды под уступами водопадов в окружении горных сосен. Оранжевое индейское одеяло с каймой из кисточек защищало ребенка от утреннего дождя. Тем не менее, она заметно дрожала и была похожа на маленькую нервную Кассандру.[92]

Как только травник увидел этих людей, он направился к ним и раскинул руки, словно радушный хозяин. Он взял неохотно протянутую руку девочки и бойко заговорил:

– Вы отправились в путешествие, маленькая Королева Мая? Рад встрече с вами. Какие красивые мокасины; должно быть, в них хорошо танцевать!

Он дурашливо поклонился и запел:

Это шаловливое приветствие не вызвало ответной реакции у девочки и явно не обрадовало ее отца, разве что унылое и тягостное выражение его обветренного лица сменилось презрительной улыбкой.

Тогда напустив на себя серьезный вид, травник обратился к незнакомцу в мужественной и деловитой манере; хотя этот переход был довольно внезапным, он не казался вымученным, но скорее показывал, что его недавнее легкомыслие было не свойством развязной натуры, а игривой снисходительностью доброго сердца.

– Прошу прощения, – сказал он. – Если я не ошибаюсь, мы с вами разговаривали позавчера, – на пароходе из Кентукки, верно?

– Не со мной, – ответил незнакомец низким и гулким голосом, как будто доносившимся со дна заброшенной угольной шахты.

– Ах! Но я снова ошибаюсь, – (покосившись на посох из болотного дуба), – или вы немного прихрамываете, сэр?

– Никогда в жизни не хромал.

– В самом деле? Мне показалось, что я заметил… не хромоту, но легкую заминку при движении, – у меня есть некоторый опыт в подобных вещах, – возможно, от застрявшей пули. Знаете, некоторые драгуны после мексиканской войны обзавелись таким бременем. Жестокая участь! – вздохнул он. – О ней мало сожалеют, ибо кто может видеть это?.. Вы что-то уронили?

Неизвестно, почему, но незнакомец нагнулся, и могло бы показаться, что он сделал это с целью что-то подобрать с пола если бы он на некоторое время не застыл в этой неудобной позе, согнувшись как высокая грот-мачта под натиском бури, или как Адам под раскатами небесного грома.

Девочка потянула его за руку. Он с усилием выпрямился и покосился в сторону травника, но, из-за гордости или неприязни, быстро отвел глаза. Он уселся, немного сгорбившись, и пристроил ребенка у себя между коленей. Его мощные руки подрагивали, и он по-прежнему отворачивался, в то время как под сочувственным взглядом травника девочка устремила меланхоличный и горестный взор в пространство перед собой.

Какое-то время травник наблюдал за ними, потом сказал:

– Безусловно, вы испытываете боль, сильную боль; при мощном телосложении боль бывает острее всего. Попробуйте мое средство, – (он показал бутылочку). – Посмотрите на выражение лица этой бескорыстной особы! Поверьте, это средство может смягчить любую боль. Не хотите проверить?

– Нет, – прохрипел незнакомец.

– Что ж, очень хорошо. Желаю весело провести время, маленькая Королева Мая.

С этими словами он вежливо откланялся, словно никому не хотел навязывать свое лекарство, но уже через несколько шагов снова принялся расхваливать его и наконец добился результата. Еще один недавно прибывший пассажир, болезненный юноша из другой части корабля, задал несколько вопросов и купил бутылочку. После этого остальные как будто начали просыпаться; чешуя безразличия или предубеждения отпала от их глаз,[93] и они наконец увидели нечто привлекательное, и возможно, достойное приобретения.

Но пока травник с утроенной любезностью и оживлением занимался своей целебной торговлей, сопровождая каждую покупку дополнительными похвалами в адрес товара, сумрачный великан, сидевший в отдалении, неожиданно возвысил голос.

– Что ты сказал в предыдущий раз?

Вопрос прозвучал гулко и отчетливо, как если бы большой часовой колокол, – могучий увещеватель, – пробил один раз, и протяжный гул от его звона сопровождался бы перезвоном меньших колоколов.

Все торговые операции были приостановлены. Руки, протянутые за бальзамом, замерли в воздухе, и все взоры обратились в сторону вопрошающего. Никоим образом ни смущенный, травник возвысил голос даже более того, чем этого требовало самообладание, и ответил:

– Я сказал, и с радостью готов повторить, что Самаритянский Болеутолитель, который я держу в руке, исцеляет или облегчает любую боль, которую вы испытываете, в течение десяти минут после его применения.

– Он вызывает бессознательное состояние?

– Никоим образом. Каковы бы ни были его достоинства, они не сходны с действием опиума. Он убивает боль, но не убивает чувства.

– Ты лжешь! Есть такая боль, которую нельзя облегчить бесчувственностью и невозможно исцелить ничем, кроме смерти.

Более сумрачный великан не сказал ничего, но и этого было достаточно, чтобы разрушить оживленную торговлю. После того, как путники смерили грубого оратора взглядами с выражением смешанного испуга и восхищения, они стали переглядываться друг с другом, обмениваясь взаимным сочувствием к говорившему. Те, кто приобрел лекарство, выглядели оробевшими или пристыженными, а коротышка циничного вида с клочковатой бородой и лицом с вечным намеком на кривую ухмылку, сидевший в углу с командным обзором на сцену действия, прикрыл лицо бурой шляпой.

Но травник, не обративший внимания на оскорбительную реплику, даже если она казалась невыносимой, снова завел свой панегирик, и еще более уверенным тоном, чем раньше, стал объяснять, что его бальзам иногда бывает почти таким же эффективным при психических расстройствах, как и при физических недугах; или, вернее в таких случаях, когда одно расстройство приводит к другому и сочетается с ним, его лекарство действует особенно хорошо. Он привел пример: всего лишь три бутылочки, принятые регулярно, вылечили вдову из Луизианы (после трех недель, проведенных в темной комнате) от невралгии, вызванной горестной утратой мужа и ребенка, ушедших в одну ночь во время прошлой эпидемии. В доказательство был выдан сертификат об излечении, подписанный должным образом.

Когда он читал документ вслух, внезапный толчок сбоку едва не повалил его на пол.

Это был тот самый великан. С лицом, искаженным от бешенства, сравнимого с эпилептическим припадком, он воскликнул:

– Нечестивый игрок на струнах человеческих сердец! Змей-искуситель!

Он мог бы добавить что-то еще, но содрогнулся в конвульсиях. Потом, без дальнейших разъяснений, он взял девочку, которая следовала за ним, и нетвердой походкой вышел на палубу.

– Непорядочно и бесчеловечно! – объявил травник, когда с достоинством привел себя в порядок. После небольшой паузы, пока он изучал свой синяк, не забыв помазать его целебным бальзамом, он воспрянул с силами и тихо пожаловался:

– Нет, нет, я не стану искать компенсации. Невиновность – вот моя компенсация. Но… – он обратился к остальным, – если гневный удар этого человека не пробуждает во мне ответное возмущение, должно ли это злостное недоверие побуждать вас к тому же? Я искренне надеюсь, – он гордо возвысил голос и поднял руку, – ради чести и человечности, я надеюсь, что несмотря на это коварное нападение Самаритянский Болеутолитель сохраняет незыблемое доверие среди всех, кто слышит меня!

Но, несмотря на его травму, взывавшую к состраданию, его слова почему-то не произвели впечатление на слушателей и не вызвали особого энтузиазма. Тем не менее, до конца верный своему пафосу, он продолжил вдохновенные призывы, несмотря на откровенную недоброжелательность, пока, словно в ответ на беззвучный призыв снаружи, не поспешил к выходу со словами: «Иду, я уже иду!»

– Мы не скоро снова увидим этого типа, – заметил джентльмен с темно-рыжими волосами, обратившись к своему соседу с крючковатым носом. – Ни разу не видел, чтобы спекулянта так быстро разоблачили.

– Думаете, такое разоблачение справедливо?

– Справедливо? Это правильно.

– Предположим, что на Парижской бирже появился Асмодей,[94] распространяющий брошюры с подлинными мыслями и планами всех биржевых спекулянтов; что будет справедливого в делах Асмодея? Или, по словам Гамлета, «это значило бы рассматривать вещи слишком мелко»?[95]

– Не будем вдаваться в это, Но, поскольку вы признаете его жуликом…

– Я этого не признаю; вернее, беру свои слова обратно. В конце концов, он не жулик, либо мелкий обманщик. В чем вы можете обвинить его?

– Я могу доказать, что он обманывает людей.

– Многих уважают за то же самое. И многие делают то же самое, хотя и не вполне жульничают.

– Как насчет последнего?

– Полагаю, в душе он не жулик, поскольку обманывает самого себя. Разве вы не видели, как наш лекарь воспользовался собственным фальшивым снадобьем, когда протирал синяк? Фанатичный шарлатан, а по сути глупец, хотя выглядит жуликом.

Наклонившись вперед и уставившись в пол между коленей, джентльмен с темно-рыжими волосами задумчиво поводил в пыли своей тростью, потом поднял голову и сказал:

– Не могу понять, почему вы считаете его глупцом. Он говорил так гладко, убедительно и красноречиво.

– Хитроумный глупец всегда боек на язык: это его ремесло.

Некоторое время беседа продолжалась в том же духе: крючконосый джентльмен выражался образно, обобщенно и красноречиво с намерением показать, как всегда разговаривают хитроумные глупцы. Вскоре он почти убедил собеседника.

Но тут появился человек, нескорое появление которого предрек джентльмен с темно-рыжей шевелюрой. Он встал в дверном проеме и провозгласил:

– Здесь есть представитель «Приюта для вдов и сирот семинолов»?

Никто не ответил.

– Здесь есть агенты, представители или члены любой благотворительной организации?

Никто не удосужился с ответом или не подумал, что вопрос заслуживает ответа.

– Если здесь есть такой человек, то я передам ему два доллара.

Слушатели проявили некоторую заинтересованность.

– Поскольку я откликнулся на срочный вызов, то забыл об этой части моих обязанностей. Владелец торговой марки «Самаритянский болеутолитель», по добровольному обязательству, тратит половину суммы от продаж на благотворительность. Таким образом, на благотворительность выделено четыре полудолларовых монеты. Кто готов принять эти деньги на хранение?

Несколько ног зашаркало по полу, как от чесотки, но никто не встал с места.

– Неужели равнодушие преобладает над долгом? Если здесь присутствуют дамы или джентльмены, как-либо связанные с благотворительными учреждениями, путь они подадут голос. Если у них нет свидетельства о таковой связи, это не имеет значения. Слава Богу, у меня не подозрительный характер, поэтому я доверюсь любому, кто предложит свои услуги.

Женщина чопорного вида, в довольно безвкусном и мятом платье, откинула вуаль и поднялась с месте, но когда заметила, что все взгляды обращены на нее, почла за лучшее опуститься обратно.

– Можно ли поверить, что в этой христианской компании нет ни одного милосердного человека? Я имею в виду, никого, связанного с благотворительностью? Хорошо, тогда есть ли здесь тот, кого можно пожалеть?

При этих словах одна женщина, сидевшая с несчастным видом в опрятном, но поношенном траурном платье, зарылась лицом в небольшой сверток и тихо зарыдала. Как будто не увидев и не услышав ее, травник снова заговорил, на этот раз деловым тоном:

– И здесь нет никого, кто нуждается в помощь, а получив эту помощь, со временем может отдать или сделать больше, чем было получено? Неужели здесь нет таких людей?

Рыдания женщины стали громче, хотя она старалась подавить их. Пока общее внимание было приковано к ней, мужчина, похожий на поденщика, с белой повязкой на лице, скрывавшей одну сторону носа, сидевший в красной фланелевой рубашке и набросивший на плечо ветхий штопаный пиджак, – этот мужчина неуклюже поднялся на ноги и скованной походкой осужденного преступника направился к заявителю.

– Бедный раненый гусар! – вздохнул травник. Он положил деньги в подставленную горсткой ладонь, кивнул и удалился.

Получивший подаяний двинулся было следом, когда рыжеволосы джентльмен обратился к нему:

– Не пугайтесь, сэр, но я хочу посмотреть на эти монеты. Да… это серебро, доброе серебро. Вот, возьмите ваши деньги, и послушайте мой совет: зайдите за переборку и забинтуйте все остальное. Слышите? Считайте, что вы – сплошной шрам на носу, и избавьте нас от вашего общества.

Будучи незлопамятным человеком, либо не доверяя своему голосу, мужчина с некоторой поспешностью вышел на палубу.

– Странно, – произнес рыжеволосы джентльмен, обратившись к своему другу. – Это были настоящие деньги.

– Да, и где теперь ваше хитроумное мошенничество? Жулик отдает половину своего дохода на благотворительность? Говорю же, он просто глупец.

– Другие могли бы назвать его оригинальным гением.

– Да, оригинальным в своей глупости. А его гениальность заключается в сбрендившем рассудке, что не слишком оригинально для его возраста.

– Может ли он быть жуликом, глупцом и гением одновременно?

– Прошу прощения, – заговорщическим тоном вмешался третий мужчина, слушавший их разговор. – Похоже, этот человек сильно озадачил вас, и неспроста.

– Вы что-то знаете о нем? – поинтересовался крючконосый джентльмен.

– Нет, но я кое в чем подозреваю его.

– Подозрение! Нам нужно знание.

– Сначала вы начинаете подозревать, потом узнаете. Подлинное знание приходит от подозрения или откровения. Это мой принцип.

– Тем не менее, – сказал рыжеволосый джентльмен, – разумный человек держит при себе даже некоторые известные вещи, не говоря о подозрениях, пока они не подтвердятся в действительности.

– Вы слышали слова разумного человека? – спросил крючконосый джентльмен, повернувшись к новоприбывшему. – Итак, что чем вы подозреваете этого типа?

– У меня есть сильное подозрение, что это один из иезуитских посланников, наводнивших наши края, – последовал охотный ответ. – Мне рассказывали, что для лучшего достижения их тайных целей они порой принимают необычные личины, порой даже самые абсурдные.

Хотя эти слова вызвали лишь кислую улыбку на лице крючконосого джентльмена, добавление третьей точки зрения в дискуссию превратило ее в своеобразную тройную дуэль, которая в итоге завершилась тройственным результатом.

– Мексика? Молино дель Рей? Ресака де ла Пальма?[96]

– Ресака де ла Томба![97]

Оставив свою репутацию заботиться о себе, как это нередко случалось, и не знавший о том, что он стал предметом оживленной дискуссии, травник прошел к носовой части судна, где заметил одинокую фигуру в поношенном полковом кителе. Лицо человека одновременно было мрачным и сморщенным; его переплетенные парализованные ноги, застывшие как сосульки, свисали между грубо сработанными костылями, в то время как жесткое туловище, подобное длинному корабельному барометру на карданной подвеске, механически покачивалось взад-вперед в такт движению палубы. Глядя вниз и раскачиваясь, калека, похоже, был погружен в глубокое раздумье.

Тронутый этим зрелищем и предположивший, что перед ним находится искалеченный герой мексиканской войны, травник обратился к нему с вышеупомянутыми словами и получил весьма сомнительный ответ, после которого инвалид нервно дернулся и увеличил амплитуду своего раскачивания на костылях (как это происходило с ним в моменты душевного волнения) так что с стороны могло показаться, будто на пароход обрушился внезапный шквал, раскачавший корабельный барометр.

– Могила? – воскликнул травник, изобразив слабое удивление. – Друг мой, вы же не причисляете себя к мертвым, не так ли? Я принял вас за израненного ветерана, одного из сыновей войны за нашу дорогую страну. Но похоже, вы считаете себя Лазарем.

– Да, который с болячками.

– Ах, вы имеете в виду другого Лазаря.[98] Но я не знал, что кто-то из них служил в армии.

Он покосился на ветхое обмундирование.

– С меня довольно ваших шуток.

– Друг мой, вы заблуждаетесь, – укоризненно отозвался травник. – Я из принципа обращаюсь к несчастным с каким-нибудь приятным замечанием, чтобы отвлечь их от страданий. Разумный и гуманный врач редко выражает откровенное сочувствие к своим пациентам. Но, понимаете ли, я травник, а также неплохой костоправ. Я могу показаться чрезмерным оптимистом, но думаю, сумею как-то помочь вам. Посмотрите на меня. Расскажите вашу историю. Если я решусь на лечение, это потребует доскональных знаний о пациенте.

– Вы никак не можете помочь мне, – хрипло ответил калека. – Уходите.

– Но вы явно нуждаетесь в…

– Я не испытываю нужды; по крайней мере, я могу оплатить дорогу.

– Как травнику и костоправу, мне приятно это слышать. Но вы делаете преждевременные выводы. Когда я говорил о вашей нужде, то имел в виду не деньги, а доверие. Вы полагаете, что я не могу вам помочь. Предположим, что не могу, но почему бы мне не выслушать вашу историю? Вы, друг мой, безусловно испытали тяжкие невзгоды. Так расскажите же мне, ради моего личного блага и без помощи от благородного хромца Эпиктета,[99] какой героизм привел вас к столь прискорбному состоянию?

При этих словах калека смерил говорившего жестким ироничным взглядом человека, закореневшего в своих бедах, а потом широко улыбнулся ему, дернув небритыми щеками, как горный великан-людоед.

– Полно, полно, будьте общительны, – будьте человечны, друг мой. Не нужно так гримасничать, это расстраивает меня.

– Полагаю, – с прежней ухмылкой, – вы тот человек, о котором я давно наслышан, – Счастливый Человек?

– Счастливый? Да, по крайней мере, я должен быть счастлив. Моя совесть чиста. Я доверяю всем и каждому. У меня есть уверенность, что в моем скромном ремесле я приношу немного добра в этот мир. Да, думаю, что могу без лишних церемоний согласиться с предположением, что я – Счастливый Человек, или, если хотите, Счастливый Костоправ.

– Тогда вы должны выслушать меня. Уже много месяцев я мечтаю заполучить Счастливого Человека, провертеть в нем дырку, засыпать туда порох и оставить так, чтобы он взорвался на досуге.

– Что за демоническое намерение! – вскричал травник и попятился. – Настоящий адский механизм!

– Послушайте, вы! – крикнул калека, протопав следом и ухватив его за роговую пуговицу мозолистыми пальцами. – Меня зовут Томас Фрай. До того…

– Вы, случайно, не в родстве с миссис Фрай? – перебил травник. – Я до сих пор переписывают с этой превосходной женщиной по вопросу о тюремном благоустройстве. Скажите, вы как-то связаны с моей миссис Фрай?[100]

– К черту миссис Фрай! Что эти сентиментальные душонки знают о тюрьмах и о других темных делах? Я расскажу вам тюремную историю. Ха, ха!

Травник съежился, и не без причины, ибо смех прозвучал весьма зловеще.

– Право же, друг мой, – сказал он. – Вы должны прекратить; это невыносимо, и мне уже не хочется слушать. Надеюсь, во мне есть доброе молоко, но раскаты вашего грома вскоре заставят его скиснуть.[101]

– Держитесь, вашему молоку еще не пора прокиснуть. Меня зовут Томас Фрай. До того, как мне исполнилось двадцать три года, меня называли Счастливым Томом… счастливым – ха, ха. ха! Меня называли Счастливым Томом, понимаете? Потому, что я был добродушным малым и постоянно смеялся, прямо как сейчас, – ха, ха, ха!

Возможно, при этих словах добрый травник предпочел бы убежать, но Фрай крепко держал его за пуговицу. Отсмеявшись и посерьезнев, он продолжал:

– Итак, я родился в Нью-Йорке, где вел мирную жизнь ремесленника, бондаря по профессии. Однажды вечером я пошел на политический митинг в Центральном парке, – в то время я был большим патриотом. По неудачному стечению обстоятельств, рядом произошла ссора между пьяным джентльменом и трезвым рабочим-мостовщиком. Мостовщик жевал табак, а джентльмен назвал его скотиной и оттолкнул, желая занять его место. Мостовщик продолжал жевать и оттолкнул джентльмена обратно. Так вот, у джентльмена была трость с вложенной шпагой, и он проткнул мостовщика насквозь.

– Как это?

– Как видите, мостовщику не помогла его сила.

– Значит, тот джентльмен был настоящим Самсоном. Не зря говорят: «силен, как мостовщик».

– Так и есть. Тот джентльмен был довольно тщедушным, но повторю, что это не помогло мостовщику.

– О чем вы говорите? Он попытался отстоять свои права, да?

– Да, но опять-таки, это было бесполезно.

– Не понимаю, но продолжайте.

– Вместе с джентльменом, меня и других свидетелей отвели в Томбс.[102] Там устроили дознание, и до суда джентльмен и остальные свидетели были освобождены на поруки; все, кроме меня.

– Почему?

– У меня не было поручителей.

– У мирного, трудолюбивого бондаря не нашлось ни поручителей, ни залога?

– У мирного, трудолюбивого бондаря не было друзей. Я был пьян, и меня упрятали в сырую камеру; заперли в банке, понимаете? До суда.

– Но что вы такого сделали?

– Я же сказал, у меня не было друзей. Как вы вскоре убедитесь, это худшее преступление, чем убийство.

– Убийство? Раненый человек умер?

– Да, на третьи сутки.

– Значит, поручители джентльмена не помогли ему, и сейчас он сидит в тюрьме?

– У него было очень много друзей. Нет, это меня посадили в тюрьму. Но я продолжу рассказ: днем меня выпускали погулять в коридоре, а на ночь сажали под замок. В камере было сыро, и сырость въелась мне в кости. Меня лечили, но без особой пользы. Когда пришло время суда, меня накачали обезболивающим, и я сказал свое слово.

– Какое же?

– Я сказал, что видел, кто достал сталь, и куда она вошла.

– Стало быть, джентльмена повесили.

– Повесили на него золотую цепь! После оправдания его друзья собрали толпу в Центральном парке и подарили ему золотые часы на цепочке.

– Его оправдали?

– Разве я не сказал, что у него было много друзей?

Последовала долгая пауза. Наконец, травник сказал:

– Ну, что же, все имеет светлую сторону. Если это прозаично для правосудия, но романтично для дружбы! Но продолжайте, друг мой.

– Когда я сказа свое слово, мне сообщили, что я могу идти. Но я не мог ходить без помощи. Тогда констебли помогли мне и спросили, куда я собираюсь идти. Я сказал, чтобы меня отвели обратно в Томбс. Я не знал другого места. Они поместили меня в ручную тележку с навесом и прикатили в порт, где посадили на судно, доставившее меня на остров Блэкуэлл, где находился тюремный госпиталь. Там мне стало хуже, – я стал таким, каким вы видите меня сейчас. Никто не лечил меня. Через три года мне стало тошно от лежания на железной решетчатой кровати среди стенающих воров и плесневеющих взломщиков. Тогда мне выдали пять серебряных долларов и эти костыли, и я ушел оттуда. У меня оставался единственный брат, давным-давно уехавший в Индиану. Я попрошайничал, чтобы собрать деньги на дорогу к нему, а когда я наконец приехал в Индиану, меня отвели к его могиле. Она находилась на широкой равнине рядом с рубленой деревянной церковью с покосившимся забором; серые корни торчали во все стороны, словно лосиные рога. Свежий крест на могиле был вырублен из зеленого пекана; там оставалась кора, из-под которой лезли зеленые ростки. Кто-то положил букетик фиалок на могильную насыпь, но это была дурная почва (они всегда выбирают плохую почву для кладбищ), и цветы сразу же высохли. Я собрался посидеть и отдохнуть возле креста, подумать о моем брате на небесах, но картонный гроб тут же сломался, его чуть присыпали землей. Поэтому я выдворил с кладбища пару свиней, которые рылись в мертвечине, и ушел оттуда. Короче говоря, теперь я плыву по течению, как и любой другой мусор.

Некоторое время травник молчал, погрузившись в раздумье. Наконец, он поднял голову и сказал:

– Друг мой, я поразмыслил о вашей истории и постарался рассмотреть ее в свете того, что считаю мировой системой вещей; но она, так сказать, настолько несовместима с моим пониманием, что, – прошу прощения, – честно говоря, я не могу в это поверить.

– Меня это не удивляет.

– Почему?

– Почти никто не верит в мою историю, поэтому я чаще всего рассказываю другую.

– Опять-таки, почему?

– Обождите немного, и я покажу вам.

С этими словами он снял мятую фуражку, поправил драный китель, насколько это было возможно, и заковылял на костылях среди пассажиров на соседней части палубы, бодро обращаясь к ним:

– Сэр, подайте шиллинг Счастливому Тому, который сражался на Буэна-Виста! Леди, подайте на пропитание солдату генерала Скотта, изувеченному на обе ноги в славной битве при Контрерасе![103]

Так вышло, что некий господин чопорного вида частично услышал историю калеки без его ведома. Теперь, наблюдая за его попрошайничеством, этот человек повернулся к травнику и раздраженно произнес:

– Сэр, как вы допускаете, что этот мошенник врет людям в глаза?

– «Любовь никогда не перестает»,[104] мой добрый сэр, – последовал ответ. – Прегрешение этого бедняги легко простить. Подумайте, ведь он лжет не ради своей прихоти.

– Ерунда. Он принадлежит к воинству дьявола, и я твердо намерен разоблачить его.

– Постыдились бы! Только попробуйте разоблачить этого беднягу, и ей-богу… лучше не делайте этого, сэр.

Что-то заметив в его манере, незнакомец решил, что будет благоразумнее ретироваться, нежели поднимать скандал. Между тем, калека вернулся в радостном настроении, собрав богатый урожай.

– Ну, вот, – сказал он. – Теперь вы знаете, что я за солдат.

– О, да. Вы тот солдат, который сражается не с тупыми мексиканцами, но с противником, достойным вашей тактики: с самой Фортуной!

– Ха-ха-ха! – рассмеялся калека, как зритель в партере шестипенсового театра. Потом он добавил: – Не вполне понял, что вы имели в виду, но вышло хорошо.

Его лицо вдруг посуровело, и он вернулся к прежней угрюмой замкнутости, отказываясь вежливо отвечать на вежливые вопросы. Он отпустил несколько нелицеприятных замечаний о «свободной Америке», как он язвительно называл свою страну. Это беспокоило и смущало травника, который, после очередного размышления, серьезно обратился к нему со следующими словами:

– Насколько я понимаю, мой достойный друг, вы невысокого мнения о правительстве, при котором живете и страдаете. Где же ваш патриотизм? Где ваша благодарность? Правда, сострадательный человек может обнаружить в вашей истории кое-что такое, что объясняет ваши комментарии. Тем не менее, даже если это правда, такие рассуждения недопустимы. Даже если допустить, что факты были именно таковы, как вы перечислили их, я должен признать, что правительство в большей или меньшей степени виновато в ваших бедах. Но нельзя забывать, что человеческое управление, будучи подчинено божественному, должно в определенной мере следовать божественной воле. То есть, хотя в общем устремлении к счастью мировой закон, с точки зрения рассудка, еще не возымел должного действия, – точно так же, как наш несовершенный разум может усмотреть некоторые диспропорции в действии небесного закона, – тем не менее, для человека с подлинной уверенностью в устройстве вещей конечное благо достигается в обоих случаях. Я довольно подробно останавливаюсь на этом моменте, так как мои соображения, взвешенные и оцененные по заслуге, позволят вам, мой бедный друг, с нерушимой верой выдерживать очевидные бедствия, постигшие вас в прошлом и преследующие вас в настоящем.

– К чему мне вся эта белиберда? – встречал калека, который, на всем протяжении этой речи, выказывал самую невежественную ожесточенность. И он снова принялся раскачиваться на костылях с оскорбленным видом.

Отвернувшись в другую сторону, пока спазмы не прекратились, травник продолжал:

– Сострадание побуждает не дивиться вашему ожесточению, друг мой, ибо вы, несомненно, считаете, что жизнь жестоко обошлась с вами; но не забудьте, что кого любят, того наказывают.[105]

– Значит, не нужно наказывать слишком сильно и слишком долго, потому что шкура и сердце черствеют и не чувствуют ни боли, ни щекотки.

– Да, обычному уму ваша история кажется достойной сожаления. Но не отчаивайтесь; многое из лучшего еще остается с вами. Вы дышите этим благотворным воздухом, солнце щедро греет вас. Хотя вы бедны, не имеете друзей и не так проворны, как в молодости, но можете целыми дня вольно бродить по лесу среди пышных мхов и ярких цветов, пока само уединение не станет радостным, а независимость не принесет душевный покой.

– Свободно бродить с этими подпорками, – ха, ха!

– Прошу прощения, я забыл про костыли. Когда я представил вас после моего лечения, то невольно проглядел ваш нынешний вид.

– После вашего лечения? Вы называете себя костоправом, – прирожденным костоправом, да? Так идите и вправьте кости этому увечному миру, а потом уже разбирайтесь с моими костями.

– Право же, мой честный друг, я снова благодарю за то, что вы вернули меня к первоначальной теме. Позвольте мне осмотреть вас, – он наклонился. – Так… понятно, понятно; у вас примерно такой же случай, как у бедного негра. Кстати, вы видели его? Ах нет, вы же поднялись на борт, когда его уже не было. Так вот, его случай немного похож на ваш. Я прописал ему лечение и совсем не удивлюсь, если в скором времени он будет ходить почти так же хорошо, как я сам. Итак, доверяете ли вы моему мастерству?

– Ха, ха!

Травник отвернулся, но когда смех прекратился, спокойно продолжал:

– Я не стану навязывать вам доверие ко мне, но охотно окажу вам дружескую услугу. Вот, возьмите эту коробочку. Просто втирайте мазь в суставы, утром и вечером. Возьмите, это бесплатно. Пусть Господь благословит вас. До свидания.

– Постойте, – калека перестал раскачиваться, не оставшись безучастным к такому неожиданному поступку. – Постойте, и спасибо вам… Но это и впрямь принесет мне пользу? Скажите честно, да или нет? Не обманывайте бедного парня!

Его лицо жалобно искривилось, глаза заблестели.

– Попробуйте. До свидания.

– Постойте, обождите! Это действительно поможет мне?

– Вполне возможно; не грех будет попробовать. До свидания.

– Постойте! Вот деньги; дайте мне еще три коробочки.

– Друг мой, – Травник повернулся к нему со смешанным выражением радости и печали на лице. – Меня радует возрождение вашего доверия и оптимизма. Поверьте, как и ваши костыли, доверие и оптимизм служат долговременной опорой для человека, даже когда он не может опираться на свои ноги. Придерживайтесь доверия и оптимизма, поскольку лишь безумный калека выбрасывает свои костыли. Вы попросили еще три коробочки моей мази. К счастью, именно столько у меня и осталось. Вот они. Я продаю их по полдоллара за штуку, но ничего не возьму с вас. Еще раз, пусть Господь благословит вас. До свидания.

– Останьтесь! – дрогнувшим голосом воззвал калека и снова начал раскачиваться. – Подождите еще немного! Вы сделали меня лучшим человеком. Вы обошлись со мной как добрый христианин и по-доброму разговаривали со мной. Этого было достаточно и без вашего подарка. Вот деньги, и я не приму ваш отказ. Вот, вот, и пусть благословение Божье пребудет с вами!

Когда травник ушел, калека постепенно уменьшил амплитуду своего раскачивания до легких колебаний. Вероятно, это отражало успокоение его взволнованных мыслей.

Травник не успел далеко отойти, когда перед ним развернулось новое зрелище. Высохший старик с телосложением двенадцатилетнего мальчика, облаченный в вылезшее кротовое пальто, недавно служившее подушкой, с глазами хорька, подслеповато мигавшими на солнце среди белых палубных надстроек, нелепо возбужденный, семенил по палубе, рыская взглядом в разные стороны, как будто встревожено искал свою сиделку. Он напоминал лежачего больного, который, в силу чрезвычайных обстоятельств, – например, пожара, – был вынужден подняться на ноги и выйти наружу.

– Вы кого-то ищете, – сказал травник, приблизившись к нему. – Могу я помочь вам?

– Да, да, я так стар и несчастен, – прокашлял тот. – Где он? Я долго старался встать и найти его. Но у меня нет друзей, и мне никто не помогал… до сих пор. Где он?

– Кого вы имеете в виду? – травник подошел ближе, чтобы остановить напрасные метания слабосильного человека.

– Да, да, да, – заметивши одежду собеседника, – это вы, вы, вы… кха, кха, кха!

– Я?

– Кха, кха, кха… вы тот человек, о котором он говорил. Кто он такой?

– По правде говоря, мне самому бы хотелось узнать.

– Боже мой, спасибо! – с изумленным видом прокашлял старик. – С тех пор, как я встретился с ним, у меня голова идет кругом. Мне нужен ангел-хранитель. Этот ваш сюртук табачного цвета, не так ли? Я почему-то не могу доверять моим чувствам после того, как доверился ему, – кха, кха, кха!

После этого старик, чья речь регулярно прерывалась приступами кашля, объяснил, что травник был тем самым человеком, которого он искал, – человеком, о котором ему сообщил некто другой, пока неизвестный. Теперь он с удвоенной энергией хотел знать, кем был этот последний человек, где он находится, и можно ли было доверить ему денежные средства для капиталовложения.

– Да, теперь я начинаю понимать; десять к одному, что вы имеете в виду моего достойного друга, который, в доброте своего сердца, делает состояния ради блага других людей, – так сказать, умножает их вечные ценности, – и все это лишь ради небольшой комиссии за их доверие. Да, да, прежде чем доверить средства моему другу, бы должны знать о нем. Совершенно верно, и я рад заверить вас, что ваши опасения напрасны, bona fide, совершенно напрасны. Позавчера он вернул мне триста долларов за тридцать золотых орлов.

– Правда? Правда? Но где он? Отведите меня к нему.

– Прошу, обопритесь на мою руку. Это очень большое судно. Теперь мы можем отправиться на охоту! Полно, разве это не он?

– Где? Где?

– О, нет, я принял вон те фалды за его сюртук. Но мой добрый друг не имеет привычки отворачиваться от знакомых. Ах!..

– Где? Где?

– Еще одна ошибка. Поразительное сходство. Я принял за него молодого священника. Дальше, дальше!

Безуспешно осмотрев часть судна, они перешли на другой борт. В ходе поисков пароход подошел к очередному причалу, и, когда двое пассажиров проходили через открытую заслонку, травник вдруг рванулся следом за высаживавшимися пассажирами, крича на ходу:

– Мистер Трумэн, мистер Трумэн! Вон он идет, это он самый! Мистер Трумэн, мистер Трумэн! – он наткнулся на паровую трубу. – Мистер Трумэн, ради Бога, мистер Трумэн!.. Нет, нет. Слишком поздно; уже подняли трап, и мы отчаливаем.

С этими словами огромный пароход, издавший мощный гудок, сходный с моржовым ревом, отвалил от пристани и снова лег на курс.

– Какая досада! – воскликнул травник, возвращаясь обратно. – Если бы мы пришли чуть раньше!.. Вон он идет, – видите мужчину с портмоне, который направляется к гостинице? Вы его видите?

– Где? Где?

– Я больше не вижу его; рулевая рубка заслонила вид. Мне очень жаль; мне бы очень хотелось, чтобы вы ссудили ему сотню долларов из ваших запасов, если они есть. Поверьте, такое капиталовложение было бы крайне отрадным для вас.

– Но я ссудил ему часть моих денег! – простонал старик.

– Правда? Мой дорогой сэр… – травник завладел обеими ладонями скряги, энергично пожимая их. – Мой дорогой сэр, поздравляю вас. Вы не представляете, как вам повезло.

– Кха, кха! Боюсь, понятия не имею, – очередной стон. – Так его фамилия Трумэн, да?

– Джон Трумэн.

– Где он живет?

– В Сент-Луисе.

– А где его контора?

– Давайте посмотрим… Джонс-стрит, номер сто, и… нет, нет, – в любом случае, это где-то в самом конце Джонс-стрит.

– Вы не помните номер? Постарайтесь вспомнить.

– Сто… двести… триста…

– О, мои сто долларов! Я как раз гадал, вернет ли он мне сто, двести или триста на мои деньг! Кха, кха! Ну как, вспомнили номер?

– Я знал, но сейчас решительно забыл его. Странно. Но не беспокойтесь, вы быстро выясните это в Сент-Луисе. Его хорошо знают в городе.

– Но у меня нет расписки… кха, кха! Мне нечего предъявить. Я не знаю, с чего мне начать, поэтому мне нужен помощник… кха, кха! Я ничего не знаю. Кха, кха!

– Но вы понимали, что доверились ему, не так ли?

– Ну, да.

– И что?

– Но как, как… кха, кха!

– Он не сказал вам?

– Нет.

– Что? Разве он не сказал, что это тайна, что это его секрет?

– Ну… да.

– И что же?

– Но у меня нет его расписки.

– Этого и не нужно. Слово мистера Трумэна лучше любой расписки.

– Но как тогда я верну мои деньги, – кха, кха! – и мою прибыль? Я ничего не понимаю. Кха, кха!

– Вам нужно иметь доверие.

– Больше не произносите это слово. От него у меня голова идет кругом. О, я так стар и несчастен, никому до меня нет дела, все избегают меня, а голова кружится, кружится, – кха! кха! – и кашель тоже донимает меня. Говорю же, мне нужен ангел-хранитель.

– Согласен, и мистер Трумэн будет вашим ангелом-хранителем, пока вы доверяете ему. Очень жаль, что мы упустили его, но скоро вы получите весточку от него. Все будет хорошо. Однако, неразумно так выставлять себя напоказ. Позвольте мне отвести вас в постель.

Старый скряга медленно двинулся прочь от него. Но, спускаясь по лестнице, он испытал очередной припадок неудержимого кашля.

– У вас очень плохой кашель.

– Кладбищенский, кха, кха! Это кладбищенский кашель. Кха!

– Вы пробовали как-то вылечить его?

– Устал пробовать. Ничто не может вылечить его… кха, кха! Даже в Мамонтовой пещере.[106] Кха! Кха! Протомился там полгода, но продолжал кашлять, как и остальные, – кха, кха! – пока меня не выставили оттуда. Кха, кха! Мне ничто не поможет.

– А вы пробовали Целительный Общеукрепляющий Бальзам?

– Именно это Трумэн, – кха, кха! – сказал, что я должен принимать. Растительное лекарство. Вы травник, да?

– Да, тот самый. Допустим, вы попробуете одну из моих коробочек. Поверьте: судя по тому, что мне известно и мистере Трумэне, он не будет рекомендовать даже своего друга, если не имеет убедительного доказательства его добросовестности.

– Кха! Сколько это стоит?

– Всего лишь два доллара за коробочку.

– Два доллара? Почему бы не сказать «два миллиона»? – кха, кха! Два доллара – это двести центов; это восемьсот фартингов; это две тысячи миллей,[107] и все за одну коробочку растительного лекарства. О, моя голова! – мне нужен ангел-хранитель для моей головы. Кха, кха, кха, кха!

– Если два доллара за коробочку кажутся слишком большой суммой, возьмите двенадцать коробочек за двадцать долларов. Тогда вы получите четыре коробочки бесплатно. Для лечения вам понадобятся только четыре коробочки, а остальные вы сможете продать с наценкой; так вы не только вылечитесь от кашля, но и заработаете на этом. Сплошная выгода для вас. Деньги наличными. Могу выполнить заказ за один-два дня. Вот, посмотрите, – он протянул коробочку. – Только чистые травы.

Скрученный очередным приступом кашля, скряга пользовался каждым свободным моментом, чтобы сосредоточить наполовину недоверчивый, наполовину исполненный надежды взгляд на протянутое лекарство.

– Вы уверены… кха! Уверены, что оно натуральное? Ничего, кроме трав? Если бы я только знал, что это натуральное лекарство, ничего кроме трав, – кха, кха! – ох, этот кашель, – кха, кха! – он скоро развалит меня на части. Кха, кха, кха!

– Ради всего святого, попробуйте мое лекарство; хотя бы одну коробочку. Можете быть уверены, что это чистое и натуральное средство, мистер Трумэн рекомендует его.

– Но вы не знаете его адрес… кха, кха, кха, кха! Ох, этот кашель! Хотя он хорошо отзывался об этом лекарстве и сказал, что оно вылечит меня… кха, кха, кха, кха! Скиньте доллар, и я возьму коробочку.

– Не могу, сэр, не могу.

– Тогда плачу полтора доллара. Кха!

– Не мог. Я привержен системе фиксированной, но достойной цены.

– Скиньте хотя бы шиллинг… кха, кха!

– Не могу.

– Кха, кха, кха… я куплю его. Вот, держите.

Он неохотно протянул восемь серебряных монет, но согнулся пополам от кашля. Монеты выскользнули из его ладони и рассыпались по палубе.

Травник подобрал их одну за другой, внимательно осмотрел и сказал:

– Это не двадцатипятицентовики, а пистарины,[108] к тому же обрезанные и переплавленные.

– Ох, не будьте таким скупцом, – кха, кха! – лучше быть скотом, чем скрягой!

– Ладно, забудем об этом. Сойдет и так, если вы вылечитесь от жуткого кашля. И я надеюсь, ради человечности, что вы не изображаете худшее состояние, чем на самом деле, в надежде разжалобить меня и подешевле заполучить лекарство. Теперь имейте в виду: не принимайте его до вечера. Только перед сном. Вы можете обойтись без моей помощи, правда? Потом я уделю вам внимание, но скоро мне предстоит высадка, и я должен поискать мой багаж.

– Травы, травы; природа, природа; вы – старый простофиля! Он обвел вас вокруг пальца своими фокусами, верно? Теперь вы думаете, что натуральные травы вылечат ваш кашель.

Эти слова были произнесены человеком весьма эксцентричного вида, похожим на медведя. Он носил косматый спенсер из ткани под названием «медвежья шкура»,[109] высокую енотовую шапку с длинным пушистым хвостом, свисавшим сзади, имел тяжелый небритый подбородок и держал в руке двустволку, – одним словом, настоящий траппер из Миссури, ведущий спартанский образ жизни с не менее суровыми и сдержанными спартанскими манерами и суждения. Однако, как показывает дальнейший ход событий, он обладал соответствующей спартанской философией и книжными познаниями, а не только знакомством с охотой и умением жить в диком лесу.

Должно быть, он подслушал часть беседы между скрягой и травником, ибо сразу же после ухода доктора обратился к его собеседнику, стоявшему у подножия лестницы и прислонившемуся к перилам.

– Вы не думаете, что лекарство вылечит меня? – прокашлял скряга в ответ. – Но почему? Это натуральные, чистые травы, которые оказывают целебное действие.

– Вы думаете, если что-то происходит от природы, то это всегда хорошо. Но откуда взялся ваш кашель? Не от природы ли?

– Но вы же не думаете, что благословенная Природа вредит человеческому организму?

– Природа – это добрая королева Бесс.[110] Но тогда откуда берется холера?

– Но травы, травы, травы… они целебны?

– Что такое смертоносная белладонна, как не трава?

– Ох, тяжко слышать, как христианин поносит природу и ее целебные свойства… кха, кха! Разве больных не посылают на природу, где растут вольные травы?

– Да, и поэты посылают больной дух на зеленые пастбища, словно охромевшую лошадь, которую выпускают пастись без подков, чтобы нагуляла копыта. Поэты, своего рода травники, рекомендуют природу как лучшее лекарство для больного сердца и больных легких. Но кто заморозил до смерти моего погонщика в прерии? И кто превратил в идиота Дикого Питера?[111]

– То есть, вы не доверяете травникам?

– Травникам? Помню одного худого травника, которого я видел лежавшим на больничной койке в Мобайле. Один из врачей делал обход, и когда увидел, кто там лежит, сказал с профессиональным торжеством: «Ах, доктор Грин, ваши травы не смогли вам помочь. Настало время для нас и для лечения ртутными препаратами. О, природа и ее травы!»

– Кажется, я слышал что-то о травах и травниках? – произнес мелодичный голос, приближавшийся к ним.

Это был никто иной, как наш травник, проходивший мимо с дорожным мешком в руках.

– Прошу прощения, – обратился он к уроженцу Миссури. – но, если я правильно понял ваши слова, вы не испытываете доверия к природе, – а это, по моему мнению, распространяет дух недоверия слишком далеко.

– И кто это такой возвышенный и безукоризненный? – охотник развернулся на месте и с циничным видом щелкнул затвором ружья, изогнув бровь и самодовольно прищурившись.

– Тот, кто доверяет природе, питает доверие к людям и имеет некоторую скромную веру в свои силы.

– Это ваш символ веры, не так ли? Доверие к людям, да? Скажите, как вы думаете, кого больше на свете: глупцов или жуликов?

– Поскольку я почти не встречался с теми или другими, то затрудняюсь с ответом.

– Тогда я отвечу за вас. Глупцов гораздо больше.

– Почему вы так думаете?

– По той же причине по которой на свете больше овса, чем лошадей. Разве жулики не пережевывают глупцов так же, как лошади хрумкают овес?

– Да вы шутник, сэр. Я могу оценить хорошую шутку, – ха-ха-ха!

– Я вполне серьезен.

– Если вы с серьезным видом отпускаете экстравагантные шутки, то просто паясничаете. Жулики жуют глупцов, как лошади овес, – в самом деле, как смешно! Думаю, теперь я вас понимаю, сэр. С моей стороны было глупостью серьезно воспринимать ваши шутливые замечания о недоверии к природе. На самом деле, вы доверяете ей точно так же, как и я.

– Я доверяю природе? Я? Могу повторить: нет ничего более коварного и недостойного доверия, чем природа. Однажды я потерял из-за нее десять тысяч долларов. Природа присвоила себе мои деньги, когда сбежала с этой суммой в виде моей недвижимой собственности. Моя приречная плантация была целиком смыта из-за внезапного перемещения русла реки во время паводка; десять тысяч долларов плодородной аллювиальной земли унеслись вместе с водой.

– Но разве у вас не было уверенности в том, что почва вернется по прошествии многих дней?[112] А вы, мой достопочтенный друг, – он посмотрел на старого скрягу, – вы еще не дошли до вашей койки? Прошу, если вы хотите остаться на ногах, не опирайтесь на эти перила; лучше возьмите меня за руку.

Предложение было принято, и старый скряга прислонился к травнику с доверчивым, почти братским видом, как менее сильный сиамский близнец опирался на другого.[113]

Уроженец Миссури рассматривал их в молчании, которое было прервано травником.

– У вас удивленный вид, сэр. Это потому, что я открыто взял под защиту несчастного больного? Но я не стыжусь откровенности, какой бы она ни была.

– Послушайте, вы, – сказал миссуриец после задумчивой паузы. – Вы чудной парень. Прямо не знаю, что и думать о вас. Но в целом вы напоминаете мне последнего паренька, которого я держал у себя на ферме.

– Надеюсь, это был хороший и надежный юноша?

– О, да! Но теперь я начал собирать некий механизм для выполнения работы, обычно предназначенной для таких ребят.

– То есть, вы наложили вето на молодых людей?

– И на мужчин тоже.

– Но, мой дорогой сэр, разве это опять-таки не свидетельствует о недоверии? – (шепот в сторону: «Отодвиньтесь немного, мой почтенный друг, вы слишком налегаете на меня»). – Недоверие к молодым людям, недоверие к мужчинам, недоверие к природе. Скажите, сэр, к кому или к чему вы тогда испытываете доверие?

– Я доверяю моему недоверию, особенно к вам и вашим травам.

– Что же, – со сдержанной улыбкой. – По крайней мере, это откровенно. Но не забывайте, что не доверяя моим травам, вы не доверяете природе.

– Разве я уже не сказал об этом?

– Очень хорошо. В порядке возражения, я допускаю вашу искренность. Тогда можете ли вы, не доверяющий природе, отрицать тот факт, что эта самая природа не только породила вас, но и добросовестно взращивала вас, пока вы не дошли до этого энергичного и независимого состояния? Разве не природе вы обязаны той зрелостью ума, с помощью которой вы так бесцеремонно отвергаете ее? Разве не природа наделила вас теми самыми глазами, которыми вы пользуетесь для ее критики?

– Нет! Остротой моего зрения я обязан окулисту из Филадельфии, который прооперировал меня в десятилетнем возрасте. Природа создала меня слепым, и я бы остался таким, если бы мой окулист не воспротивился этому.

– Тем не менее, сэр, судя по вашему лицу и осанке, вы привыкли жить под открытым небом. Сами не ведая о том, вы являетесь частью природы и прибегаете к ней, как к всеобщей матери.

– Какие материнские нежности! Сэр, я видел, как дикие птицы прилетали ко мне в поисках спасения от природы, несмотря на мою неприглядную внешность. Да, сэр, в бурю они находили убежище здесь, – он похлопал по складкам своего косматого наряда. – Это факты, сэр, только факты. Полноте, мистер Болтун, разве вы, в своей любви к болтовне, не прятались от природы дождливыми и холодными ночами? Разве вы не отгораживались от нее? Не изгоняли ее из вашего присутствия?

– Многое может быть сказано об этом, – спокойно ответил травник.

– Тогда скажите! – он взъерошил волосы пятерней. – Но вы не можете, сэр, вы не можете, – потом, словно вдогонку: – Послушайте, вы, любитель природы! Я не отрицаю, что клевер сладок, а одуванчики не кусаются; но как насчет града, разбивающего оконные стекла?

– Сэр, – с неизменным дружелюбием отозвался травник и достал одну из своих коробочек. – Меня глубоко огорчает человек, который считает природу опасной стихией. Хотя у вас отменные манеры, ваш голос звучит хрипло; похоже, у вас больное горло. Во имя оклеветанной природы, я дарю вам эту коробочку; у моего достопочтенного друга есть такая же, но для вас, сэр, это будет моим подарком. Через своих уполномоченных посредников, одним из которых я являюсь, природа рада облагодетельствовать тех, кто больше всего обижает ее. Прошу вас, возьмите.

– Прочь! Не подносите это ближе ко мне. Десять к одному, что там мина. Подобные вещи уже случались; редакторов газет убивали такими коробочками. Я же сказал, держите ее подальше от меня!

– Боже милосердный! Мой дорогой сэр…

– Говорю же, мне не нужны ваши коробочки, – он раскрыл двустволку.

– Возьмите ее… кха, кха! Возьмите ее! – вмешался старый скряга. – Хоть бы он дал мне одну бесплатно!

– Там ничего нет. Вы позволили себя одурачить: жаль, что у вас нет товарища.

– Неправда! – возразил травник. – И какого товарища он может пожелать, если я стою рядом с ним, и он доверяет мне? Что до обмана, разве можно так разговаривать с бедным стариком? Пусть даже его вера в мое лекарство бесполезна, разве можно лишать его воображаемой надежды на излечение от болезни? Разве это гуманно? Ведь вы, даже если у вас нет доверия, благодаря вашему природному здоровью можете обойтись без лекарства; но как жестоко пользоваться этим аргументом для тяжело больного человека! Это все равно, как если бы дюжий боксер в декабре прибежал в больницу и погасил там камин, потому что он, в своем здоровом состоянии, не нуждается в искусственном тепле, а дрожащие пациенты как-нибудь обойдутся? Прислушайтесь к голосу вашей совести, сэр, и признайте, что какова бы ни была природа доверия этого несчастного человека, отвергая ее, вы являете собой либо скудоумие, либо бессердечие. Разве вы так безжалостны?

– Да, это бедная душа, – сказал миссуриец, сурово глядя на старика. – И да, с моей стороны бессердечно слишком честно обращаться к такому человеку, как вы. Вы – последний утешитель в этой жизни, последняя сиделка у ложа больного. Хотя для некоторых это обещает здоровый завтрак, но для большинства оказывается слишком сытным ужином. Жирная пища, принимаемая на ночь, приводит к дурным снам.

– Что, во имя всего святого, – кха, кха! – о чем он толкует? – спросил старый скряга, гладя на травника.

– Хвала небесам! – вскричал миссуриец.

– Прошу вас, сэр, – обратился к нему травник, – за что вы воздаете хвалу?

– За то, что для некоторых правда оказывается не такой жестокой, как можно было бы ожидать, подобно заряженному пистолету, найденному дикарями или невежественными язычниками, среди которых он пробуждает скорее изумление, нежели ужас. Его особые качества и конкретное предназначение остаются неразгаданными, если только оружие не срабатывает само по себе из-за небрежного обращения.

– Я предпочитаю не гадать о смысле, вложенном в эти слова, – после некоторой паузы сказал травник со странным выражением смешанной боли и любопытства, как будто он сожалел о таком умонастроении и одновременно дивился, что могло стать его причиной. – Но, насколько я могу понять, общий строй ваших мыслей неблагоприятен, – добавил он. – В них есть сила, но когда сила имеет физический источник, она рано или поздно истощается. Вы еще можете отречься.

– Отречься?

– Да. Когда, подобно этому старику, вас настигнет злая немощь, когда вы окажетесь седым пленником в ваших покоях, то вы, – подобно заключенному в темнице итальянцу, о котором мы читали,[114] – с радостью припадете к груди того доверия, которое существовало в вашем нежном возрасте, трижды благословенного, если оно вернется в старости.

– Обратно в колыбель, да? Ну конечно, второе детство. Вы слишком слабы.

– Сжальтесь! Сжальтесь! – возопил старый скряга. – О чем все это? – кха, кха! Разве вы не собираетесь купить его лекарство? – добавил он, обратившись к миссурийцу.

– Прошу вас, почтенный друг, – сказал травник, который пытался выпрямиться, – не налегайте так сильно. У меня онемела рука. Обождите немного, скоро все устроится.

– Идите, – произнес миссуриец. – Идите и ложитесь в могилу, если не можете удержаться на ногах. Этот мир жесток к тем, кто опирается на других.[115]

– Что касается могилы, то ему до нее далеко, если он будет исправно принимать мое лекарство, – заметил травник.

– Кха, кха, кха! Он говорит правду. Нет, я – кха! – еще не собираюсь умирать… кха, кха, кха!

– Я одобряю ваше доверие, – сказал травник. – Но ваш кашель беспокоит меня и к тому же вредит вам. Прошу, разрешите мне проводить вас в постель; сейчас вам лучше прилечь. Наш здешний друг подождет моего возвращения.

С этими словами он увел старого скрягу, а после а после его возвращения беседы возобновилась.

– Сэр, – с достоинством и некоторой горячностью произнес травник. – Теперь, когда наш немощный друг удалился, я хочу выразить глубокое огорчение словами, которые вы себе позволили в его присутствии. Если не ошибаюсь, некоторые из них были умышленно направлены на то, чтобы зародить у пациента прискорбное недоверие и создать у него самое неприятное впечатление обо мне, его лечащем враче.

– Предположим, так и было? – с угрожающим видом отозвался миссуриец.

– Ну, тогда… тогда… – вежливо отступая в сторону, – тогда я возвращаюсь к своей прежней теории о ваших комических талантах. Значит, я имею удовольствие находиться в обществе юмориста-забавника.

– Вы вовремя отступили, а вот и забава! – воскликнул миссуриец, шагнув к нему и размахивая хвостом енота перед лицом травника.[116] – Посмотрите-ка!

– На что?

– На этого енота. Можете ли вы, хитрый лис, поймать его?

– Если вы имеете в виду, что я себе льщу, считая, что могу одурачить вас, произвести впечатление или выдать себя за того, кем я не являюсь, то честно отвечу, что я не имел такого намерения, да и не смог бы этого сделать, – хладнокровно ответил травник.

– Честный ответ? А мне кажется, что вы больше похожи на труса.

– Вы зря пытаетесь затеять ссору со мной или как-то оскорбить меня. Моя невиновность служит лучшим лекарством.

– Да, таким же, как ваши патентованные средства от всех болезней. Но вы странный человек; пожалуй, самый странный, скользкий и подозрительный из всех, кого я встречал.

Пристальный взгляд, сопровождавший эти слова, судя по всему, неприятно тревожил травника. Он засвидетельствовал свою примирительную позицию, когда сменил тему и с прежним фамильярным дружелюбием осведомился:

– Стало быть, вы собираетесь установить некий механизм, который будет работать на вашей ферме? Несомненно, ваши филантропические принципы воспрещают вам обратиться к работорговцам в Нью-Орлеане?

– Рабы? – сурово отозвался миссуриец. – Я не собираюсь заводить рабов! Достаточно видеть, как белые люди лебезят и улыбаются за услугу, не говоря уже о чернокожих беднягах, которые гнут спины за миску кукурузной или рисовой каши. Для меня негры свободнее белых. Вы ведь аболиционист, не так ли? – добавил он, опираясь на ружье обеими руками, как на посох, и гладя на травника с не большим уважением, чем на мишень. – Вы аболиционист, да?

– На такой вопрос у меня нет готового ответа. Если под аболиционистом вы имеете в виду фанатичного приверженца этого течения, то нет; но если вы имеете в виду человека, который сочувствует всем остальным, включая рабов, и не противостоит ничьим законным интересам, навлекая на себя враждебность… Если такой человек стремится искоренить страдание и неравноправие (предположительно, существующее до известной степени) среди других людей, независимо от цвета кожи, то это определение мне подходит.

– Тщательно продуманные и благоразумные слова. Вы человек умеренных взглядов, бесценный подручный для подлых и злонамеренных людей. Вас можно использовать во зло, но вы бесполезны для справедливых дел.

– Из этого я прихожу к выводу, что хотя вы живете в рабовладельческом штате Миссури, но свободны от рабских сантиментов, – по-прежнему дружелюбным тоном произнес травник.

– Да, а вы? Разве ваши манеры, когда вы малодушно терпите угрозы и поддаетесь в ответ на оскорбления, не выдают рабскую натуру? Скажите, кто ваш хозяин; или вы принадлежите какой-то компании?

– Мой хозяин?

– Да, пусть бы вы приехали из Мэна или Джорджии, это рабовладельческие штаты с загонами для рабов, где лучшие породы покупаются за любую цену, от бедняка до президента. Аболиционизм всего лишь отражает братские чувства одних рабов по отношению к другим рабам.

– Судя по всему, жизнь в дремучем лесу внушила вам крайне эксцентричные представления о людях, – тут травник улыбнулся с видом вежливого превосходства, несмотря на тяжкий удар. – Но тогда, если вашей целью не являются молодые люди или мужчины, свободные или несвободные, то все, что у вас остается, – это некий механизм. Желаю успеха, сэр… Ах! – он посмотрел вперед. – Вот и мыс Жирадо;[117] здесь я должен расстаться с вами.

– «Служба философских изысканий»[119] – оригинальная идея! Но почему вы возомнили, будто мне нужен этот абсурд?

Через двадцать минут после отплытия от мыса Жирадо миссуриец прорычал эти слова в адрес незнакомца, который обратился к нему, – к сутулому мужчине с вывернутыми внутрь коленями, в замызганном пятидолларовом костюме, носившим на цепочке под воротником латунную табличку с надписью «P.I.O», который отшатнулся от него с умоляющим собачьим выражением во взгляде.

– С чего вы взяли, будто мне что-то нужно от вас?

– При всем уважении, сэр, – прохныкал тот, с опаской шагнув поближе и как будто виляя потрепанными фалдами пиджака, – но долгий опыт с первого взгляда подсказывает мне, что джентльмен нуждается в наших скромных услугах.

– Предположим мне нужен паренек, – из тех, кого в шутку называют «хорошими парнями», – тогда как ваша нелепая служба может помочь мне? Служба Философских Изысканий? Ха!

– Да, уважаемый сэр; наша служба основана на строгих философских и физиологических…

– Послушайте, вы! Как, с помощью философии или физиологии, можно воспитать хорошего парня? Хватит лебезить, подойдите ближе. На заставляйте меня выворачивать голову. Сюда, сэр, сюда, – как будто подзывая к ноге пойнтера. – Расскажите, как запихнуть в парня требуемый набор хороших качеств, словно начинку в будущий пирог?

– Уважаемый сэр, наша служба…

– Вы много болтаете о вашей службе. Где ее контора, на борту парохода?

– Нет, сэр, я только что поднялся на борт. Наша контора…

– Вы поднялись на порт у последнего причала, да? Скажите, вы знаете местного травника? Такого скользкого типа в сюртуке песочного цвета?

– Ох, сэр, я был лишь проездом на мысе Жирадо. Хотя, когда вы упомянули о песочном сюртуке, я вспоминаю, что видел, как он выходил на берег, пока я поднимался на борт, и мне кажется, что я где-то уже видел его. Должен сказать, он похож на смиренного христианина. Вы знакомы с ним, уважаемый сэр?

– Немного, но вроде бы лучше, чем вы. Продолжайте о вашем деле.

Тот отвесил низкий поклон, словно благодаря за любезное разрешение.

– Наша служба…

– Послушайте, вы, – раздраженно перебил миссуриец. – Вы что, не можете разогнуть спину? Зачем вы все кланяетесь, да лебезите? Держите себя в руках. Где ваша контора?

– Тот филиал, который я представляю, находится в Олтоне,[120] сэр, – в свободном штате, через который мы сейчас проплываем, – он выпрямился и с некоторой гордостью указал на берег.

– В свободном штате, да? Мните себя свободным человеком? С виляющими фалдами и бескостной спиной? Свободным? Но про себя вы не забываете, кто ваш хозяин, верно?

– Ох, ох, ох! Я не понимаю, действительно не понимаю. Но, уважаемый сэр, как я уже говорил, наша служба основана на совершенно новых принципах…

– К дьяволу ваши принципы! Когда человек начинает болтать о своих принципах, это дурной знак. Нет, нет, сэр, прочь от меня и довольно об этом! Мне не нужны ни хорошие, ни плохие парни для подработки. Я мидиец и персиянин.[121] С меня хватает белок, куниц, бурундуков и скунсов. У меня достаточно диких вредителей, которые крадут мое пропитание и портят мой характер. Не говорите о работниках; чума на ваших работников, пусть они замерзнут в аду! Что касается ваших контор по найму, то я жил на востоке и знаю, что это такое. Сплошное мошенничество и надувательство за льстивыми фасадами, циничное злоумышление над людьми. Вы их достойный представитель.

– Ой-ой-ой, мой дорогой сэр!

– Дорогой? Да, вы сдерете с меня три шкуры, если навяжете мне одного из ваших «парней». К черту ваших работников!

– Но, уважаемый сэр, если вам не нужны молодые помощники, то не могли бы мы, в качестве дружеской услуги, порекомендовать вам мужчину?

– В качестве дружеской услуги? Без сомнения, вы могли бы снабдить меня сердечным другом, не так ли? В качестве дружеской услуги, – какая любезность! Сейчас есть такая услуга, как «дружеский», или встречный вексель: один любезно суживает другому деньги, а если тот не возвращает сумму в кратчайший срок, то любезно надевает кандалы ему на ноги. Боже меня упаси от дружеских услуг, особенно от ваших. Нет, нет. Послушайте, как я уже сказал вашему кузену-травнику, мне нужны определенные механизмы для выполнения работы на ферме. Машины, понимаете? Возьмем мой яблочный пресс: будет ли он красть мой сидр? Или моя сенокосилка: будет ли она валяться в постели по утрам? Мой очиститель початков для кукурузы, – будет ли он дерзить мне? Нет, все эти механизмы будут исправно выполнять свою работу. Да еще и бескорыстно. Им не нужно ни крова, ни пропитания, ни жалованья, но они будут приносить пользу, пока существуют. Вот блестящий пример добродетельности, которая сама по себе награда, – единственные подлинные христиане из тех, кого я знаю.

– Боже мой, боже мой!

– Да, сэр. Просветите меня, какая разница между работником и сенокосилкой с нравственной точки зрения? Да в том, что сенокосилка, несмотря на свою прилежную и многолетнюю работу, едва ли попадет на небеса! А вы полагаете, что любой работник попадет туда?

– Сенокосилка на небесах! – (он закатил глаза.) – Уважаемый сэр, вы так говорите, как будто небеса – это что-то вроде музея Патентного бюро в Вашингтоне! Ой-ой-ой! Как будто механизмы и марионетки отправляются в рай! Как будто бездушные и безвольные вещи могут удостоиться вечного блаженства за исправную работу! Охо-хо!

– О чем вы стонете, Прейзгод Бэрбоун?[122] Разве я сказал что-то подобное? Похоже, несмотря на гладкие речи, вы склонны к скоропалительным выводам, или же хотите вступить со мной в полемические распри.

– Может быть так, а может и нет, – последовал сдержанный ответ. Но если так, то лишь потому, что как честный солдат немедля отвечает на брошенный вызов, так и честный христианин может быстро, а иногда и поспешно замечать ересь и обличать ее.

– Ну и дела, – после изумленной паузы. – Хотя получается странная парочка, но похоже, что вы и травник тянете воз в одну сторону.

С этими словами миссуриец окинул собеседника пронзительным взглядом, ибо человек с латунной табличкой, напомнивший ему о предыдущей дискуссии с травником, теперь самым серьезным образом настроился на дальнейшее обсуждение темы о слугах и работниках.

– Давайте вернемся к этому вопросу, – воскликнул опрометчивый земледелец, разогретый этим намеком. – В наши дни все мыслящие умы приходят к выводу, основанному на опыте бесчисленных поколений, – посмотрите, что Гораций[123] и другие древние говорят о слугах, – так вот, они приходят к выводу, что человеческий скот по своим рабочим качествам в большинстве случаев проигрывает животным. Ему нельзя доверять; тягловые быки более надежны, а пастушьи собаки более добросовестны. Отсюда взялись тысячи новых изобретений: чесальные машины, кузнечные механизмы, машины для бурения тоннелей, зерноуборочные машины, механизмы для обрезки яблонь, обувные станки, швейные машинки, бритвенные станки, раздаточные механизмы, лифты для подачи блюд и еще Бог знает какие машины. Все они возвещают о начале эпохи, когда строптивые животные человеческого вида, – слуги и работники, – канут в пыль времен и станут ископаемыми окаменелостями. Я не сомневаюсь, что незадолго до наступления этой славной эпохи за их шкуры будут назначать цену, как за шкуры подлых опоссумов, – особенно для жуликоватых парней. Да, сэр, – он с лязгом положил ружье на палубу. – Мне отрадно думать, что, что однажды настанет день, когда я по зову закона возьму свое ружье и отправлюсь на охоту за этими «опоссумами».

– Господи, Боже милосердный! Но наша служба, сэр, совершаемая, как я попытался объяснить…

– Нет, сэр, – миссуриец воинственно вскинул щетинистый подбородок над енотовым хвостом. – Не пытайтесь умаслить меня; травник уже пробовал это сделать, да не вышло. Мой собственный опыт, насчитывающий тридцать пять мальчишек, только доказывает, что мальчишество – это худший вид низости и подлости.

– Боже, спаси и помилуй!

– Да-да, сэр. Моя фамилия Питч,[124] и я крепко держусь за сказанное. Речь идет о пятнадцатилетнем опыте и о тридцати пяти мальчишках, – американцах, ирландцах, англичанах, немцах, африканцах, мулатах, не говоря уже о том китайчонке, которого прислал человек, хорошо знавший о моих затруднениях… да еще тот мальчишка-ласкар[125] из Бомбея. Разбойник! Я застиг его, когда он высасывал первые весенние яйца из-под моих несушек. Все они разбойники и бандиты, сэр, – все до одного, белые или монголы. Просто уму непостижимо, как разнообразна подлость человеческой природы в юном возрасте. Я помню, что после того, как я одного за другим выгнал двадцать девять мальчишек, – причем каждого за совершенно неожиданную подлость, присущую только этому безобразнику, – я сказал себе: хватит, довольно. Я дошел до конца списка, полностью истощил его; теперь оставалось только добыть мальчишку, любого мальчишку, отличавшегося от двадцати девяти предыдущих, и он неизбежно окажется тем достойным помощником, которого я так долго искал. Но, боже ты мой!.. Этот тридцатый мальчишка, – кстати, к тому времени я давно зарекся от обращений в ваши агентства по найму и выбрал его из списка Комиссии по делам эмигрантов, выписал по особому запросу из восьмисот его сверстников, цвета всех наций, как они мне писали, временно размещенных в бараках на острове Ист-Ривер, – так вот, этот тридцатый мальчик был весьма недурен собой; его покойная мать была горничной у благородной дамы, или что-то в этом роде, а воспитан он был, на свой плебейский манер, как настоящий Честерфилд,[126] очень смышленый и быстрый, как молния. Такая обходительность! «Пожалуйста, сэр! Прошу вас, сэр!» – все время кланялся на приговаривал: «Пожалуйста, сэр!» Самым странным образом, сыновья любовь в нем сочеталась с лакейским подобострастием. Он испытывал такой искренний, особенный интерес к моим делам. Хотел, чтобы его считали членом семьи, – полагаю, вроде приемного сына. Однажды утром, когда я пришел на конюшню, то увидел, как он объезжает моего жеребца и говорит мне с этаким ребяческим простодушием: «Пожалуйста, сэр, мне кажется, он нагулял слишком много жиру!» Мне не хотелось резко осадить такого дружелюбного паренька, а он: «Пожалуйста, посмотрите, тут у него небольшая впадина на задней ноге, или я не разглядел поутру?» Вежливый плут! Вскоре я обнаружил, что он никогда не задавал овса на вечер бедному коняге, не ухаживал за ним и не накрывал на ночь попоной. Он был выше такой грязной работы. Его беспардонным выходкам не было конца. Но чем больше он злоупотреблял моим доверием, тем вежливее обращался ко мне.

– Сэр, вы каким-то образом неправильно поняли его поведение.

– Ни в малейшей степени. Кроме того, сэр, за его четсерфилдовским фасадом скрывались пагубные наклонности. Он изрезал мою лошадиную попону на кожаные ремни для застежек своего сундука. Разумеется, он все отрицал. После того, как его выгнали, я нашел обрезки кожи у него под матрасом. Он хитро сломал ручку мотыги, чтобы избавиться от работы в огороде. Потом изящно покаялся за последствия своего чрезмерного трудолюбия. Предложил починить, чтобы отправиться на приятную прогулку до ближайшего поселка, – там как раз созрели вишни в садах, – и вернулся через день с кое-как починенным инструментом. Очень вежливо крал мои груши, орехи, случайные шиллинги, доллары и даже пенни, – прямо настоящий бельчонок. Но я не мог ничего доказать, только высказывал свои подозрения. Я миролюбиво предложил ему: «Если ты будешь не таким любезным, но немного честнее, это меня устроит». Тогда он уволился и пригрозил подать на меня в суд за клевету. Больше я ничего не скажу о нем, кроме того, что через некоторое время в Огайо его поймали, когда он любезно подкладывал рельсу поперек железнодорожного пути, чтобы отомстить машинисту, который назвал его мошенником, каковым он и был на самом деле. Но хватит об этом. Вежливые мальчики или нахальные мальчики, бойкие или ленивые, белые или черные, – все они мошенники, и точка.

– Скандально и возмутительно! – нервно убирая с виду конец обтрепанного шелкового галстука. – Но разумеется, уважаемый сэр, вы подвержены действию прискорбного наваждения. Я вижу, что у вас нет ни капли доверия к определенным людям. Конечно, я признаю, что мальчишки, – по крайней мере, некоторые из них, – склонны к разнообразным глупейшим выходкам и проказам. Но что случается с ними потом, сэр, когда в силу законов природы, они перерастают все эти глупости?

– Мальчишки перерастают то, чего у них нет? Из дурных мальчишек вырастают хорошие мужчины? Сэр, недаром сказано, что «дитя – отец мужчины»;[127] все это мошенники, как и мужчины, которые из них вырастают. Вы держите агентство по найму, где имеете обширные возможности для наблюдения за родом человеческим. Бог ты мой, вы должны знать такие вещи получше меня. Полно вам, сэр: признайте, что вы прекрасно разбираетесь в этом. Разве вы не знаете, что все люди, – мошенники или негодяи, мальчики или мужчины?

– Сэр, – отозвался его собеседник, пытавшийся вернуть себе бодрость духа, несмотря на потрясенные чувства, и довольно преуспевший в этом. – Хвала богу, сэр, что я далек от такого знания. В самом деле, – задумчиво продолжал он, – вместе с моими товарищами я содержу агентство по найму, и в этом октябре пройдет уже десять лет, как я занимаюсь этим скромным делом. Это немалый срок в большом городе Цинциннати, но хотя, как вы намекаете, за такой срок у меня имелась благоприятная возможность для изучения рода человеческого, – в деловом смысле, не только глядя на лица, но изучая жизнеописания тысяч человеческих существ женского и мужского пола, разных наций, как соискателей работы, так и работодателей, учтивых и грубых, образованных и невежественных, – однако (разумеется, вынужден признать, за некоторыми исключениями), до сих пор, насколько позволяет мой ничтожный опыт, я обнаружил, что в целом, – в пределах разумного допущения на человеческое несовершенство, – они представляют собой настолько чистое моральное совершенство с любой стороны, какое мог бы пожелать чистейший ангел. Я с полной уверенностью говорю об этом, уважаемый сэр.

– Ерунда! Вы сами не верите тому, что говорите. Либо вы похожи на сухопутного моряка, который не разбирается в канатах и не умеет вязать узлы, которые разлетаются у вас перед глазами. Они скользят, как змеи, а обращение со шкивами и лебедками слишком затруднительно. Короче, судно является загадкой для вас. Вы, салаги, даже не знаете пригодно ли оно для плавания, но суете пальцы под ремень, расхаживаете по прогнившим доскам и орете глупые песни под дудку судовладельца, который страхует корабль на огромную сумму, а потом посылает его «в ревущее море под мокрыми парусами».[128] Так что, сэр, как мне представляется, все ваши разговоры – это лишь мокрый парус посреди ревущего моря, и ветер праздности представляет собой разительный контраст моим аргументам.

– Сэр! – воскликнул мужчина с латунной табличкой, чье терпение, наконец, более или менее истощилось. – Позвольте уважительно заметить, что некоторые ваши комментарии решительно несправедливы. Так мы обращаемся к нашим клиентам, когда они приходят к нам в контору с грубыми обвинениями в адрес мальчика, которого мы прислали по их запросу, – мальчика, чьи достоинства были оценены не по заслугам. Да, сэр, позвольте заметить, что хотя я и невеликий человек, но имею свои малые чувства.

– Что же, я вовсе не собирался ранить ваши чувства. И я верю вам на слово, что они неглубоки. Прошу прощения. Но правда подобна молотилке; чувствительным натурам лучше держаться подальше от этого механизма. Надеюсь, вы меня понимаете. Я не хотел вас обидеть. Я всего лишь говорю, и готов поклясться в этом, что все мальчишки – мошенники.

– Сэр, – уважительно ответил тот, сохраняя незыблемое терпение, подобно закаленному адвокату осыпаемому язвительными репликами в суде, либо добродушному простаку, высмеиваемому озорными шутниками. – Сэр, поскольку вы вернулись к предмету нашей беседы, то позволите ли вы представить мои скромные взгляды на эту тему?

– Разумеется, – с оскорбительным равнодушием, потирая подбородок и глядя в другую сторону. – Разумеется, продолжайте.

– Тогда, уважаемый сэр, – продолжал другой, с достоинством приосанившись, насколько позволял раздражающе узкий и неудобный пятидолларовый костюм, – итак, те строгие философские принципы, о которых я говорю… – он осторожно приподнялся на носках, показывая значимость этих слов, – …и на которых основана наша служба, привели меня и моих коллег к тщательному аналитическому исследованию человеческой натуры с использованием созданной нами теории и с определенной целью, никому не причиняющей ущерба. Теперь я собираюсь в общих чертах изложить эту теорию. С вашего разрешения, я также вкратце упомяну об открытиях, сделанных с ее помощью; те открытия, которые я имею в виду, касаются научных взглядов на состояние отрочества.

– Значит, вы изучали этот предмет? Именно мальчиков, да? Почему вы раньше не высказывали ваши взгляды?

– Сэр, в моей скромной деловой манере я разговаривал с многими джентльменами, знатоками своего дела, и кое-что усвоил от них. Опыт научил меня, что в этом мире существует превосходство мнений, а также определенных людей. Вы любезно ознакомили меня с вашими взглядами; теперь я, со всем уважением, собираюсь объяснить мою точку зрения.

– Хватит юлить, продолжайте.

– В первую очередь, сэр, наша теория учит продвижению по аналогии от физического к нравственному. Здесь мы правы, не так ли? Итак, сэр, возьмем подростка, мальчишку, короче говоря, ребенка мужского пола; позвольте спросить, сэр, какое качество вы отмечаете в первую очередь?

– Мошенник, сэр! Нынешний и потенциальный, – мошенник!

– Сэр, когда в бой вступают страсти, наука умолкает. Можно продолжить? Итак, уважаемый сэр, в общем и целом, что бы вы в первую очередь отметили в натуре ребенка мужского пола?

Миссуриец тихо зарычал. Хотя на этот раз он лучше владел своими чувствами, но посчитал неблагоразумным рисковать внятным ответом.

– Осмелюсь повторить, каково ваше мнение? – но, не услышав ничего, кроме тихого, сдавленного рычания, похожего на медвежий рык в полом древесном стволе, спросивший продолжал: – Итак, уважаемый сэр, с вашего дозволения, я скромно выскажусь за вас:[129] в ребенке мужского пола мы видим, так сказать, зачаточное создание, вольный эскиз, грубый набросок на тряпичной бумаге, или, так сказать, карикатурное подобие будущего мужчины. Как видите, уважаемый сэр, замысел уже присутствует, но ожидает наполнения. Не буду отрицать, сэр, что ребенок мужского пола мало что представляет из себя, с какой стороны ни посмотри; но в нем присутствует хороший потенциал, не так ли? (Так мы говорим нашим клиентам, даже если они отвергают некоего достойного подростка на том основании, что он является карликом.) – он выставил ногу в потрепанной штанине и подступил ближе. – Но, для дальнейшего объяснения нашей теории, мы отбросим метафору о наброске на тряпичной бумаге и временно позаимствуем образы из растительного царства. Представим бутон, – скажем, бутон лилии, если хотите. Он указывает на состояние новорожденного младенца мужского пола, который обладает, – признаю, еще не всем, чего можно пожелать, – но многими качествами, столь же ощутимыми, как у взрослого человека. Но мы не остановимся на этом, – еще один шажок вперед. – Ребенок мужского пола не только обладает этими качествами, пусть и в незначительной степени, – но, как и бутон лилии, он содержит рудименты других качеств, в данный момент скрытых от глаз, и достоинств, пребывающих в спящем состоянии.

– Эта болтовня становится слишком растительной и мудреной. Покороче, покороче!

– Уважаемый сэр, – со сдержанным жестом, похожим на военный салют в исполнении престарелого капрала. – При развертывании сил на поле будущей дискуссии, авангард в виде важных аргументов не менее важен, чем расположение центральных и основных сил нашей новой теории. С вашего любезного позволения, я продолжу расстановку этих аргументов, пусть даже в самой скромной и незначительной манере. Вы позволите, сэр?

– Да. Перестаньте юлить и продолжайте.

– Предположим, сэр, что достойный джентльмен (то есть, соискатель работы, которого мы представляем некоему клиенту), – так вот, предположим, что этот достойный джентльмен по имени Адам предыдущим вечером вдруг оказался в Эдеме, как теленок на пастбище. В данном случае, как может даже сам премудрый змей предвидеть, что такое маленькое и невинное существо с первым пушком на подбородке в конце концов бросит вызов бородатому козлу? Каким бы сведущим ни был змей-искуситель, эта грядущая возможность была бы скрыта даже от его проницательности.

– Не знаю. Дьявол очень изобретателен. Если судить по тому, что произошло в раю, он понимал натуру человека даже лучше, чем Сущность, создавшую его.

– Ради бога, сэр, не надо так говорить. Но вернемся к теме. Будет ли справедливо отрицать, что со временем мальчик может отрастить бороду, не менее впечатляющую, чем у патриарха, существование которой мы можем предвосхитить, даже пока он находится в колыбели? Не так ли, сэр?

– Да, если он не будет брить ее, как косят лебеду, когда они прорастает, – и миссуриец выразительно провел щетинистым подбородком по меху своей енотовой шапки.

– Я наметил аналогию для применения, – продолжал его собеседник, не обращая внимания на отвлекающий жест. – Допустим, мальчик не проявляет достойных качеств. Тогда нужно великодушно отдать должное его перспективным качествам. Вы понимаете? Так мы говорим нашим клиентам, которые готовы вернуть мальчика, если считают его недостойным. «Мадам (или сэр), у этого мальчика есть борода?» «Нет» «Позвольте спросить, успел ли он показать себя с достойной стороны?» «Разумеется, нет». «Тогда, мадам (или сэр), почтительно просим взять его обратно и держать при себе, пока таковые качества не проявятся, ибо мы уверены, что они содержатся в нем, как и будущая борода».

– Славная теория! – презрительно воскликнул миссуриец, хотя втайне, похоже, не остался равнодушен к этим странным и незнакомым воззрениям. – Но какую веру мы можем вкладывать в это?

– Веру в совершенное доверие. Пожалуйста, давайте вернемся к концепции ребенка, как будущего мужчины.

– Стойте! – он вскинул руку обтянутую мохнатым рукавом спенсера. – Вы уже навязли в зубах с этой концепцией. Тот, кто не любит хлеб, равнодушен к тесту. Уж это вы должны признать в ваших логических построениях.

– Давайте снова рассмотрим концепцию ребенка, как будущего мужчины, – бестрепетно повторил человек с латунной табличкой. – Я имею в виду перспективу его развития. Сначала у него нет зубов, но они начинают прорезываться в шестимесячном возрасте, – не так ли, сэр?

– Ничего не знаю об этом.

– Итак, хотя ребенок рождается беззубым, примерно через полгода он приобретает замечательные молочные зубы.

– Замечательно, но потом они выпадают и оказываются бесполезными.

– Готов это признать. Поэтому мы обращаемся к нашим клиентам, которые возвращают мальчика не только из-за отсутствия достоинств, но из-за обилия недостатков: «Итак, сэр (или мадам) этот подросток проявляет дурные качества?» «Им нет конца». «Но поверьте, сэр, этот конец настанет; ибо скажите, сэр, разве тех хрупкие первые зубы, которые прорезались у него в младенчестве, впоследствии не были заменены новыми, – прочными, ровными и красивыми? И чем более неприемлемыми не становятся его первые зубы, разве это не является разумной причиной для их скорейшей замены более прочными, красивыми и постоянными зубами?» «Действительно, этого нельзя отрицать». «Тогда, сэр, мы почтительно просим взять его обратно и подождать, пока неодолимый ход естественных событий не изгладит эти преходящие моральные дефекты, на которые вы жалуетесь, и не заменит их прочными, замечательными и постоянными достоинствами».

– Снова очень философично, – последовал презрительный ответ, но внешнее презрение, вероятно, было пропорционально внутренним колебаниям. – Действительно, очень гладко и красиво, но скажите мне, – в продолжение вашей аналогии, – поскольку вторые зубы, фактически, вырастают на месте первых, разве нельзя допустить, что все эти изъяны передадутся и дальше?

– Вовсе нет, – после небольшого раздумья. – Вторые зубы следуют за первыми, но не происходят от них; это преемники, а не сыновья. Первые зубы не похожи на червей, которые заводятся в сердцевине яблока и развиваются вместе с ним по мере его созревания; нет, они вытесняются со своего места следующей порослью, независимой от предыдущей. Кстати, эта аналогия показывает больше, чем я первоначально имел в виду, хотя она меня вполне устраивает.

– Что же она показывает? – с угрюмым видом, словно грозовое облако, скрывающее беспокойство о еще не признанном убеждении.

– Она показывает, уважаемый сэр, что в случае любого мальчика, особенно поначалу дурного, то безусловная трактовка поговорки, что «ребенок – отец мужчины», подразумевает немилосердную клевету на всех мужчин и далеко отстоит от…

– От вашей аналогии, – резко закончил миссуриец.

– Да, уважаемый сэр.

– Но разве аналогия является аргументом? Вы просто каламбур.

– Каламбур, уважаемый сэр?

– Да, вы играете идеями так же, как другие люди играют словами.

– Ну, сэр… Тот, кто говорит подобные вещи, не верит в человеческий рассудок и презирает человеческий разум, поэтому тщетно препираться с ним. Однако же, сэр, – вновь оживившись, – позвольте предположить, что если бы сила аналогии не затронула ваши чувства, то вы едва ли стали бы осуждать ее.

– Ерунда, – высокомерно отозвался миссуриец. – Но скажите, какое отношение ваша последняя аналогия имеет к вашему бизнесу по найму работников?

– Самое непосредственное, уважаемый сэр. На основе этой аналогии мы получаем ответ для такого клиента, который, получив от нас взрослого слугу, предлагает вернуть его обратно, но не на том основании, что этот взрослый слуга дал ему некий повод для разочарования, а потому, что он случайно услышал неблагоприятное мнение какого-то джентльмена, у которого этот человек находился в услужении давным-давно, еще будучи мальчиком. Такому слишком щепетильному клиенту мы говорим: «Для вас, мадам (или сэр) неприглядно винить этого взрослого человека по закону, имеющему обратное действие. Стали бы вы винить бабочку за то, что когда-то она была гусеницей?[130] Разве не предусмотрено естественным ходом событий, что живые существа снова и снова хоронят себя и бесконечно возрождаются к лучшему и к еще более лучшему? Мадам (или сэр), возьмите обратно этого взрослого человека; когда-то он был гусеницей, но теперь стал бабочкой».

– Можете и дальше играть словами, но даже если принять вашу остроту с аналогиями, то к чему она сводится? Была ли гусеница одним существом, а бабочка – другим? Бабочка есть гусеница в цветастом наряде; лишенная его, она представляет собой того же самозванца, похожего на гусеницу, как и раньше.

– Если вы отвергаете аналогию, тогда перейдем к фактам. Вы отрицаете, что молодой человек с одним характером может превратиться во взрослого человека с противоположным характером. Допустим, я понимаю это. Но есть основатель ордена траппистов и Игнатий Лойола; в детстве и даже в юности они были известными безобразниками, но потом стали святыми анахоретами, прославленными своим самообладанием и религиозным рвением.[131] Кстати, мы приводим эти примеры нашим клиентам, которые поспешно возвращают нам беспутных молодых слуг. «Терпение, сэр (или мадам), только терпение, – говорим мы. Вы же не избавляетесь от бочки доброго вина только потому, что оно сначала немного скисает? Не избавляйтесь от него, пока добрая природа не сделает свое дело». «Но он настоящий повеса». «В этом его перспектива: беспутные люди – лучшее сырье для производства святых людей».

– Ну вы и болтун! Вы только говорите и говорите.

– Со всем уважением сэр, кто лучший судья, епископ или пророк, как не говорливый человек? Он говорит и говорит. Красноречие – это особое призвание наставника или учителя. Что такое житейская премудрость, как не застольные беседы? От них происходит буквальное и окончательное поучение, свидетельством чему служит лучший учитель на свете.[132]

– Вы… вы… вы! – с грохотом опуская ружье.

– Давайте сменим тему, поскольку мы не можем прийти к согласию. Каково ваше мнение о святом Августине,[133] уважаемый сэр?

– О святом Августине? С какой стати я, или даже вы, должны быть знакомы с ним? Мне кажется, что для человека, который занимается подобным делом, тем более в таком пиджаке, вы и впрямь знаете гораздо больше, чем должны были бы знать, что для вас нормально или практично знать, и даже о чем вы могли бы узнать при искреннем устремлении к этому. Я полагаю, что к вам нужно относиться, как к средневековому еврею с его золотом; это ваше знание, для которого у вас нет надлежащего понимания, чтобы использовать его, должно быть отнято у вас. Я с самого начала так думал.

– Вы снова шутите, сэр. Но полагаю, вы заглядывали в сочинения святого Августина.

– «Первородный грех» Августина – это моя настольная книга. Но я снова спрашиваю вас: откуда вы находите время или наклонность для таких необычных рассуждений? В сущности, все ваши речи, чем больше я думаю о них, выдают беспримерное и экстраординарное мышление.

– Уважаемый сэр, разве я уже не сообщил вам, что совершенно новый и строго философский метод, на котором основана наша служба, привел меня и моих коллег к углубленному изучению рода человеческого? Это я виноват, если раньше не указал, что эти исследования всегда были предназначены для научного подбора всевозможных слуг и работников, для наших дорогих клиентов, – то есть, что эти исследования проводились во всех библиотеках, среди всех народов и национальностей. Итак, вам нравится святой Августин, сэр?

– Он настоящий гений!

– В некоторых отношениях, так оно и есть. Однако, по собственному признанию, святой Августин до тридцати лет был шалопаем и повесой.

– Святой шалопай?

– Не святой, но человек, не отвечавший за свою бурную юность.

– Все юнцы – мошенники, как и мужчины, – миссуриец упорно гнул свое, замкнувшись в отрицании. – Моя фамилия Питч, и я крепко держусь за сказанное.

– Ах, сэр, позвольте мне… Когда я увидел вас здесь, в канун середины лета, столь эксцентрично облаченного в шкуры диких зверей, то невольно пришел к выводу, что угрюмая и несговорчивая природа вашего ума есть лишь экстравагантная, прихотливая концепция, не имеющая отношения к вашей истинной душе или к самой природе.

– Ну, по правде говоря… – заволновался тот, явно смущенный своими предыдущими откровениями, – по правде говоря… даже не знаю, но теперь я думаю, что наверное, я слишком жестко обошелся с моими тридцатью пятью мальчиками.

– Рад видеть, что вы немного смягчили вашу позицию, сэр. Кто знает, но вежливая расторопность, присущая этому тридцатому мальчику, о котором вы рассказывали, была шелковистой оболочкой на цельных качествах зрелости, как нежная кожура на кукурузном початке.

– Да, да, да! – взволнованно воскликнул миссуриец, словно прозревший от этого объяснения. – Да, да; теперь я вспоминаю о том, с какой грусть смотрел на мое кукурузное поле в мае и гадал, смогут ли эти болезненные, наполовину съеденные ростки стать величавыми зелеными копьями в августе.

– Достойнейшее наблюдение, сэр, и вам стоит лишь воспользоваться теорией, разработанной нашей службой, чтобы применить ее к упомянутому мальчику и посмотреть на результаты. Если бы вы сохранили его при себе, – выли терпеливы и снисходительны к его недостаткам, культивировали хорошие качества и взращивали их, то вас ожидала бы щедрая награда, и в конце концов вы заполучили бы святого Августина в лице вашего конюха.

– В самом деле… Что же, я рад, что не отправил его в тюрьму, как собирался сначала.

– О, это было бы прискорбно. Допустим, он был нечист на руку. Мелкие мальчишеские грешки похожи на брыкание невинного жеребенка, еще не знающего седла. Некоторые мальчики не знакомы с добродетелями по той же причине, что они не знают французский язык; их никогда этому не учили. Основанные на принципе родительской снисходительности, приюты для несовершеннолетних по закону существуют для мальчиков, которые, будь они взрослыми мужчинами, получили бы совсем иное воздаяние. Почему? Потому что в основе нашего общества, как и нашей службы, лежит христианская вера в будущее этих мальчиков. То же самое мы говорим и нашим клиентам.

– Кажется, сэр, ваши клиенты похожи на морских пехотинцев, которым можно сказать что угодно,[134] – проворчал миссуриец, снова впавший в угрюмое настроение. – Почему знающие работодатели сторонятся молодежи из таких приютов, хотя им предлагают работников за ничтожную плату? Мне не нужны такие «исправленные» мальчишки.

– У меня таких нет, уважаемый сэр, зато я могу предложить мальчика, который никогда не нуждался в исправлении. Не улыбайтесь; хотя коклюш и свинка являются детскими болезнями, некоторые дети не болеют ни тем, ни другим. Так и эти мальчики свободны от подростковых грешков. Действительно, даже для лучших мальчиков свинка может оказаться заразной, и общение с дурными людьми портит хорошие манеры, но я могу найти для вас мальчика, крепкого телом и здорового духом. Если до сих пор, сэр, вам почему-то попадались особенно дурные мальчишки, тем больше надежда, что вы найдете хорошего.

– Это звучит разумно, если бы так оно и было… хотя бы отчасти. По сути дела, хотя вы наговорили очень много глупых и нелепых вещей, однако в целом ваши речи могли бы вселить в более доверчивого человека, нежели я, определенное доверие к вам и даже к вашей конторе. Но предположим, если бы даже я, собственной персоной, испытывал такое доверие, – разумеется, с оговорками, – то какого именно мальчика, говоря начистоту, вы могли бы прислать мне? И какова ваша комиссия?

– Поскольку Служба Философских изысканий основана на принципах, включающих заботу, обучение и добросовестный труд, и ее уровень превосходит все подобные учреждения, то мы вынуждены взимать плату несколько выше обычной, – важным тоном, упражняясь в красноречии перед новообращенным, который, несмотря на его претензии, был готов к полному убеждению. – Если вкратце, то наш аванс составляет три доллара. Что касается мальчика, то, по удачному стечению обстоятельств, у меня есть многообещающий паренек с располагающей внешностью.

– Правда?

– Как Бог свят. Ему можно доверить несказанные миллионы. По крайней мере, мы пришли к такому выводу после изучения френологической таблицы его головы, предоставленной его матерью.

– Сколько ему лет?

– Только что исполнилось пятнадцать.

– Высокий? Крепкий?

– Даже не обычно для его возраста, по словам матери.

– Трудолюбивый?

– Как пчелка.

Миссуриец впал в беспокойное раздумье. Наконец, после заметного колебания, он сказал:

– Вы правда думаете… я хочу сказать, вы искренне считаете, что я смог бы немного, хотя бы чуть-чуть, пусть и ограниченно, доверять этому мальчишке?

– Правда, вы могли бы.

– Здоровый мальчик? Хороший мальчик?

– Я не встречал лучшего.

Миссуриец погрузился в очередную минуту нерешительной задумчивости, потом сказал:

– Ладно, вы представили новые, довольно необычные взгляды на мальчиков… и на мужчин. Что касается этих конкретных взглядов, я еще не определил, как относиться к ним. Тем не менее, исключительно ради научного эксперимента, я попытаю удачу с этим мальчиком. Имейте в виду, я не считаю его ангелом, – нет, нет. Но я испытаю его. Вот три доллара, а здесь мой адрес. Пришлите его ко мне через две недели. Постойте, вам понадобятся деньги на его проезд. Вот, возьмите, – и он неохотно протянул еще несколько монет.

– Ах, благодарю вас. Я совсем забыл о его проезде, – потом, сменив тон и с серьезным видом приняв деньги, он продолжил: – Уважаемый сэр, я никогда не беру деньги, если они не предлагаются по доброй воле, – нет, я бы сказал, с охотой. Либо скажите, что вы испытываете полное и безусловное доверие ко мне (сейчас речь не о мальчике), либо позвольте мне со всем уважением вернуть деньги.

– Берите их, берите!

– Спасибо. Доверие – это незаменимая основа для любых деловых отношений. Без доверия торговля между людьми, как и между странами, остановилась бы подобно часам с кончившимся заводом. А теперь, исходя из предположения, что супротив нынешних ожиданий мальчик, в конце концов, выкажет определенные нежелательные черты характера, прошу вас, уважаемый сэр, не стоит поспешно расставаться с ним. Имейте немного терпения и немного доверия. Эти преходящие недостатки вскоре отпадут, словно сухая кора, и на смену им придут прочные, здоровые и постоянные достоинства. Ах… – он посмотрел вперед, где на берегу поднимался утес гротескной формы. – Это место называется Шуткой Дьявола; скоро корабельный колокол известит о подходе к причалу. Мне нужно найти повара, чьими услугами я заручился для владельца гостиницы в Каире.[135]

В Каире[137] старинная фирма под названием «Малярия и Лихорадка» по прежнему ведет свой незавершенный бизнес; креольский гробокопатель Желтый Джек[138] с мотыгой в одной руке и лопатой в другой отнюдь не забыл проворство своей десницы;[139] мрачный Тиф, совершавший ежедневный моцион по болотам вместе со Смертью, Кальвином Эдисоном[140] и тремя гробовщиками, полной грудью вдыхал зловонные испарения.

Во влажных сумерках, овеваемых крыльями москитов, и озаренных светлячками, «Фидель» лежит в дрейфе на траверсе Каира. Она высадила нескольких пассажиров и ожидает прибытия новых. Перегнувшись через поручень с береговой стороны, миссуриец всматривается в пространства грязных топей и бормочет себе под нос циничные соображения, словно пес Аперманта,[141] гложущий свою кость. Он задумывается о том, что человек с латунной табличкой должен высадиться на этом злополучном берегу, и уже по этой причине начинает подозревать его. Подобно человеку, который начинает приходить в себя после коварно прописанной дозы хлороформа, он наполовину догадывается, что его, – как философа, – невольно втянули в мошеннический замысел, где и в помине нет никакой философии. Каким превратностям света и тени подвержен человек! Он размышляет над тайной человеческой субъективности в целом. Скрещенные кости,[142] – его любимый автор, – подсказывают ему, что если человек может проснуться бодрым, здоровым и отдохнувшим поутру, но до наступления вечера под влиянием погоды или неведомо как, хотя он проснулся здравомыслящим, осведомленным и медленным, очень медленным на подъем, но еще до наступления темноты он окажется в дураках. Здоровье и здравомыслие равноценны и в равной мере бесполезны как незыблемые ценности, на которые можно полагаться.

Но что было упущено, где был вбит невидимый клин? Философия, знания, опыт, – были ли они верными рыцарями в его замке вероотступничества? Нет, поскольку без их ведома враг прокрался к южной стороне замка, – к дружелюбной стороне, где вступил в переговоры с Подозрительностью, стоявшей на страже. Снисходительная, слишком безыскусная, терпимая и компанейская натура сослужила ему плохую службу. Пристыженный этим фактом, он решает быть немного более жестким и язвительным в дальнейших переговорах.

Он вспоминает хитроумное течение с виду невинной светской болтовни, с помощью которой, как ему теперь кажется, человек с латунной табличкой внедрился в его защиту и выставил его глупцом, незаметно убедив его отменить, – в своем исключительном случае, – тот общий закон недоверия, который он систематически применял к роду человеческому. Он вспоминает, но не может постичь это действие, а тем более деятеля. Если этот человек был аферистом, скорее всего, он должен был проделать это из любви к искусству. Два-три жалких доллара за такое множество коварных уловок? Тем не менее, его притворство потребовало целого ряда низменных приемов. Перед его озадаченным мысленным взором возникает фигура этого потрепанного Талейрана, обнищавшего Макиавелли, опустившегося розенкрейцера,[143] – ибо в каждом из них он смутно видит его черты. К своему глубокому разочарованию, он не может прийти к логичному выводу. Он возвращается к концепции аналогий. Это иллюзорная концепция, когда она сталкивается с чужими предубеждениями, но в сочетании с давно лелеемыми подозрениями она приобретает вероятность. Аналогичным образом, он сочетает косые фалды пиджака этого обманщика с его косыми зловещими взглядами исподтишка; он сравнивает гладкие, обтекаемые речи этого проныры с гладкими выступами его поношенных ботинок, а уклончивые и подхалимские речи этого инсинуатора, – с юлящими извивами длинного туловища, когда змей уползает прочь в пыли и прахе.

Он был выведен из этого тягостного раздумья сердечным хлопком по плечу, сопровождаемым клубами табачного дыма, из которого донеслись звуки ангельского голоса:

– Даю пенни за ваши мысли, дружище!

– Руки прочь! – вскричал миссуриец, невольно прикрыв свое уныние щитом недружелюбия.

– Руки прочь? – такой лозунг не годится для нашей ярмарки. Любому человеку с утонченным вкусом нравится прикосновение хорошо выделанной ткани, особенно если он носит ее.

– И кем вы изволите быть, человек с утонченным вкусом? Вы из Бразилии, не так ли? Перья тукана, не так ли? Изящные перья на несъедобном мясе.

Это недружелюбное замечание относилось к экстравагантному, цветастому и даже птицеподобному одеянию незнакомца, – не ханжескому, а весьма вольному, которое, даже для либеральных взглядов обитателей Миссисипи, менее критично настроенных, чем миссуриец, показалось бы не менее необычным, чем его собственный пиджак с длинным начесом и енотовая шапка. Иными словами, незнакомец был облачен в наряд, изобиловавший различными оттенками, среди которых преобладала кошениль, в смешанном стиле с участием шотландского пледа, восточного халата и французской блузы, из плиссированных складок которой на груди выглядывала цветастая рубашка для регаты. Что касается остального, то широкие белые штаны развевались над каштановыми шлепанцами, а стильная пурпурная тюбетейка увенчивала его макушку. Иными словами, это был король братства беспечных путешественников. Несмотря на гротескный вид, ничто в его облачении не выглядело наспех приобретенным или неудобным; везде присутствовала небрежная поношенность. Его дружелюбная рука, небрежно положенная на плечо недружелюбного миссурийца, теперь была на моряцкий манер засунута за широкий индийский пояс, удерживавший франтоватый наряд; в другой руке он держал нюрнбергскую трубку с длинным и блестящим вишневым черенком и большой фарфоровой чашечкой, в довольно вычурной манере разрисованной миниатюрными гербами разных стран. После долгого употребления сгорающий табак окрасил внутреннюю часть и ободок чашки в насыщенный розовый цвет, словно некий внутренний дух постепенно выходил наружу. Но вся эта розовая красота не произвела ни малейшего впечатления на миссурийца, который подождал, пока не уляжется суматоха, связанная с отплытием, а затем продолжил:

– Послушайте, – насмешливо поглядывая на пояс и тюбетейку, – вам приходилось видеть синьора Марцетти в его африканской пантомиме?

– Нет. Он хороший актер?

– Превосходный; изображает умную обезьяну, пока не становится ею. С какой непринужденностью существо, наделенное бессмертным духом, может превращаться в обезьяну! Но где ваш хвост? В своей обезьяньей пантомиме Марцетти не лицемерит и гордо выставляет эту принадлежность.

Незнакомец, удобно прислонившись к перилам, вытянув ноги перед собой и скрестив щиколотки, так что носок одного шлепанца вертикально упирался в палубу, сделал длинную затяжку и с безразличным, даже скучающим видом выпустил клуб дыма. Его манера держаться выдавала более или менее искушенного светского человека, который, в истинно христианском духе, не спешил реагировать на оскорбления бурной обидой. Подвинувшись к миссурийцу и продолжая попыхивать трубкой, он снова положил руку на волосатое медвежье плечо и с мягкой настойчивостью, но дружелюбно произнес:

– Беспристрастный наблюдатель едва ли усомнился бы в том, что в ваших речах достаточно fortiter in re, но я откровенно сомневаюсь, что это компенсируется suaviter in modo.[144] Дружище, – блеснув глазами на собеседника, – какую обиду я вам причинил, что вы так нелюбезно отвечаете на мое приветствие?

– Руки прочь, – снова стряхивая с себя протянутую руку, – во имя великого шимпанзе, по чьему подобию созданы вы, Марцетти и все остальные болтуны, – кто вы такой?

– Католик и космополит. Будучи таковым, я не привязываю себя к одному портному или учителю, но объединяю в своем сердце, как и в костюме, изысканность и доблесть людей, живущих под разными светилами. Мои странствия по миру не суетны и не случайны; они воспитывают братское и связующее чувство общности. Ты разговариваешь со всеми. Добросердечный и радушный, ты не довольствуешься размеренным подходом. И, хотя мне действительно приходилось сталкиваться с недружелюбием и враждебностью, истинный гражданин мира все равно руководствуется принципом отвечать добром на зло. Скажите, дружище, чем я могу быть вам полезен?

– Избавив меня из вашего общества, мистер попугай-космополит, и отправившись в дебри Лунных гор.[145] Прочь с глаз моих!

– Значит, человеческий вид настолько противен вам? Рискую показаться глупцом, но я люблю человечность во всех ее проявлениях. Поданное по-польски, по-мавритански, по-французски или по-американски, это доброе блюдо неизменно восхищает меня. Или, лучше сказать, человечность – это вино, которое я не устаю пробовать и сравнивать. Поэтому я могу уподобить себя космополитическому гурману или сравнить себя с со знатоком вин из королевских подвалов Лондона[146]; я путешествую из Тегерана в Натчиточес[147] и дегустирую разные народы любых винтажей, причмокивая губами над отдельными людьми. Но, поскольку есть такие трезвенники, которые испытывают отвращение даже к амонтильядо, полагаю, есть и такие воздержанные души, которых не радуют даже лучшие фирменные марки человечности. Прошу прощения, дружище, но мне сдается, что вы ведете одинокую жизнь.

– Одинокую? – глядя на собеседника, как на прорицателя.

– Да. В одинокой жизни человек незаметно для себя становится чудаковатым, – например, разговаривает сам с собой.

– Вы подслушивали, да?

– Человека, который беседует сам с собой в толпе, трудно не услышать, и в том нет вины слушателя.

– Значит, вы подслушивали.

– Пусть будет так.

– Вы признаете, что любите подслушивать других людей?

– Признаю, что когда вы бормотали себе под нос, пока я проходил мимо, я услышал два-три слова, как раньше услышал часть вашего разговора с агентом из бюро по найму, – кстати, весьма разумного человека, в многом разделяющего мой образ мыслей, хотя ради своего же блага он мог бы заимствовать мой стиль одежды. Жаль видеть, как человек с такими превосходными мыслительными способностями вынужден прятать свою свечу под сосудом невзрачного костюма…[148] Судя по тому малому, что я услышал, я сказал себе: «Вот человек, выставляющий себя в невыгодном свете, потому что он мало ценит свои способности». Каковая болезнь, по моему опыту, – прошу прощения, – проистекает от определенной низости, если не подавленности духа, неотделимой от бедности. Поверьте, такие люди предпочитают смешиваться с остальными и поступать, как все. Это прискорбно, так как удерживает человека от жизненных радостей. Жизнь – это костюмированный пикник, где человек должен играть свою роль, выбирать свой персонаж и быть готовым в разумной мере изображать дурака. Если вы приходите в простецкой одежде и со скорбно вытянутым лицом, то лишь причиняете себе неудобство и портите сцену. Словно кувшин холодной воды среди винных фляжек, вы остаетесь мрачным среди общего ликования. Нет, нет. Суровость и аскеза здесь не годятся. Разрешите сказать по секрету: хотя ликование не всегда переходит в опьянение, но трезвость, в своих крайних проявлениях, сродни пьяному отупению. Такую трезвость, по моему мнению, можно излечить лишь умеренными возлияниями.

– Скажите, какому обществу виноделов и старых пьянчуг вы собираетесь читать лекции?

– Боюсь, я выразился не слишком ясно. Здесь поможет небольшая история. Это притча о достойной пожилой женщине из Гесема,[149] очень добродетельной женщине, которая не позволяла своим поросятам пожирать спелые осенние яблоки из опасения, что фруктовый сок может перебродить в их мозгах и сделать их настоящими свиньями. Во время жаркого египетского Рождества, неблагоприятного для престарелых людей, эта достойная женщина слегла в постель, лишилась аппетита и отказалась от встречи с ее лучшими друзьями. Ее муж, египетский священник, в тревоге послал за доктором, который, осмотрев пациентку и задав несколько вопросов, подозвал ее мужа и сказал: «О, священник, ты хочешь, чтобы она выздоровела?» «Конечно, хочу». «Тогда иди и побыстрее купи ей кувшин “Санта-Крус”»[150]. «Что? Моя жена будет пить “Санта-Крус”»? «Либо так, либо она умрет». «Но сколько ей нужно выпить?» «Столько, сколько сможет». «Но она опьянеет!» «Это и есть лекарство». Мудрецам, как и докторам, нужно подчиняться. Вопреки своей воле, священник-трезвенник приобрел пьянящее лекарство, а бедная старуха, тоже против ее воли, приняла его; но в результате она скоро восстановила свое здоровье и бодрость духа, приобрела необыкновенный аппетит и была рада снова встретиться с ее друзьями. После того, как этот целебный опыт растопил лед ее воздержания, она с тех пор никогда не отказывалась пропустить стаканчик-другой.

Эта история явно заинтересовала миссурийца, хотя и не завоевала его одобрение.

– Если я правильно понял вашу притчу, – произнес он, вернувшись к своей прежней неприветливости, – то никто не может в полной мере насладиться жизнью, пока не откажется от трезвенности. Но поскольку чрезмерная трезвенность, несомненно, ближе к истине, чем чрезмерное пьянство, то я, как ценитель истины, предпочту кувшин холодной воды токайскому вину, далекому от нее.

– Понимаю, – медленно ответил космополит за спиралями табачного дыма, лениво ползущими вверх. – Понимаю; вы стремитесь к возвышенности.

– Как это?

– О, не обращайте внимания! Но если бы я не опасался прозаичности, то мог бы рассказать другую историю о старом башмаке на чердаке у пирожника, который сморщивается и трескается между солнцем и печью, пока не превращается в неприличную высохшую развалину. Вам приходилось видеть таких кожистых и морщинистых обитателей мансард, не правда ли? Трезвых, очень возвышенных, одиноких, горделивых, склонных к философствованию и похожих на старые башмаки. Но я, со своей стороны, предпочитаю ходить в разношенных шлепанцах пирожника. Кстати, о пирожнике: я ценю скромный пирог превыше величавого торта. Концепция одинокого величия представляется мне ошибкой, достойной сожаления. Такие люди похожи на петухов; они устраиваются на высоком уединенном насесте, уподобляясь мужьям, затюканным женами, или хандрящим меланхоликам.

– Это оскорбительно! – вскричал миссуриец, глубоко тронутый этим высказыванием.

– А кто оскорблен? Вы, или человечество? Вы не можете остаться в стороне, когда оскорбляют человечность? Ну, тогда вы испытываете некоторое уважение к человеческому роду.

– Я испытываю некоторое уважение к себе! – но слова прозвучали неуверенно.

– А к какому народу вы принадлежите? Разве вы не видите, дружище, с какими противоречиями сталкивается человек, который выражает горделивое презрение к другим людям? Моя маленькая стратагема оказалась успешной. Полно, вам стоит поразмыслить и в качестве первого шага к новому образу мыслей отказаться от одиночества. Кстати, я опасаюсь, что вы в то или иное время читали Циммермана,[151] этого унылого Циммермана, чей трактат об одиночестве не менее суетный, чем трактат Юма о самоубийстве или трактат Бэкона о природе знания[152]. Такие сочинения предают людей, ищущих в них телесной и душевной крепости, подобно ложной религии. Все они, пусть и восхваляемые на разные лады в человеческом стремлении найти обоснованное всеобщее правило, лишены духа радостного товарищества, основанного на высших ценностях. Долой их, несчастных глупцов и жалких самозванцев!

Его манера была такой энергичной, что могла произвести впечатление на любого слушателя и приструнить многих нервных оппонентов. Немного подумав, миссуриец ответил:

– Если бы вы обладали подлинным опытом, то понимали бы, что ваша шаткая теория, с какой стороны ни посмотреть, так же негодна, как и любая другая. И раблезианский Коран[153] ничуть не более достоин доверия, чем трезвенное учение Магомета.

– Достаточно, – в знак подтверждения выбивая пепел из трубки, – мы говорим и говорим, но остаемся при своем. Что вы скажете насчет прогулки? Вот моя рука; давайте пройдемся. Сегодня вечером собираются устроят танцы на легкой навесной палубе. Я собираюсь развлечь их шотландской джигой, пока вы подержите мою мелочь, чтобы она не раскатилась по полу, а после этого, дружище, предлагаю вам отложить ружье и исполнить матросский танец, – в вашем меховом наряде это будет выглядеть впечатляюще, – а я присмотрю за вашими вещами.

Это предложение насторожило миссурийца, и он сразу же ощетинился.

– Послушайте, вы! – стукнув о палубу прикладом ружья, – вы Джереми-пустостослов за номером три?

– Джереми-пустолов? Мне известен пророк Иеремия, а также почтенный богослов Джереми Тейлор,[154] но я незнаком с тем другим джентльменом по имени Джереми, о котором вы упомянули.

– Вы его доверенное лицо, не так ли?

– Прошу прощения, чье доверенное лицо? Я не считаю себя недостойным доверия, но не понимаю, о чем речь.

– Вы один из них. Сегодня я почему-то встречаюсь с самыми необыкновенными метафизическими проказниками и плутами. Они как будто слетаются ко мне. Хотя тот травник, что увещевал меня, каким-то образом примиряет мой рассудок с пустозвонами, которые появились после него.

– Травник? Кто он такой?

– Он такой же, как вы. Говорю же, вы один из них.

– Из кого? – незнакомец придвинулся ближе, как бы собираясь выступить с обстоятельным разъяснением. Он откинул левую руку, держа черенок трубки наискосок, как школьную линейку. – У вас ошибочное мнение обо мне. Дабы развеять ваше заблуждение, я готов аргументировано объяснить…

– Нет, не нужно. Хватит с меня аргументов; сегодня я уже достаточно наслушался их.

– Но хотя бы в качестве примера. Можете ли вы отрицать, – и попробуйте это опровергнуть, – что человек, ведущий уединенный образ жизни, особенно подвержен заблуждениям насчет незнакомцев?

– Да, я и впрямь это отрицаю, – поддавшись своему импульсивному темпераменту, миссуриец снова ухватился за наживку. – И я готов это опровергнуть в мгновение ока. Послушайте, вы…

– Ну, ну, ну, мой дорогой друг! – незнакомец выставил ладони перед собой. – Вы слишком напираете на меня. Что бы вы ни сказали, но отвергая мое предложение развлечься в обществе, избегая любого общества, вы проявляете неблагодарную натуру, холодную и лишенную любви, в то время как приверженность обществу выказывает теплую и дружелюбную, даже солнечную натуру.

Охваченный пламенным возбуждением, которому он иногда предавался на свой угрюмый манер, миссуриец пустился в неприязненные иронические рассуждения о старых расфуфыренных глухарях, поглощенных мирской суетой, о подагрических чревоугодниках, хромающих к очередному обжорству, о затянутых в корсеты кокетках, обжимающихся с лупоглазыми кавалерами во время вальса, и все ради безразличного светского общества; о тысячах людей, которые становятся банкротами ради показной роскоши и губят себя из-за отсутствия здоровой мужской компании, где нет зависти, соперничества и других низменных побуждений.

– Ах, полно вам! – неодобрительно махнув трубкой, – Ирония вообще несправедлива. Я не выношу ее; в иронии есть нечто сатанинское. Боже, упаси меня от Иронии и Сатиры, ее сердечной подруги.

– Подходящая молитва для мошенника или праведного глупца, – выразительно щелкнув затвором ружья.

– Будем откровенны; признайте, что это незаслуженный упрек. Не, нет, вы не могли подразумевать это; в любом случае, я делаю скидку на ваш темперамент. О, если бы вы знали, насколько приятнее пыхать этой филантропической трубкой, чем возиться с вашим мизантропическим ружьем! Что касается ваших расфуфыренных глухарей, чревоугодников и кокеток в корсетах, то несомненно, будучи таковыми, они имеют свои мелкие слабости, – а у кого их нет? – однако никого из них нельзя упрекнуть в ужасном грехе отчуждения от общества. Я называю этот грех ужасным, поскольку он нередко предполагает еще более темное свойство: угрызения совести.

– Угрызения совести отвращают людей друг от друга? Тогда каким образом Каин, ваш собрат по духу, после первого убийства пошел и построил первый город? И почему современный Каин больше всего страшится уединения?

– Дружище, вы слишком возбудились. Говорите, что хотите, но мне нравится находиться в обществе собратьев-людей; более того, их должно быть много.

– Карманник тоже любит находиться в плотной толпе. Эх, человече! Никто не смешивается с толпой, кроме как ради своих корыстных целей; для карманника множество людей – это множество кошельков.

– Ну, дорогой мой друг, как вам хватает совести говорить такое, когда природный закон гласит, что люди – такие же общественные существа, как овцы – стадные существа. Но я признаю, что будучи общественным существом, каждый человек имеет свои цели. В силу этого, предлагаю вам продолжить общение, и пусть вашей целью будет более доброжелательная философия. Пойдемте, прогуляемся!

Он снова дружелюбно предложил свою руку, но миссуриец снова отверг ее, и, вскинув свое ружье энергичным жестом, воскликнул:

– Теперь верховный констебль изловит и поразит всех мошенников в городах и крыс в зернохранилищах, а если на этом судне, которое временно является человеческим зернохранилищем, найдется гладкая, хитроумная и проказливая крыса, то крысолов пригвоздит ее к этому поручню!

– Благородный порыв! От таких слов и сердце бьется чаще! Для настоящего картежника почти нет разницы между трефами и бубнами. Вы подобны доброму вину, которое нужно лишь встряхнуть, чтобы вкус стал еще лучше. Давайте договоримся, что мы проследуем до Нового Орлеана, а оттуда отправимся в Лондон. Я с моими друзьями поселюсь на Примроуз-Хилл,[155] а вы остановитесь на Пьяцце рядом с Ковент-Гарден[156]; а поскольку вы не вполне разделяете мои взгляды, скажите мне, разве не юмор Диогена[157] привел его к шутовской жизни в пифоне на цветочном рынке в Афинах? Не лучше ли он поступил, чем тот неразумный афинянин, который превратил себя в угрюмое пугало, проживая в пещере? Лорд Тимон[158] был неблагоразумным джентльменом.

– Вашу руку! – миссуриец обменялся рукопожатием.

– Боже, благослови, ну и крепкая ладонь! Итак, вы согласны, что отныне мы будем братьями?

– Настолько, насколько позволяет дружба между мизантропами, – с очередным крепким рукопожатием. – Я уже думал, что современные люди выродились до того, что утратили способность к мизантропии. Рад видеть, что в данном случае и под этой личиной мое заблуждение оказалось развеянным.

Незнакомец изумленно воззрился на него.

– Не удивляйтесь. Вы Диоген в другом обличье; я бы сказал, что вы – Диоген, который прикидывается космополитом.

Незнакомец некоторое время молчал со скорбной миной на лице. Наконец он произнес страдальческим тоном:

– Как тяжел жребий стряпчего, который, в своем рвении совершить побольше уступок, оказывается на стороне того, которого он тщетно пытается убедить в своей правоте! – потом он вдруг оживился. – Для вас, – для Исмаила,[159] сомневающегося в чистоте моих намерений, – я буду выступать послом человеческого рода, призванным удостоверить, что люди не будут таить обиду на вашу неприязнь к ним, но ищут примирения с вами. Хотя вы считаете меня не искренним посланником, но каким-то неслыханным шпионом. Сэр, – менее почтительно добавил он, – это заблуждение касательно одного человека должно показать вам, что вы можете заблуждаться насчет людей в целом. Бога ради, – положив руки ему на плечи, – найдите в себе хоть каплю доверия. Поймите, как недоверие обманывает вас. Я – Диоген? Я, – тот, кто вышел за пределы мизантропии и стал не просто человеконенавистником, но искателем людей?[160] Лучше бы я окоченел и застыл!

С этими словами филантроп ушел в менее приподнятом настроении, чем появился, оставив расстроенного мизантропа в одиночестве, которое тот считал столь благоразумным для себя.

На обратном пути космополит встретился с пассажиром, который с прямотой, выдававшей уроженца Запада, обратился к незнакомому человеку:

– Этот ваш приятель, – тот еще пройдоха.[161] Я и сам недавно поспорил с ним. Он довольно забавный, если бы не был таким резонером. Напомнил мне то, что я слышал о полковнике Джоне Мэрдоке из Иллинойса, но полагаю, в глубине души он не такой уж хороший парень.

Встреча произошла в полукруглой арке салона, открывавшей выход на палубу, с лампой наверху, светившей вертикально вниз, как солнце в зените. Говоривший стоял под лампой, словно предъявляя себя для тщательного осмотра, но взгляд, направленный на него, не выдавал ни малейшей придирчивости.

Не высокий и не тучный; не коротышка и не верзила, но мужчина крепкого телосложения, выкроенный как по мерке, в силу его разумения. В остальном, посторонний наблюдатель обратил бы меньшее внимание на его черты, нежели на одежду, превосходно сидевшую на нем, не говоря уже о превосходной ткани, контрастировавшей с его бледной кожей, и довольно неуместном фиолетовом жилете, отражавшем закатный свет таким образом, что лицо казалось желчным.

В целом, его внешность нельзя было назвать непритязательной; в самом деле, для близких по духу людей он встретил бы радушный прием, тогда как остальным он мог бы показаться интересным собеседником, хотя бы в силу подчеркнутого дружелюбия, контрастировавшего с бог знает какой желчной щепетильностью, иногда прорывавшейся наружу. Неблагодарные критики могли бы счесть, что его манеры отражают самого человека в той же самой воображаемой манере, как жилет, отбрасывавший желтушные пятна на его лицо. И, хотя его зубы находились в великолепном состоянии, те же самые критики могли бы отметить, что они слишком хороши для настоящих зубов; или, вернее, не настолько хороши, как было бы возможно, поскольку вставные зубы всегда имеют мелкие изъяны, чтобы выглядеть, как настоящие. Но, к счастью, рядом не было таких критиков, – за исключением космополита, который, сначала вскинув руку в молчаливом приветствии, хотя и менее воодушевленном, чем при встрече с миссурийцем, и под влиянием неприятного окончания беседы с ним, рассеянно отозвался:

– Полковник Джон Мэрдок? Эта фамилия навевает некоторые воспоминания, – он вдруг оживился. – Он был как-либо связан с Мэрдоками из Мэрдок-Хилл из Нортгемптоншира в Англии?

– О Мэрдоках из Мэрдок-Хилл я знаю не больше, чем о Бардоках из Бардоковой Лачуги, – ответил другой с видом человека, который свободно распоряжается своей судьбой. – Я знаю лишь, что полковник Джон Мэрдок был знаменит в свое время; он был зорким, как Лохиэль,[162] вечно с пальцем на спусковом крючке и с нервами, как у горной пумы. У него были две маленьких странности: он редко ходил без ружья и ненавидел индейцев, как ядовитых змей.

– Тогда ваш Мэрдок, происходит из лесной глуши, этого Зала Славы для мизантропов. Насколько я понимаю, он был не слишком обходительным человеком.

– Не знаю, как насчет учтивости, но у него была ухоженная борода, кудрявые волосы, и для всех, кроме индейцев, он был сочным и пушистым, как персик. Но индейцы… как покойный полковник Мэрдок из Иллинойса ненавидел их!

– Не слыхивал о таком. Ненависть к индейцам? С какой стати ему или кому-то еще ненавидеть индейцев? Я восхищаюсь ими. Мне всегда говорили, что индейцы являются одним из благороднейших первобытных народов, обладавших многими героическими достоинствами. Когда я вспоминаю о Покахонтас, то готов полюбить индейцев. Потом, есть вождь Массасойт, Филипп из Маунт-Хоуп, Текумсе, Красная Куртка и Логан, – все герои, как один. Есть коалиция Пяти Племен и арауканы, – федерации и сообщества индейских героев.[163] Боже упаси, зачем ненавидеть индейцев? Должно быть, покойный полковник Мэрдок Заблудился в собственной голове.

– Он много блуждал по лесам, но я не слышал, чтобы он хотя бы раз заблудился.

– Вы серьезно? Неужели был такой человек, который избрал своей особой миссией ненависть к индейцам?

– Совершенно серьезно.

– Боже мой, вы так спокойно говорите об этом… Но в самом деле, мне с трудном верится в такую ненависть к индейцем, и мне хочется узнать об этом явлении. Не могли бы вы почтить меня короткой историей об этом необыкновенном человеке?

– С радостью, – незнакомец проворно спустился вниз и жестом указал космополиту на скамейку, выставленную на палубе. – Садитесь, сэр, а я устроюсь рядом с вами. Итак, вы хотите узнать о полковнике Джоне Мэрдоке. Что же, один из дней моего детства был отмечен белым камнем;[164] это был день, когда я увидел ружье полковника с прикрепленным рожком для пороха, висевшее в хижине на западном берегу реки Уобаш. Я направлялся на запад в долгом походе через глушь вместе с моим отцом. Было около полудня, и мы остановились возле хижины, чтобы дать лошадям отдых и порыбачить. Человек в хижине указал на ружье, объяснил, кому оно принадлежит и добавил, что полковник сейчас спит на волчьих шкурах на чердаке, поэтому мы должны говорить потише, ибо полковник всю ночь охотился (заметьте, на индейцев), и будет жестоко тревожить его сон. Исполненные любопытства и желания увидеть этого прославленного человека, мы прождали два часа в надежде, что он выйдет к нам; но он не вышел. Поскольку нам нужно было достичь следующей лесной хижины до наступления темноты, мы были вынуждены уехать. Сказать по правде, я не был совершенно разочарован, ибо пока мой отец поил лошадей, я тихо вернулся в хижину, поднялся на пару ступеней по лестнице, приподнял чердачную дверь и заглянул внутрь. На чердаке было почти темно, но в дальнем углу я увидел волчью шкуру и какой-то длинный сверток, похожий на ворох опавших листьев с мшистым шаром на конце, над которым ветвились оленьи рога. Поблизости маленькая белка выскочила из кленовой миски с орехами, мазнула хвостом по мшистому шару и со стрекотом исчезла в какой-то дыре. Вот такую сцену мне довелось видеть. Там не было полковника Мэрдока, если только тот мшистый шар не являлся его кудрявой головой, наблюдаемой со стороны затылка. Я мог бы подняться выше, но человек внизу предупредил меня, что хотя в силу походной привычки полковник может спать в любую грозу, он моментально просыпается при звуке шагов, особенно человеческих.

– Прошу прошения, – сказал космополит, мягко положив руку на запястье собеседника. – Боюсь, у вашего полковника была недоверчивая натура. Он был немного подозрителен к людям, не так ли?

– Ничуть. Он много знал о людях, никого не подозревал, но хорошо разбирался в индейских повадках. Хотя, как вы можете заключить, я не был лично знаком с ним, но так или иначе, часто слышал о нем. В особенности мне запомнилась история, которую любил рассказывать друг моего отца, судья Джеймс Холл.[165] Поскольку он славился мастерством рассказчика, и его просили делать это в любой компании, судья в конце концов выработал такой методичный стиль повествования, как будто он рассказывал историю не обычным слушателям, а личному секретарю, пишущему под его диктовку, или выступал перед прессой. Это выглядело очень впечатляюще. А поскольку я обладаю не менее впечатляющей памятью, то думаю, что могу почти дословно воспроизвести его рассказ о полковнике.

– Прошу вас, сделайте это, – с довольным видом произнес космополит.

– Стоит ли мне рассказать вам о жизненных принципах судьи и о сопутствующих вещах?

– Что касается этого, – с серьезным видом отозвался его собеседник, оторвавшись от набивания своей трубки, – то для человека со своими взглядами желательность знакомства с жизненными принципами и взглядами другого человека в значительной мере зависит от того, к какой школе мышления принадлежит этот другой человек. Что вы можете сказать о судье в этой связи?

– Хотя он умел читать и писать, но не получил достойного образования. Однако, если уж на то пошло, я бы отнес его сторонникам вольной школы философии. Он был свободомыслящим патриотом.

– В философии? Тогда человек моих взглядов, при всем уважении к патриотизму судьи и к его мастерству рассказчика, может отложить в сторону свое мнение о его «философии». Но я не ригорист; прошу вас, продолжайте, как хотите, – с философскими отступлениями или без них.

– Тогда я в основном пропущу эту часть, хотя для начала повествования будет полезно провести некоторую рекогносцировку в области идей и жизненных принципов. Например, вы должны знать, что ненависть к индейцам была не монополией полковника Мэрдока, но довольно-таки распространенным чувством среди представителей того класса, к которому он принадлежал. Она до сих пор существует, и несомненно, продолжит свое существование, пока существуют индейцы. Таким образом, моей первой темой будет ненависть к индейцам, а второй и последней темой – жизнь полковника Мэрдока, который их ненавидел.

С этими словами незнакомец уселся на скамью и начал свой рассказ, между тем как его слушатель, медленно покуривая трубку, внимательно слушал его. Хотя его взгляд рассеянно блуждал по палубе, но его правое ухо было обращено к рассказчику таким образом, что никакие атмосферные возмущения не мешали ему расслышать каждое слово. Иными словами, ради обострения слуха он отпустил свое зрение в свободный полет. Никакая почтительность к собеседнику не была такой лестной или выраженной с такой подчеркнутой вежливостью, как этот красноречивый признак нераздельного внимания.

– Судья всегда начинал свой рассказ такими словами: «Ненависть фермеров-поселенцев к индейцам всегда была заметной темой. В ранние времена расширения границ поселений это чувство казалось вполне оправданным. Но с почти повсеместным прекращением индейских набегов и грабежей в тех регионах, где они раньше были обычным делом, у человеколюбивых людей вызывало удивление, почему ненависть к индейцам ничуть не ослабела после этого. Его изумляло, почему поселенцы до сих пор относятся к краснокожим, как суд мог бы отнестись к убийце или к охотнику на людей и диких кошек, – одним словом, к существу, которое не заслуживает милосердия, и с чьими делами невозможно примириться.

Интересно отметить то, что не каждый может понять, даже при подробном объяснении, – продолжал судья, – Необходимо держать в уме, что собой представляет поселенец, живущий в пограничной глуши; что собой представляют индейцы, известно многим, по историческим примерам или на собственном опыте.

Поселенец, живущий в глуши, – это одинокий человек. Он вдумчив и осмотрителен. Он силен и непритязателен. В любом случае, он своеволен и меньше прислушивается к тому, что говорят другие, чем к самому себе, когда ему нужно разобраться в сути вещей. Когда он находится в бедственном положении, лишь немногие в состоянии помочь ему; он вынужден полагаться на себя и постоянно заботиться о себе. Отсюда проистекает его самостоятельность, вплоть до того, что он стоит на своем, даже если остается в одиночестве. Дело не в том, что он считает себя непогрешимым, – множество ошибок на проторенных путях свидетельствуют об обратном, – но он считает, что природа наделяет его такой же мудростью, какую она дает опоссуму. Если она оказывается ошибочной, и опоссум попадает в капкан, или если разумение поселенца приводит его в засаду, то наступают последствия, но без самобичевания. Как и у опоссума, инстинкты поселенца преобладают на человеческими предписаниями. Как и опоссум, поселенец представляет собой вид существа, живущего исключительно среди творений Божьих, хотя они, по правде говоря, не взращивают в нем благочестие. Он без колебаний и размышлений опускается на колено и нацеливает ружье или меняет кремень. При том, что он редко видит своих товарищей, его жребием становится вынужденное одиночество, и он выдерживает это испытание, – тяжкое испытание, ибо праведная уединенная жизнь, наверное, является самым жестоким испытанием для душевных сил, за исключением после медленной смерти. Но поселенец не просто довольствуется одиночеством, а в некоторых случаях и стремится к этому. Вид дыма от костра в десяти милях от него лишь провоцирует его уйти еще дальше от сородичей, глубже погрузиться в объятия природы. Ибо он думает: если люди самостоятельны, то почему каждый из них не является отдельной вселенной? Разве ее слава, красота и щедрость не находят в нем воплощение? Если птицы разлетаются при появлении человека, разве его мысли не разлетаются, подобно птицам, в присутствии других людей? Как бы то ни было, характер человека, живущего в глуши, не лишен определенного совершенства. Он может быть похож на Волосатого Орсона,[167] но, как у тюленя с Шетландских островов, под грубой щетиной виден нежный мех.

Хотя некоторые почитают его за варвара, американского поселенца можно сравнить с Александром Македонским в Азии, – главой авангарда победоносной цивилизации. Каким бы ни было богатство или мощь новой нации, разве она не идет по его стопам? Следопыт и страж безопасности для тех, кто следует за ним, он не просит для себя ничего, кроме жизненных тягот. Он достоин сравнения с Моисеем в книге Исхода или с императором Юлианом[168] в Галлии, который пешком и с непокрытой головой день за днем следовал во главе легионов, вопреки природной стихии. Прилив эмигрантов, как бы он ни был велик, никогда не настигает его; он всегда движется впереди, как полинезиец на плавательной доске в волнах прибоя.

Двигаясь по течению жизни, он поддерживает неизменно уважительное отношение к природе и к ее созданиям, включая диких пум и индейцев. Поэтому не стоит удивляться, что в соответствии с принципами Мирного Конгресса[169] он одинаково относится к этим и другим существам, однако имеет основание для некоторых практических предложений.

Ребенку, родившемуся от поселенца, приходится вести жизнь, сходную с его отцом, во многом связанную с индейцами. Считается, что лучше не преуменьшать проблемы из деликатности, но без обиняков рассказать мальчику о том, кто такие индейцы, и чего он должен ожидать от них. Как бы ни гуманно было представлять индейцев добрыми соседями, но внушать такое человеку, не знакомому с индейцами, которому предстоят долгие странствия через их земли, было бы не только неразумно, но и жестоко. Этот принцип, или нечто весьма похожее, лежит в основе обучения будущего фермера и охотника в заповедной глуши. Соответственно, если юный поселенец стремится к знаниям (как обычно бывает), то от своих наставников, старых бытописателей лесной жизни он почти исключительно слышит истории об индейской лживости, вороватости, двуличии, мошенничестве и вероломстве, бессовестности, об индейской кровожадности и бесноватости, – истории, которые происходят из лесной глуши, но при этом не менее шокирующие, чем «Ньюгейтский календарь» или «Европейские анналы».[170] Он вырастает, глубоко укорененный в эту фольклорную традицию: «Куда гнутся ветви, туда склоняется дерево».[171] Инстинктивная антипатия к индейцам вырастает в нем вместе с понятиями хорошего и плохого, правильного или неправильного. Он одновременно узнает, что нужно любить брата и ненавидеть индейца.

Таковы факты, – говорил судья, – и если кто-то хочет заниматься нравоучениями, он должен памятовать об этом. Ужасно, что одно мыслящее существо может так относиться к другому, приучить свое сознание ненавидеть целую расу. Да, ужасно, но разве это удивительно? Удивительно ли, что человек питает ненависть и отвращение к расе, которую он считает красной по аналогии с зелеными садовыми вредителями и паразитами? К представителям народа, расписанного перед ним всевозможными злодейскими красками: то конокрады, подобные белому конокраду из Мойяменсинга;[172] то убийцы, сродни нью-йоркским головорезам; то нарушители мирного договора, подобно австрийцам;[173] то Палмеры с отравленными стрелами;[174] то хладнокровные палачи вроде Джеффриса, которые после судебного фарса обрекают свою жертву на кровавую смерть;[175] то вероломные подлецы, которые любезными речами заманивают неопытного путника в засаду, где расправляются с ним и объявляют это деяние угодным их богу Маниту.[176]

Тем не менее, все эти представления об истине менее впечатляющи, чем примеры непосредственных впечатлений поселенца от встреч с индейцами, при которых человеколюбивые люди могут подумать, что он несправедливо обходится с ними. Безусловно, сами индейцы так и думают, причем единодушно. Они действительно возражают против таких представлений о них, и некоторые считают одной из причин их ответной неприязни естественное раздражение клеветническими измышлениями белого человека, о чем они убежденно говорят. Но будет ли индейцам позволено высказать доводы в свою защиту, исключая другую сторону, – это вопрос, который остается на усмотрении Верховного суда. Так или иначе, было отмечено, что когда индеец становится ревностным христианином (такое происходит не очень часто, хотя иногда некоторые племена формально обращаются в истинную веру), то он не скрывает свое просвещенное убеждение, что представители его расы по своей натуре совершенно безнравственны, и таким образом фактически признает, что худшие представления поселенцев недалеки от истины, в то время как с другой стороны, самые горячие краснокожие приверженцы теории об индейской добродетельности и дружелюбии иногда являются закоренелыми конокрадами и охотниками за скальпами. Это, по меньшей мере, подтверждает взгляды типичного поселенца. И хотя, считая себя знатоком индейской натуры, он признает, что индеец в некоторых отношениях может обманывать самого себя, как обманывает противников своей тактикой засад и ложных отступлений, однако его теория и практика по контрасту с вышеупомянутым оказывается столь непоследовательной, что поселенец руководствуется предпосылкой, согласно которой, когда воинственный краснокожий распространяет взгляды о добросердечии своей расы, это является составной частью той хитроумной стратегии, которой он пользуется на тропе войны, на охоте и в своем образе жизни».

– При дальнейшем объяснении того глубокого отвращения, с которым поселенец относится к дикарю, судья считал полезным принимать во внимание, какие нравственные стимулы содержатся в этих лесных историях и преданиях, о которых было сказано выше. С этой целью он рассказывал историю о маленькой колонии Райтов и Уиверов, семи двоюродных родственников из Виргинии, которые, после нескольких переездов вместе со своими семьями, наконец обосновались на границе Кровавой Земли[177] в Кентукки:

«Это были сильные и храбрые люди, но, в отличие от многих первопроходцев того времени, они не питали любви к конфликтам ради конфликта. Шаг за шагом они продвигались в месту уединенного отдохновения, ведомые соблазнами плодородной и девственной земли, и по воле судеб индейцы не тревожили их на всем протяжении их долгого странствия. Но когда они расчистили участки и построили дома, этот блистательный щит обернулся другой стороной. После неоднократных враждебных вылазок, а потом и военных действий, навязанных малочисленным и вырождавшимся соседним племенем, – столкновениям, которые привели к утрате скота и урожаев, а также двух человек из их числа, помимо остальных, получивших болезненные ранения, – пятеро оставшихся родственников пошли на серьезные уступки ради заключения мира с индейским вождем Мокмохоком,[178] будучи принужденными к этому постоянными нападениями. Но решающую роль сыграло внезапно изменившееся поведение Мокмохока, который до этого считался дикарем, не менее вероломным, чем Чезаре Борджиа,[179] но вдруг решил зарыть топор войны, раскурить трубку мира и стать вечными друзьями, – однако не в смысле отказа от враждебных действий, а в смысле взаимного добросердечия и открытости.

Но нынешнее поведение вождя не вполне убедило их в его искренности. Поэтому, хотя они и были впечатлены этой переменой, но не доверяли ему в достаточной мере для заключения мирного договора, – в том числе и потому, что несмотря на многочисленные визиты между бревенчатыми домами и вигвамами, пятеро родственников ни при каких обстоятельствах не могли получить доступ в жилище вождя. Они пришли к выводу (разумеется, только между собой), что под личиной дружелюбия вождь затевает недоброе, поэтому нужно действовать постепенно; некоторые из пятерых должны были выжить, не только ради членов своих семей, но и ради возмездия. Тем не менее, со временем Мокмохок, с помощью хитроумных уловок и экипажа для их удобства, завоевал их доверие. Он собрал их вместе на пир из медвежатины, и там, согласно первоначальному замыслу, покончил с ними. Спустя годы, когда вождь, стоявший над обгоревшими костями фермеров и членов их семей, столкнулся с обвинением в вероломстве со стороны гордого охотника, попавшего к нему в плен, он лишь злобно усмехнулся. «Предательство, бледнолицый? Это они первыми нарушили свой завет, когда собрались здесь вместе; они нарушили его, доверившись Мокмохоку».

– Тут судья делал паузу, поднимал руку, закатывал глаза и сурово восклицал: «Круговорот обмана и кровожадности! Дальновидность и изобретательность вождя делали его преступления еще более гнусными».

После очередной паузы он начинал воображаемый диалог между обычным человеком и поселенцем:

«“Но неужели все индейцы такие же, как Мокмохок?”

“Не все оказываются такими, но зачатки зла находятся даже в самых безобидных из них. Это индейская натура. Главная угроза от метиса: «Не забывай, что во мне течет индейская кровь» ”.

“Неужели не бывает добрых индейцев?”

“Да, но добрых индейцев обычно считают лентяями и простофилями, которые недостойны быть вождями. Вождями среди краснокожих выбирают из самых дееспособных, воинственных и тех, кого считают знающими людьми. Количество добрых индейцев ничтожно, и таково же их влияние. Кроме того, добрых индейцев могут принуждать к злодейским поступкам. А потому, «берегитесь индейцев, добрых или недобрых», как сказал Дэниэл Бун, потерявший своих сыновей”.

“Но может ли быть, что все поселенцы так или иначе становились жертвами индейского вероломства?»”

“Нет”.

“Тогда, в определенных случаях, не могли ли хотя бы некоторые из вас сталкиваться с их благосклонностью?”

“Да, но редко бывает, чтобы один из нас был настолько самоуверенным или самовлюбленным, чтобы выделять свое личное исключение из правил и свободу от индейских бесчинств против горького опыта многих своих сородичей, если он в целом расположен к индейцам, пока стрела в боку не научила его иному”.

«Иными словами, – говорил судья, – если мы доверимся поселенцу, то при правильном понимании его отвращение к индейцам основано не только на его личном, но и на общем мнении. Истина в том, что едва ли найдется знакомая ему семья, друзья или родственники, которые не были бы покалечены или скальпированы индейцами. Тогда что может измениться, если один индеец или даже несколько индейцев дружелюбно относятся к поселенцу? “Он боится меня, – думает поселенец. – Отнимите у меня ружье и дайте ему предлог к действию; что будет тогда? Даже если это не так, какие невольные приготовления могут происходить внутри него, о которых мне сейчас ничего не известно, – нечто вроде химических реакций подготавливающих его душу к злодейству, как они подготавливают тело к развитию неизлечимой болезни”.

– Понимаете, речь не о том, что поселенец вообще когда-либо пользовался такими словами, но судья подобрал выражения, отражающие его мысли.[180] Отсюда он мог прийти к выводу, что так называемый «дружелюбный индеец» – очень редкое существо, и был бы абсолютно прав, ибо никто не превзойдет в безжалостности «дружелюбного индейца», который оборачивается врагом. Неверный друг становится грозным противником.

До сих пор рассматриваемое нами чувство неприязни относилось к обществу поселенцев в общем и целом. Но когда, убедившись в своей правоте, поселенец добавляет туда свое личное чувство, то мы получаем плавильный котел, где выплавляется ненависть к индейцам par excellence.[181]

Настоящего ненавистника индейцев судья определял как человека, «который, впитав с молоком матери неприязнь к краснокожим, подростком или юношей еще до формирования твердых жизненных убеждений, получает наглядный пример индейского насилия над собой, своими друзьями или родственниками. Оставаясь в одиночестве среди природных красот, побуждающих его к размышлениям о прошлой и будущей жизни, он, – подобно тому, как водяные пары слетаются со всех сторон и превращаются в грозовое облако, – собирает рассеянные мысли об индейских бесчинствах в плотное ядро, сживается с ними и пребывает в них. Наконец, заручившись советом от стихий, он принимает решение. Подобно Ганнибалу[182], он произносит клятву ненависти, подобную водовороту, где никакая частица виновного народа не может чувствовать себя в безопасности. Потом он заявляет о своем намерении и завершает текущие дела. С фанатичной серьезностью испанского монаха, он прощается со своими сородичами; в этой церемонии есть нечто от еще более суровой окончательности прощания у смертного одра. Наконец, он удаляется в лесную глушь, где до конца своей жизни спокойно и постепенно осуществляет свой план одинокого и неумолимого возмездия. Он постоянно и бесшумно идет по следу, – собранный, терпеливый, невозмутимый. Его реже видят, чем ощущают его присутствие и сталкиваются с Немезидой в кожаных чулках. Он больше не появляется в поселениях; к глазам его старых товарищей подступают слезы, когда что-то случайно напоминает о нем, но они не ищут и не зовут его; они знают, что он не придет. Времена года следуют одно из другим, распускаются и опадают тигровые лилии, рождаются дети, плачущие в материнских объятиях, но охотник на индейцев считается ушедшим в свой вечный дом,[183] и на его надгробии начертано слово «Ужас».

– Здесь судья, взволнованный собственной речью, делал очередную паузу, но затем продолжал:

«Строго говоря, должно быть ясно, что у ненавистника индейцев par excellence не может быть настоящей биографии, как ее не может быть у рыбы-меча или другого обитателя глубин, или, что еще труднее представить, у мертвого человека. Жизненный путь ненавистника индейцев остается таким же неведомым, как участь пропавшего без вести парохода. Несомненно он должен быть отмечен ужасными событиями, но силы природы заботятся о том, чтобы он никогда не стал достоянием новостей».

– Со своей обычной рассудительностью, судья неизменно полагал, что полное одиночество, к которому приговаривает себя ненавистник индейцев, само по себе едва ли может смягчить его клятву. Он рассказывал о случаях, когда после нескольких месяцев одиноких скитаний охотника на индейцев внезапно охватывает нечто вроде тропической лихорадки или солнечного удара; он открыто спешит к замеченному дыму, хотя знает, что это дым индейского костра, называет себя заблудившимся охотником, отдает дикарю свое ружье, сдается на его милость и дружески обнимает его, умоляя о возможно немного пожить в его сладостном обществе. Частые последствия такого душевного расстройства лучше всего известны тем, кто наиболее хорошо разбирается в индейской натуре. В целом, судья насчитывал тридцать две веских причины, по которым никакое известное призвание не требует от человека такой сдержанности и самообладания, как жизнь ненавистника индейцев par excellence. Он считал, что такие ревностные души встречаются не чаще, чем раз в сто лет.

Что же касается обычного человека, испытывающего ненависть к индейцам, то хотя передышки, которые он себе позволяет, ослабляют твердость его характера, не стоит упускать из виду, что такой человек, именно в силу своей слабохарактерности, позволяет нам строить догадки о совершенном образе ненавистника индейцев.

– Минутку, – вежливо перебил космополит. – позвольте мне снова заправить мою трубку мира.

Когда космополит заправил трубку, его собеседник продолжил:

– Возвращаясь к судье, чей рассказ до сих пор служил вступлением к его истории, – и который, как и вы, был заядлым курильщиком, – он настаивал, чтобы все слушатели брали сигары, а затем, раскурив новую, торжественно объявлял:

«Джентльмены, давайте закурим в четь полковника Джона Мэрдока!»

После нескольких затяжек, происходивших в благоговейном молчании, он возвращался на своем место и говорил так:

«Хотя полковник Джон Мэрдок не был ненавистником индейцев par excellence, он питал определенную нетерпимость к краснокожим, и руководствовался этим в соответствии с заслугами, которые мы отдаем в дань его памяти.

Джон Мэрдок был сыном женщины, трижды замужней и трижды овдовевшей от индейского томогавка. Трое мужей этой женщины были первопроходцами, с которыми она странствовала из одной глуши в другую, всегда недалеко от границы. Имя девятерых детей, она в конце концов оказалась на лесной луговине, где впоследствии появился город Винсеннес.[184] Там она присоединилась к поселенцам, которые собирались выдвинуться на новые земли в Иллинойсе. Тогда на восточной стороне Иллинойса не было никаких поселений, но на западной стороны, у берега Миссисипи, возле устья Каскаскии имелись старые французские поселки. Группа миссис Мэрдок отправилась в окрестности этих поселков, в девственные и приятные взору места, подобные новой Аркадии.[185] Они погрузились в лодки на реке Уобаш, собираясь спуститься вниз по течению до слияния с Огайо, оттуда доплыть до Миссисипи и повернуть на север к назначенному месту. Все шло хорошо, пока они не увидели утес Большой Башни[186] на Миссисипи, где им пришлось высадиться на берег и волоком обогнуть место с сильными бурунами. Отряд индейцев, лежавший в засаде, внезапно напал на них и перебил почти всех поселенцев. Среди жертв была и вдова с ее детьми, за исключением Джона, который следовал за ней на расстоянии около пятидесяти миль вместе со второй группой.

Он только что вступил в пору юношества, когда остался единственным выжившим среди своей родни. Другие юноши могли оплакивать своих близких, но он стал мстителем. Его нервы были подобны чувствительным, но стальным электрическим проводам. Он был единственным, кому хватило самообладания не краснеть и не бледнеть. Говорят, что он сидел на берегу под елью и обедал жареной олениной, и когда ему сообщили о случившемся, то он сначала вздрогнул, а потом продолжал жевать, но медленно и тщательно, поглощая дикую новость вместе с дичью, как будто то и другое, превращенное в желудочные соки, укрепляло его силу и намерение. После этой трапезы он стал ненавистником индейцев. Он встал, взял свое оружие, убедил нескольких товарищей присоединиться к нему и без промедления отправился на розыски злодеев. Оказалось, что они принадлежали к группе из двадцати отступников из разных племен, изгоев даже среди индейцев, которые сколотили мародерскую банду. Не имея возможности немедленно вступить в бой, он отпустил своих друзей. Он велел им продолжал путь, благословил и поблагодарил их, а потом сказал, что в будущем обратится к ним за помощью. Однажды, когда он решил, что представилась благоприятная возможность, – дело было в середине зимы, и дикари надолго встали лагерем на зимовку, – он снова собрал друзей и выступил в поход. Однако, прознав о его приближении, враги сбежали в такой панике, что побросали все, кроме своего оружия. В ту зиму подобная неудача способствовала ему еще два раза. На следующий год он пустился на поиски во главе отряда, пообещавшего служить ему в течение сорока дней. И его час наконец настал. Это произошло на берегу Миссисипи. Из укрытия Мэрдок и его люди смутно видели шайку Каинов в вечерних сумерках, приставшую на каноэ к заросшему буйной зеленью островку посреди реки. Они сочли этот островок более надежным убежищем, ибо мстительный дух Мэрдока теперь наполнял их трепетом, как голос, зовущий в саду.[187] Дождавшись глухой ночи, бледнолицые переплыли реку, увлекая за собой плот, нагруженный их оружием. После высадки Мэрдок перерезал причальные веревки вражеских каноэ и пустил их вниз по течению вместе с пустым плотом, удостоверившись в том, что у индейцев не будет пути к отступлению и спасению. Белые люди одержали победу, хотя трое индейцев спаслись, прыгнув в реку. Отряд Мэрдока не потерял ни одного человека.

Трое убийц выжили. Он знал их имена и внешность. В следующие три года каждый из них пал, сраженный его рукой. Теперь все злодеи были мертвы, но этого оказалось недостаточно. Мэрдок не давал клятву, но убийство индейцев стало его единственной страстью. Мало кто мог тягаться с ним в атлетических способностях, а в меткой стрельбе ему не было равных. Мастер выживания в лесу, где неопытный человек не имел шансов на выживание, специалист по выслеживанию и преследованию противника неделями и даже месяцами, когда никто не подозревал об этом, он не выходил из леса. Если одинокий индеец встречался с ним, то умирал. Если угроза убийства была распознана, то он либо тайно преследовал индейцев, чтобы нанести хотя бы один смертельный удар, либо, когда он сам был обнаружен, то ускользал от преследования благодаря своему превосходящему мастерству.

Он много лет провел в одиночестве, и хотя в конце концов до некоторой степени вернулся к обычной жизни, как ее понимали люди в тех местах и в то время, Джон Мэрдок никогда не упускал возможности выследить и убить индейца. Возможно, он имел грех отпущения, но не грех упущения.

«Было бы ошибочно предположить, – говорил судья, – что этот джентльмен был свирепым от природы или в избытке обладал зверскими качествами, которые, при неблагоприятном развитии событий, отчуждают человека от общественной жизни. Мэрдок был образцом любопытного внутреннего противоречия. Оно заключалось в следующем: все ненавистники индейцев, в конечном счете, обладают любящим сердцем, – в любом случае, более щедрым, чем у среднего человека. Безусловно, что в той степени, в какой Мэрдок сживался с поселенцами, он проявлял человеческие чувства. Он был весьма общительным и рассказывал интересные истории (только не о своих личных подвигах), он исполнял застольные песни. Он радушно соглашался помогать ближним, и по общему мнению, был благожелательным, хотя и памятующим о нанесенных обидах. В общем и целом, он выглядел суровым человеком, – чему не стоит удивляться, принимая во внимание его прошлое, – но со всеми, за исключением индейцев, он придерживался учтивой и мужественной манеры; джентльмен в мокасинах, пользовавшийся всеобщей любовью и восхищением. Нижеследующий инцидент служит доказательством его популярности.

Его храбрость в бою с индейцами или в любом другом сражении не подлежала сомнению. Он покрыл себя славой, будучи офицером рейнджерской службы во время войны 1812 года. О его решительном характере рассказывают следующий анекдот: вскоре после сомнительной капитуляции генерала Халла в Детройте,[188] Мэрдок с несколькими своими рейнджерами подъехал к бревенчатому дому, где они решили переночевать. Когда они позаботились о лошадях и поужинали, хозяин дома показал полковнику лучшую постель, не расположенную на полу, как остальные, но стоявшую на ножках. Гость деликатно отклонил предложение, – вернее, отказался в одиночку расположиться на широкой кровати, – но хозяин попытался убедить его словами, что однажды на ней ночевал высший офицер. «Кто же это был?» – осведомился полковник. «Генерал Халл». «Тогда не обижайтесь, – сказал полковник, застегивая китель, – но постель труса мне не подходит, даже самая удобная». Он предпочел ложе чести и устроился на холодном полу.

Одно время полковник был членом территориального совета Иллинойса и при формировании правительства штата ему настойчиво предлагали стать кандидатом в губернаторы, но он попросил избавить его от этой роли. Хотя он не стал называть причины отказа, но его лучшие знакомые знали, что он так поступил не без причины. В официальной должности губернатора он был бы вынужден вступать в дружественные отношения и заключать мирные договоры с индейскими племенами, что было немыслимо для него. И, даже если бы такая возможность появилась, он считал, что для губернатора Иллинойса было бы неподобающе время от времени, в перерывах между законодательными сессиями, исчезать на несколько дней ради охоты на людей в пределах своего административного округа. Если даже губернаторство предлагало общественный почет и другие преимущества, оно требовало от Мэрдока гораздо больших жертв. Он не мог совместить несовместимое. Иными словами, он понимал, что жизнь ревностного охотника на индейцев подразумевает отказ от амбиций со всеми сопутствующими церемониями и мирскими благами; а поскольку религия, считающая подобные вещи суетными, возводит в заслугу отказ от них, то ненависть к индейцам, как бы ее ни рассматривали в иных отношениях, весьма похожа на монашеское служение».

Здесь рассказчик сделал паузу. Затем, после долгого и тягостного молчания, поднялся на ноги, и, поправляя покосившееся жабо и оглаживая сбившиеся складки на панталонах, выдал следующее заключение:

– Ну вот, я закончил. Заметьте, что я передал вам не мою историю или мои мысли, но соображения другого человека. Что касается вашего приятеля в енотовой шапке, то я не сомневаюсь, что если бы судья оказался здесь, он объявил бы его убедительным подобием полковника Мэрдока, который, слишком широко распространяя свои чувства, тем самым умаляет их глубину.

– Сострадание, сострадание! – воскликнул космополит. – Не бывает здравого суждения без сострадания. Когда один человек судит другого, то сострадание в меньшей мере является даром нашего милосердия, нежели допущением человеческой склонности к ошибкам и заблуждениям. Боже упаси, чтобы мой эксцентричный друг соответствовал вашему намеку. Вы не знаете, либо плохо знаете его. Его внешность обманывает вас; сначала он едва не обманул даже меня самого. Но я ухватился за шанс, когда, из-за раздражения против определенной несправедливости, он приоткрылся передо мной. Да, я ухватился за эту удачную возможность заглянуть в его сердце и найти нежную устрицу за створками прочной раковины. Его внешность – это маска. Стыдясь собственной доброты, он относится к человечеству сродни тому, как в романах старые дядюшки обходятся со своими племянниками, – они постоянно огрызаются на молодых, но любят их как зеницу ока.

– Что же, мы с ним обменялись лишь несколькими словами. Возможно, он не таков, каким кажется на первый взгляд, так что вы можете быть правы.

– Рад это слышать. Сострадание, как и поэзию, необходимо культивировать, хотя бы ради красоты. А теперь, поскольку вы отказались от прежнего мнения, я буду рад, если вы, так сказать, отречетесь и от вашей истории. Она преисполняет меня недоверием, а не удивлением. Для меня некоторые ее части не сочетаются друг с другом. Если Джон Мэрдок был ненавистником индейцев, как он мог быть любящим человеком? Либо его одинокие военные походы являются плодом вымысла, как подвиги Геракла, либо, если они правдивы, то его добросердечность – лишь показное украшение. Короче говоря, если существовал такой человек, как Мэрдок, то он, по моему мнению, был либо мизантропом, либо ничтожеством, и его мизантропия была тем более сильной из-за сосредоточенность на одной человеческой расе. Хотя, как и самоубийство, ненависть к человеку была особенно присущей древним грекам и римлянам, – то есть, язычникам, – но в анналах древней Греции и Рима не сыщется человека, равному по своей ненависти полковнику Мэродку в описании вашего судьи. Могу лишь повторить то, что доктор Джонсон[189] сказал о Лиссабонском землетрясении: «Сэр, я не верю этому».

– Вы не верите? Почему? Или это противоречило его мелким предрассудкам?

– У доктора Джонсона не было предрассудков; скорее, он был эмоциональным человеком, и это причиняло ему страдание.

– Доктор Джонсон был добрым христианином, не так ли?

– Да, так и было.

– Тогда предположим, что он был кем-то еще.

– Тогда ему не стоило сомневаться в землетрясении.

– А если он также был мизантропом?

– Тогда ему не стоило сомневаться грабежах и убийствах, совершаемых в дыму пожаров. Неверные, язычники того времени, не замедлили подтвердить эти и еще худшие сообщения. Поэтому в самом деле; хотя религия, в противоположность общему мнению, весьма сдержанно относится к неверию, презирающему доверчивость, иногда она быстро обращается против него.

– Мы смешиваете понятия мизантропии и неверия.

– Я не смешиваю их, а пользуюсь ими в качестве координат. Ибо мизатропия, происходящая от одного корня с неверием в религию, тесно связана с ним. Я утверждаю, что они происходят от одного корня; если отстраниться от материализма, кто такой атеист, как не человек, который не может или не хочет видеть в человечестве руководящий принцип гуманности? Разве вы не понимаете? В обоих случаях грех состоит в отсутствии доверия.

– Что же тогда представляет собой мизантропия?

– С таким же успехом вы могли бы спросить меня, что такое водобоязнь. Я не знаю, поскольку у меня ее никогда не было. Но я часто гадал, на что она похожа. Я спрашивал себя, может ли мизантроп чувствовать себя довольным, наслаждаться досугом? Быть дружелюбным к самому себе? Может ли он закурить сигару и помечтать? Как ему живется в одиночестве? Есть ли у мизантропа такая вещь, как аппетит? Порадуется ли он спелому персику? Пузырькам шампанского в бокале, который он держит перед собой? Радуется ли он наступлению лета? Как долго он спит зимними ночами? Что ему снится? Как он будет себя чувствовать, и что он сделает если вдруг проснется посреди ночи под раскаты грома?

– Как и вы, я не понимаю мизантропов, – отозвался незнакомец. – Насколько я могу судить по собственному опыту, то либо человечество заслуживает любви своих представителей, либо мне повезло. За всю жизнь мне никогда не приходилось терпеть жестокой несправедливости. Мне лишь понаслышке известно, что такое обман, клевета, презрительность, высокомерие, жестокосердие и все прочие качества такого рода. Холодность со стороны бывшего друга, неблагодарность за благодеяние, предательство чужого доверия, – да, такие вещи случаются, но мне приходится верить на слово другим людям. Если жизнь так хорошо обошлась со мной, разве я не должен восхвалять ее?

– Это было бы неблагодарно с вашей стороны. Человек – благородное существо, и в нашу эпоху сатириков я рад найти того, что имеет доверие к человечности и храбро выступает за нее.

– Да, я всегда мог замолвить доброе слово за человека, и более того, готов совершить доброе дело ради него.

– Вы человек моего склада ума, – произнес космополит с откровенностью, ничего не потерявшей от его невозмутимости. – Действительно, наши убеждения совпадают так, что в если бы об этом было написано в книге, то даже лучшим критикам было бы трудно разобраться, кто есть кто.

– Поскольку мы так сходимся во взглядах, почему бы нам не взяться за руки? – предложил незнакомец.

– Моя рука всегда к услугам добродетельного человека, – и он протянул руку с видом воплощенной добродетели.

– А теперь, – произнес незнакомец, сердечно удержавший его руку в своей, – у нас на Западе есть обычай. Если вкратце, то новые друзья должны выпить на брудершафт. Что скажете?

– Спасибо, но увы, вы должны извинить меня.

– Почему же?

– Потому что, сказать по правде, сегодня я встретил много старинных друзей, – дружелюбных и общительных джентльменов, которые неизменно были рады угостить меня и настолько преуспели в этом, что я почти нахожусь в состоянии моряка, которого штормит на берегу после долгого плавания, пока ночь не примет его в свои объятия, и чья голова может вместить куда меньше, чем его сердце.

При упоминании о старинных друзьях незнакомец слегка приуныл, как ревнивый любовник, услышавший от дамы своего сердца о ее прежних возлюбленных. Но он собрался с духом и сказал:

– Без сомнения, они угощали вас крепкими напитками, но вино – это легкая субстанция. Давайте же испробуем успокоительного вина за одним из этих маленьких столиков. Идемте же, идемте!

Потом изобразив легкое покачивание, он пропел благозвучным, хотя и немного скрипучим голосом:

Космополит, устремивший на него тоскливый взгляд, секунду-другую колебался перед искушением. Потом он шагнул к собеседнику с видом человека, покорившегося судьбе, и произнес:

– Как песни русалок оживляют носовые фигуры кораблей, так слава, деньги и женщины пытаются завлечь меня своими обольщениями. Но когда добрый товарищ исполняет хорошую песню, она находит путь к моему сердцу, так что мое тело, подобно кораблю, плывущему к притягательному берегу с подводными рифами, поддается губительному очарованию. Но довольно об этом; когда сердце зовет, бесполезно изображать решимость.

Когда они уселись за столиком и заказали портвейн, последовала неизбежная пауза, исполненная оживленного предвкушения. Незнакомец посмотрел на бар, открытый поблизости, наблюдая за румяным человеком в белом фартуке, который проворно обмахнул бутылку от пыли и привлекательно расположил поднос и бокалы. Охваченный внезапным чувством, он повернул голову к своему спутнику и спросил:

– Мы стали друзьями с первого взгляда, не правда ли?

– Правда, – последовал благодушный ответ. – И о дружбе с первого взгляда можно сказать то же самое, что и о любви с первого взгляда; это единственное подлинное и благородное чувство. Оно свидетельствует о доверии. Кто может огласить свой путь к любви или дружбе, подобно неизвестному кораблю в ночи, который заходит во вражескую гавань?

– Истинно так; смело входи в гавань с попутным ветром. Мы во всем согласны друг с другом. Кстати, хотя это формальность, друзья должны знать друг друга по имени. Скажите, как вас зовут?

– Фрэнсис Гудмен. Но те, кто расположен ко мне, называют меня Фрэнком. А вас как зовут?

– Чарльз Арнольд Нобл. Но прошу, называйте меня Чарли.

– Хорошо, Чарли; ничто так хорошо не сохраняется в зрелом возрасте, как братская фамильярность в юности. Это доказывает, что в сердце каждого из нас живет розовощекий мальчишка.

– Ах, я совершенно согласен!

Это был улыбчивый официант с глянцевитой бутылкой и уже вынутой пробкой; обычная квартовая бутылка, но по такому случаю помещенная в берестяную корзинку с кисточками из иголок дикобраза, ярко раскрашенными на индейский манер. Когда эта конструкция оказалась перед рассказчиком, он осмотрел ее с неподдельным интересом, но не понял (или притворился, что не понял) смысл элегантной красной этикетки с заглавными буквами P. W.

– P. W., – озадаченно произнес он, глядя на этикетку. – Что это значит?

– Не удивлюсь, если это означает «портвейн», – серьезно ответил космополит. Вы же заказывали портвейн, да?

– Ну конечно, так и есть!

– Такие маленькие загадки нетрудно решить, – произнес космополит, скрестив ноги под столом.

Это простое замечание ускользнуло от слуха незнакомца,[191] который продолжал разглядывать бутылку. Он потирал руки слегка желтушного оттенка, а потом со странным смешком, похожим на чириканье, воскликнул:

– Доброе вино, доброе вино; оно как раз годится для укрепления добрых дружеских чувств! – он наполнил бокалы, придвинул один к космополиту и продолжал с оттенком высокомерия: – Да постигнет злая участь тех мрачных скептиков, которые считают, что в наши дни хорошее и чистое вино нельзя купить ни за какие деньги, и что почти все сорта, которые имеются в продаже, являются винтажами из лабораторий, а не виноградников. Они доходят до вымыслов, как будто большинство барменов представляют собой неких Бринвилье[192] мужского пола с любезными манерами, которые злоумышляют против своих лучших друзей, своих клиентов.

По лицу космополита промелькнула тень. После минутного размышления он поднял голову и сказал:

– Дорогой Чарли, я давно полагал, что в наши дни отношение к вину, проявляемое многими людьми, – это один из самых болезненных примеров недоверия. Посмотрите на эти бокалы. Человек, не доверяющий сладостному яду этого вина, не верит в причастие Гебы.[193] Что касается подозрений относительно виноторговцев и продавцов вина, то люди с такими подозрениями имеют лишь ограниченную веру в человеческое сердце. Для них каждое человеческое сердце подобно бутылке портвейна, – но не такого, как этот, а такого, какой они продают. Это клеветники и очернители, не верящие ни во что, даже в самые священные вещи. Вера в лекарства и вино для причастия ускользает от них. Они в равной мере считают врача с его флаконами или священника с его чашей для причастия невольными распространителями фальшивых снадобий для умирающих.

– Это ужасно!

– В самом деле, ужасно, – с торжественным видом произнес космополит. – Такие люди вонзают нож в самую душу доверия. Если это вино… – он выразительно приподнял свой бокал, – …если это вино, с его блестящей надеждой на лучшее, является фальшивым, то как быть с человеком, который не в состоянии дать такую же яркую надежду?

– Какой кошмар!

– Но это слишком мрачно, чтобы быть правдой. Давайте забудем об этом, Чарли. Сегодня вы – мой конферансье, но до сих пор не произнесли тост. Я жду!

– Пардон, пардон, – наполовину смущенно, наполовину демонстративно поднимая бокал. – Я пью за ваше здоровье, Фрэнк, – поверьте, от всего сердца.

Он отпил маленький глоток, скорее для виду, чем по-настоящему, но все равно невольно скривил губы.

– А я в ответ так же искренне пью за вас это доброе вино, – ответил космополит. Он широким жестом поднес бокал к губам и сделал щедрый глоток, причмокнув в конце, – хотя и звучно, но не отталкивающе.

– Кстати, о предполагаемой подделке вин, – произнес он, когда опустил бокал, наклонил голову и с дружелюбным видом посмотрел на вино. – Вероятно, самым странным является то, что люди, якобы убежденные в подделке большинства вин на этом континенте, тем не менее пьют их, – очевидно, считая вино столько прекрасным напитком, что даже его подделка будет лучше, чем ничего. А если воздержанные люди замечают, что таким образом пьющий рано или поздно подорвет свое здоровье, тот отвечает: «Думаете, я не знаю об этом? Но здоровье без веселья отдает скукой, а веселье, пусть даже сомнительного свойства, имеет свою цену, которую я готов платить».

– Такой человек, Фрэнк, должен быть предрасположен к безудержному пьянству.

– Да, если бы он существовал, чем я не верю. Это выдумка, но я однажды слышал, как человек, явно склонный к абсурдным остротам, извлек из нее еще более нелепую мораль, чем сама выдумка. Он сказал, что в виде притчи она изображает, как человек с необузданно доброжелательным расположением духа знакомится и тесно общается с людьми, которых он считает вероломными, поскольку чужое общество так привлекательно для него, что он считает даже сомнительных друзей лучше, чем никаких. И если, как полагает Ларошфуко,[194] таким образом он подрывает надежность своего положения, он отвечает: «Думаете, я не знаю об этом? Но надежное положение без общения отдает скукой, а общение, пусть даже сомнительного свойства, имеет свою цену, которую я готов платить».

– Чрезвычайно экстравагантная теория, – отозвался незнакомец и немного заерзал на месте, испытующе глядя на собеседника. – В самом деле, Фрэнк, это похоже на клеветническое измышление! – горячо добавил он, как будто эти слова лично оскорбили его.

– В некотором смысле, это именно так и даже более того, – сказал космополит со своей обычной мягкостью. – Но за подобным фиглярством сострадание к ближнему может упустить из виду некоторую порочность. В сущности, юмор, – это настолько благословенная вещь, что даже в наименее добродетельных порождениях человеческого ума, – если там можно найти хотя бы девять хороших шуток, – некоторые философы оказываются достаточно снисходительными для утверждения, что эти шутки могут искупить любые порочные мысли, даже если они многочисленны, как население Содома.[195] В любом случае, этот самый юмор имеет некое (трудно определить, какое) благотворное и целебное воздействие. Почти все люди сходятся в том, что он веселит их, даже если они различны во мнениях, и таким образом он, несомненно, приносит определенную пользу. Не удивительно, что человек с хорошим чувством юмора, способный вызывать хохот окружающих, – как бы он ни выглядел во всем остальном, – едва ли может быть бессердечным мерзавцем.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся его спутник, указывая на бледного нищего паренька на нижней палубе, чье плачевное состояние подчеркивал вид нелепых и огромных башмаков, очевидно выброшенных каким-то строительным рабочим, потрескавшихся от сухости, наполовину разъеденных известкой и загнутых на носках наподобие фагота. – Только посмотрите… ха-ха-ха!

– Я вижу, – тихо отозвался космополит с интонацией человека, не чуждого оценке красоты в нелепости, но и сознающего, чему сопутствовала эта нелепость. – Я понимаю, почему это трогает вас, Чарли, и как раз об этом я только что говорил. На самом деле, если бы рассмеялись преднамеренно, то лишь подтвердили бы мою правоту, ибо могли бы слышавшие этот смех поспорить с тем, что он исходит от чистого сердца и здоровых легких? Правду говорят, что человек может постоянно улыбаться, и при этом быть злодеем,[196] но разве это в равной мере не относится к вашему смеху, Чарли?

– Ха-ха-ха! Нет, нет, нет.

– По правде говоря, Чарли, ваши бурные чувства иллюстрируют мои замечания почти так же наглядно, как химик изображает вулканическое извержение на своих лекциях. Но даже если бы личный опыт не допускал, что жизнерадостный смех не может исходить от дурного человека, я был бы склонен поверить этому, ибо такое мнение распространено среди людей, а значит, должно быть правдой. Голос большинства – это глас истины, не так ли?[197]

– Разумеется. Если бы истина не говорила человеческим голосом, она была бы обречена на немоту; так я слышал от одного умного человека.

– И то правда; но мы отклоняемся от темы. Расхожее представление о юморе как о. свидетельстве человеческой сердечности любопытным образом подтверждается у Аристотеля, – кажется, в его «Политике» (кстати, как бы ни относиться к этому трактату в целом, но судя по смыслу некоторых разделов, я бы поостерегся рекомендовать его для молодежного чтения без соответствующих предосторожностей), – который отмечает, что наименее приятные исторические персонажи заменяли юмор не только отвращением, но и ненавистью, причем с необыкновенной дурной склонностью к злым розыгрышам. Насколько я помню, о Фаларисе, своенравном сицилийском тиране, там было сказано, что он приказал обезглавить одного беднягу у коновязи лишь потому, что тот умел ржать, как лошадь.[198]

– Какой забавник этот Фаларис!

– Какой жестокий тиран этот Фаларис!

После этого фейерверка наступила пауза, когда оба глядели на стол, словно пораженные этим противоречием и размышлявшие над его значением, если оно существовало. По крайней мере, так показалось бы стороннему наблюдателю, но космополит первым поднял голову и сказал:

– Что касается морали с цинично-юмористической точки зрения, высказанной разнузданным пьяницей, о котором недавно шла речь, и который имел свои причины употреблять поддельное вино, зная об этом, – что же, здесь мы видим пример порочности, облаченной в юмористическую форму. А теперь я хочу дать вам пример порочной мысли, задуманной безнравственным умом. Сравните одно с другим и ответьте, в каком случае порочное жало не смягчается юмористическим содержанием, а в каком отсутствие юмора обнажает это жалящее оружие. Однажды я услышал остроту, – заметьте, остроту равнодушного к религии парижанина, – который сказал, имея в виду движение трезвенников, что никто, ради своей личной выгоды, не присоединится к нему быстрее скупцов и мошенников, – поскольку, по его словам, один при этом экономит деньги, а другой зарабатывает их, как в том случае, когда судовладельцы урезают рацион крепких напитков для матросов, и игроки и всевозможные обманщики пьют холодную воду, чтобы иметь ясную голову для бизнеса.

– Это безнравственное соображение! – горячо воскликнул незнакомец.

– Да, – космополит нагнулся к нему, опершись на локоть, и выразительно помахал указательным пальцем. – Да, и как я сказал, разве вы не замечаете его жалящий эффект?

– Разумеется. Это клевета, Фрэнк!

– И в этих словах нет юмора?

– Ни капли!

– Хорошо, Чарли, – окинув его влажным взором. – Давайте выпьем. Сдается мне, вы не склонны к выпивке.

– Ох, в самом деле… Нет, я решительно протестую! Вы нигде не найдете такого любителя выпить как Чарли, – он с лихорадочным рвением обхватил свой бокал, но всего лишь начал вертеть его между пальцев. – Кстати, Фрэнк, – добавил он, вероятно, чтобы отвлечь внимание от себя, – кстати, позавчера я увидел превосходный комментарий, настоящий панегирик в прессе. Он настолько понравился мне, что я дважды прочитал его и запомнил наизусть. Это нечто вроде поэзии, но ближе к свободному стиху, если речь идет о рифмовке. Нечто вроде вольного рассуждения с рефренами. Хотите, я процитирую его?

– Я буду рад слышать все, достойное похвалы в прессе, – ответил космополит и с серьезным видом добавил: – Тем более, что в последнее время я кое-где наблюдал пренебрежительное отношение к ней.

– То есть, прессу выставляли в дурном свете?

– Именно так. Есть люди, считающие это доказательством, что даже такое великое изобретение, как бренди, или eau de vie, – настоящая панацея, как подразумевает французское название, – тоже не вполне оправдывает свой целебный эффект, несмотря на долгий опыт употребления.

– Вы удивляете меня, Фрэнк. Есть люди, открыто осуждающие прессу? Расскажите о них и об их доводах.

– У них нет никаких логических доводов, зато есть множество утверждений. Среди прочих вещей, они утверждают, что при династических деспотиях пресса дает людям мало полезного, кроме популярных импровизаторов, каждый из которых стремится стать Джеком Кейдом.[199] В частности, эти озлобленные всезнайки рассматривают прессу как подобие револьвера системы Кольта, без разбора, в чьих руках может оказаться это оружие. Они рассматривают пистолет как усовершенствование писчего пера; в том числе, многозарядный револьвер при стрельбе не выбирает особых целей. Термин «свобода прессы» рассматривается ими наравне со «свободой револьвера системы Кольта». Поэтому, во имя справедливости они утверждают, что возбуждение ложных надежд в печатном слове не более разумно, чем попытки Коссута и Мазини[200] черпать вдохновение друг у друга. Вы можете считать такие воззрения чрезмерно консервативными, но истинные реформаторы не снисходят до их опровержения. Разве не так?

– Несомненно. Но продолжайте, продолжайте; мне нравится вас слушать, – угодливо наполняя бокал собеседника.

– Я, к примеру, не считаю прессу глашатаем народного духа или Джеком Кейдом, – продолжал космополит, горделиво выпятив грудь. – Журналистов нельзя считать тщеславными прислужниками или платными шутами. Думаю, стремление к материальной выгоде не преобладает перед их чувством долга. Пресса все равно стоит за правду, пусть и опутанную сетями лжи, сжатую в тисках несправедливости. Я презираю ее ярлык как дешевой распространительницы новостей и провозглашаю за ней апостольскую миссию распространения знаний, как это делал несгибаемый Павел.[201] Но добавлю, что как и Павел, она распространяет не только знания, но и справедливость. Как и солнце, она являет собой идейный принцип благотворной силы и света. Что касается злобной и клеветнической прессой, то в сравнении с апостольской она выглядит как ложное солнце по сравнению с настоящим. Несмотря на этот мрачный и угрожающий паргелий,[202] бог Аполлон одаряет мир дневным светом. Короче говоря, Чарли, что для английского монарха было номинальным, то я считаю актуальным для прессы, этой Защитницы Веры,[203] орудия торжества правды над заблуждениями, метафизики над предрассудками, теории над вымыслом, механики над природой и добра над злом.

– Это очень лестные слова, – улыбнулся его собеседник. – Но я ожидал их от вас.

– Скажите, когда вы будете готовы начать свой рассказ, – сказал космополит. – Когда на званых ужинах провозглашают тост в честь прессы, то я всегда пью стоя, и сейчас буду стоять, пока вы произносите этот панегирик.

– Отлично, Фрэнк. Вы можете встать уже сейчас.

Когда он встал, незнакомец тоже поднялся на ноги, и, подняв бутылку с рубиновым напитком, приступил к делу.

– Воздадим хвалу прессе,[204] не от Фауста, но от Ноя;[205] превознесем и преумножим заслуги прессы, – истинного пресса Ноя, не черного, но красного, от которого исходит вдохновение. Вы, печатники земли Рейнской, возрадуйтесь вместе с теми, кто выжимает благословенный сок и приносит радостные вести с Мадейры и Митилены![206] Кто туманит ваши глаза краснотой, когда вы долго трудитесь над мелким шрифтом? У кого раздается болтовня и препирательства? Кто беспричинно причиняет раны другим? Восславим же прессу, достойную наследницу Ноева пресса, которая сплачивает друзей и противостоит недругам. Восславим прессу, рожденную от свободного пресса Ноя, которая не лжет тиранам, но заставляет их говорить правду. Воздадим хвалу прессе, превознесем и преумножим ее достоинства, заслуженные старым добрым прессом Ноя. Увенчаем ее розовыми гирляндами и наградим лавровыми венками наследников великого Ноева пресса, от которого проистекает знание, дающее людям блаженство, не менее реальное, чем его боли и скорби!

– Вы обманули меня, – улыбнулся космополит, когда они оба уселись обратно. – Вы жульнически воспользовались моим простодушием и ловко сыграли на моем энтузиазме. Но ничего страшного; если здесь и есть какая-то обида, она была нанесена в таких изящных выражениях, что мне почти хочется претерпеть очередную такую же обида. Что касается некоторых левосторонних ударов, нанесенных вашей хвалебной речью, то я с радостью соглашаюсь с бесконечными возможностями поэтической лирики. В целом, это было изложено в очень лиричном стиле, которым я неизменно восхищаюсь, – в повествовании, выдержанном в духе пророческой уверенности в достижении успеха, что является, пожалуй, ее главным ингредиентом. Но посмотрите, – он покосился на бокал своего спутника, – для лирика вы слишком долго держите в руках эту бутылку.

– Лира и лоза едины навеки! – восторженно воскликнул тот, как будто не обратив внимание на прозрачный намек. – Лоза, виноградная лоза! Разве это не самое благородное и щедрое растение? И, как таковое, разве оно не имеет божественного предназначения? Я пока жив, но пусть виноградная лоза Катабы[207] будет посажена над моей могилой!

– Гениальная мысль, но ваш бокал прямо перед вами.

– Ах, да, – он отпил скромный глоток. – Но вы, почему вы не пьете?

– Мой дорогой Чарли, вы забыли о моих словах насчет предыдущих дружеских встреч сегодня днем.

– Нет, я не забыл, – отозвался его спутник в мечтательной манере, не слишком отличавшейся от непринужденного дружелюбия космополита. – Но нельзя выпить слишком много доброго старого вина. Ба, друг мой! Пейте как следует!

– Тогда составьте мне компанию.

– Разумеется, – залихватски сделав очередной глоток. – Но давайте закажем сигары. Отложите вашу трубку; трубка хороша, если куришь в одиночестве. Эй, официант, принесите ваши лучшие сигары!

Им принесли прелестный образец западной керамики, представлявший собой копию индейской коричневой посуды и расписанный табачными листьями, чьи длинные зеленые веера прихотливо сочетались с красными блестками. Внутри лежали сигары.

Этот предмет сопровождался двумя аксессуарами, тоже керамическими, но меньшего размера. Один из них имел форму яблока, искусно раскрашенного золотистой и красной глазурью для большего правдоподобия; через щель наверху можно было видеть пустоту внутри. Это была пепельница. Другая вещица серого цвета, формой напоминавшая осиное гнездо, была спичечным коробком.

– Ну вот, – сказал незнакомец, подтолкнув сигары, – угощайтесь, а я за вами. – Ничто не сравнится с табаком, – добавил он, когда сигарный дым поплыл вверх, переводя взгляд с сигарной подставки на курильщика, – Я укажу в завещании, чтобы виргинский табак посадили над моей могилой рядом с лозой Катабы.

– Это усовершенствование вашей предыдущей идеи, которая сама по себе была хороша… Но вы не курите.

– За этим дело не станет… позвольте снова наполнить ваш бокал. Вы не пьете.

– Спасибо, я пока воздержусь. Лучше наполните ваш бокал.

– Разумеется, но вы пейте сами и не обращайте на меня внимания. Позвольте заметить, что человек, который из-за утонченных притязаний на элегантность или из-за фанатичного морализаторства отказывается от курения, в большей мере лишает себя простых жизненных удовольствий, чем щеголь в сапогах с железными подковками, или монах-девственник на своей железной койке. В то время как человека, который готов наслаждаться табаком, но лишен этой возможности, становится жалким существом, прискорбным для сострадательного взора, когда он снова и снова тянется к сигаре, от которой не может получить удовольствия из-за расстроенного желудка. Тем не менее, после каждой позорной неудачи, сладостная мечта о недостижимом подталкивает его усугублять свое несчастье. О, бедный евнух!

– Согласен с вами, – сказал космополит, сохраняя прохладно-вежливый тон. – Но вы все-таки не курите.

– Сейчас, сейчас; но вы курите, курите. Как я говорил о…

– Почему вы не курите – это другой вопрос. Не думаете ли вы, что табак в сочетании с вином слишком усиливает пьянящее действие последнего, – иными словами, лишает самообладания людей определенной комплекции?

– Такие мысли были бы предательством доброй дружбы, – горячо возразил незнакомец. – Нет, нет. Но не стану отрицать, что сейчас я испытываю неприятный вкус во рту. После дьявольски острого рагу за обедом я не смогу курить, пока не прополощу вином это навязчивое напоминание. Но вы курите, и пожалуйста, не забывайте о вине. Кстати, пока мы сидим за дружеской беседой и дружелюбно болтаем о пустяках, по контрасту мне приходит на ум ваш недружелюбный знакомец в енотовой шапке. Если бы сейчас он находился здесь, то увидел бы, какой сердечной радости он лишается, отказываясь от общения с представителями своего рода.

– Полагаю, тут я могу вывести вас из заблуждения, – с подчеркнутой медлительностью отозвался космополит и медленно отвел в сторону руку с сигарой. – Мне казалось, что вы пришли к лучшему пониманию моего эксцентричного друга.

– По правде сказать, я тоже так думал, но первые впечатления возвращаются, не правда ли? Теперь, когда я вспоминаю разные мелочи, услышанные от нашего траппера, то думаю, что он не миссуриец по рождению, но много лет назад приехал туда с Запада: юный мизантроп с другой стороны Аллеганских гор, бежавший не в поисках богатства, а подальше от людей. Поскольку банальные мелочи иногда приводят к блестящим результатам, то не удивлюсь, если при тщательном исследовании его биографии обнаружится, что первым косвенным толчком к его предрассудкам был совет Полония Лаэрту,[208] – бескорыстный совет, почти равный сатирическому стиху об экономии в расходах, приклеенному над столом какого-нибудь мелкого розничного торговца в Новой Англии.

– Надеюсь, дружище, что хотя бы в моем присутствии вы не скажете ничего предосудительного о сыновьях пуритан, – с легким протестом в голосе произнес космополит.

– О, золотая, дивная пора! – уязвленно воскликнул другой. – Воистину, сыновья пуритан! И кто такие пуритане, что я, алабамец, должен оказывать им почтение? Кучка надутых и самодовольных Мальволио,[209] над которым Шекспир вволю посмеялся в своих комедиях.

– Когда вы упомянули о Полонии, то как бы вы охарактеризовали его совет Лаэрту? – спросил космополит со сдержанной снисходительностью, свидетельствующей о терпимости высшего разума к капризам незрелого ума.

– Как лживый, пагубный и клеветнический, – ответил тот с пылкостью, скорее подобающей человеку, который отвергает позорное пятно на семейном гербе. – А когда сын получает такой свет от отца, это чудовищно. Что делает отец. Призывает Божбе благословение на сына? Вручает ему благословенную Библию? Нет. Он пичкает его афоризмами, смахивающими на высказывания того же лорда Честерфилда, итальянские и французские изречения.

– Нет, помилуйте, только не это. Ведь помимо других вещей, он говорит: «Будь прост с людьми, но не запанибрата; проверенных и лучших из друзей приковывай стальными обручами».[210] Разве это совместимо с афоризмами итальянских купцов?

– Да, Фрэнк. Разве вы не видите? Лаэрту предлагают заботиться о его друзьях, – проверенных друзьях, – по такому же принципу, как хозяин винного погреба заботится о своих проверенных бутылках. Когда бутылка не разбивается от резкого толчка, и пробка остается в целости, он говорит: «Да, я сохраню эту бутылку про запас». Почему? Потому что он любит ее? Нет, у него есть практическое применение для нее.

– Господи, боже ты мой! – трогательно-расстроенным тоном, – нет, такая критика никуда не годится, Чарли.

– Правда тоже не годится, Фрэнк? Вы так снисходительны к людям, но обратите внимание на тон речи. Хочу спросить вас, Фрэнк: если ли что-то назидательное в высоких, героических и бескорыстных поступках? В чем-то вроде «Продай имение твое и раздай нищим»?[211] И в остальном, какое желание движет отцом, когда он говорит, что сын должен взращивать благородство натуры, или же быть начеку против чужого злоумышления? Это безбожное предупреждение, Фрэнк, и Полоний – плохой советчик. Я ненавижу его. Для меня невыносимо слышать и слова ваших мудрецов, которые настаивают, что человек, живущий по совету старого Полония, никогда не окажется среди вероотступником.

– Нет, нет… Надеюсь, никто не настаивает на этом, – с безмятежной отрешенностью ответил космополит, немного повернувшись в сторону и положив руку на стол. – Надеюсь, никто этого не утверждает, поскольку, если бы совет Полония был воспринят в вашем понимании, то для опытных людей он бы послужил неприглядным суждением о человеческой натуре. Тем не менее, – озадаченно продолжал он, – ваши предположения представляют дело в чуждом свете для меня, но по сути дела, почти не нарушают мои предыдущие высказывания о Полонии и о его словах. Но откровенно говоря, ваше остроумие смутило меня до такой степени, что если бы не наше общее совпадение во взглядах, я мог бы подумать, что начинаю ощущать неблагоприятные эффекты незрелого ума, гармонирующего с незрелым только в общих принципах.

– В самом деле, – воскликнул другой с видом удовлетворенной скромности и наигранной озабоченности. – Мое понимание вещей слишком слабое, чтобы забрасывать крюки и цеплять других людей. Я и впрямь слышал о мудрецах былых времен, которые меньше хвалились своими учениками, нежели своими жертвами. Но даже если бы такое было в моей власти, я бы не пожелал этого.

– Я верю вам, дорогой Чарли. Тем не менее, повторюсь, что ваши замечания о Полонии почему-то расстроили меня. Теперь я не могу ясно понять, что имел в виду Шекспир, когда вложил эти слова в уста Полония.

– Некоторые говорят, что так он хотел открыть людям глаза, но я этому не верю.

– Открыть глаза? – эхом отозвался космополит и распахнул собственные глаза. – Но что есть в этом мире, чтобы у человека открылись глаза на это? Я имею в виду, в том враждебном смысле, который вы подразумеваете?

– Другие люди говорят, что он имел в виду развращение человеческой нравственности, в то время как третьи утверждают, что у него вообще не было явного намерения, но его слова сами по себе открывают людям глаза и подрывают их нравственность. Я отрицаю все это.

– Разумеется, вы отрицаете столь грубую гипотезу; но признаться, читая Шекспира в моей каюте, я был поражен тем же фрагментом. Тогда я отложил книгу и сказал: «Этот Шекспир был странным человеком». Иногда его герои выглядят безответственными или ненадежными. В нем есть определенный, – как бы лучше выразиться? – тайный свет, который одновременно просветляет и мистифицирует. Боюсь и сказать, что я иногда думал о том, чем может быть этот тайный свет.

– Думаете, это был истинный свет? – с невинным хитроумием, снова подливая вино в бокал собеседника.

– Я предпочел бы не отвечать на такой прямой вопрос. Шекспир стал кем-то вроде божества. Рассудительные умы, имеющие определенные задние мысли на его счет, сберегают их для дальнейшей оценки. Тем на менее, обращаясь к формальным соображениям, мы можем позволить себе допустимые границы. Шекспиром как драматургом можно восхищаться, а не придираться к нему, но мы, со всей скромностью можем провести исследование его персонажей. Вот, к примеру, его Автолик,[212] который всегда озадачивал меня. Как относиться к Автолику? Он вечно радостный, удачливый и торжествующий плут с такой захватывающей порочной карьерой, что добродетельный человек, вдруг попавший в богадельню (если такое возможно) мог бы даже испытывать желание поменяться с ним местами. Обратите внимание на его слова. «О, – со смехом восклицает Автолик, когда бойко выбегает на сцену. – О что за дура эта Честность и ее простодушная сестра, Вера!» Подумайте об этом. Вера, – то есть, доверие, самое священное качество на свете, – возмутительно приравнивается к простодушию. И сцены, где участвует этот мошенник, как будто специально придуманы ради подтверждения его принципов. Заметьте, Чарли, я не говорю, что это так; я говорю, что это выглядит так. Да, Автолик может показаться надоедливым фигляром, который исходит из убеждения, что лучше воровать, чем выпрашивать деньги, лучше быть опытным карманником, чем бездарным нищебродом, – а потому, как он думает, на свете гораздо больше глупцов, чем мягкосердечных людей. Рекрут на службе у дьявола, Автолик пребывает в радости, как будто он носит ангельскую ливрею. При столкновении с персонажем, настолько порочным и одновременно радующимся своей порочности, мое единственное утешение заключается в том, что такой человек никогда бы не существовал, если бы могучее воображение не создало его. Хотя он предстает в облике живого существа, лишь поэт был его создателем. Возможно, в своем вымышленном облике Автолик более эффективно влияет на людей, чем существо из плоти и крови. Но может ли это влияние быть благотворным? Действительно, в характере Автолика есть юмор. По моему убеждению, юмор в целом является целебным свойством, но для Автолика можно сделать исключение, потому что его юмор, так сказать, служит смазкой для его порочных шалостей. Его озорная бравада подобна пиратской шхуне в море людского юмора, которая берет на абордаж слабые души.

– Я недолюбливаю Автолика точно так же, как и вы, – сказал незнакомец, который, пока его собеседник вел отвлеченные рассуждения, не столько прислушивался к ним, как изыскивал в уме оригинальные идеи, способные затмить их. – Но я не верю, что Автолик, каким бы обманщиком он ни выглядел на сцене, может хотя бы приблизиться к персонажу Полония.

– Не знаю, как насчет этого, – резко, но достаточно вежливо ответил космополит. – Если согласиться с вашим представлением о старом вельможе, то при его сравнении с Автоликом последний предстает в наилучшем свете. Там, где влажный проныра щекочет ваши чувства, сухой циник вызывает прилив желчи.

– Полония нельзя назвать сухим циником, – горячо возразил другой. – Он истекает красноречивой желчью. Его желчная мудрость еще более ядовита из-за промозглой сырости. Это раболепный, изворотливый старый грешник; и он дает юным советы о мужественности? Осторожное благочестие преклонного возраста, старческое благоразумие, тщетное бездушие! Заслуженный старый пес наполовину парализован, и это оборотная сторона его благородства. Его душа покинула тело; лишь природный механизм удерживает его на ногах. Как бывает с некоторыми старыми деревьями, его кора пережила сердцевину и теперь поддерживает лишь истлевшую труху. Так и душа старого Полония пережила его тело.

– Полно, полно, – с серьезным, почти недовольным видом произнес космополит. – Хотя я восхищаюсь пылкой искренностью, даже она должна иметь свои пределы. Сильные выражения всегда более или менее возмутительны для человеческого ума. Кроме того, Полоний – старик, как я видел его на сцене с белоснежными кудрями. От такого персонажа нельзя ожидать добросердечия, но по крайней мере, он заслуживает учтивого обращения. Старость – возраст зрелости, а я однажды слышал, что «Быть лучше зрелым, чем сырым».[213]

– Но лучше уж сырым, чем гнилым! – с энергичным хлопком по столу.

– Помилуйте, – с легким удивлением повернувшись к разгоряченному собеседнику, – как же вы нападаете на этого несчастного Полония, – на вымышленного человека, которого никогда не было и не будет! Тем не менее, в христианском смысле слова, – задумчиво добавил он, – ваш гнев, обращенный на это пугало, едва ли разумнее гнева на человека из плоти и крови. Всеобщее озлобление – это безумие.[214]

– Может быть так, а может, и нет, – запальчиво ответил тот. – Но я держусь своего мнения: сырой чурбан лучше прогнившего дерева. Слишком долго оставаться на сцене – это опасный эксперимент. Так случилось и с Полонием. Фрэнк, я благодарен судьбе за то, что еще молод, что все мои зубы целехоньки, и если доброе вино может поддерживать меня в таком состоянии, я не возражаю.

– Ваша правда, – с улыбкой сказал космополит. – Но чтобы вино шло во благо, его следует пить. Вы много и хорошо говорили, Чарли, но мало и равнодушно пили. Наполним бокалы!

– Сейчас, сейчас, – с поспешным и глубокомысленным видом. – Если я правильно помню, Полоний намекает на то, что разумный человек ни при каких обстоятельствах не должен оказывать денежную помощь своему неудачливому другу.[215] Он бормочет тухлый вздор насчет того, что «ссужая, лишаемся мы денег и друзей». Но что, разве бутылка приклеилась к столу? Распоряжайтесь ею, дорогой Фрэнк. Доброе вино, поэтому, – боюсь из-за него, – я так разволновался из за этого беззубого старого пса по кличке Полоний.

Выслушав эту речь, космополит, не выпуская сигару изо рта, поднял бутылку, медленно поднес ее к свету и внимательно посмотрел на уровень жидкости, словно человек, который смотрит на термометр в августе, чтобы определить уровень жары. Потом он пыхнул дымом, поставил бутылку обратно и сказал:

– Ну что же, Чарли: если вино, о котором вы говорите, было выпито из этой бутылки, то я выскажусь в предположительном смысле: если бы кто-то захотел напоить своего товарища, и этот товарищ обладал бы вашей восприимчивостью к вину, то шутнику бы это обошлось задешево.

– Меня не радуют такие предположения, – негодующе ответил Чарли. Нехорошо опираться на слишком комичные предположения о ваших друзьях, Фрэнк.

– Боже упаси, Фрэнк, мое предположение было не личным, а общим. Не стоит быть таким обидчивым.

– Если я и обижаюсь, это из-за вина. Иногда, если я много пью, то замечаю, что становлюсь слишком чувствительным.

– Много пьете? Но вы пока что не выпили даже один бокал. Что касается меня, то это четвертый или пятый, благодаря вашей настойчивости, уже не говоря о том, что я пью с самого утра, встречаясь со старыми знакомыми. Пейте, пейте; вам нужно выпить.

– О, я пью, пока вы говорите, – рассмеялся тот. – Вы этого не заметили, но я выпил свою долю. Забавный трюк, которому я научился у степенного пожилого дядюшки, который умел незаметно опустошать бокалы. Так что наливайте себе и мне тоже! Долой этот окурок, возьмите новую сигару! За добрых друзей! – с этими словами он снова погрузился в лирическое настроение. – Скажите, Фрэнк, разве мы не люди? То есть, разве нам не свойственно все человеческое? Разве не люди породили нас, как будут людьми и те, которых мы породим в свой черед? Наполняйте до краев, друг мой. Пусть рубиновый прилив воспарит вместе с нашими устремлениями! Будем радоваться вместе. А что такое любовь к хорошей компании? Что выражает это чувство? Радость общения! Но летучие мыши тоже собираются вместе; приходилось ли вам слышать об их радостном общении?

– Если и приходилось, то это ускользнуло из моей памяти, – заметил космополит.

– Но почему вы и все остальные никогда не слышали о радушных летучих мышах? Потому что, хотя летучие мыши сбиваются в стаи, они не питают дружелюбия друг к другу. В отличие от людей, это необщительные существа, и мне радостно думать, что человеческое общение являет собой наивысшую добросердечность и подразумевает незаменимое вспомогательное средство в виде бутылки доброго вина. Да, Фрэнк; для совместной жизни в высшем смысле этого слова, мы должны выпивать вместе. Поэтому, стоит ли удивляться, что жалкие трезвенники, которые не питают любви к вину, имеют скудные сердца, подобные отжатым мешочкам для синьки, и в равной мере не питают любви к ближнему? Пусть эти мрачные души отправляются на свалку, пусть они будут забыты и заброшены!

– Ну, ну, разве нельзя быть общительным без придирчивости? Мне нравится спокойное и непринужденное общение. Хотя я, разумеется, люблю пропустить несколько бокалов вина, но не предписываю свою склонность как правило для других людей. Так что не обижайте трезвенников. Дружеское общение – хорошая вещь, а воздержание от спиртного – другая хорошая вещь. Так что обойдемся без предубежденности.

– Если я пристрастен, то лишь под воздействием вина. Правда, правда, я уже слишком много выпил. Моя вспыльчивость при легкой провокации доказывает это. Но ваша голова куда крепче моей, так что пейте… пейте. Кстати, о дружелюбии: в наши дни оно находится на подъеме, не так ли?

– Да, и я приветствую это обстоятельство. Ничто лучше не свидетельствует о наступлении человеколюбия. В былые, менее гуманные времена, – в эпоху гладиаторов и амфитеатров, – дружелюбие в целом ограничивалось домашним столом и очагом. Но в наши времена, – в эпоху акционерного капитала, салунов и публичных домов, – это качество не менее драгоценно, чем перуанское золото, которое Писсаро[216] обнаружил в кухонной утвари правителя инков. Но мы, современная «золотая молодежь», дружелюбны ко всем, подобно солнечному свету.

– Правда, правда; и я того же мнения. Дружелюбие распространилось на все профессии и учреждения. У нас есть любезные сенаторы, сердечные писатели, добродушные лекторы, доброжелательные врачи и священники; осталось дождаться лишь дружелюбных палачей.

– Что касается последних, то полагаю, что общи дух дружелюбия позволит на мало-помалу избавиться от них. Не будет убийц, не будет и палачей. И конечно же, когда весь мир станет дружелюбным, то будет неуместно говорить об убийцах в таком же смысле, как христиане говорят о грешниках.

– Развивая эту мысль, хорошо известно, что каждое благословение сопровождает определенный грех, поэтому…

– Ни слова более, – произнес космополит. – Пусть лучше это будет вольным предположением или пословицей, нежели многообещающей доктриной.

– Но если эта пословица правдива, то она применима к будущему всеобщему распространению духа доброжелательности, потому что тогда она подойдет и для палача, и для ткача, когда прядильный станок убивает его ремесло. Чем бы занялся Джек Кетч,[217] если бы лишился работы? Стал бы забойщиком скота?

– Он мог бы приложить руку и к этому ремеслу; с учетом обстоятельств, некоторые сочли бы это приемлемым, если бы задались таким вопросом. Но я склоняюсь к мысли, – и надеюсь, то не будет истолковано как привередливость, – что едва ли уместно для нашего достоинства, когда человек, который раньше сопровождал последние минуты жизни злополучных смертников, после упразднения этой службы стал бы коротать последние минуты жизни злополучных рогатых животных. Я бы сказал, что такой человек становится прислужником для скота, к чему располагает его былая сноровка в обращении с людьми, – в частности, умение завязывать последний узел на шейном галстуке джентльмена. Мне известны несколько людей, занимавшихся такой профессиональной работой.

– Вы серьезно? – с неподдельным любопытством глядя на безмятежного собеседника. – Правда, серьезно?

– Надеюсь, я всегда говорю то, что имею в виду, – последовал убежденный ответ. – Но, говоря о наступлении эпохи дружелюбия, я смею надеяться, что это в конце концов окажет влияние на таких несговорчивых людей, как мизантропы.

– Дружелюбный мизантроп! Я-то думал, что хватил через край, когда говорил о дружелюбных палачах. Дружелюбный мизантроп так же немыслим, как угрюмый филантроп.

– И то правда, – небрежно стряхивая маленький цилиндр сигарного пепла. – Действительно, это две противоположности.

– Вы говорите так, как будто на счете есть угрюмые филантропы.

– Именно так. Хорошим примером будет мой эксцентричный друг, которого вы называете Енотовой Шапкой. Разве он не скрывает за внешней нелюдимостью щедрое сердце филантропа? Подлинный мизантроп, когда с течением времени он будет вынужден приспособиться к человеческому обществу, будет прятать за учтивыми манерами свое отвращение к людям. Иными словами, подлинный мизантроп будет новой разновидностью чудовища, но тем не менее, немного улучшенной версией прежнего человека. По крайней мере, вместо того, чтобы кривляться и швыряться камнями в людей, как бедный старик Тимон,[218] он взойдет на крыльцо со скрипкой в руках и сыграет веселый танец. Одним словом, когда прогресс христианства распространится на манеры тех, кто не в состоянии изменить свой образ мыслей, то же самое произойдет и с распространением доброжелательности. Кстати, благодаря добродушию, любой мизантроп, отказавшийся от своих хамских манер, будет совершенствоваться в обходительности и любезности. Рискну предположить, что в следующем столетии такие мизантропы станут не менее популярными, чем (и я искренне сожалею об этом), некоторые нынешние филантропы под личиной мизантропов, как мой вышеупомянутый эксцентричный друг из Миссури.

– Как бы то ни было, – возразил другой, немного утомленный этими абстрактными рассуждения, – как бы то ни было в грядущем веке, но определенно, что в нашем веке человек должен быть искренним и доброжелательным, или она становится никем. Выпьем же за искренность и доброжелательность!

– Я стараюсь изо всех сил, – отозвался космополит в невозмутимо-дружелюбном тоне. – Совсем недавно мы говорили о Писсаро, золоте и Перу. Несомненно, вы помните, что когда этот испанец впервые посетил сокровищницу Атауальпы и увидел множество золотых слитков, нагроможденных со всех сторон, словно старые бочки, небрежно разбросанные на дворе у пивовара, бедный малый испытал опасение, или же недоверие к подлинности такого невообразимого изобилия. Он принялся простукивать блестящие вазы костяшками пальцев. Но все это было золото, чистое золото, настоящее золото, как чеканка монетного двора у него на родине. Именно в таком духе скудные умы, которые, из-за своей неискренности, не имеют веры в человечество, считают иллюзорной будущую эпоху доброжелательности. В своем роде, это мелкие Писсаро; благородство человеческого добродушия вызывает у них недоверие.

– Но мы-то с вами доверяем друг другу! – вскричал его собеседник. – Наполним бокалы!

– Превосходное разделение труда, – улыбнулся космополит. – Я выпиваю почти все, что мне наливают, а вы твердите о доброжелательности. Вы обладаете способностями настоящего политика. А теперь, друг мой, – с необыкновенно серьезным видом, предваряющим нечто важно и представляющим личный интерес, – как вам известно, вино растворяет тревоги…

– …И обнажает сердца! – торжествующе заключил Чарли. – Любое сердце сковано льдом, пока вино не растопит его, и нежные всходы откровений и секретов не появляются на заснеженном берегу, словно незримые драгоценности, ожидающие весеннего тепла!

– Именно так, мой дорогой Чарли, и сейчас я собираюсь раскрыть один из моих маленьких секретов.

– Ага! Что же это?

– Не будьте так поспешны, мой друг. Позвольте объяснить. Как вы можете видеть, я человек, не перегруженный обещаниями. Если я произвожу обратное впечатление, причина в том, что вы, со всем добросердечием, и особенно с благородной решимостью при обосновании вашего доброго мнения о людях, – вы дали понять, что никогда не предстанете лжецом перед другим человеком, особенно при возмущении гнусным советом Полония, вы… вы… – эти слова были произнесены в крайнем замешательстве, – даже не знаю, как выразить то, что я имею в виду, если не добавлю, что ваш цельный характер побуждает меня довериться благородству вашей натуры… Иными словами, готовы ли оказать мне доверие, ваше щедрое доверие?

– Понятно, понятно, – с обостренным интересом. – Вы хотите поведать мне нечто важное. Что это, Фрэнк? Любовный роман?

– Нет, нет.

– Тогда что же, мой дорогой Фрэнк? Скажите прямо; вы можете положиться на меня.

– Ну, ладно, – сказал космополит. – Дело в том, что мне срочно нужны деньги.

– Срочно нужны деньги? – Чарли оттолкнул свой стол, как от внезапно открывшейся западни или от жерла вулкана.

– Да, – простодушно согласился космополит. – И вы одолжите мне пятьдесят долларов. Я почти сожалею, что мне не нужно еще больше, ради вашего блага. Да, мой дорогой Чарли: исключительно ради вашего блага, ибо что может быть лучшим проявлением вашей доброты и душевного благородства. Друг мой Чарли…

– Больше никаких «дорогих Чарли»! – вскричал тот. Он вскочил на ноги и принялся застегивать пиджак, как будто собирался отправиться в долгий путь.

– Но почему, почему? – страдальчески вымолвил космополит, глада на него.

– Никаких «почему, почему»! – он лягнул воздух, подтверждая серьезность своих намерений. – Катитесь к дьяволу, сэр! Мошенник, попрошайка! Я еще никогда так не обманывался в человеке!

Произнеся, – или, скорее, прошипев эти слова, – собутыльник претерпел необыкновенную перемену, напоминающую волшебное превращение из сказки. Из прежнего материала возникло новое существо. Кадм превратился в змею.[220]

Космополит встал, и следы былого дружелюбия исчезли с его лица. Он внимательно посмотрел на своего преобразившегося друга, а потом достал десть полуорлов[221] из кармана, разложил их вокруг него; помахивая своей длинной трубкой с видом некроманта, подчеркнутым его экстравагантным нарядом, он сопровождал каждый взмах бормотанием каббалистических формул.

Стоявший посреди магического круга вдруг замер в моментальном экстазе, словно колдун, который ощущает успешное действие своего заклинания: застывшая поза, оцепеневший взгляд, легкое помахивание жезлом над десятью неодолимыми талисманами, разложенными на полу.

– Вернись, вернись, вернись, о мой бывший друг! Замени этот безобразный призрак твоей благословенной формой, и путь знаком твоего возвращения будут слова «Мой дорогой Фрэнк».

– Мой дорогой Фрэнк! – воскликнул очнувшийся друг и вышел из магического круга с восстановленным самообладанием человека, который обрел свою утраченную сущность. – Право, какой же вы удивительный человек; ваши шутки эксцентричны, как мясное яйцо.[222] Как вы могли выдумать нелепую историю, будто находитесь в крайней нужде? Но я слишком ценю ваше чувство юмора, чтобы обижаться на вас. Пусть мнимое отчуждение между нами только улучшит прекрасную действительность. Сядем же и допьем нашу бутылку!

– С удовольствием, – отозвался космополит, сбросивший личину некроманта с такой же легкостью, как приобрел ее. Да, – он наклонился, спокойно собрал золотые монеты и со звоном убрал их в карман, – Да, время от времени я выгляжу эксцентричным человеком, но вы, Чарли, – с нежностью глядя на него, – ваши слова об оценке моего юмора вполне справедливы; еще никогда человек не поддерживал чужую шутку лучшем, чем вы. Вы удачнее сыграли вашу роль, чем я исполнил свою; вы воплотили ее в жизнь.

– Видите ли, когда-то я играл в любительской труппе. Но довольно об этом; давайте выпьем и поговорим о чем-то другом.

– Ладно, – согласился космополит. Он уселся и плавным движением наполнил свой бокал. – О чем мы будем беседовать?

– О чем хотите, – последовал нервозный ответ.

– Хорошо. Тогда, пожалуй, мы поговорим о Шарлемоне.

– О Шарлемоне? Кто он такой?

– Вы узнаете, мой дорогой Чарли, – ответил космополит. – Я расскажу вам историю Шарлемона, джентльмена и безумца.

Но до начала мрачной истории о Шарлемоне, вежливость требует ответа на некий голос, который я слышал в предыдущих главах и особенно в последней, где происходят гротескные события. Этот голос восклицает: «Совершенно невероятно! Кто вообще может одеваться так, как ваш космополит? И кто может вести себя, как настоящий паяц?

Странно, что в развлекательном произведении строгая приверженность реальной жизни востребована читателем, который, приобретая подобную книгу, демонстрирует свое намерение отвлечься от реальной жизни и обратиться к чему-то иному. В самом деле, странно, что читатель требует от автора тех вещей, от которых он устал; что любой, кто по разным причинам находит повседневную жизнь тусклой и скучной и желает отвлечь от нее свое внимание, все равно цепляется за эту скуку.

Есть другая категория читателей, на чьей стороне мы стоим, которые терпеливо читают развлекательное произведение в том же духе, как они смотрят театральную постановку, – примерно с такими же чувствами и ожиданиями. Они видят, что авторская фантазия описывает сцены, отличные от наблюдаемых в повседневной жизни, с ее однообразными лицами за прилавком и старыми тарелками в меблированных комнатах; они видят персонажей, отличающихся от их старых знакомых, с которыми они ежедневно встречаются на той же старой улице. И если в реальной жизни правила приличия не позволяют людям выражать свои чувства с такой же откровенностью, как это происходит на сцене, то в художественной литературе они обращаются не только за развлечением, но и, по существу, за еще более глубокой реальностью, чем в повседневной жизни. Таким образом, хотя они жаждут новизны, вместе с этим они желают видеть человеческую натуру, – но натуру раскованную, возвышенную и даже преображенную. Согласно такому образу мыслей, вымышленные люди, как и актеры в пьесе, должны одеваться, поступать и разговаривать так, как никто другой на свете. В этом художественный вымысел подобен религии: он должен показывать другой мир, но такой, с которым мы ощущаем глубокую связь.

Таким образом, если можно в чем-то извинить благонамеренное начинание, то безусловно, можно допустить небольшие вольности для писателя, который в своих описаниях, по мере своего разумения, стремится угодить невысказанному желанию любителей развлечений, для которых наряд арлекина не может быть слишком пестрым, а его ужимки – слишком фантастическими.

И еще одно. Хотя все понимают, как бесполезно оправдывать человеческую натуру, не говоря о том, насколько человек может быть уверен в своей правоте и безошибочности, но похвала ближних имеет для него такую высокую ценность, что даже воображаемая критика плодов его воображения оказывается нелегкой для него. Эта слабость объясняет, почему читатели могут находить определенную гармонию между бурным весельем космополита и колючим цинизмом миссурийца, или между его сдержанным дружелюбием и несообразными реакциями его собутыльника.

– Шарлемон был молодым торговцем французского происхождения, жившим в Сент-Луисе; он не был обделен рассудительностью и обладал таким неподдельным и располагающим к себе добросердечием, какое редко встречается среди молодых холостяков, иногда в сочетании с элегантной бесшабашностью и легким остроумием. Разумеется, все им восхищались и любили его, как в мужском обществе принято относиться к блестящим сверстникам. Однако на двадцать девятом году жизни с ним произошло необычная перемена. Как человек может поседеть за одну ночь, так Шарлемон за одну ночь превратился из общительного и любезного юноши в замкнутого брюзгу. Он перестал здороваться со своими знакомыми и решительно, беззастенчиво, даже ожесточенно прервал отношения с близкими друзьями.

Одни, столкнувшись с его новым поведением, возмущались и отвечали на его презрительные слова с такой же презрительностью; другие, потрясенные этой переменой, но сохранявшие дружеские чувства, великодушно пропускали мимо ушей его оскорбления и умоляли объяснить, что за тайное бедствие постигшее его, так странно изменило его характер. Но Шарлемон в равной мере отворачивался от презрения и от дружеского участия.

Вскоре после этого, ко всеобщему изумлению, торговец Шарлемон был объявлен банкротом. В тот же день он уехал из города, но лишь после того как передал свое имущество в руки доверенных представителей для разбирательства с кредиторами.

Никто не имел понятия, куда он пропал. Со временем, когда он нем ничего не было слышно, люди предположили, что он покончил с собой. Это предположение, несомненно, было основано на перемене, произошедшей за несколько месяцев до его банкротства; такую перемену можно было отнести лишь к умственному расстройству.

Прошли годы. И вот однажды, ярким весенним утром, Шарлемон появился в одной из кофеен Сент-Луиса: оживленный, вежливый, любезный, общительный и одетый с шикарной элегантностью. Он не только остался в живых, но и стал прежним человеком. При встрече со старыми знакомыми он первым делал шаги к примирению, причем в такой манере, что ему невозможно было отказать на полпути. Другим старинным друзьям, с которыми ему не довелось встретиться в первый день, он нанес личные визиты, оставил свою визитку с извинениями и комплиментами, либо прислал подарки в виде дичи или корзинки с вином.

Говорят, что иногда общество не прощает былые обиды, но с Шарлемоном все было по-другому. Люди ощущают возвращение любви к человеку, который проявляет ее. В городе начались вопросительные шепотки о том, каким образом, спустя долгое время после его банкротства, кошелек Шарлемона волшебным образом снова пополнился. Распространители слухов, у которых всегда имелись готовые ответы, утверждали, что он провел девять лет во французском Марселе, где приобрел второе состояние и вернулся в родной город ради восстановления старых дружеских связей.

Несмотря на прошедшие годы, вернувшийся скиталец оставался тем же человеком; вернее, благодаря своим благородным качествам, он вырос, подобно золотистому маису под ласковым солнцем доброго мнения о нем. Но оставалось скрытое недоумение, что было причиной перемены, благодаря которой он теперь, как и много лет назад, обладал все тем же состоянием, теми же друзьями и прежней популярностью. Однако некто и не помышлял спрашивать его об этом.

Наконец, после ужина в его доме, когда все гости, кроме одного, постепенно разошлись, этот оставшийся старинный знакомый, находившийся под воздействием вина, отогнавшего страх перед обращением к деликатной теме, в скорее откровенной, нежели тактичной манере попросил хозяина объяснить загадку его жизни. Глубока меланхолия омрачила прежде добродушное лицо Шарлемона. Несколько секунд он просидел в нерешительном молчании, а потом, пододвинув к гостю полный графин, сдавленно произнес: «Нет, нет! Когда со временем, любовью и заботой над могилой распускаются цветы, кому захочется раскапывать ее лишь для того, чтобы узнать тайну? Только вино знает ответ».

Когда оба бокала были наполнены, Шарлемон взял свой, поднял его и медленно добавил: «Если когда-либо в будущем ты увидишь подступающий крах, и уверенный в своем понимании человеческого рода, будешь страшиться за свои дружеские знакомства и за свою гордость, и, – отчасти из любви к первому и опасения за второе, – решишь заблаговременно проститься с обществом, дабы спасти его от греха, приняв этот грех на себя в соответствии с его ожиданиями, тогда ты совершишь то, что когда-то сделал человек, которым я себя некогда считал. Подобно ему, ты будешь страдать; но каким удачливым и благодарным ты окажешься, если после всего, что с тобой случилось, ты снова будешь хотя бы немного счастлив!»

Гость покинул дом с убеждением, что хотя Шарлемон внешне как будто вернул свое прежнее расположение духа и материальное благосостояние, но черная тень его былого недуга сохранилась, и что его друзьям больше не следовало касаться этой опасной темы.

– Итак, что вы думаете об истории Шарлемонта? – мягко спросил рассказчик.

– Она очень странная, – ответил слушатель, испытывавший определенное неудобство. – Но правдива ли она?

– Разумеется, нет. Я поведал ее с целью каждого с целью каждого рассказчика историй: для развлечения собеседников. Поэтому, если она кажется вам странной, это лишь эффект художественного вымысла. Он контрастирует с реальной жизнью; короче говоря, это выдумка в противопоставлении с фактами. Спросите себя, мой дорогой Чарли, – доверительно наклоняясь к собеседнику, – Теперь я полагаюсь на суждение вашего сердца, когда спрашиваю, был ли тот предусмотрительный мотив, на который намекнул Шарлемон, когда говорил о действии на основе перемены своего характера, – был ли тот мотив совершенно оправданным с точки зрения природы человеческого общества? Например, могли бы вы отказать вашему другу, – общительному и добросердечному другу, – если его бедственное материальное положение внезапно открылось бы перед вами?

– Как вы можете спрашивать об этом, мой дорогой Фрэнк? Вы же знаете, что я осуждаю подобную скупость… – он поднялся на ноги, явно пребывая в растерянности. – Но право же, несмотря на ранний час, мне нужно прилечь. Моя голова… – он поднес руку ко лбу, – у меня в голове все смешалось. Я плохо себя чувствую; этот сандаловый эликсир,[223] пусть и употребленный в малом количестве, сыграл со мной дурную шутку.

– Сандаловый эликсир? Ну, Чарли, вы и впрямь теряете рассудок. Так говорить о прекрасном выдержанном портвейне! Да, думаю, что теперь вам лучше прилечь и отоспаться. Вот… не извиняйтесь, идите, идите; я вас хорошо понимаю. Увидимся завтра.

Когда собутыльник поспешно удалился, к космополиту приблизился незнакомец, и, коснувшись его рукава, произнес:

– Кажется, я слышал, как вы сказали, что снова собираетесь встретиться с этим человеком. Предупреждаю, не делайте этого.

Он повернулся и посмотрел на незнакомца: голубоглазый мужчина с со светло-рыжими волосами, лет сорока пяти на вид, высокий и хорошо сложенный, хотя немного угловатый, и с некоторым светским налетом, прикрывавшим пуританское благочестие и фермерское достоинство. Его возраст больше сказывался по широким морщинам на лбу, нежели по общему впечатлению энергичной зрелости, присущей здоровому организму, первородному дару природы, или же, отчасти, намеренному воздержанию от бурных страстей в силу характера и нравственных убеждений. Опрятный, пригожий, едва ли не румяный, как клеверный цвет на лугу прохладным утром, – цвет теплоты, сохраняемой остужающим действием природы. От него исходило странное смешанное ощущение проницательности и мистицизма; таким образом, он выглядел как нечто среднее между американским коробейником и татарским муфтием, хотя казалось, что первый, на худой конец, не будет подыгрывать второму.[224]

– Сэр, – произнес космополит, медленно поднявшись на ноги и уважительно склонив голову. – Если я не могу приветствовать ваш намек на того, кто совсем недавно разделял со мной дружескую трапезу, то с другой стороны, я не расположен недооценивать побуждение, подтолкнувшее вас к подобному предостережению. Мой друг, чье место еще не успело остыть, удалился на покой, оставив мне более или менее полную бутылку. Прошу вас, займите его место и побеседуйте со мной. Тогда, если вы решите развить ваше неблагоприятное мнение о нем, пусть искренняя теплота его характера частично сообщится вам через это вино, а его гостеприимство наполнит вас истинной живостью.

– Красивые фантазии, – сказал незнакомец, оглядывая живописного оратора с видом художественного педанта, изучающего статую во дворце Питти.[225] – Если не ошибаюсь, сэр, у вас прелестная душа, исполненная любви и веры, как у настоящего ценителя красоты.

– Приятное убеждение, – отозвался космополит в таком же невозмутимом духе. – И, признаться, оно давно радовало меня. Да, вместе с вами и Шиллером[226] я рад верить, что эта красота по своей сути несовместима со злом, а потому… покажусь ли я вам чересчур эксцентричным для доверия к скрытой благожелательности этого прекрасного существа, – а именно, гремучей змеи, – чья гибкая шея и шелест бронзовых чешуек, когда она плавно извивается под солнцем прерий, вызывает благоговейное изумление?

Когда он выдохнул эти слова, то словно проникся их духом, – и, подобно ревностным сказителям былых времен, как бы неосознанно обвился туловищем вокруг сиденья, выставив голову наподобие гребня, пока не стал похож на описанное им существо. Между тем, незнакомец смотрел на него без удивления, но погрузившись в глубокое духовное раздумье, а потом сказал:

– Когда вы пленялись красотой этой гадюки, у вас не возникало искушения поменяться с ней местами? Почувствовать, каково быть змеей? Незаметно скользить в траве? Жалить и убивать одним касанием, превратить ваше прекрасное тело в радужные ножны самой Смерти? Иными словами, разве вам никогда не хотелось ощущать себя свободным от знаний и угрызений совести и какое-то время наслаждаться беззаботной и радостной жизнью абсолютно инстинктивного, беспринципного и безответственного существа?

– Должен признаться, я никогда не испытывал такого осознанного желания, – ответил тот, с виду ничуть не потревоженный. – Несомненно, оно едва ли может возникнуть в обычном воображении, а мое воображение в лучшем случае можно назвать посредственным.

– Но теперь, когда идея была предложена, разве она не возбуждает такое желание? – с детской рассудительностью поинтересовался незнакомец.

– Нет. Хотя я не имею никакого особого предубеждения против гремучих змей, но мне не хотелось бы стать одной из них. Если бы я сейчас был гремучей змеей, то утратил бы способность дружелюбного общения с людьми; они бы боялись меня, и тогда я стал бы очень несчастной и одинокой гремучей змеей.

– Действительно, люди бы боялись вас. А почему? Из-за вашей погремушки, звук которой, как мне рассказывали, похож на треск маленьких сухих черепов в вальсе Смерти.[227] И здесь мы имеем другую замечательную истину. Когда любое существо по своей сущности враждебно другим существам, природа метит его, как аптекарь помечает этикетками свои яды. Поэтому, если кто-то погибает от укуса гремучей змеи или другого вредоносного существа, то лишь по собственной вине. Он должен был внимательно отнестись к предупреждению. Как сказано в Писании, «Если змей кого ужалит без заговаривания, то не лучше его и злоязычный».[228]

– Я бы пожалел такого человека, – довольно резко отозвался космополит.

– А вы не думаете, – произнес другой с бесстрастным видом, – не думаете ли вы, что человеческая жалость там, где природа безжалостна, отдает самонадеянностью?

– Пусть казуисты разбираются в казуистике, но душевное сострадание решает само за себя. Однако же, сэр, – более серьезным тоном, – как я теперь понимаю, вы только что представили концепцию безответственного мира, непривычную для меня. Надеюсь, что в духе терпимости я стараюсь не пугаться любых домыслов и рассуждений, высказанных в искреннем духе, однако вынужден признать, что ваши последние слова действительно причинили мне беспокойство. Ибо надлежащий взгляд на мир, который взращивает надлежащую уверенность, – если я не ошибаюсь, – учит тому, что поскольку все вещи справедливо распределены по промыслу Божию, многие живые существа могут быть признаны в той или иной мере ответственными за свои действия.

– Можно ли назвать гремучую змею ответственной? – спросил незнакомец с неестественно холодным, стеклянистым блеском в ясно-голубых глазах, отчего он выглядел больше похожим на тритона, нежели на чувствительного человека. – Может ли она отвечать за свои действия?

– Я не могу ни подтверждать, ни отрицать этого, – ответил космополит с осторожностью искушенного мыслителя. – Но если мы предположим, что это так, то не стоит и говорить, что подобная ответственность определяется ни мною, ни вами, ни гражданским судом, но чем-то превыше всего этого.

Незнакомец собрался было перебить его, но, как будто прочитав возражение в его взгляде, космополит не стал ожидать словесного выражения и продолжил:

– Вы возражаете против моей предпосылки и хотите указать, что ответственность гремучей змеи никак не проявляется в ее природе; но можно ли сказать то же самое о человеке? Это reductio ad absurdum,[229] доказывающее тщетность возражения. Но если теперь, – продолжал он, – если теперь вы рассмотрите, какую способность ко злу имеет гремучая змея (заметьте, я не обвиняю ее в злоумышлении, а лишь говорю о способности), то можете ли вы не признать, что не существует стройного представления о вселенной, которое гласит, что хотя человеку запрещено убивать своих собратьев без оправданной причины, то гремучая змея имеет потенциальное разрешение на безответственность в убийстве любого живого существа по своей прихоти, включая человека? Впрочем… – с усталым вздохом, – это не дружелюбная беседа, по всяком случае, не для меня. Мое непредумышленное рвение завлекло меня в эти дебри, и я сожалею об этом. Прошу вас, садитесь, и давайте отведаем этого вина.

– Выши соображения в новинку для меня, – сказал незнакомец с видом снисходительной признательности, как человек, преданный знанию, не брезгует даже малейшими его крупицами на столе у бедняка. – И я, как подлинный афинянин в провозглашении новых идей, не могу так просто отказаться от их дальнейшего обсуждения. Итак, гремучая змея…

– Умоляю, больше ни слова о гремучих змеях! Я решительно отказываюсь снова вдаваться в эту тему. Прошу вас, сэр, садитесь и выпейте вина.

– Ваше приглашение весьма гостеприимно, – сдержанно соглашаясь на перемену темы. – По преданию, идея гостеприимства имеет восточное происхождение, и образует, так сказать, основополагающий предмет приятных арабских сказок, будучи очень романтичной сама по себе. Поэтому я всегда с удовольствием принимаю выражение чужого гостеприимства. Но что касается вина, мое уважение к этому напитку достигает такой крайности, и я настолько опасаюсь пресытиться им, что ограничиваю свою любовь к нему состоянием неиспробованного абстрактного влечения. Иными словами, я могу поглотить безмерное количество вина из поэтических строф Хафиза,[230] но едва прикасаюсь к вину из материальной чаши.

Космополит снисходительно посмотрел на говорившего, который, теперь сидевший на стуле напротив него, лучился призматической холодностью. Казалось, если прислушаться, то можно было услышать стеклянный перезвон внутри него. Потом, жестом подозвав проходившего мимо официанта, космополит велел ему принести высокий бокал ледяной воды.

– Остудите воду, как следует, – попросил он и повернулся к собеседнику. – А теперь, если не возражаете, можете ли вы объяснить смысл предупреждения, с которым обратились ко мне при нашей встрече?

– Надеюсь, оно было не таким, как большинство других предупреждений, – сказал незнакомец. – Не предупреждением, но бесплодным предостережением после свершившегося факта. Что-то подталкивает меня к мысли, что какой бы тайный умысел ваш фальшивый друг не имел по отношения к вам, его цель еще не достигнута. Вы прочитали его этикетку.

– И что там сказано? «Это добрая душа». Поэтому, как видите, вам нужно либо отказаться от доктрины о ярлыках, либо отбросить предубеждение к моему другу. Но скажите, – с возобновленным рвением, – за кого вы его принимаете? Кто он такой?

– Кто вы такой? Кто я такой? Никто не знает, кто кем является. Сведения, предоставляемые жизнью для более точной оценки любого существа, так же недостаточны для этой цели, как попытка определить вида треугольника по одной его стороне в геометрии.

– Но разве ваша идея о треугольниках не противоречит вашей идее об этикетках?

– Да, но что с того? Я редко забочусь о последовательности.[231] С философской точки зрения, последовательность представляет собой определенный и неизменный уровень, поддерживаемый в мыслительных процессах. Но поскольку природа изобилует холмами и лощинами, как человек может продвигать свои знания без учета естественных неровностей на пути вперед? Продвижение в знании подобно продвижению по большому каналу Эри, где, в силу характера местности, неизбежно происходит изменение уровня воды; вы поднимаетесь или опускаетесь через систему шлюзов без всякой последовательности, однако все время продвигаетесь вперед, а самую скучную часть маршрута лодочники называют «длинным уровнем», – ровная местность, где маршрут на протяжении шестидесяти миль проходит через застойные болота.

– Пожалуй, в этой части ваше сравнение неудачно, – возразил космополит. – Ибо, после всех утомительных шлюзований, как высоко вы в конце концов оказываетесь? Достаточно высоко, чтобы это могло быть вашей целью? Поскольку в с юности впитали уважение к знанию, то должны меня извинить, если я отвергну вашу аналогию. Но все же вы каким-то образом пленяете меня вашими соблазнительными речами, поэтому я неумышленно сбиваюсь с темы. Вы сказали, что не можете точно определить, кем является мой друг, но каково будет ваше предположение о его личности?

– Я предполагаю, что он тот, кого древние египтяне называли […], – он произнес какое-то неизвестное слово.

– …? Что это такое?

– Прокл,[232] в небольшом примечании к своей третьей книге о теологии Платона, определяет это как [… …], – фраза, произнесенная по-гречески.

Подняв бокал и внимательно глядя в него на просвет, космополит ответил:

– Таким образом, определяя это вещь, Прокл представил ее современному пониманию в самой доступной для него форме. Не стану поспешно отрицать это, но все же буду благодарен, если окажете мне любезность и сможете истолковать значение этих слов для моего скромного восприятия.

– Любезность! – слегка приподняв округлые брови. – Насколько я понимаю, вы имеете в виду свадебную розетку,[233] – узел из белой декоративной ткани, прекрасный символ супружеской чистоты. О других значениях мне еще предстоит узнать; тем не менее, каким-то смутным образом это слово в ваших устах неприятно поражает меня как малодушная покорность чужому благодеянию.

Официант принес бокал с ледяной водой и по жесту космополита поставил его перед незнакомцем, который, поблагодарив за услугу, немедленно отпил большой глоток, как будто истосковался по живительной прохладе. Наконец, отставив бокал в сторону и утерев капельки воды, приставшие к губам, как ракушки к коралловому рифу, он повернулся к космополиту и в самой невозмутимой, хладнокровной и деловитой манере произнес:

– Я придерживаюсь учения о метемпсихозе;[234] кем бы я ни был сейчас, мне думается, что некогда я был стоиком Аррианом[235] и имел склонность в равной мере озадачиваться значением слова на языке того времени, – возможно, над вашим словом «любезность».

– Будьте любезны объяснить, – вежливо попросил космополит.

– Сэр, – с некоторой суровостью отозвался незнакомец. – Мне во всем нравится ясность, и боюсь, я едва ли смогу приятно беседовать с вами, если вы не примете это во внимание.

Некоторое время космополит задумчиво смотрел на него, потом сказал:

– Я слышал, что лучший способ выбраться из лабиринта, – вернуться обратно по своим следам.[236] Итак, я собираюсь это сделать и прошу вас сопровождать меня. Короче говоря, давайте вернемся к началу: почему вы предупредили меня насчет моего друга?

– Четко и ясно. Как уже было сказано, я предполагаю, что он тот, кого древние египтяне называли…

– Прошу вас, – укоризненно вмешался космополит. – Прошу вас, к чему тревожить покой этих древних египтян? Что нам их слова или их мысли? Или мы с вами бедные, бездомные арабы вынужденные селиться в пыльных катакомбах рядом с мумиями?

– Беднейший кирпичник эпохи фараонов горделивее возлежит в своих обносках, чем император всея Руси посреди голландского джина, – загадочно произнес незнакомец. – Ибо даже смерть червя величественна, и даже жизнь царя презренна. Не стоит легковесно судить о мумиях. Часть моей миссии – научить человечество должному почтению к ним.

К счастью, эти бессвязные излияния были прерваны, – или, скорее, направлены в иное русло, – появлением изможденного человека с вдохновенным выражением на лице:[237] скорее всего, нищего безумца, выпрашивавшего милостыню под видом продажи напыщенного стихотворного памфлета собственного сочинения и претендовавшего на апостольскую миссию бродячего рапсода. Хотя он был грязным и оборванным, в нем не было и следа вульгарности, ибо его природные манеры были утонченными, телосложение изящным, а лицо было облагорожено высоким бледным лбом под массой спутанных кудрей цвета воронова крыла, делавшей его лицо немного похожим на увядшую ягоду. Ничто не могло превзойти этот вид живописной итальянской руины, отрешенной от былой власти, если бы не мерцающий огонек рассудка, слишком слабый для душевного благополучия, но возможно, достаточный для болезненных сомнений в том, истинными ли были его спутанные мечты о славе.

Приняв протянутый памфлет, космополит пробежал его глазами, и как будто уловив суть написанного, закрыл брошюру и убрал в карман. Он окинул беднягу взглядом, потом наклонился к нему, протянул шиллинг и произнес дружеским и участливым тоном:

– Прошу прощения, друг мой, но сейчас я занят; однако я приобрел ваш труд и обещаю более подробно ознакомиться с ним во время ближайшего отдыха.

Нищий рапсод в потрепанном однобортном сюртуке, благоразумно застегнутом до подбородка, отвесил поклон, который по учтивости не устыдил бы маркиза или виконта. Потом он с безмолвной надеждой повернулся к незнакомцу, но тот лишь смерил его холодным призматическим взглядом, в то время как мистическое выражение на его лице сменилось хитроватой прозорливостью янки, отчего он стал выглядеть еще более неприступным. Весь его облик как бы говорил: «От меня ты ничего не получишь». Отвергнутый проситель, метнул на него взгляд, исполненный возмущенной гордости, и, облив его презрением, удалился своей дорогой.

– Ну же, – произнес космополит слегка укоризненным тоном. – Нужно было посочувствовать этому человеку; скажите откровенно, разве вы не испытывали к нему товарищеских чувств. Посмотрите на его стихи; они написаны в весьма трансцендентальном духе.

– Прошу прощения, – сказал незнакомец, отказавшийся от памфлета. – Я никогда не оказываю милостей шарлатанам.

– Шарлатанам?

– Сэр, я распознал в нем злокозненную рассудительность; я говорю, злокозненность, потому что только жулики прячут рассудительность за личиной безумия. С считаю его хитроумным прохвостом, который зарабатывает на жизнь, ловко притворяясь безумцем. Разве вы не заметили, как он отшатнулся под моим взглядом?

– В самом деле? – глубокий, изумленный вздох. – Я и не подозревал, что у вас такой недоверчивый характер. Отшатнулся? Конечно, а что оставалось этому бедняге, когда он столкнулся с таким враждебным приемом? Что же до того, будто он ловко прикидывается безумцем, враждебные критики могли бы сказать то же самое о современных финансовых чародеях; впрочем, я совершенно не разбираюсь в этом. Но давайте снова и в последний раз вернемся к начальному пункту: почему, сэр, вы предупредили меня насчет моего друга? Я буду рад, если окажется, что ваше недоверие к моему другу опирается на хрупкую основу и сродни вашему недоверию к благородному безумцу. Итак, почему вы предупредили меня? Прошу, даже умоляю: обойдитесь несколькими словами, и по возможности, простым английским языком.

– Я предупредил вас потому, что на здешних водных маршрутах он считается, – по крайней мере, так мне говорили, – одним из пароходных операторов.[238]

– Операторов, да? Значит, он оперирует? Тогда мой друг напоминает того, кого индейцы называют «великим знахарем», не так ли? Он оперирует, он очищает и удаляет вредные избытки.

– Полагаю, сэр, что ваше представление о «великом знахаре» нуждается в исправлении, – сказал незнакомец, решительно не обращая внимания на дружелюбную болтовню собеседника. – «Великий знахарь» среди индейцев меньшей мере считается целителем, нежели человеком, который славится своей политической дальновидностью.

– Разве мой друг не политик? Разве он не проницателен? Разве его, по вашему определению, нельзя называть «великим знахарем»?

– Нет, он пароходный оператор и персонаж сомнительного свойства. Я почти не сомневаюсь в его роде занятий, после того, как меня направил к нему человек, желавший вовлечь меня в некую новомодную аферу на западе, где мне еще не приходилось бывать. И, если я не ошибаюсь, вы тоже странник в здешних краях (хотя кто из нас не странник в этой странной вселенной?), а потому я испытал желание предупредить вас насчет спутника, который может представлять опасность для доверчивого и дружелюбного человека. Но повторю: я надеюсь, что он до сих пор не успел обмануть вас, и верю, что этого не произойдет в будущем.

– Спасибо за заботу, но я вряд ли могу поблагодарить вас за настоятельное предположение о том, что мой друг может оказаться недостойным доверия. Действительно, я лишь сегодня познакомился с ним и мало что знаю о его прошлом, но это не дает мне оправданной причины сомневаться в нем и в его расположении ко мне. А поскольку, по вашим собственным словам, ваши сведения об этом джентльмене далеко не такие точные, как хотелось бы, то извините, если я откажусь выслушивать дальнейшие нелестные реплики в его адрес. Право же, сэр, – с дружелюбной решимостью, – давайте сменим тему.

– И тему, и собеседника, – отозвался незнакомец и привстал из-за стола, ожидая возвращения одного из мужчин, прогуливавшихся по палубе, который только что повернул к ним.

– Эгберт![239] – позвал он.

Эгберт, – хорошо одетый джентльмен около тридцати лет, похожий на коммерсанта, – почтительно откликнулся на зов и в скором времени уже стоял рядом, всем своим видом показывая, что он считает себя не равным компаньоном, а верным последователем.

– Это Эгберт, наш ученик, – сказал незнакомец, взяв Эгберта за руку и повернув его к космополиту. – Я хочу, чтобы вы познакомились с ним. Эгберт был первым среди нас, кто снизошел до практического применения принципов Марка Уинсома, – принципов, ранее считавшихся менее приспособленными к жизни, чем к уединенной каморке. Эгберт, – он повернулся к ученику, который с деланной скромностью немного съежился от этой похвалы. – Эгберт, это странник, – такой же, как и все мы. Я хочу, чтобы вы познакомились с этим собратом по странствию; будьте общительны с ним. Особенно если что-то, сказанное до сих пор, возбудило его интерес к предмету моей философии, я верю, что вы не оставите его любопытство без удовлетворения. Именно вы, Эгберт, демонстрируя практические примеры, можете добиться большего для ознакомления джентльмена с моей теорией, нежели я могу это сделать обычными словами. Подобно вашему отражению в стекле, Эгберт, вы отражаете для меня наиболее важную часть моей философской системы. Тот, кто одобрит ваше мнение, одобряет и философию Марка Уинсома.

Хотя фразеология этого вступительного фрагмента местами приближалась к самовосхвалению, в манере говорившего не было ни следа самодовольства; его речь была простой, безыскусной и исполненной внутреннего достоинства. Наставнический и пророческий настрой угадывался скорее в общем тоне, а не в словах.

– Сэр, – произнес космополит, немало заинтересованный таким оборотом событий. – Вы говорите о некой философии, более или менее оккультной для меня, и намекаете на ее связь с практической жизнью. Прошу вас скажите, приводит ли изучение этой философии к формированию характера, соответствующего мирскому опыту?

– Безусловно, и в этом состоит ее проверка на прочность. Любая философия, практическое применение которой приводит к противоречию с мироустройством, формирует противоречивый характер. Такая философия всегда оказывается самообманом или иллюзорной мечтой.

– Это не удивительно для меня, – сказал космополит. – Судя по вашим глубокомысленным изречениям и ссылкам на глубокий трактат о теологии Платона, естественно предположить, что если вы решили создать новую философию, то она должна быть заумной, дабы возвысить ее над сравнительно низменными проявлениями обычной жизни.

– Это распространенная ошибка по отношению ко мне, – последовал ответ. Его собеседник привстал с кротким видом, подобно Рафаилу[240]. – Если в златом рассвете старый Мемнон до сих пор шепчет свою загадку,[241] ни в какой записи книги судеб человеческих не разгадано, достойной или недостойной была отдельная жизнь. Сэр, – с возобновленным энтузиазмом, – Люди приходят в этот мир не для праздных размышлений, чтобы одурманивать себя тщетными фантазиями, но для того, чтобы работать, препоясавши свои чресла. Если до сих пор вы считали меня визионером, то не обманывайтесь. Я не являюсь и твердолобым идеалистом; не более, чем другие провидцы до меня. Разве Сенека не был ростовщиком?[242] Разве лорд Бэкон не был придворным?[243] А Сведенборг, проницавший незримое, – разве он не создавал конструкции ради человеческого блага?[244] Что бы еще ни было мне дано, я мирской человек, занимающийся прикладным знанием. Знайте, какой я есть. Что касается моего ученика, – с отеческим видом повернувшись к Эгберту, – если вы хотите обнаружить в нем мягкотелый утопизм и тоску по былым закатам, то мне приятно думать, как он избавит вас от этого заблуждения. Я уверен, что принципы, которым я его научил, никогда не приведут его в сумасшедший дом или в ночлежку для бездомных. Более того, Эгберт – одновременно мой ученик и мой поэт. Ибо поэзия, – это не создание из рифм и чернил, но плод мысли и действия, и в последнем случае вы едва ли найдете кого-то лучше, когда понадобится полезное действие. Иными словами, мой ученик является преуспевающим молодым коммерсантом, и прагматичным поэтом в делах торговли с Вест-Индией. Итак, – после того, как космополит и Эгберт обменялись рукопожатием, – Теперь, после вашего знакомства, я могу вас покинуть.

С этими словами мастер ушел, даже не откланявшись на прощание.

В присутствии наставника ученик стоял как человек, знающий свое место, со скромным выражением на лице, постепенно переходившим в почтительное уныние. Но когда его наставник удалился, он воспрянул, освободившись от чужого присутствия, словно чертик, выскочивший на пружинке из коробочки.

Как уже было сказано, это был молодой человек около тридцати лет. Выражение его лица было нейтральным и в состоянии покоя не склонялось к удовольствию или неудовольствию, так что было не ясно, каким оно окажется. Он был одет опрятно, лишь со слабым намеком на моду, уберегавшим от упреков в оригинальности, но его наряд, без учета некоторых мелочей, был таким же, как у его наставника. Тем не менее, по общему впечатлению он выглядел последним человеком на свете, которого захотели бы взять в ученики трансцендентальной философии, хотя что-то в его остром носе и бритом подбородке намекало на то, что если мистицизм когда-либо служил уроком для него, то он бы, с характерной ухваткой истинного уроженца Новой Англии, превратил бы даже такую бесполезную вещь в нечто полезное и прибыльное.

– Ну, как, – промолвил он, фамильярно усаживаясь на опустевший стул. – Что вы думаете о Марке? Возвышенный парень, да?

– То, что каждый член человеческого сословия достоин уважения, – размеренно ответил космополит, – есть факт, в котором не может усомниться ни один член этого сословия: но при рассмотрении высших натур, возвышенная природа, часто приписываемая им, может без особой путаницы приписана и обычным людям. Каждый решает сам, хотя разумеется, если он считает себя возвышенным человеком, я не стану возражать против этого. Но мне интересно узнать о той философии, которую я пока наблюдал лишь поверхностно. Судя по всему, вы, как его первейший ученик, особенно подходите для этой цели. Не возражаете, если мы начнем прямо сейчас?

– Ничуть, – подвигаясь к столу. – С чего мне начать? С основных принципов?

– Как вы помните, вы с определенной прагматичностью были представлены мне в качестве человека, способного к четкому объяснению. Что касается «основных принципов», то в некоторых вещах они показались мне более или менее расплывчатыми. Проще говоря, позвольте мне описать случай, распространенный в реальной жизни, а когда я закончу, то хочу, чтобы как практикующий философ вы объяснили мне, как следует вести себя в данном случае.

– У вас чувствуется деловая хватка. Изложите обстоятельства.

– Этот случай касается не одного, но двух человек. Вот он: есть два друга, знакомых с детства, – закадычные друзья, один из которых, впервые оказавшись в стесненных обстоятельствах, обращается к другому с просьбой о займе. Этот другой, в силу обстоятельств, может свободно предоставить деньги. Давайте мы с вами будем этими людьми. Вы – мой обеспеченный друг, к которому я обращаюсь с просьбой о займе. Вы – адепт философии, о которой идет речь, а я – обычный человек, чья философия сходится к тому, что мне тепло и уютно, когда я не чувствую холода, а когда у меня лихорадка, то я начинаю дрожать. Обратите внимание, что вам нужно включить воображение и постараться говорить и вести себя так, как будто все происходит на самом деле. Для удобства называйте меня Фрэнком, а я буду называть вас Чарли. Согласны?

– Абсолютно. Можете начинать.

Космополит немного помедлил, а затем, приняв серьезный и обеспокоенный вид в соответствии со своей ролью, обратился к своему гипотетическому другу.

– Чарли, я собираюсь довериться вам.

– Вы мой друг и можете располагать моим доверием. Что случилось, Фрэнк?

– Чарли, я оказался в нужде; мне срочно нужны деньги.

– Это нехорошо.

– Но все будет хорошо, Чарли, если вы одолжите мне сто долларов. Я не стал бы обращаться к вам, если бы не крайняя нужда. Мы с вами так давно делимся мыслями и сердечными устремлениями, пусть и в неравной мере с моей стороны, что мне приходится обратиться за новым доказательством нашей дружбы, теперь в материальном виде, так что я окажусь в еще большем долгу перед вами Вы окажете мне такую любезность, правда?

– Любезность? Что вы имеете в виду, когда просите оказать вам любезность?

– Полно, Чарли, вы никогда раньше так не говорили.

– Это потому, Фрэнк, что раньше вы никогда не обращались ко мне в такой форме.

– Но вы одолжите мне деньги?

– Нет, Фрэнк.

– Почему?

– Потому что мои принципы воспрещают это. Я отдаю деньги, но никогда не ссужаю их, – и разумеется, человек, называющий себя моим другом, находится превыше любого подаяния.[246] Договоренность о займе – это коммерческая сделка, а я не заключаю деловых договоров с друзьями. Для меня друг существует в интеллектуальном и душевном общении, и я слишком высоко ценю такую дружбу, чтобы опускаться до материальных сделок. По правде говоря, существуют так называемые «деловые друзья», то есть, знакомые с коммерческими связями. Это очень удобные люди, и у меня есть такие знакомые. Но я провожу красную линию между ними и моими друзьями в подлинном смысле слова, – теми, кто мне близок духовно и интеллектуально. Короче говоря, настоящий друг не имеет ничего общего со ссудами; его душа превыше любых займов. Займы – это недружественные соглашения с бездушной корпорацией или банком, которые дают мне регулярные поручительства и предоставляют регулярные скидки.

– Недружественное соглашение? Как эти слова могут гладко соединяться друг с другом?

– Как бедный фермер и его корова, – не слишком гладко, но по существу дела. Послушайте, Фрэнк: процентная ссуда – это продажа денег в кредит. Чтобы продать вещь в кредит, необходимо заключить соглашение, но при чем тут дружелюбность? Немногие здравомыслящие люди, кроме биржевых маклеров, занимают деньги под проценты, за исключением крайней нужды, вроде угрозы голода. Помилуйте, какое тут дружелюбие, если я даю голодающему человеку деньги, на которые можно купить бочонок муки при условии, что в оговоренный день он должен будет вернуть мне сумму на полтора бочонка? Особенно если я добавлю оговорку, что при неуплате долга я буду иметь право выставить его имущество на публичную распродажу или, хуже того, обратить взыскание на его жену и детей?

– Понимаю, – отозвался космополит и театрально поежился. – Но даже если дойдет до этого, можно надеяться, что такой шаг со стороны кредитора будет продиктован чрезвычайными обстоятельствами, а не его намерением.

– Но, Фрэнк, чрезвычайные обстоятельства следует учитывать заранее и иметь необходимые гарантии.

– Однако же, Чарли, разве ссуда с самого начала не является дружественным поступком?

– А распродажа имущества в самом конце является недружественным поступком. Разве вы не понимаете? Враждебность заложена в дружбе, как и разорение – в дружеской выручке.

– Должно быть, сегодня я туго соображаю, Чарли, но в самом деле, я не могу вас понять. Прошу прощения, дорогой друг, однако мне представляется, что вдаваясь в философию этого вопроса, вы оказываетесь на мели.

– Так сказал один неосторожный человек, далеко забредший от берега, но океан ответил «Все как раз наоборот, мой опрометчивый друг», и утопил его.

– Ваша притча так же несправедлива к океану, как некоторые басни Эзопа несправедливы к животным. Океан – это великодушная стихия, и он побрезгует убийством бедняги, не говоря уже об издевке над ним. Но я не понимаю, почему вы говорите, что враждебность заложена в дружбе, а разорение в дружеской выручке.

– Я приведу наглядный пример, Фрэнк. Человек в нужде подобен поезду, сошедшему с рельс. Тот, кто ссужает ему деньги под проценты, тот по взаимной договоренности помогает вернуть поезд на рельсы, но потом, уладив это дело, телеграфирует своему посреднику в тридцати милях впереди, возле обрыва, чтобы тот от его имени положил железную балку поперек рельсов. Скажу еще раз, ваш материально заинтересованный друг, который одалживает вам деньги по нужде, – это друг с враждебным намерением за душой. Нет, нет, я не признаю процентные ссуды и презираю проценты.

– Тогда, Чарли, не назначайте их. Дайте мне беспроцентную ссуду.

– Это опять-таки будет подаянием.

– Даже в том случае, если потом я верну деньги?

– В принципе, да, но без денежной выгоды для подающего.

– Но я нахожусь в жестокой нужде, поэтому не откажусь от подаяния. Встретившись с вами, Чарли, я с благодарностью приму ваше подаяние. Никакого взаимного унижения между друзьями.

– С возвышенной точки зрения на дружбу, как вы можете себе такое позволить, Фрэнк? Это крайне огорчает меня. Хотя я и не придерживаюсь мрачной мудрости Соломона, по которой в час нужды незнакомец становится лучше родного брата,[247] но полностью согласен с моим мудрым наставником, который в своем эссе о дружбе возвышенно объясняет, что если ему понадобится земное утешение, то он обратится не к своему небесному другу (то есть, духовному и интеллектуальному), а к земному другу (то есть, к деловому знакомому). Он совершенно ясно называет причину: поскольку высшая натура ни при каких обстоятельствах не снизойдет до материального блага и будет только раздосадована подобными требованиями, в то время как низшая натура, не способная подняться над жизненными обстоятельствами, будет склонна к этому.

– Тогда я буду считать вас не моим небесным другом, а вполне земным.

– Это будет мучительно для меня, но ради вашего блага я соглашусь на это. Значит, мы не душевные друзья, а деловые партнеры. Бизнес есть бизнес. Вы хотите получить деньги в долг: очень хорошо. По какому документу? Вы готовы платить три процента в месяц? Где ваши поручители или гарантии?

– Конечно же, вы не потребуете подобных формальностей от вашего старого товарища по учебе, с которым часто прогуливались в рощах Академии, обсуждая красоту добродетели и дар дружелюбия… особенно когда речь идет о столь незначительной сумме. Гарантии и поручительства? Пусть наши друзья детства и академические коллеги будут поручителями.

– Прошу прощения, дорогой Фрэнк, но наши студенческие товарищи будут худшими поручителями, а наши общие детские друзья вообще не дают никакой гарантии. Вы забываете, что теперь мы деловые партнеры.

– А вы, Чарли, со своей стороны забываете о том, что как ваш деловой партнер, я не могу дать вам никаких гарантий; моя нужда так неотложна, что я не могу обеспечить поручительства.

– Нет поручительства, нет и кредита.

– Тогда, Чарли, поскольку я не принадлежу к тому или иному типу друзей, которых вы определили, как насчет того, что я одновременно выступлю в роли заемщика и поручителя?

– Вы кентавр?

– Если этим все сказано, что мне толку от вашей дружбы, с какой стороны ни посмотреть?

– Толк есть в философии Марка Уинсома, низведенной до практического применения его прагматичным учеником.

– Тогда почему вы не добавите, что хорошего философия Марка Уинсома может сделать для меня? Ах, – с вопросительным разворотом к собеседнику, – что такое дружба без дружеской руки помощи и доброго сердца самаритянина,[248] готового поделиться своим кошельком, как и добрым вином!

– Ну же, мой дорогой Фрэнк, вам не к лицу подобное ребячество. Сквозь слезы человек не сможет найти верный путь в темноте. Я счел бы вас недостойным того искреннего дружеского расположения, которое питаю к вам, если бы считал, что дружба – это слишком высокий идеал, непостижимый для вас. Позвольте сказать, Фрэнк, что вы подвергнете тяжкому потрясению основы нашей взаимной любви, если повторите такую же сцену. Моя философия, в самом строгом смысле, учит откровенности в делах. Разрешите же теперь, в самое подходящее время, откровенно раскрыть некоторые обстоятельства, видимо, неведомые для вас. Хотя наша дружба началась с детства, не думайте, – по крайней мере, с моей стороны, – что она зародилась по неосторожности или по неразумию. Сказано же, что мальчики, – это маленькие мужчины. В детстве я выбрал вас в друзья, руководствуясь вашими достоинствами того времени, не последними из которых были ваши хорошие манеры, умение одеваться, репутация или материальное положение ваших родителей. Короче говоря, как и любой мужчина, который был мальчиком, я отправился на рынок и выбрал подходящий кусок баранины, не слишком постный, но и не особенно жирный. Иными словами, я увидел в мальчишке школьного возраста, который всегда имел немного серебра в кармане, разумную вероятность того, что вы не окажетесь в постной нужде или в жирном объедении. И если мое первоначальное впечатление не подтвердилось впоследствии, то лишь из-за каприза судьбы, демонстрирующей погрешность человеческих ожиданий, какими бы благоразумными они ни были.

– Какое хладнокровное разоблачение!

– Позвольте сказать, дорогой Фрэнк, что немного холодной крови в вашем пылком кровотоке не причинит вам вреда. Хладнокровие? Вы так говорите, поскольку мое разоблачение намекает на извращенную предусмотрительность с моей стороны. Но это не так. Мое обоснование для выбора по вашим достоинствам, о которых я упомянул, предназначалось исключительно для того, чтобы сохранить в неприкосновенности нашу хрупкую душевную связь. Ибо, – только подумайте об этом, – что может быть более оскорбительным для нашей деликатной дружеской связи в ранней юности, чем появление взрослого друга дождливой ночью с просьбой о займе в пятьдесят или сто долларов? Сможет ли наша хрупкая дружба вынести такой удар? С другой стороны, сможет ли деликатный друг, если он с годами сохранил свою деликатность, явиться с подобной просьбой? Разве вы рефлекторно не сказали бы самому себе на пороге, пока от отряхивается от дождя: «Я обманулся, я жестоко обманулся в этом человеке; это не настоящий друг, поскольку платоническая любовь не требует брачных обрядов»?

– Это не обряды, а дружеские права, жестокий Чарли!

– Понимайте, как хотите, но имейте в виду, что когда вы слишком назойливо провозглашаете эти «права», то потрясаете основы, о которых я говорил. Ибо теперь оказывается, что я, подружившись с вами в юном возрасте, построил красивый дом на неудачном месте; однако я вложил в этот дом столько сил и труда, что даже теперь он мне дорог. Нет, я не хочу потерять благой дар вашей дружбы, Фрэнк… но вам нужно поостеречься.

– Чего? Попадать в стесненные обстоятельства? Ох, Чарли, вы говорите не с богом, который самостоятельно распоряжается своими владениями, а с человеком, слабым человеком, подверженным действию волн и ветров судьбы, который воспаряет к небесам или погружается в ад, то оказываясь на гребне волны, то проваливаясь вниз.

– Ба! Фрэнк, человек не такой уж бедолага, как может показаться; он не клубок водорослей, который мотается по волнам. У человека есть душа, которая, если он того пожелает, может возвысить его и пронести через превратности судьбы. Не скулите, как побитый пес, Фрэнк. Иначе, как настоящий друг, я отрекусь от вас.

– Вы уже отреклись от меня, жестокий Чарли, вы ранили дружескую душу. Вспомните те дни, когда мы собирали орехи в лесу, когда мы гуляли, взявшись за руки, словно родные братья… ох, Чарли!

– Ха! Мы были мальчишками.

– Тогда счастливой была судьба египетских первенцев,[249] упокоившихся в могилах до того, как зрелость сразила их ледяным холодом… Чарли?

– Фу! Вы говорите, как девчонка.

– Помогите, Чарли, мне нужна помощь!

– Помощь? Даже не говоря о друге, есть нечто превратное в человеке, которому нужна помощь. Где в нем есть изъян, недостаток, – иными словами, у него есть насущная необходимость стать лучше.

– У меня есть насущная необходимость, Чарли. Помогите, помогите!

– Глупо кричать, когда мольба о помощи сама по себе является доказательством, что человек не заслуживает ее.

– Ох, это не вы, Чарли, а какой-то чревовещатель, захвативший ваш речевой аппарат. Это слова Марка Уинсома, а не Чарли.

– Если так, то хвала небесам, ибо голос Марка Уинсома не чужд моему речевому аппарату, а близок ему. Если философия этого блестящего учителя получает недостаточное признание среди людей в целом, это не потому, что они не поддаются разумному обучению, а потому, что, к сожалению, они по своей натуре не расположены к согласию с ним.

– Это славный комплимент для человеколюбия, – энергично воскликнул Фрэнк. – И тем более правдивый, в силу непреднамеренности. Пусть так и будет, потому что гуманность и понимание того, каково приходится человеку, попавшему в тяжело положение, приводит к драгоценной и бескорыстной помощи. Она противоположна философии, которая изгоняет помощь из мира. Но Чарли, Чарли! Верните свое прежнее расположение и скажите, что вы поможете мне. Если бы все было наоборот, разве я бы добровольно не предложил вам деньги, случись оно так, что вы попросили меня о ссуде?

– Я попросил бы? О ссуде? Клянусь, Фрэнк, я никогда бы не взял ссуду, если бы только ее не навязали бы без моего спроса. Меня предостерегает опыт Чайны Астера.[250]

– Кто это?

– Его участь подобна судьбе человека, построившего дворец из лунных лучей; когда луна скрылась за облаками, дворец исчез вместе с ней. Я расскажу вам о Чайне Астере. Мне хотелось бы сделать это собственными словами, но к сожалению, первоначальный рассказчик буквально замучил меня ею, так что стало невозможно повторять его описания, не впадая в его стиль.[251] Я предупреждаю вас об этом, чтобы вы не считали меня особенно сентиментальным, поскольку иногда кажется, будто история создает рассказчика. Для любого ума, особенно когда речь идет о таких мелочах, вредно навязывать свою волю другому интеллекту. Тем не менее, я полностью одобряю главную мораль этой истории, к которой она сводится. Но давайте начнем.

– Чайна Астер был молодым свечником из Мариетты[252] в устье Маскингэма, чье ремесло происходило о древнего таинства вращения небесных сфер, так или иначе проливавших свет через тьму объятой мраком планеты. Но в своей свечной мастерской он зарабатывал кое-какие деньги. Бедный Астер со своими домочадцами испытывал немалые трудности; он мог бы, если бы захотел, осветить целую улицу, но ему никак не удавалось озарить благополучием сердца членов его семьи.

У Чайны Астера был друг, сапожник по имени Орхис,[253] чьим призванием было защищать человеческое понимание от прямого контакта с сутью вещей; очень достойное занятие, которое, несмотря на любые пророчества всезнаек, едва ли выйдет из моды, пока стоят скалы и дробятся кремни. Совершенно неожиданно, благодаря крупному выигрышу в лотерее, этот искусный сапожник возвысился со скамьи до мягкого дивана. Он стал мелким набобом и не обращал внимания на людские кривотолки. Нельзя сказать, что богатство Орхиса сделало его бессердечным; вовсе нет. Однажды утром, прогуливаясь в нарядном костюме, он зашел в свечную лавку и стал бойко расхаживать среди коробок со свечами, помахивая тростью с золотым набалдашником, в то время как Чайна Астер, в своей засаленной бумажной шапке и кожаном фартуке, продавал свечу за один пенни бедной торговке апельсинами, которая, с покровительственным хладнокровием щедрой покупательницы, потребовала завернуть покупку в отрез чистой бумаги. После ухода женщины Орхис прекратил свои беззаботные шатания и сказал: «Тво дела идут плоховато, друг Чайна Астер; у тебя слишком маленький капитал. Тебе нужно отказаться от вонючего топленого жира и торговать свечами из чистого спермацета. Я бы сказал, тебе понадобится тысяча долларов, чтобы расширить твое дело. Ты и впрямь должен больше зарабатывать, Чайна Астер. Мне неприятно видеть, как у твоего маленького сына отваливаются подметки при ходьбе».

«Пусть небо благословит твою доброту, друг Орхис, – отозвался свечник. – Но не обижайся, если я припомню совет моего дядюшки-кузнеца, который, когда ему предложили деньги взаймы, отказался со следующими словами: “Я предпочту работать своим молотом, пусть даже легким, чем делать его тяжелее, сплавляя с куском соседского молота, хотя так было бы сподручнее; но если одолженный кусок срочно понадобится соседу, он может не отколоться по сплавному шву и прихватит большую часть моего прежнего молота”.

«Чепуха, дружище Чайна Астер, не будь таким скромным, – ведь твой мальчишка уже ходит босиком. Что может потерять богач, если поделится с бедняком? Или друг может пострадать от друга? Чайна Астер, я боюсь, что когда ты склонялся над своими чанами сегодня утром, то расплескал свой разум. Ш-шш, больше никаких возражений! Где твой стол? Ах, вот он, – с этими словами Орхис достал чек, выписанный его банком, и небрежно поставил свою подпись. – Вот, дружище, твоя тысяча долларов. Когда ты превратишь эти деньги в десять тысяч, как скоро случится (ибо опыт, единственное подлинное знание,[254] учит меня тому, что удача припасена для каждого), тогда, Чайна Астер, ты можешь вернуть мне деньги… или не вернуть, как захочешь. Но в любом случае, не беспокойся, потому что я никогда не потребую расплаты».

Раз небу угодно, чтобы для голодного человека хлеб был великим искушением, не стоит винить его, когда он принимает добровольно предложенную пищу, хотя он может не испытывать уверенности в том, сможет ли ответить взаимностью. Так и для бедняка предложенные деньги в равной мере соблазнительны, и худшее, что можно сказать о нем, если он примет их, – сравнить его с голодным человеком. Короче говоря, как это часто бывает, честный нрав бедного свечника подчинился беспринципной необходимости. Он взял чек и аккуратно убрал на будущее, когда Ортис, снова помахивавший своей тростью с золотым набалдашником, произнес: «Кстати, Чайна Астер, это пустяки, но давай составим небольшую памятку об этом событии; вреда никакого, а память останется». Так Чайна Астер вручил расписку о выдаче Орхису тысячи долларов по его требованию. Орхис взял ее и тщательно изучил. «Ба, – сказал он, я же сказал, дружище Чарли, что не собираюсь выдвигать никаких требваний». Он разорвал расписку и небрежно добавил: «Составь новую, на четыре года». Так Чайна Астер вручил Орхису расписку о возвращении тысячи долларов через четыре года. «Ты убедишься, что я не потревожу тебя насчет этого дела, – сказал Орхис и убрал записку в свой блокнот. – Больше не думай об этом, друг Чайна Астер, а лучше подумай о том, как выгоднее вложить твои деньги. И не забудь мой совет о спермацете. Расширяй свое дело, а я буду покупать свечи только у тебя». С этими ободрительными словами он вежливо раскланялся и ушел.

Чайна Астер остался стоять там, где они расстались с Орхисом, когда двое пожилых приятелей, не найдя лучшего места, заглянули поболтать в его лавку. После окончания беседы Чайна Астер, как он был в засаленной шапке и фартуке, побежал за Орхисом и сказал ему:

«Друг мой Орхис, пусть небо вознаградит тебя за доброе намерение, но возьми обратно свой чек и верни мою расписку».

«Твоя скромность утомительна, – раздосадовано сказал Орхис. – Я не хочу забирать этот чек».

«Тогда тебе придется забрать его с мостовой, Орхис, – сказал Чайна Астер. Он взял камень и придавил им чек, выложенный на тротуар.

«Чайна Астер, – произнес Орхис, впившись в него взглядом. – Что за болваны зашли в лавку после моего ухода и нашептали тебе в уши, если ты побежал следом за мной и ведешь себя, как еще один болван? Не удивлюсь, если это те двое старых козлов, которых прозвали Старым Простаком и Старым Занудой».

«Да, Орхис, это были они, но не надо обзывать их».

«Парочка хромых старых ворчунов. Старый Простак взял себе в жены мегеру и набрался от нее строптивости, а Старый Зануда еще мальчишкой сломал яблочный ларек, и это обескуражило его до конца жизни. Для сведущего человека, вроде меня, нет лучшей забавы, чем слушать, как Старый Простак долдонит свои желчные старые байки, а Старый Зануда стоит рядом, опершись на палку, крутит седой башкой и все время поддакивает ему».

«Друг Ортис, как можно так говорить о людях, которые были друзьями моего отца?»

«Боже упаси меня от таких друзей, даже если эти старые ворчуны были друзьями Старого Скромника. Я так называю твоего отца, потому что это было его прозвищем. Почему его так прозвали в старину? Я часто слышал от моей матери, летописца нашего города, что эти приятели, вместе со Старым Моралистом, – так называли брюзгливого квакера, который уже помер, – так вот, они втроем приходили в приют для бедняков, когда твой отец оказался там, и говорили ему все то же самое, что говорили Елифаз, Вилдад и Софар бедному старому Иову.[255] Да, утешителями Иова были Старый Простак, Старый Зануда и Старый Моралист, как и у твоего бедного отца. Но были ли они его друзьями? Тогда мне хотелось бы знать, кого ты называешь врагами? Они довели до смерти твоего отца, Старого Скромника, своим бесконечным брюзжанием и укоризнами.

При этих словах Чайна Астер, вспомнивший о прискорбной кончине своего родителя, не смог удержаться от слез. После некоторой паузы Орхис сказал:

«Ну, Чайна Астер, ты самое скорбное существо на свете. Почему бы тебе не посмотреть на светлую сторону жизни? Ты никогда не достигнешь успеха в твоем деле или в чем-либо еще, если не встанешь на светлую сторону в жизни. Темная сторона ведет лишь к погибели».

Потом, притворно тыкая в него тростью с золотым набалдашником, он добавил: «Почему ты не делаешь этого? Почему ты не становишься таким же радостным и оптимистичным, как я? Почему в тебе нет доверия, Чайна Астер?»

«Не уверен, что я это знаю, мой друг Орхис, – серьезно ответил Чайна Астер. – Но возможно, это потому, что я не вытащил счастливый лотерейный билет, как случилось с тобой».

«Чепуха! Еще до того, как я узнал о своей удаче, то был вольным, как жаворонок, и таким же радостным, как сейчас. В сущности, я всегда смотрел на вещи со светлой стороны».

После этих слов Чайна Астер пристально посмотрел на Орхиса, потому что на самом деле, пока ему не выпала случайная удача, Орхиса называли Унылым Страдальцем, у которого случались приступы ипохондрии, когда в дождливый день он жаловался на то, что не может отложить на житье несколько долларов из своего скудного заработка.

«Я скажу тебе, что будет теперь, друг Чайна Астер, – произнес Орхис, указав на чек под камнем и хлопнув себя по карману. – Чек останется тут, если ты так хочешь, но расписка не составит ему компанию. Я слишком дорожу дружбой с тобой, Чайна Астер, чтобы извлекать выгоду из твоего меланхолического припадка. Ты пожнешь плоды моей доброй дружбы».

С этими словами он поспешно застегнул пиджак и убежал, оставив свой чек под камнем.

Сначала Чайна Астер захотел разорвать чек, но, подумав о том, что это будет бесполезно без присутствия заимодавца, он немного поразмыслил, забрал бумажку и вернулся в свою лавку с твердым намерением посетить Орхиса до конца рабочего дня и уничтожить чег у него на глазах. Но случилось так, что когда Чайна Астер явился к своему другу, того не было дома, и после тщетного ожидания Чайна Астер вернулся к себе, хотя и сохранил решимость вернуть чек на следующий день. На следующее утро он собрался снова отправиться к Орхису, и несомненно, обнаружил бы его в постели, ибо после выигрыша в лотерею Орхис стал не только более жизнерадостным, но и немного ленивым. Однако, по велению судьбы, той ночью Чайна Астер увидел сон, где улыбающийся ангел в женском облике с рогом изобилия в руке воспарил над ним, осыпая его дождем из миниатюрных золотых долларов толщиной с кукурузные зерна. “Я – твое Светлое Будущее, друг Чайна Астер, – сказала она. – И если ты сделаешь то, что твой друг Орхис пожелал для тебя, то увидишь, что из этого выйдет.” С этими словами Светлое Будущее снова взмахнула рогом изобилия, осыпав его новым дождем маленьких долларов, которые взгромоздились вокруг него, и он купался в них, как солодовник расхаживает в солоде.

Как известно, сны – удивительные вещи, и в сущности, настолько удивительные, что некоторые люди, даже не задумываясь, приписывают их небесному соизволению. Так и Чайна Астер, соблюдавший здравомыслие во всех своих делах, решил, что будет лучше немного обождать, прежде чем искать новой встречи с Орхисом. На следующий день Чайна Астер неустанно размышлял о своем сновидении и настолько увлекся им, что когда Старый Простак заглянул к нему до обеда, как это часто бывало, – из дружеского интереса к сыну Старого Скромника, – Чайна Астер рассказал ему о своем ночном видении и добавил, что такой лучезарный ангел не мог обмануть его; более того, он говорил об ангеле как о прекрасной женщине, осыпавшей его благодеяниями. Старый Простак понял, о чем идет речь, и в своей прямодушной манере обратился к нему: «Чайна Астер, ты говоришь, что ангел явился тебе во сне. Что это может означать, кроме того, что тебе приснился ангел, похожий на человека? Отправляйся прямо сейчас, Чайна Астер, и верни чек, как я посоветовал тебе вчера. Если бы наш друг Старый Зануда был здесь, он сказал бы то же самое». С этими словами Старый Простак пошел искать Старого Зануду, но не нашел его, а когда он возвращался в свечную лавку, Чайна Астер издалека принял его за кредитора, который давно досаждал ему. Он в панике запер двери и укрылся в дальнем закутке, где нельзя было услышать стук в дверь.

Из-за этой прискорбной ошибки, оставившей его без дружеского совета и предостережения, Чайна Астер настолько увлекся, размышляя о своем видении, что в конце концов решил обналичить свой чек и вложить деньги в крупную поставку спермацета для изготовления лучших свечей. Благодаря этой операции он рассчитывал заработать больше, чем когда-либо имел в своей жизни; в сущности, он был уверен, что таким образом заложит основу баснословного состояния, обещанного ангелом.

Вложив деньги, Чайна Астер решил пунктуально выплачивать процент с прибыли каждые полгода, пока долг не будет возвращен. Хотя Орхис ничего не говорил о подобном, но согласно обычаю, как и по закону, на основное тело займа должны были начисляться проценты, да и в его расписке ничто не противоречило этому. Трудно сказать, имел ли Орхис в виду такой способ расчета, или нет, но судя по всему, он вообще не думал об этом.

Хотя операция со спермацетом далеко не оправдала радужные ожидания Чайны Астера, он смог выплатить проценты за первые полгода, и хотя следующее предприятие оказалось еще менее успешным, ему удалось провести вторую выплату, пусть и ценой отказа от свежего мяса для семьи и от школьного обучения его сыновей, что гораздо больше расстраивало его.

Между тем Орхис совершил поездку в Европу по совету лечащего врача. Несмотря на лотерейный выигрыш, его здоровье оказалось не очень крепким, хотя он никогда не жаловался ни на что, кроме легких болей в селезенке, о которых прежде не стоило и говорить. Поэтому Орхис, находясь за границей, никак не мог помешать Чайне Астеру выплачивать проценты в счет долга, как бы его ни раздосадовало подобное решение; ведь Чайна Астер платил агенту Орхиса, который был слишком деловым человеком, чтобы отказаться от регулярных выплат.

Но Чайне Астеру больше не пришлось беспокоить агента по этому вопросу; не будучи скептиком, привыкшим не доверять своим клиентам, он залез в долги, и его третье деловое предприятие завершилось почти полным провалом. Это было тяжким ударом для свечника. Старый Простак и Старый Зануда не пренебрегли возможностью прочитать ему безрадостную лекцию о последствиях пренебрежения их советом не связываться с заемными деньгами. «Все вышло так, как я предсказал», – сказал Старый Простак и высморкался в потрепанный носовой платок. «Да уж, это верно», – присоединился Старый Зануда дребезжащим голосом, постукивая своим посохом по полу, а затем оперся на него и устремил суровый взгляд на Чайну Астера. Бедный свечник совсем приуныл, пока однажды, в очередном сновидении, ему не предстало светоносное лицо ангела в прежнем женском облике. Рог изобилия снова излил на него сокровища и пообещал еще больше. Вдохновленный этим видением, он решил не падать духом и начать все снова, вопреки совету Старого Простака и его неизменного спутника, которые говорили, что в текущих обстоятельствах для него будет лучше всего свернуть свой бизнес, по возможности разобраться с долгами и обязательствами, а потом устроиться на квалифицированную поденную работу, где он мог бы получать хорошую зарплату. Они советовали ему в дальнейшем отказаться от любых мыслей подняться выше платного работника, поскольку до сих пор деловая карьера Чайны Астера подтвердила, что он – достойный сын Старого Скромника, который, как известно, никогда не выказывал таланта к ведению бизнеса; в сущности, многие шутили, что ему нет дела до деловой хватки. Эту пословицу Старый Простак к своей простой манере распространил на Чайну Астера, и Старый Зануда согласился с ним. Но ангел из сновидения считал по-другому, и Старый Простак тщетно старался отговорить своего молодого друга.

Чайна Астер обдумывал, что ему нужно сделать для восстановления своего бизнеса. Несомненно, если бы Орхис находился на родине, то помог бы ему выйти из бедственного положения. Но ему пришлось обратиться к другим людям; и хотя так называемые знатоки мирского опыта могут утверждать обратное, честный человек в беде может найти друзей, готовых помочь ему. Так было и с Чайной Астером, которому наконец удалось занять шестьсот долларов у зажиточного пожилого фермера под обычный заемный процент и под гарантию секретной расписки, подписанной Чайной Астером и его женой и гарантирующей, что все имущественные права их семьи, которые по закону должны были перейти к их преуспевающему бездетному дяде, красильшику-инвалиду, в случае неуплаты долга с процентами в назначенный день перейдут в законную собственность заимодавца вместе с правами на дядино имущество в случае его смерти. Трудно представить, что мог сделать Чайна Астер ради убеждения своей жены, предусмотрительной женщины, чтобы она подписала эту расписку; она всегда считала обещанную долю в имуществе своего дяди надежным якорем, позволявшим переживать трудные обстоятельства, в которых так или иначе всегда оказывался Чайна Астер, и от которых она, в своей привязанности к семье, никогда не имела возможности освободиться. В душе, как и в уме этой женщины, сложилось определенное представление о Чайне Астере, которое можно выразить в одной короткой фразе, которой она обычно пользовалась, когда к ней обращались с соответствующим вопросом. «Чайна Астер – хороший муж, но плохой бизнесмен!» – говорила она. По материнской стороне она была родственницей Старого Простака, и если бы Чайна Астер не позаботился о том, чтобы Старый Простак и Старый Зануда не узнали о его сделке с пожилым фермером, они бы так или иначе воспрепятствовали ему.

Было отмечено, что честность Чайны Астера произвела такое впечатление на заимодавца, что он подружился с беднягой; если бы Чайна оказался другим человеком, то его кредитор мог бы опасаться, что в случае неуплаты долга он бы пошел на разные ухищрения. В особенности, терзаемый угрызениями совести за то, что он подверг опасности деньги своей жены, он мог бы отказаться от причастности к секретной расписке, уже не говоря о том, что если бы фермер обратился в суд в качестве последнего средства, было более чем сомнительно, что судья признает законность такой расписки. Однако после того, как все в конце концов вышло наружу, люди говорили, что честность свечника не стала для него преимуществом.

Следует упомянуть и о том, что пожилой фермер заставил Чайну Астера взять часть долга в виде трех старых тощих коров и одной хромой лошади, зараженной сапом. Они были внесены в сумму долга по нелепо высокой цене, ибо кредитор имел своеобразны предрассудок относительно высокой ценности любого скота, выращенного у него на ферме. С большим трудом и новыми расходами Чайна Астер избавился от этого скота на публичном аукционе, причем ни один покупатель не счел нужным повысить на торгах первоначальную цену. И вот, наскребая средства изо всех углов и трудясь с утра до ночи, Чайна Астер наконец начал свое дело заново и опять решительно расширил производство. Впрочем, наученный горьким опытом, на этот раз он не стал покупать спермацет и вернулся к свечному жиру. Между тем на займе Орхуса накопились невыплаченные проценты за целый год, но Чайна Астер не столько беспокоился из-за этого, как из-за оплаты процентов по займу от пожилого фермера. Он был рад хотя бы тому, что до выплаты основного долга оставалось еще некоторое время. Тем не меняя, костлявый старик каждый день или через день приезжал к нему на костлявой белой лошади под заплесневелым старым седлом и шаркающей старческой походкой направлялся в лавку, облаченный в одежды из старой выцветшей кожи. Соседи говорили, что теперь сама Смерть приезжает к бедному Чайне Астеру на бледной лошади. И они были недалеки от истины, ибо уже вскоре Чайна Астер оказался вовлечен в неприятности вполне смертельного характера.

Тут появились новости об Орхисе. Судя по всему, он вернулся из своих странствий, тайно женился и каким-то странным образом устроился на житье в Пенсильвании среди родственников его жены, которая, помимо прочего, убедила его присоединиться к церкви, или, вернее, к полурелигиозной школе «выкрестов».[256] Более того, не потрудившись самолично вернуться на место, он велел своему агенту продать часть своей недвижимости в Мариетте и переслать ему вырученные деньги. Через год Чайна Астер получил письмо от Орхиса, где тот похвалил его за исправную выплату процентов в течение первого года и высказал сожаление в том, что он (Орхис) теперь вынужден потратить все свои дивиденды, поэтому он полагается на Чайну Астера в выплате процентов за следующие полгода, и разумеется, в возмещении пропущенных выплат. Не более удивленный, нежели встревоженный, Чайна Астер решил взять билет на пароход и лично встретиться с Орхисом, но был спасен от расходов неожиданным появлением своего старинного друга в Мариетте, который посетил свой город по странному капризу, как это было свойственное ему в последнее время. Как только Чайна Астер узнал о приезде Орхиса, то сразу же поспешил к нему. Он обнаружил его в необычно поношенной одежде, с болезненно пожелтевшим лицом и решительно менее веселым и сердечным в манерах, что тем более удивило Чайну Астера, так как в былые дни его друг не раз заявлял, что он (Орхис) хочет сделать своего друга абсолютно счастливым, веселым и благодушным человеком, который сможет отправиться в Европу вместе с женой для свободного развития лучших качеств своей натуры.

Когда Чайна Астер изложил обстоятельства своей жизни, его друг некоторое время сидел в молчании. Потом он, в непривычной для него порывистой манере, заявил, что не хочет притеснять Чайну Астера, но его собственные обстоятельства тоже имеют срочный и настоятельный характер. Может ли Чайна Астер заложить свое свечное производство? Он честный человек и должен иметь состоятельных друзей; разве он не смог бы расширить продажу своих свечей? Можно ли немного подтолкнуть рынок в этом направлении? Прибыль должна быть очень высокой.

Осознав глубокое заблуждение Орхиса насчет прибыльности свечного рынка, Чайна Астер попытался разубедить его. Но он никак не мог не мог донести правду до своего друга, потому что Орхис вдруг стал очень непонятливым, и, как ни странно, очень меланхоличным. Наконец, Орхис отвлекся от неприятной темы и неожиданно перешел к религиозным рассуждениям о ненадежности и обманчивости человеческого сердца. По его словам, ему пришлось многое пережить в этом смысле, и Чайна Астер не стал бы исключением из его наблюдений, но он до сих пор воздерживается от окончательного решения, хотя бы из дружеской симпатии. Потом Орхис бесцеремонно встал и сказал, что должен написать письмо своей жене; он попрощался с другом, но обошелся без теплого рукопожатия, как раньше.

Глубоко обеспокоенный этой переменой, Чайна Астер навел справки в разных местах, куда мог обратиться, и в конце концов узнал, что помимо своего путешествия, женитьбы и вступления в секту выкрестов, Орхис заполучил тяжелое расстройство желудка и потерял много имущества из-за обманных действий своего торгового агента в Нью-Йорке. Когда он рассказал об этом Старому Простаку, искушенному в мирских путях, тот покачал головой и сказал Чайне Астеру, что хотя он надеялся на обратное, теперь ему кажется, что всего его прежние слова об Орхисе были дурным предзнаменованием для его будущего, – особенно, добавил он с мрачной улыбкой, его присоединение к секте выкрестов, ибо хотя некоторые люди знают свою внутреннюю сущность, но вместо ее проявления они изо всех сил стараются скрыть ее. Старый Зануда, как обычно, поддакивал ему.

Когда наступил очередной день выплаты процентов, то Чайна Астер, приложив чрезвычайные усилия, смог заплатить агенту Орхиса лишь малую долю причитавшихся денег. И часть этой доли состояла из карманных денег его детей (блестящие десятипенсовики и новенькие четвертаки, извлеченные из копилок), а также от заклада в ломбард лучшей семейной одежды, поэтому его жена и дети больше не могли ходит в церковь. А поскольку старый ростовщик тоже начал проявлять нетерпение, Чайна Астер заплатил ему проценты по долгу, а остальные насущные долги выплатил, когда заложил свое свечное производство.

Когда наступил день следующей выплаты Орхису, Чайна Астер не смог собрать ни одного пенни, о чем с огорчением сообщил его агенту. Между тем, подходил срок выплаты по расписке для старого ростовщика, и Чайна Астер не имел никаких средств для расчет. Однако, как это бывает, когда небо посылает дождь в равной мере на праведных и грешных, внезапно умер дядя его жены, преуспевающий красильщик, и ростовщик вступил во владение частью имущества, которое по завещанию причитало жене Чайны Астера. Когда подоспел срок следующей выплаты для Орхиса, положение Чайны Астера ухудшилось до крайности, ибо кроме безденежья он ослабел от болезни. Едва дотащившись до агента Орхиса, он встретился с ним на улице и рассказал о своем состоянии. Выслушав его с серьезным выражением лица, агент ответил, что, согласно инструкции своего работодателя, в настоящий момент он не будет досаждать с выплатой процентов, но к моменту окончания срока долговой расписки Орхису придется расплачиваться со своими крупными долгами, поэтому оплата должна быть произведена в указанный срок, – разумеется, с учетом неоплаченных процентов, и более того, поскольку Орхис допустил неуплату этих процентов большую часть времени, он надеется, что в общей сумме выплаты Чайна Астер учтет ежегодные процентные начисления на эти проценты. По правде говоря, закон не требовал этого, но так было принято между друзьями, вступавшими в деловые отношения.

Вскоре после ухода агента Старый Простак и Старый Зануда посетили лавку Чайны Астера, но, – будь то солнечный удар, последствия слабости, их неожиданное появление, или же все вместе, – бедный Чайна Астер упал на пол, сильно ушиб голову и потерял сознание. Это случилось в июле, в такую жару под слепящим солнцем, как иногда бывает на берегу Огайо. Его отвезли домой; еще несколько дней он провел в перемежающемся бреду и бодрствовании, пока наконец, глухой ночью, его душа не отлетела в мир иной.

Старый Простак и Старый Зануда, никогда не пропускавшие похороны, – которые, кстати, были их главным моционом, – находились среди самых искренних плакальщиков, провожавших в могилу останки сына их старинного друга.

Не стоит и рассказывать, что последовало далее: как свечная фабрика была продана по закладной, как Орхис не получили ни пенса за свой кредит, и как, в случае несчастной вдовы, наказание смягчилось милосердием, ибо оставшись нищей, она не осталась бездетной. Тем не менее, безразличная к этому послаблению, она горько сетовала на свой жребий и жестокость мира, что быстро свело ее из нищеты в мрачную могилу.

Несмотря на тяготы, в которых Чайна Астер оставил свою семью, несмотря на очевидное помрачение его ума, которое казалось естественным следствием не только жестокого удара, но и многолетней эйфории, которую никто не мог оценить по достоинству, в конце концов он был удостоен должных почестей. После смерти его вдовы, свободные граждане Мариетты отдали дань уважения высоким моральным принципам Чайны Астера, и, в знак признания его заслуг, выпустили резолюцию, согласно которой его дети, до достижения совершеннолетия будут считаться «гостями города». Это была не формальная любезность, вроде звания «почетного горожанина» от городских властей, ибо в тот же день сироты были водворены в гостеприимное учреждение, где их достойный дед, некогда тоже объявленный гостем города, испустил свой последний вздох.[257]

Иногда люди воздают должное памяти честного человека, но его могила остается без подобающего монумента. Однако свечник не остался в безвестности. Вскоре Старый Простак приобрел надгробную плиту и задумался о короткой, но выразительной надписи, которую можно было бы разместить на ней. Но потом в пустом бумажнике Чайны Астера обнаружилась эпитафия, – вероятно, написанная в один из безутешных часов, сопровождаемых большими или меньшими умственными отклонениями, когда до его смерти оставалось несколько месяцев. В памятной записке на обратной стороне он выражал желание поместить эту надпись над его могилой. Хотя Старый Простак был согласен с общим духом эпитафии (говорили, что он и сам временами был склонен к ипохондрии), ее стиль показался ему немного натянутым, так что после консультации со Старым Занудой он решил воспользоваться эпитафией, но с некоторыми сокращениями. И хотя даже после этого надпись казалась ему слишком многословной, он пришел к выводу, что нужно позволить мертвому человеку говорить от себя, особенно если это искренние слова и душеспасительное назидание. Поэтому он распорядился высечь на камне нижеследующую эпитафию.

Эта надпись вызвала много пересудов в городе и была жестко раскритикована капиталистом, – человеком очень жизнерадостного толка, – который выдал Чайне Астеру закладную на имущество в обеспечение его долга. Она также показалась оскорбительной человеку, который на городском собрании первым выступил за создание похвальной эпитафии для Чайны Астера. Он отказался поверить, что свечник сам сочинил ее и обвинил в авторстве Старого Простака, упомянув о неких внутренних свидетельствах, якобы доказывавших, что только старый брюзга мог сочинить такие горькие сетования на судьбу. Но, несмотря ни на что, надгробие осталось стоять. Разумеется, Старый Простак получал всемерную поддержку от Старого Зануды, который, однажды собравшись на кладбище в пальто и ботинках с галошами, – ибо, несмотря на солнечное утро, он опасался сырости из-за обильной росы, – долго стоял перед надгробием и читал эпитафию вслух, слово за словом. Потом, встретившись на улице со Старым Простаком, он стукнул клюкой по мостовой и произнес: «Дружище Старый Простак, это очень хорошая эпитафия. Однако там не хватает одного короткого предложения». На это Старый Простак ответил, что уже слишком поздно, поскольку высеченные слова, в обычной манере для подобных надписей, расположены таким образом, что вставки невозможны. «Тогда я помещу это в виде постскриптума», – сказал Старый Зануда. Соответственно, с одобрения Старого Простака, он высек в левом нижнем углу надгробия нижеследующие слова:

– С какой стати вы рассказали мне эту историю? – возмущенно спросил Фрэнк, не выходя из своей роли. – Я никак не могу одобрить подобную историю, ибо согласие с ее моралью лишит меня последней жизненной опоры, а значит, и остатков мужества. Каким блестящим было бы будущее Чайны Астера, показанное в его видении, если бы он доверился этому видению, обрел мужество, упорно работал и всегда надеялся на лучшее? Если вы хотели причинить мне душевную боль вашей историей, Чарли, то преуспели в этом; но если вы хотели разрушить мое доверие и веру в людей, то не добились этого.

– Доверие? – воскликнул Чарли, который, со своей стороны, всецело проникся духом своей истории. – Какое оно имеет отношение к этому делу? Мораль этой истории, которую я вам рекомендую, состоит в следующем: дружеская помощь другу является обоюдной глупостью. Разве ссуда Орхиса Чайне Астеру не стала первым шагом к их взаимному отчуждению? И разве она в конце концов не привела к враждебности Орхиса? Говорю вам, Фрэнк: подлинная дружба, как и другие драгоценные вещи, только страдает от материальной заинтересованности. А что может быть более пагубным для дружеских отношений, чем денежная ссуда? В лучшем случае, это досадная помеха и расстройство. Как мы можете уберечься от того, что помощник становится кредитором? Разве друг и кредитор могут быть одним и тем же человеком? Нет, даже в самом благоприятном случае, ибо самый снисходительный кредитор все равно остается кредитором. Не стоит полагаться на дружескую снисходительность, даже со стороны лучших людей. Даже лучшие люди в наихудших обстоятельствах подвержены все смертным недостаткам. Лучший друг может путешествовать; он может жениться, вступить в секту выкрестов или в другую предосудительную организацию, не говоря уже о других вещах, более или менее изменяющих его прежний характер. И, даже если отбросить все остальное, кто ответит за его пищеварительное расстройство, от которого так много зависит?

– Но Чарли, дорогой Чарли…

– Нет, обождите. Вы напрасно выслушали мою историю, если до сих пор этого не понимаете. Каким бы разумным и благонамеренным я вам сейчас ни казался, это не гарантии на будущее. С учетом этой неопределенной личности, в которою я могу превратиться в силу естественной человеческой изменчивости, разве здравый смысл не должен разубедить вас, мой дорогой Фрэнк, в безоглядном доверии к людям? Готовы ли вы, в вашей нынешней нужде, принять ссуду от друга, гарантировав ее залогом вашего имущества с полным осознанием того, что ваша закладная в конечном счете может перейти во вражеские руки? Различие между людьми не так велико, как различие между одним и тем же человеком в настоящем времени и тем, кем он может стать в будущем. Ибо никакая сердечная склонность или умственный настрой не является неизменным и не подверженным действию воли. Даже те чувства и мнения, которые считаются наиболее соответствующими изначальной правоте или истине, в действительности являются личными убеждениями, возникающими в результате случайного толчка под локоть Судьбы, бросающей кости на стол. Если не вдаваться в суть вещей и оставить в стороне случайный факт нашего происхождения, предрасполагающий нас к тому или иному образу мыслей, скажите мне, можете ли вы изменить человеческий опыт, или же бухгалтерские книги этого человека послужат гарантией его неизменных убеждений? Как особая еда вызывает особенные сны, так и особые переживания и отдельные книги побуждают к определенным чувствам у убеждениям. Вы можете считать это праздной болтовней, Фрэнк, но совесть убеждает меня показать фундаментальные причины моего отношения к вам.

– Но, Чарли, дорогой Чарли, что это за новые представления? Я полагал, что человек – это не клубок водорослей, дрейфующий в океане, по вашему собственному выражению. Разве человек не обладает самостоятельной волей, душой и мышлением? Но теперь вы перевернули все с ног на голову, и ваша непоследовательность изумляет о шокирует меня.

– Непоследовательность.? Ба!

– Я опять слышу голос чревовещателя, – горестно вздохнул Фрэнк.

Вероятно, недовольный повторением этой аллюзии, нелестной для его оригинальности, и намекавшей на его покорность чужому учению, Чарли резко ответил:

– Да, я днем и ночью неустанно и кропотливо обращаюсь к возвышенным трудам моего наставника. К сожалению для вас, мой дорогой друг, я не нахожу там ничего, что склонило бы меня к иному мнению. Но довольно: в этом смысле, история Чайны Астера преподает более наглядный моральный урок, чем мог бы предложить я сам или Марк Уинсом.

– Не думаю, Чарли, ибо я не Чайна Астер и не нахожусь в его положении. Та ссуда была предназначена для того, чтобы расширить его деловое предприятие; но ссуда, за которой я обращаюсь, предназначена для облегчения моей нужды.

– Вы респектабельно одеты, мой дорогой Фрэнк, и ваши щеки не вваливаются от голода. К чему говорить о нужде, если только нагота и голодное истощение представляют собой реальную нужду?

– Но мне нужна помощь, Чарли, – такая неотложная, что заклинаю вас забыть о нашей дружбе и обращаюсь к вам как обычный человек, собрат по несчастью. Уверен, вы не откажете.

– Пожалуй, не откажу. Снимите шляпу, переверните ее, положите на землю и просите у меня милостыню, как принято на улицах Лондона; тогда вы не напрасно будете изображать здорового нищего. Но, позвольте сказать, никто не бросит пенни в шляпу своего друга. Если вы превратитесь в нищего, то я, в память о нашей высокой дружбе, превращусь в незнакомца.

– Довольно! – воскликнул космополит и надменно передернул плечами, словно избавляясь от принятой роли. – Довольно. Хватит с меня философии Марка Уинсома в ее практическом применении. Какой бы лунатической ни была эта теория, как я посмотрю, она оказывается очень прагматичной философией. Но я был бы ничтожным представителем человечества, если бы посчитал, что Марк Уинсом говорил правду, когда он утверждал, ради доказательства правоты своей системы, что ее изучение сродни формированию характера и подлинного восприятия мира! О, вы способный ученик! К чему хмуриться и тратить масло на горящий светильник лишь ради холодной головы и ледяного сердца? То, чему научил вас этот славный волшебник, вы могли бы узнать от любого старого, несчастного, разоренного, сломленного жизнью светского хлыща! Ради Бога, покиньте меня и заберите с собой последние остатки вашей бесчеловечной философии. И еще: возьмите этот шиллинг и на первой стоянке купите себе немного жареной картошки для согрева мерзлой натуры, – как вашей, так и вашего философского учителя.

С этими словами и с миной величайшего презрения на лице космополит развернулся на каблуках и оставил своего спутника гадать о том, где была сброшена маска вымышленного персонажа, и появилось подлинное действующее лицо, если оно вообще существовало. Именно «если», потому что, когда он глядел вслед космополиту, то в его памяти всплыли знакомые строки:

«Весь мир – театр; в нем женщины, мужчины, – все актеры. У них свои есть выходы, уходы. И каждый не одну играет роль».[258]

– Благослови вас бог, брадобрей!

В силу позднего часа, брадобрей последние десять минут провел в совершенном одиночестве; обнаружив, что это довольно скучное занятие, он решил хорошо провести время вместе с Добрым Джоном и Тэмом о’Шентером,[259] известными также под именами Сонма и Морфея,[260] – двумя отличными парнями, хотя один из них не отличался умом, а другой был сущим придурком, который, хотя и очаровывал некоторых своими баснями, не обвести вокруг пальца умных и бывалых людей.

Короче говоря, повернувшись спиной к своим лампам и к двери, честный брадобрей задремал на стуле. Поэтому, когда он вдруг услышал вышеупомянутое благословение, произнесенное кротким тоном, то вздрогнул, наполовину проснувшись, и посмотрел перед собой, но ничего не увидел, так как незнакомец стоял позади. В смущении и замешательстве ему показалось что прозвучавший голос имеет духовную природу, так что какое-то время он стоял с раскрым ртом, неподвижным взглядом и приподнятой рукой.

– Что же, брадобрей, вы собираетесь ловить птиц, бросая соль?[261]

– Ох! – разочарованно повернувшись, – Значит, это всего лишь человек.

– Всего лишь человек? Как будто человек – это ничто. Но не будьте слишком уверены в том, кто я такой. Вы можете называть меня человеком, как горожане называли ангелов, которые в человеческом облике посетили дом Лота;[262] точно так же простые евреи называли бесов, которые под видом людей выходили из могил.[263] Вы не можете прийти ни к какому уверенному заключению, судя по человеческому облику.

– Но я могу кое-что заключить, судя по одежде и манере речи, – проницательно заметил брадобрей, восстановивший самообладание и разглядывавший незнакомца со скрытым беспокойством, поскольку оказался наедине с ним. Казалось, что собеседник прочитал его мысли, поскольку он перешел на более серьезный и рациональный тон обычного клиента.

– Что бы вы там ни заключили, я хочу как следует побриться, – одновременно с этими словами он развязал галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. – Надеюсь, вы опытный брадобрей?

– Лучше любого брокера, сэр, – ответил брадобрей, инстинктивно перешедший на деловой тон, когда услышал деловое предложение.

– Брокера? Что общего между брокером и мыльной пеной? Я всегда думал, что брокер – это почтенный делец, торгующий определенными бумагами и металлами.

– Хе, хе! – очевидно, приняв клиента за бесстрастного шутника, чьи реплики следовало оценивать по достоинству. – Хе, хе! Вы все прекрасно понимаете, сэр. Сюда, пожалуйста, – он положил руку на мягкий стул с высокой спинкой и подлокотниками, стоявший на небольшом возвышении, который мог бы сойти за трон, если бы не отсутствие балдахина и гербовых украшений. – Садитесь, сэр.

– Благодарю вас, – садясь на стул. – А теперь, пожалуйста, объясните насчет брокера. Но посмотрите… посмотрите-ка, что это?

Он резко встал и указал черенком своей длинной трубки на позолоченную вывеску, свисавшую с потолка посреди бумажных мухоловок.

– «Никакого доверия»?[264] Но это означает недоверие! Скажите, цирюльник, – взволнованно повернувшись к нему. – Какая низменная подозрительность побуждает вас к этому скандальному признанию? Дорогой вы мой человек! – он топнул ногой. – Если выказать недоверие даже обычной собаке, это будет оскорблением для нее; какую же обиду вы наносите всему сообществу бородатых мужчин? Клянусь моей жизнью, сэр, но вам хотя бы нельзя отказать в доблести; вы подкрепляете злобность Терцита мужеством Агамемнона.[265]

– Сэр, ваш речи непонятны для меня, – сокрушенно промолвил брадобрей, снова разочаровавшись в своем клиенте и ощущая крайнюю неловкость. – Непонятны, сэр, – выразительно повторил он.

– Но держать человека за нос во время работы вам вполне понятно; боюсь, мой добрый брадобрей, что эта привычка неосознанно взрастила ваше неуважение к людям. Но скажите мне: хотя я вполне понимаю смысл этого объявления, его цель мне непонятна. В чем она состоит?

– Вот теперь я немного понимаю вас, – облегченно сказал брадобрей, радуясь возвращению к разговорной речи. – Я нахожу это объявление очень полезным, так как оно во многом избавляет меня от неоплачиваемой работы. До того, как я повесил его, иногда возникали очень неприятные ситуации.

– Но в чем цель? Конечно же, вы не подразумевали, что испытываете недоверие к людям? К примеру, сейчас, – он отложил свой галстук, распахнул ворот рубашки и снова устроился на парикмахерском троне, при виде чего брадобрей механически наполнил чашку горячей водой из медного чайника над спиртовкой, – к примеру, если я сейчас скажу вам: «Цирюльник, к сожалению, сегодня у меня в карманах нет мелочи, но побрейте меня, и завтра я обязательно расплачусь с вами», – предположим, если бы я сказал это, вы бы мне поверили, правда? Вы имели бы доверие ко мне?

– Но я же вижу вас, сэр, – услужливо отозвался брадобрей, взбивавший кисточкой мыльную пену. – А поскольку это вы, сэр, я даже не стану отвечать на вопрос. В этом нет надобности.

– Конечно, конечно… если посмотреть с этой стороны. Но, в качестве предположения, – вы бы доверились мне?

– Ну, да… да.

– Тогда к чем эта вывеска?

– Ох, сэр, не все люди такие же, – как вы, – последовал заранее подготовленный ответ, и, как для того, чтобы закрыть дискуссию, брадобрей стал ровными движениями наносить пену; однако это действие было остановлено по жесту клиента, пожелавшего продолжить разговор.

– Все люди не такие, как я. Тогда я должен быть либо лучше, либо хуже большинства людей. Вы едва ли имели в виду, что я хуже остальных… нет, вряд ли. Тогда остается думать, что вы считаете меня лучше большинства других людей. Но я недостаточно тщеславен, чтобы поверить в это, хотя признаться, несмотря на мои лучшие усилия, мне так и не удалось полностью избавиться от некоторого тщеславия. Но это тщеславие, цирюльник, – крайне безобидное, полезное, удобное и приятно экстравагантное чувство.

– Ваша правда, сэр, и говорите вы так, что слушать приятно. Но пена уже остывает, сэр.

– Лучше холодная пена, чем холодное сердце. К чему эта холодная вывеска? О, меня не удивляет, что вы уклоняетесь от признания В глубине души вы чувствуете, какой низменный намек в нем содержится. Тем не менее, цирюльник, когда я гляжу вам в глаза, – которые почему-то напоминают мне о вашей матери, которая должна была часто заглядывать в них, – осмелюсь предположить, хотя вы можете думать иначе, что дух этой вывески противен вашей натуре. Ибо, если оставить в стороне деловые соображения и рассмотреть это дело в абстрактном свете… Короче говоря, предположим, если вы видите незнакомца, который случайно отвернулся от вас, но видимая часть его лица выглядит очень респектабельно; каким же, цирюльник, – я взываю к вашей совести и к вашему милосердию, – каким будет ваше впечатление об этом человеке с моральной точки зрения? Даже если это незнакомец, смогли бы вы, с учетом сказанного, решительно определить его как негодяя?

– Разумеется, нет, сэр! – возмущенно воскликнул брадобрей. – Никоим образом.

– То есть, по его лицу…

– Обождите, сэр, – сказал брадобрей. – Как вы помните, я не видел его лица, поскольку он отвернулся.

– Да, я и забыл. Ну, тогда по затылку, сможете ли вы с какой-либо вероятность определить, что это достойный и честный человек?

– Возможно, и смогу, сэр.

– Тогда… не будьте так нетерпеливы с вашей кисточкой… предположим, что честный человек встречается с вами поздним вечером в каком-нибудь темном углу парохода, где его лицо остается невидимым, и просит вас довериться ему ради бритья. Как тогда?

– Я не стал бы ему доверять, сэр.

– Но разве честному человеку нельзя доверять?

– Что… что… ну да, сэр.

– Вот! Теперь вы понимаете?

– Что я должен понять? – спросил сконфуженный брадобрей довольно раздосадованным тоном.

– Что вы противоречите самому себе, не так ли?

– Нет, – упрямо возразил тот.

– Уважаемый цирюльник, – серьезно произнес незнакомец после небольшой паузы. – У врагов нашего рода есть пословица, что неискренность есть самый распространенный и закоренелый из человеческих пороков, – последнее препятствие на пути к исправлению отдельных людей и мира в целом. Разве вы, в вашем упрямстве по этому поводу, не придаете законность этому клеветническому измышлению?

– Да что же это такое? – вскричал брадобрей, потерявший терпение, а вместе с ним и уважительность. – Вы будете бриться, или нет?

– Я с удовольствием побреюсь, но пожалуйста, не надо так повышать голос. Если вы будете жить, скрежеща зубами, как вот сейчас, это будет очень неуютная жизнь.

– Моя жизнь в этом мире так же уютна, как ваша или любая другая, – воскликнул брадобрей, скорее раздраженный, чем успокоенный мягкостью тона своего собеседника.

– Я часто замечал, что некоторые люди с гневом отвергают любые намеки на свое несчастье, – задумчиво пробормотал незнакомец себе под нос. – В то время как другие люди безразличны к подобным инсинуациям, ибо считают счастье вторичным благом и низшей формой благодати, Скажите, цирюльник, – он с невинным видом поднял голову, – вы считаете себя высшим существом?

– Все это пустые разговоры, – по-прежнему раздраженно заявил брадобрей. – И я уже говорил, что все эти словоизлияния непонятны для меня. Через несколько минут я собираюсь закрыть мою лавочку. Вы будете бриться?

– Приступайте к делу, цирюльник, – запрокинув лицо, как чашечку цветка. – Что вам мешает?

Бритье началось и продолжалось в молчании, пока наконец не понадобилось подготовить еще немного мыльной пены. Это предоставило возможность вернуться к теме разговора, хотя такое желание имелось только у одного собеседника.

– Цирюльник, – это было произнесено с осторожным дружелюбием, словно двигаясь ощупью, – прошу вас, цирюльник, проявите немного терпения. Поверьте, я не хочу вас обидеть. Я тут поразмыслил насчет предположения о человеке, который отвернулся от вас; Не могу избавиться от впечатления, что с вашими враждебными ответами на мои вопросы, вы показали себя большим оригиналом в отношениях с другими людьми. Иными словами, вы то доверяете людям, то не доверяете им. Теперь мне хочется спросить, считаете ли вы что разумной позицией для разумного человека будет опираться на доверие с одной стороны и на подозрительность с другой стороны? Не кажется ли вам, что нужно сделать выбор между первым и вторым? Не думаете ли вы, что логичность требует от вас сказать «Я доверяю людям» и убрать вашу вывеску, либо сказать «Я никому не доверяю» и сохранить ее?

Это бесстрастное, если не уважительное обращение произвело определенное впечатление на брадобрея и соответственно успокоило его. Вопросительная интонация ввергла его в задумчивость, так что вместо установки чайника на спиртовку для новой порции горячей воды, он остановился на полпути с чашкой в руке и сказал:

– Сэр, я надеюсь, что вы не держите на меня зла. Я не говорил, не говорю и не скажу, что подозрительно отношусь ко всем людям, но я говорю, что незнакомцам не стоит доверять, а поэтому…

Он указал на табличку «В кредит не обслуживаем».

– Но прошу вас, послушайте, – укоризненно отозвался незнакомец, не обманываясь изменившимся настроением брадобрея, – послушайте: разве то, что нельзя доверять незнакомцам, не подразумевает, что люди в целом недостойны доверия? Ведь в общем и целом, большинство людей не знакомы друг с другом, нге так ли? Полно, полно, мой друг, – торжествующим тоном, – Вы же не Тимон, который считал человечество недостойным доверия.[266] Снимите вашу вывеску, она отдает мизантропией; это почти то же самое, что Тимон начертал углем на лбу черепа в пещере. Снимите ее, цирюльник, снимите прямо сегодня. Доверяйте людям. Поставьте маленький эксперимент по доверию в ходе этой короткой поездки. Давайте же: я филантроп и гарантирую, что вы не потеряете ни центра.

Брадобрей холодно покачал головой и ответил:

– Прошу прощения, сэр, но у меня есть семья.

– Значит, вы филантроп, сэр, – с понимающим видом сказал цирюльник. – Это все объясняет. Филантропы – очень странные люди. Вы второй из тех, кого я знаю, сэр, – он задумчиво помешал мыльный раствор в чашке. – Как это ни печально, я опасаюсь, что филантропы лучше всех остальных знакомы с праведностью, – он рассматривал собеседника, словно какого-то невиданного зверя в клетке. – Итак, сэр, вы филантроп.

– Я филантроп, и я люблю людей.[267] Более того, в отличие от вас, я доверяю им.

При этих слова брадобрей, вернувшись к своему занятию, хотел наполнить чашку, но обнаружил, что так и не зажег спиртовку; сделав это и ожидая результата, он вдруг стал общительным, как будто горячая вода предназначалась для пунша с виски, и почти таким приятно словоохотливым, как красноречивые цирюльники из старых комедий.

– Сэр, – произнес он, усевшись на соседний трон рядом с клиентом (ибо на возвышении стояло три одинаковых стула, подобных тронам трех кельнских царей,[268] святых покровителей цирюльников). – Сэр, вы говорите о доверии к людям. Что ж, полагаю, я могу доверительно поделиться с вами, что если бы не это ремесло, которому я следую, слишком многое удерживало бы меня за кулисами.

– Кажется, я понимаю, – с печальным видом. – Почти то же самое мне приходилось слышать от людей иных профессий: от адвоката, от конгрессмена и от издателя, не говоря о других, каждый из которых, со странным меланхоличным тщеславием утверждал, будто его занятие является источником глубочайшей убежденности в том, что человек не может стать лучше, чем он есть. Если считать все эти свидетельства надежными, то их взаимное подтверждение вселяет некоторое беспокойство в душу добропорядочного обывателя. Но нет, нет… конечно же, все это ошибка и заблуждение.

– Верно сэр, – согласился брадобрей. – Совершенно верно.

– Рад это слышать, – просиял его клиент.

– Не так быстро, сэр, – сказал брадобрей. – Я согласен с вашей мыслью, что адвокат, конгрессмен и издатель в равной мере заблуждаются, но лишь в том, что каждый из них провозглашает свои особые способности как причину этого убеждения. Видите ли, сэр, правда в том, что каждое ремесло или занятие, которое приводит человека в соприкосновение с фактами, является дорогой к познанию этих фактов.

– Как это так?

– По моему мнению, сэр, – а за последние двадцать лет я время от времени возвращался к размышлению над этим вопросом, – тот, кто приходит к знанию человека, не остается в невежестве об этом человеке. Полагаю, это не слишком поспешное заключение, сэр?

– Цирюльник, вы говорите как оракул: очень смутно и непонятно.

– Что же, сэр, – с некоторым самодовольством. – Многие считают цирюльников оракулами, но я не согласен насчет неясностей.

– Но тогда скажите, пожалуйста, какое именно таинственное знание можно приобрести, занимаясь вашим ремеслом? Как уже упоминалось, я допускаю, что ваше ремесло, налагающее на вас необходимость хвататься за мужские носы во время работы, в этом отношении весьма неблагоприятно; тем не менее, хорошее воображение само по себе служит защитой от такой непреднамеренной провокации. Но я хочу знать, цирюльник, каким образом простая обработка человеческой внешности приводит вас к недоверию тому, что скрыто в глубине человеческих сердец?

– Что ж, сэр, если не сказать больше, можно ли постоянно иметь дело с макассаровым маслом, красителями для волос, косметикой, фальшивыми усами, париками и тупеями, и при этом сохранять веру в то, что люди именно такие, какими они кажутся? Как вы полагаете, сэр, о чем думает брадобрей, когда, благоразумно укрывшись за занавеской, он срезает тонкую мертвую щетину, а потом пускает ее по ветру, словно осенние листья? По сравнению с робкой застенчивостью за занавеской, с опасливой возможностью столкнуться с любопытным приятелем, – с какой жизнерадостной уверенностью и вызывающей гордостью человек выходит из цирюльни на улицу, воодушевленный новым обманом, а другие добрые люди, небритые и со вздыбленными волосами, жмутся к стене, уступая ему дорогу! Да, сэр: они могут говорить об истинной доблести, но мое ремесло учит тому, что истина порой бывает смиренной. Все только ложь и ложь, сэр, и бравые лжецы выглядят настоящими львами!

– Вы искажаете мораль, цирюльник, и это прискорбное искажение. Взгляните на это так: если скромный человек выйдет на улицу обнаженным, будет ли он сконфужен? Уведите его и оденьте, как положено: разве его уверенность не восстановится от этого? И в любом случае, есть ли тут, кого можно попрекнуть? Нет, цельная истина содержит в себе пропорциональную сумму своих частей. Лысина – это нагота, для которой парик служит одеждой. Ощущать неловкость при виде обнаженного тела и чувствовать себя удобно при осознании, что оно было одето, – эти чувства свидетельствуют об уважении к себе и к своим ближним. Что касается обмана, то с таким же успехом вы могли бы назвать обманом красивую крышу живописного замка, – ибо, как и красивый парик, это тоже всего лишь искусственное покрытие, украшающее владельца. Но я смутил вас, мой дорогой цирюльник; я ввел вас в замешательство.

– Прошу прощения, но я так не думаю, – отозвался цирюльник. – Человек не считает свою крышу или свое пальто частью себя, но лысый человек снимает чужие волосы, а не крышу над головой.

– Чужие волосы? Если он честно приобрел свои волосы, то закон защищает его собственность даже от притязаний той головы, на которой они росли раньше. Я отказываюсь вам верить, цирюльник; вы так говорите только ради шутки. Невозможно предполагать, что вы довольны постоянным общением с обманщиками, которых сами презираете.

– Ох, сэр, но я же должен на что-то жить.

– И вы полагаете, что можете заниматься этим ремеслом, не погрешив против совести? Выберите другую профессию.

– Это не особенно поможет, сэр.

– Значит, вы думаете, что все другие людские профессии и ремесла сводятся к тому же? Это чудовищно, – он поднял руку. – Невыразимо ужасно, если ремесло брадобрея может привести к подобным выводам. Цирюльник, – пламенно глядя на него, – мне представляется, что вы не столько неверующий, сколько заблуждающийся человек. Позвольте мне направить вас на верную стезю; позвольте восстановить ваше доверие к человеческой натуре теми же средствами, которые довели вас до недоверия к ней!

– Иными словами, сэр, вы рекомендуете мне ради эксперимента убрать это объявление, – брадобрей указал на вывеску своей кисточкой. – Но боже мой, пока я тут сижу и болтаю, вода уже кипит ключом!

С этими словами и с довольным, озорным выражением на лице, какое можно видеть у некоторых людей, когда они думают, что их маленькая хитрость вполне удалась, он поспешил к медному чайнику и вскоре над его чашкой поднялась шапка белой пены, как над кружкой свежего эля.

Между тем, его собеседник был готов к продолжению дискуссии, но хитроумный брадобрей так сноровисто поработал кисточкой, покрыв его щеки густым слоем пены, что его лицо стало похожим на гребень бурной волны, и было столь же тщетно взывать через него, как тонущему священнику напрасно звать на помощь своих грешных товарищей, стеснившихся на спасательном плоту. Ему не оставалось ничего иного, как держать рот закрытым. Несомненно, этот перерыв не прервал его размышлений, так как после удаления следов бритья космополит встал, сполоснул руки и лицо, чтобы освежиться, и, приведя свою одежду в относительный порядок, наконец обратился к брадобрею в совсем иной манере чем прежде. Трудно было точно определить, каковы была эта манера; достаточно намекнуть, что в ней имелось нечто колдовское. Эта новая манера была исполнена благодушия, свойственного определенным существам в природе (сказочным или подлинным), которые обретают власть над другим существом в силу своего взгляда, несмотря на явное нежелание или даже энергичный протест со стороны жертвы. С такой манерой трудно было поспорить, ибо в конце концов все аргументы и возражения оказывались тщетными, и брадобрей был вынужден неоспоримо согласиться, что до конца нынешнего путешествия он проведет эксперимент по умению доверять людям, как они оба сформулировали это. Правда, ради сохранения своей репутации свободного человека, он заявил, что согласился лишь ради новизны ощущений, и вытребовал другое условие, о которому упоминалось ранее, а именно гарантию возмещения любых убытков, которые могут последовать в результате. Тем не менее, он дал обещание доверять людям, чего, по его же словам, раньше никогда не делал; во всяком случае, безраздельно и безоглядно. В качестве последнего пункта он настоял на том, чтобы подписать соответствующее соглашение, особенно в разделе гарантий. Его собеседник не стал возражать. Появилось перо, чернила и бумага, и космополит опустился на стул с серьезным видом нотариуса, но перед тем, как он взял перо, то снова посмотрел на вывеску и произнес:

– Сначала снимите эту вывеску, цирюльник; уберите эту печать Тимона.

Поскольку это было частью договора, брадобрей подчинился, хотя и с некоторой неохотой. Памятуя о будущем, он аккуратно убрал вывеску в ящик.

– Теперь к делу, – сказал космополит и тяжело вздохнул. – Боюсь, из меня выйдет плохой юрист. Понимаете ли, цирюльник, я не привык вести дела, оставляя в стороне принцип чести. Странно, – продолжал он и взял чистый лист бумаги, – странно, что такой непрочный материал, как этот, должен обрести прочность стальных канатов, отвратительных по своей сути. Нет, цирюльник, – он начал вставать. – Я не хочу писать это черным по белому. Если это будет отражением нашего взаимного уважения, я готов поверить вам на слово, а вы поверьте мне.

– Но ваша память может оказаться короткой, сэр. Вам стоит иметь при себе договор, написанный черным по белому, просто как памятку.

– Ну да, конечно! И это поможет вашей памяти, – верно, цирюльник? Осмелюсь сказать, она тоже немного слаба. Ах, цирюльник! Насколько изобретательны человеческие существа, и как мы склонны оказывать друг другу маленькие любезности! Есть лучшее доказательство тому, что мы – добрые и участливые товарищи с взаимными товарищескими чувствами, – а, цирюльник? Но перейдем к делу. Давайте посмотрим… как вас зовут?

– Уильям Крим, сэр.

Немного поразмыслив, космополит начал писать; после нескольких исправлений он откинулся на стуле и прочитал вслух:

– Ну как, цирюльник, это подойдет?

– Вполне подойдет, – сказал брадобрей. – Только поставьте вашу подпись.

Когда оба поставили свои подписи, у брадобрея возник вопрос, где будет храниться документ; впрочем, он сам решил этот вопрос, предложив сходит к капитану и передать соглашение в его руки. Брадобрей указал, что это будет надежная договоренность, так как капитан в любом случае являлся незаинтересованной стороной, и более всего, в силу характера сделки, не мог предпринять никаких действий, нарушающих доверие. Космополит выслушал все это с легким удивлением и озабоченностью.

– Что же, цирюльник, – сказал он. – Это не кажется мне подходящим решением. Я доверю капитану исключительно в силу того, что он мужчина, но он не имеет никакого отношения к нашей сделке. Если вы не испытываете доверия ко мне, то надеюсь, вы доверяете самому себе. Вот возьмите, – и он великодушно протянул документ.

– Прекрасно, – сказал брадобрей. – Теперь мне остается лишь получить деньги за работу.

Хотя упоминание этого слова (или любого из его многочисленных эквивалентов) в непосредственной близости от чужого кошелька сопровождается более или менее заметным изменением выражения лица, – у одних оно вытягивается, у других начинает искажаться и корчиться вплоть до невыносимости, а у третьих оно покрывается смертельной бледностью, – на лице космополита не отразилось ни следа этих тревожных симптомов, несмотря на явную внезапность и неожиданность требования.

– Вы говорите о деньгах, цирюльник. Скажите, в какой связи?

– В самой непосредственной, сэр, – не слишком вежливо ответил брадобрей. – В такой же, как я ответил сладкоголосому человеку, который однажды бесплатно захотел побриться у меня на том основании, что он является моим тринадцатым кузеном.

– И что же вы ему сказали?

– Я сказал: «Спасибо, сэр, но я не вижу никакой связи».

– Как вы могли так нелюбезно ответить сладкоголосому человеку?

– Поскольку я вспомнил, что сказал сын Сираха в Истинной книге: «Вражьи уста подобны сладкому меду», и сделал то, что он советует в таких случаях: «Не верь множеству слов его».[269]

– И вы говорите, что такие циничные вещи содержатся в «истинной книге», под которой, конечно же, подразумевается Библия?

– Да, и там есть много похожих вещей. Почитайте книгу Притч Соломоновых.

– Это странно, цирюльник, потому что мне ни разу не встречались те фрагменты, о которых вы упомянули. Сегодня, прежде чем отойти ко сну, я тщательно проверю Библию, которую видел на прикроватном столике. Но имейте в виду: вы не должны цитировать Истинную книгу в таком духе для людей, которые будут приходить к вам. Это будет нарушением нашего контракта. Разве вы не понимаете, как я рад, что вы, для разнообразия, согласились подписать нашу договоренность?

– Нет, сэр; во всяком случае, пока мы не разберемся с оплатой.

– Опять деньги! Что вы имеете в виду?

– Согласно этому документу, сэр, вы пообещали мне возмещение определенных убытков, и…

– Определенных? Разве вы определенно собираетесь понести убыток? Вы собираетесь проиграть?

– Такое истолкование моих слов вполне допустимо, но я имел в виду другое. Я имел в виду определенный убыток; как вы понимаете, «определенный» в данном случае является определяющим по отношению к «убытку». Итак, сэр, какой толк в ваших письменных договоренностях и устных заверениях, что вы гарантируете мне отсутствие убытка, если вы заранее не даете мне денежного обеспечения, достаточного для этой цели?

– Понятно. Вы имеете в виду материальное обеспечение в качестве залога.

– Да, и я не потребую многого; скажем, пятьдесят долларов.

– Послушайте, что это за начало для деловых отношений? Вы обязались в течение определенного времени доверять людям, а теперь первым делом выдвигаете требование, которое подразумевает недоверие к тому самому человеку, кто заключил с вами этот договор? Но пятьдесят долларов – это ничто, и я с радостью отдам их, вот только сейчас я, увы, имею при себе лишь горстку мелочи.

– Но в вашем походном сундуке есть деньги?

– Можете не сомневаться. Но, видите ли… цирюльник, нужно быть последовательным. Нет, сейчас я не отдам вам деньги; я не позволю вам нарушить сокровенный дух нашей сделки. Поэтому желаю вам доброй ночи, и до скорой встречи.

– Постойте, сэр, – невнятно бормоча и запинаясь. – Вы кое-что забыли.

– Носовой платок? Перчатки? Нет, я ничего не забыл. Спокойной ночи.

– Обождите, сэр… обождите. Бритье…

– Ах, я и впрямь забыл об этом. Но до меня наконец дошло, что сейчас я вам ничего не должен. Загляните в наше соглашение: вы должны верить. Ба! У вас есть моя гарантия от убытков. Спокойной ночи, мой дорогой цирюльник.

С этими словами он вышел из лавки, и оставил озадаченного брадобрея смотреть ему вслед.

Но поскольку, согласно натурфилософии, никакое воздействие не может продолжаться после его исчезновения, брадобрей в скором времени пришел в чувство и восстановил самообладание. Первым свидетельством этого, быть может, оказался тот факт, что он достал свою вывеску из ящика и водрузил ее на прежнее место. Потом он разорвал соглашение, каковой поступок он счел наиболее разумным, находясь под впечатлением, что он больше ни при каких человеческих обстоятельствах не увидит его составителя. Неизвестно, оказалось ли это впечатление вполне обоснованным, или нет. Но в последующие дни, рассказывая друзьям о своем ночном приключении, почтенный брадобрей всегда называл своего необычного клиента обольстителем, – как некоторых индусов называют заклинателями змей, – и его друзья пришли к единодушному мнению, что этот господин был большим оригиналом.

«Большой оригинал!» Этим определением, как нам думается, гораздо чаще пользуются молодые, неопытные или мало где побывавшие люди, чем пожилые, хорошо начитанные люди или опытные путешественники. Безусловно, ощущение оригинальности и неповторимости в высшей степени присуще младенцу и в низшей мере тому, кто завершает свой земной круг.

Что касается оригинальных персонажей в художественной литературе, благодарный читатель, встретившийся с одним из таких, будет помнить эту дату и отмечать ее юбилеи. Правда, иногда мы слышим об авторе, который умудряется поместить в одном произведении два или три десятка таких персонажей; такое тоже возможно. Но они едва ли могут быть оригинальными в той же мере, что Гамлет, Дон Кихот или Сатана у Мильтона. Иными словами, во всеобъемлющем смысле их вообще нельзя назвать оригинальными. Они могут быть новыми, необычными, поразительными, увлекательными, или все это вместе.

Более вероятно, что они относятся к категории необычных персонажей; за исключением этого, они не более оригинальны, чем старый джинн из бутылки. Но если они оригинальны, то откуда они берутся? Где романист находит их?

Где романист находит и выбирает любые персонажи? По правде говоря, чаще всего это происходит в городе. Каждый большой город являет собой своеобразное театрализованное представление, куда литератор направляется за добычей, как фермер направляется на сельскохозяйственную ярмарку за племенным скотом. Но на ярмарке новые породы рогатого скота встречаются чаще, чем новые, – то есть, оригинальные, – виды характеров в большом городе. Их редкость тем более очевидна, что хотя необычные персонажи имеют, так сказать, необычные формы выражения, истинно оригинальные персонажи обладают неповторимыми врожденными чертами.

Короче говоря, при правильном представлении о том, какой персонаж должен быть оригинальным для художественного произведения, он становится едва ли не чудом природы, так как в реальной истории он становится основоположником нового законодательства, революционным философом или основателем новой религии.

Почти у всех оригинальных персонажей, описанных под вымышленными именами, есть нечто, свойственное местному окружению или конкретной эпохе, и само по себе, это обстоятельство как будто обесценивает претензии к ним, на основании вышеуказанных принципов.

Далее, с учетом распространенного мнения о причине оригинальности вымышленных персонажей, в них должно быть нечто глубоко личное и замкнутое на себя. Если обычный персонаж на распространяет свои характеристики на окружающий мир, то оригинальный персонаж, подобно вращающемуся фонарю Драммонда,[270] освещает все вокруг себя. Все озаряется этим светом, все тянется к нему (обратите внимание, как это происходит с Гамлетом), поэтому в определенных умах зарождается соответствующее представление о таком персонаже, сродни тому присутствию, которое в Книге Бытия наблюдало за началом всех вещей.

Во многом по той же причине, в силу которой на одной орбите может находиться только одна планета, в художественном произведении может быть только один такой оригинальный персонаж. Конфликт между двумя приведет к хаосу. Но что касается новых, необычных, поразительных, эксцентричных и прочих увлекательных и поучительных персонажей, – хорошая художественная проза может изобиловать ими. Для создания таких персонажей автору, помимо иных вещей, нужно много наблюдать и о многом догадываться; для создания оригинального персонажа нужна необыкновенная удача.

Существует одна сходная особенность между таким феноменом в художественной и в любой другой литературе: он не может зародиться в авторском воображении. Для литературы утверждать обратное было бы равнозначно зоологическому утверждению, что вся жизнь зародилась из первозданного яйца.

В попытке продемонстрировать неуместность фразы «Он большой оригинал» в исполнении друзей брадобрея, мы нечаянно подошли к диссертации, граничащей с банальностью, если не с утомительностью. В таком случае, лучше всего будет развеять дым по ветру или же, вернувшись под обложку, превратить его в декоративное украшение для этой истории.

Здесь и там, верные своему месту, но не своей функции, развешаны другие лампы, – пустынные планеты, которые либо выгорели от истощения ресурсов, либо были погашены обитателями коек, раздраженными их светом или желающими поспать.

Лампа в одной из носовых кают, занятой своенравным пассажиром, тоже была бы погашена, если бы не запрет стюарда, объявившего, что по приказу капитана она должна гореть всю ночь до рассвета. Этот стюард, который, как и многие другие в его профессии был склонен к прямодушию, возмутился упрямством пассажира и был вынужден напомнить ему не только о непоправимых последствиях, которые могут последовать из-за темноты в каюте, но и о том обстоятельстве, что на пароходе, полном незнакомых людей, отсутствие света будет по меньшей мере неосторожностью, если не хуже того. Поэтому лампа, – последняя из многих, – продолжала гореть, мысленно благословляемая пассажирами в некоторых каютах и проклинаемая обитателями других кают.

Продолжая свое одинокое бдение у единственной лампы, освещавшей книгу на столе, рядом сидел благообразный и опрятный пожилой человек с мраморной волной седых волос на голове и выражением лица, которое воображение приписывает благочестивому Симеону, который, когда наконец узрел младенца Иисуса, благословил его и упокоился в мире.[271] Судя по крепкому телосложению в преклонном возрасте и глубокому загару на морщинистых руках, его можно было принять за преуспевающего фермера, вовремя отошедшего от дел после многолетних трудов, – от полевой пахоты к теплому камину, – за одного из тех, кто в сорок лет выглядит таким де свежим и бодрым, как в пятнадцать; для кого уединение оказывается еще более благословенным даром, чем знание, и в конце концов отправляет его на небо, не испорченного миром в силу своего невежества. Так селянин, который приезжает в лондонскую гостиницу и не выходит оттуда ради осмотра достопримечательностей, в конце концов уезжает из столицы, ни разу не заблудившись в ее тумане и не запачкав ног в ее грязи.

Благоухающий после посещения цирюльни, как новобрачный, впервые отправляющийся в супружескую спальню, и, судя по жизнерадостному виду, не возражавший бодрствовать до самого утра, космополит вошел в каюту; но когда она заметил старика, погруженного в глубокое раздумье, то умерил свою бодрость, тихо прошел мимо и молча занял место с другой стороны стола. Однако при этом он как будто чего-то ожидал.

– Сэр, – произнес старик, и озадаченно посмотрел на него. – Сэр, – повторил он, – можно подумать, что мы сидим в кофейне во время войны, я читаю последний экземпляр газеты с ошеломительными новостями, а вы сидите напротив и пожираете меня взглядом.

– Но у вас здесь есть хорошие новости, сэр, – самые благие вести.

– Слишком хорошо, чтобы оказаться правдой, – донесся колос из занавешенной каюты.

– Слушайте! – сказал космополит. – Кто-то разговаривает во сне.

– Да, – отозвался старик, – а вы, сэр, – вы как будто спите на ходу. Почему вы говорите о новостях, если видите, что я читаю Библию, а не газету?

– Я это вижу, и когда вы закончите чтение, – но ни секундой раньше, – я с благодарностью возьму эту книгу. Насколько мне известно, это корабельная Библия, подарок от общества.

– Ох, возьмите, возьмите ее!

– Нет, сэр, я не собирался вас беспокоить. Просто объяснил факт моего ожидания, не более того. Читайте, сэр, иначе я расстроюсь.

Эта учтивость возымела действие. Сняв очки и упомянув о том, что он закончил читать интересующий его раздел, старик великодушно протянул книгу, которая была принята с теплой благодарностью. Погрузившись в чтение на несколько минут, пока выражение его лица менялось от внимательного к серьезному, а потом даже к страдальческому, космополит медленно отложил книгу, повернулся к старику, который до сих пор наблюдал за ним с добродушным любопытством, и сказал:

– Скажите, почтенный друг, можете ли вы разрешить меня от тревожного сомнения?

– Сэр, бывают такие сомнения, которые невозможно разрешить человеку, – осторожно ответил старик.

– Это так, но посмотрите, в чем состоит мое сомнение. Я хорошо отношусь к людям. Я практически люблю людей и испытываю доверие к ним. Но что я услышал не более получаса назад?[272] Мне сказали, что я найду здесь слова «Вражьи уста подобны сладкому меду» и «Не верь множеству слов его». Мне также сказали, что я найду в этой книге множество сходных изречений. Я не мог и подумать об этом, но что я читаю теперь? Не только процитированные слова, но и действительно, многое в сходном духе, например: «Многими словами будет он искушать тебя; он будет улыбаться тебе, прельщать красноречием и спрашивать: чего ты хочешь? Если это будет к его выгоде, он использует тебя, он заставит тебя страдать и не пожалеет об этом. Будь бдителен и остерегайся его. Когда услышишь такие вещи, пробудись от сна».[273]

– Кто это описывает Обманщика? – снова донеслось из соседней каюты.

– Он пробудился от сна, не так ли? – заметил космополит и удивленно повернул голову. – Тот же голос, что и раньше, верно? Странный сновидец. Вы не знаете, чья эта каюта?

– Не обращайте внимания на него, сэр, – озабоченно произнес старик. – Но скажите мне: вы действительно сейчас прочитали это в книге?

– Да, – более мрачным тоном. – Досада и полынная горечь для меня в этом, – для меня, филантропа, который верит в людей.[274]

– Как странно, – взволнованно отозвался старик. – Неужели то, что вы повторили, действительно содержится в книге? Я прочитал ее не менее семидесяти раз и не припомню ничего такого. Дайте посмотреть, – он энергично поднялся и подошел к собеседнику.

– Вот, посмотрите. И здесь, и здесь, – переворачивая страницы и указывая на предложения. – Все это записано в «Премудрости Иисуса, сына Сираха».

– Ах, – воскликнул старик и просиял. – Теперь я понимаю.

Он перелистал страницы вперед и назад, пока весь Ветхий Завет не оказался с одной стороны, а Новый Завет – с другой, пока он вертикально придерживал пальцами раздел между ними.

– Смотрите, сэр: все, что находится справа и слева – это определенные и несомненные истины, но то, что я держу в руке – это апокрифы.

– Апокрифы?

– Да, и здесь это написано черным по белому, – он указал, где именно. – А что означает это слово? Примерно то же самое, что и «не подтвержденный», то есть «апокрифический», как выражаются профессора из колледжа. Само слово, как я слышал с кафедры, подразумевает нечто, пользующееся неопределенным доверием, либо имеющее неопределенную достоверность. Поэтому, если ваша тревога вызвана чем-то из апокрифов, – он снова указал на страницы, – то можете не волноваться, ибо это всего лишь апокрифы.[275]

– Тогда как насчет Апокалипсиса? – в третий раз донеслось из соседней каюты.

– Теперь он видит откровения, не так ли?[276] – спросил космополит, снова оглядываясь в ту сторону. – Однако же, сэр, – он повернулся к собеседнику, – я несказанно благодарен вам за напоминание об апокрифах. На какой-то момент это понимание ускользнуло от меня. Дело в том, что когда все находится под одной обложкой, это иногда сбивает с толку. Неканоническую часть следовало бы издать в отдельном переплете. И теперь я думаю, как хорошо поступили ученые мужи, когда отвергли для нас книгу Сираха. Мне еще не приходилось читать текст, с такой расчетливостью направленный на разрушение доверия между людьми. Этот сын Сираха даже говорит, – я только сейчас увидел это: «Будь осмотрителен в делах с друзьями»[277] Заметьте, не с кажущимися друзьями, не с лицемерными друзьями, не с ложными друзьями, но просто с друзьями; то есть, тут сказано, что даже вернейшему другу нельзя доверять без оговорок. Может ли Ларошфуко сравниться с этим? Я бы не удивился, если бы сам Макиавелли в своем представлении о человеческой натуре руководствовался назиданиями этого сына Сираха. А каково называть это «Премудростью сына Сираха»? Что же это за безобразная премудрость? Я скажу, лучше дайте мне глупость, от которой на лице играет улыбка, чем премудрость, от которой кровь стынет в жилах. Нет, нет, никакая это не мудрость; как вы и сказали, сэр, это апокриф. Ибо как может быть достоин доверия тот, кто учит недоверию?

– Я скажу вам, что это такое, – воскликнул тот же голос, что и раньше, но теперь с насмешкой. – Если вам не хватает ума заснуть, не будите тех, кто мудрее вас. Если хотите знать, что такое премудрость, поищите ее под вашими одеялами.

– Премудрость? – вскричал другой голос, с гортанным ирландским акцентом. – Где это видано, чтобы два гуся гуторили, кто мудрее? Ложитесь спать, дьяволы, пока премудрость не подпалила ваши лапы!

– Нам нужно говорить потише, – сказал старик. – Боюсь, мы расстроили этих добрых людей.

– Очень жаль, если мудрость кого-то расстраивает, – отозвался космополит. – Но вы правы, нужно быть потише. Подведем итог: если вы разделяете мои мысли, то разве вас удивляет мое беспокойство при чтении фрагментов, настолько проникнутых духом недоверия?

– Нет, сэр, я не удивлен, – сказал старик и добавил: – Судя по вашим словам, вы склонны к моему образу мыслей; вы считаете, что недоверие к сотворенному существу есть нечто вроде недоверия к Творцу. Ну же, мой юный друг, в чем дело? Тебе уже давно пора спать. Что тебе нужно от меня?

Последние вопросы относились к мальчику в старой холщовой куртке, обшарпанной и пожелтевшей, который пришел с палубы босиком по мягкому ковру, так что остался не услышанным. Его красная фланелевая рубашка, проглядывавшая через прорехи желтой куртки, создавала подобие нарисованного пламени на балахоне жертвы аутодафе.[278] Его лицо было покрыто слоем застарелой грязи и сажи, на фоне которой его темные глаза сверкали, как огоньки среди тлеющих углей. Это был юный коробейник, или marchand, как мог бы назвать его вежливый француз, торговавший бытовыми мелочами для путешественников. Не имея определенного места для ночевки на пароходе, он заметил двоих людей в каюте через стеклянную дверь, и, несмотря на поздний час, решил, что никогда не бывает поздно заработать монетку-другую.

Помимо других вещей, он имел при себе курьезный предмет, – миниатюрную дверь из красного дерева, прикрепленную к косяку и снабженную всеми элементами фурнитуры, кроме одного, который появится в скором времени. Он многозначительно выставил эту маленькую дверь перед стариком, который посмотрел на нее и сказал:

– Дитя, иди своей дорогой с твоими игрушками.

– Пусть я никогда не достигну вашей старости и премудрости! – рассмеялся чумазый мальчишка, показав пятнистые зубы, как у нищего паренька с картины Мурильо.[279]

– Теперь дьяволы хохочут, а? – раздался тот же голос с гортанным акцентом из соседней каюты. – Что вы там смешного нашли в своей премудрости? Ложитесь, дьяволы, и чтобы я вас больше не слышал!

– Видишь, мальчик, ты потревожил этого человека, – сказал старик. – Больше не надо смеяться.

– Ах, полно вам, – отозвался космополит. – Пожалуйста, не надо так говорить; смех бедняка почитают за глупость, но он редко встречается в этом мире.

– Так или иначе, ты должен говорить очень тихо, – обратился старик к мальчику.

– Да, пожалуй, – согласился космополит. – Но, мой юный приятель, ты только что сказал что-то умное моему почтенному другу. Что это было?

– Ох, – тихим голосом, открывая и закрывая маленькую дверь. – Только вот что: в прошлом месяце, когда я держал ларек с игрушками на ярмарке в Цинциннатти, то продал старикам несколько детских погремушек.

– Не сомневаюсь, – сказал старик. – Я и сам часто покупаю такие безделки для моих маленьких внуков.

– Но эти пожилые джентльмены были старыми холостяками.

Старик какое-то время смотрел на него, потом прошептал космополиту:

– Какой-то странный мальчишка; немного придурковатый, а? Он мало что соображает.

– Да уж, немного, – отозвался мальчик. – Иначе я не носил бы это тряпье.

– Ну и острый слух у тебя, паренек! – восхитился старик.

– Если бы он был хуже, то я слышал бы меньше дурного о себе, – сказал мальчик.

– А ты умен не по годам, паренек, – произнес космополит. – Почему бы тебе не торговать умом и не купить себе приличную куртку?

– Доверие, – сказал мальчик. – Вот чем я занимался сегодня, а это куртка, которую я смог купить ценой моей премудрости. Но не хотите ли сторговаться? Видите ли, я не собираюсь продавать эту дверь; я только ношу ее с собой, как образец. Посмотрите, сэр, – он поставил дверцу на стол. – Предположим, эта маленькая дверь ведет в вашу каюту. Вот… – открывая створку, – вот вы входите в каюту перед сном, а потом закрываете дверь за собой. Теперь все надежно?

– Думаю, да, – сказал старик.

– Разумеется, мой юный друг, – согласился космополит.

– Хорошо. Допустим, около двух часов ночи некий проворный джентльмен тихо подходит к двери, тихо поворачивает ручку, – вот так, – и, вуаля! – наш тихий джентльмен оказывается внутри. Как там поживают ваши деньги?

– Понятно, мальчик, понятно, – сказал старик. – твой проворный джентльмен – это ловкий вор, а на твоей маленькой двери нет замка, который помешал бы ему.

С этими словами он более пристально вгляделся в немую картину.

– Ну, вот, – мальчик блеснул белозубой улыбкой. – Теперь вы понимаете, в чем дело, но тут появляется великое изобретение! – Он достал маленькое стальное устройство, очень простое, но оригинальное; прикрепленное к двери с внутренней стороны, оно запирало ее на задвижку. – Вот, посмотрите, – он с восхищенным видом продемонстрировал запорное устройство, держа дверь на расстоянии вытянутой руки. – Теперь наш ловкий джентльмен может тихо крутить ручку и толкать дверь, пока у него не разболится голова. Купите патентованный дорожный замок, сэр, всего лишь двадцать пять центов!

– Боже мой, – воскликнул старик. – Это будет поважнее, чем изобретение печатного станка! Да, дитя мое, я куплю этот замок и сегодня же поставлю его.

С флегматичностью старого банкира, принимающего мелкую сумму, мальчик повернулся к космополиту.

– Хотите такой же, сэр?

– Прошу прощения, мой юный друг, но я не пользуюсь такими кузнечными приспособлениями.

– Те, кто задает кузнецам больше всего работы, редко пользуются их услугами, – заметил мальчик и подмигнул ему с видом глубокой осведомленности, небезынтересной для человека его возраста. Но этот жест, судя по всему, ускользнул от внимания старика, который принимал мальчика за того, кем он казался с виду.

– Теперь, когда вы укрепите на двери дорожный замок, то можете считать себя надежно защищенным, да? – спросил мальчик, снова обратившись к старику.

– Думаю, да, дитя мое.

– А как насчет окна?

– Боже мой, окно! Я не подумал об этом; нужно принять меры.

– Не беспокойтесь на этот счет, – сказал мальчик. – По правде сказать, то же самое можно сказать и о дорожном замке (хотя я не сожалею о том, что продал его вам); просто купите одну из этих вещиц, – с этими словами он показал несколько предметов, похожих на подтяжки. – Денежные пояса, сэр; всего лишь по пятьдесят центов за штуку.

– Денежный пояс? Никогда не слыхал о таком.

– Это вроде кошелька, только более надежно, – сказал мальчик. – Очень полезная вещь для путешественников.

– Сдается мне, это довольно странные кошельки. Не слишком ли они узкие и длинные для удобства?

– Они крепятся к талии, сэр, – объяснил мальчик. – Человека, который носит такой пояс невозможно обокрасть с открытой или запертой дверью, бодрствует ли он, или же крепко спит.

– Ясно, ясно. Будет трудно ограбить человека с денежным поясом. А вчера мне сказали, что Миссисипи славится обилием карманников. В какую они цену?

– Всего лишь по пятьдесят центов за штуку, сэр.

– Я возьму один. Вот!

– Спасибо. Тогда у меня есть подарок для вас, – он извлек из нагрудного кармана пачку бумажек и протянул одну из них старику, который, глядя на нее, прочитал: «Детектор подделок».[280]

– Очень полезная штука, – сказал мальчик. – Я дарю ее всем покупателям, которые берут товар ша семьдесят пять центов; это лучший подарок, какой можно сделать, – он повернулся к космополиту. – Не хотите ли приобрести денежный пояс, сэр?

– Прошу прощения, мой юный друг, но я не пользуюсь такими вещами; деньги просто рассованы у меня по карманам.

– Рассовывать приманки в разных местах, – неплохая идея, – сказал мальчик. – Ищи ложь и находи истину. Значит, вас не интересует детектор подделок, да? Или ветер подул с востока?

– Дитя мое, – с некоторой озабоченностью произнес старик. – Хватит сидеть здесь, у тебя мысли путаются. Давай, отправляйся в постель.

– Я бы с радостью, если бы имел перину из человеческих мозгов, – ответил мальчик. – Но доски жесткие, знаете ли.

– Довольно, дитя мое… иди, иди!

– Да, дитя мое… иду, иду! – отозвался мальчик на манер плутовской пародии. Он поскреб жесткой босой пяткой вышитые цветы на ковре, почти как молодой бычок скребет копытом молодую траву на майском выпасе. Он взмахнул своим головным убором, – который, как и остальные его обноски, в силу трудных времен и обстоятельств далеко превосходил по возрасту его годы, если не его жизненный опыт, будучи мужской касторовой шляпой, – и удалился с озорным видом язычника, провернувшего удачную сделку.

– Какой странный мальчик, – сказал старик, глядя ему вслед. – Интересно, кто его мать, и знает ли она, что он не спит поздно ночью?

– Вполне возможно, что его мать не знает, – глухо ответил космополит. – Но если помните, сэр, вы говорили что-то интересное перед тем, как мальчишка перебил вас со своей фальшивой дверью.

– Вроде бы, да. Давайте посмотрим… – старик ненадолго отвлекся от своих покупок. – Так, что же это было? О чем я говорил? А вы помните?

– Не вполне точно, сэр. Но, если не ошибаюсь, вы выражали надежду, что не собираетесь испытывать недоверие к сотворенным существам, так как это подразумевало бы недоверие к их Творцу.

– Да, что-то вроде этого, – рассеянно и невразумительно отозвался старик, снова рассматривая покупки.

– Скажите, вы собираетесь спрятать деньги в этом поясе сегодня ночью?

– Так будет лучше всего, правда, – он передернул плечами. Никогда не поздно проявить осторожность. По всему пароходу только и советуют беречься от карманников.

– Да, и только сын Сираха или какой-то другой отвратительный циник может прятать свои деньги в таком месте. Но это не важно. Поскольку вы напомнили, сэр, разрешите мне помочь вам разобраться с этим поясом. Думаю, между нами мы могли бы превратить его в надежную вещь.

– О, нет, нет, нет! – взволнованно ответил старик. – Ни за что в мире не хочу беспокоить вас, – он нервно сложил пояс. – Не хочу показаться невежливым, но я сделаю это сам, когда останусь в одиночестве. Впрочем, есть кое-что еще… – после некоторой паузы он извлек немного бумажных денег из потайного жилетного кармана. – Вот две купюры, которые я вчера получил на сдачу в Сент-Луисе. Не сомневаюсь, что они подлинные, но чтобы скоротать время я сравню их с детектором подделок. Спасибо пареньку, вручившему мне такой подарок. Этот малыш – настоящий благодетель!

Он положил детектор рядом с собой на столе, и, с видом полицейского, выволакивающего из бара за шиворот парочку нарушителей спокойствия, поместил две банкноты напротив детектора. После этого он приступил к внимательному осмотру, сопровождавшемуся бдительными поисками, пока он водил указательным пальцем правой руки с проворством опытного крючкотвора, находя и указывая на мелкие подробности.

После длительного наблюдения космополит поинтересовался официальным тоном:

– Ну как, мистер старший присяжный: виновен или невиновен? Невиновен, не так ли?

– Не знаю, не знаю, – озадаченно пробормотал старик. – Здесь так много всевозможных отметок, что результат неопределенный. Вот например, на этой купюре, – он указал. – Это вроде бы трехдолларовая банкнота, выпущенная трастовой и страховой компанией Виксбургского банка. Так вот, детектор показывает…

– Кому какое дело, что он показывает? Это же Трастовая и Страховая компания![281] Что вам еще нужно?

– Ничего особенного; но, помимо пятидесяти других признаков, детектор подсказывает, что если это подлинная банкнота, она должна иметь рельефное тиснение здесь и тут. Кроме того, маленькие волнистые вкрапления красного цвета, шелковистые на ощупь, изготовленные из волокон красного шелка, подмешанных в бумагоделательный чан… Эта бумага изготавливается по заказу компании.

– Да, и это…

– Постойте. Здесь добавлено, что на этот признак не всегда можно полагаться. Поскольку некоторые банкноты сильно изношены, красные волокна выпадают. Как раз это случилось с моей банкнотой… видите, какая она ветхая?.. либо это подделка, трудно разглядеть… просто не знаю, что и думать.

– Что за досада и волокита с вашим детектором! Поверьте, это подлинная купюра; не будьте таким недоверчивым. Очередное доказательство моего неизменного мнения, что эти детекторы подделок, которые можно видеть на каждом углу, расплодились из-за недостатка доверия к людям. Они заставляют людей сомневаться в честных деньгах. Прошу вас, избавьтесь от него, – хотя бы из-за неудобств, которые он причиняет.

– Нет. Эта вещица доставляет затруднения, но я сохраню ее… Постойте, вот еще один признак. Здесь написано, что если купюра подлинная, то в верхнем углу, рядом с виньеткой, должна находиться очень маленькая, почти микроскопическая фигурка гуся; она помещена там в качестве дополнительной защиты, как фигура Наполеона, скрытая в древесной листве, – невидимая даже при увеличении, если не всматриваться со всем вниманием. Как я ни всматриваюсь, но не могу увидеть гуся.

– Разве вы не видите? А я вижу: просто замечательный гусь! Вот, – космополит нагнулся и указал на точку внутри виньетки.

– А я его не вижу… боже мой, я не вижу гуся. Он настоящий?

– Превосходный гусь, просто идеальный.

– Господи, помилуй, я не вижу его.

– Тогда выбросьте свой детектор. Он лишь застит вам глаза, манит несбыточными химерами, отправляет на охоту за призраками.[282] Это подлинная купюра. Выбросьте вашу бумажку.

– Нет. Она не такая полезная, как мне сначала показалось, но я должен изучить другую купюру.

– Как пожелаете, но я больше не могу добросовестно помогать вам, так что прошу извинить меня.

Поэтому, пока старик вернулся к своему кропотливому занятию, космополит, дабы не отвлекать его, вернулся к чтению. Наконец, убедившись в том, что его собеседник отринул свое предприятие как безнадежное и вернулся к отдыху, космополит обратился к нему с вескими комментариями по поводу прочитанного, которые становились все более серьезными и тяжеловесными, покуда он не закрыл тяжелый том над столом и, с большим затруднением, не рассмотрел остатки золоченой надписи с названием благотворительного общества, распространявшего судовые Библии для общего пользования.

– Ах, сэр, – произнес он. – хотя все должны радоваться мысли о присутствии такой книги в общественных местах, однако есть обстоятельство, препятствующее особой радости. Посмотрите на этот том; снаружи он выглядит потертым и поношенным, как старый саквояж в складском помещении, но внутри, – белым и девственным, как только что распустившиеся линии.

– Верно, верно, – с грустью согласился старик, впервые обративший внимание на это обстоятельство.

– Это не единственный раз, когда я вижу общественную Библию на пароходе или в гостинице, – продолжал его собеседник. – И все они были такими: старыми снаружи и новыми внутри. В самом деле, это уместно характеризует нашу внутреннюю невинность, лучший признак истины, пусть и очень древней; но это свидетельствует о прискорбно невысокой оценке такой доброй книги среди путешественников. Возможно, я ошибаюсь, но мне представляется, что если бы путешественники больше доверяли друг другу, все бы выглядело иначе.

Отвлекшись от детектора подделок, пожилой джентльмен погрузился в размышления об услышанном, и наконец, с просветленным видом, обратился к космополиту:

– Тем не менее, из всех людей именно путешественники должны доверять мудрым наставлениям этой книги.

– Верно, верно, – задумчиво согласился тот.

– И они будут рады этому знанию, – продолжал старик, постепенно воодушевляясь, – ибо в своих блужданиях по долине смертной тени, какими бы приятными или обязывающими они ни были, мы не должны доверять бездумным тревожным механизмам и оборонять себя от непредвиденных опасностей. Они лишь должны верить в Силу, способную и готовую защитить нас, когда мы сами не способны на это.

Перемена в его тоне и манере речи вызвала некую ответную реакцию у космополита, который, наклонившись к нему, грустно произнес:

– Хотя путники редко обсуждают друг с другом этот вопрос, но вам, сэр, я откровенно скажу, что разделяю ваше стремление обеспечить свою безопасность. Я много странствовал по миру и продолжаю мои странствия; тем не менее, в этой стране и особенно в некоторых ее краях, где мне рассказывают истории о мерах предосторожности на пароходах и железных дорогах, я могу утверждать, что на суше и на воде меня никогда серьезно не беспокоили, хотя временами и слегка досаждали. В вашем обществе, сэр, я чувствую себя надежно, как в Комитете общественной безопасности,[283] который проводит безмолвные заседания и выставляет незримый патруль, продолжающий бодрствовать, когда мы крепко спим, и чья ровная поступь раздается в лесах, как и в городах, на реках, как и на улицах. Короче говоря, я никогда не забуду строку из Писания, которая гласит: «Господь будет упованием твоим».[284] Путник, не укрепившийся в этой вере, испытывает злосчастные сомнения, и в своей слепоте вынужден беречься несуществующих угроз.

– И тем не менее… – тихо промолвил старик.

– Здесь есть раздел, который я должен вам прочитать, если он находится на месте, – продолжал космополит и снова взял книгу. – Но эта солнечная лампа начинает тускнет.

– Так и есть, так и есть, – пробормотал старик, словно остатки сил покинули его. – Бог ты мой, уже очень поздно. Мне нужно в постель! Давайте посмотрим, – он встал и с тоскливым выражением оглянулся на стулья и кушетки, потом посмотрел на ковер. – Давайте посмотрим, посмотрим… Есть ли тут что-то, о чем я забыл… забыл? Я что-то смутно припоминаю. Мой сын, очень заботливый человек, сказал мне об этом сегодня утром… только сегодня утром. Это кое-что, о чем нужно позаботиться, прежде чем ложиться в постель. Что это может быть? Что-то надежное, для надежности. Ох, моя бедная старая память!

– Позвольте догадаться, сэр. Спасательный пояс?

– Так и есть. Он сказал, чтобы я проверил наличие спасательного пояса в моей каюте; он сказал, что на пароходе их выдают всем пассажирам. Но где они? Я их не вижу. Как они выглядят?

– Полагаю, сэр, они выглядят примерно так, – его собеседник достал ночной горшок с изогнутым оловянным отделением внизу. – Да, сэр, полагаю, что это спасательный пояс, притом очень хороший, хотя я не претендую на обширное знание этого предмета, так как не пользуюсь ими.

– Вот так дела! Кто бы мог подумать? Это и есть спасательный пояс? Та самая штука, на которой я недавно сидел?

– Так оно и есть. И это доказывает, что жизнь человека всегда под надзором высшей силы, даже если он не присматривает за собой. По сути дела, сэр, любое из этих устройств спасет вас и вынесет по водам, если ваше судно наткнется на скалу и затонет в ночи. Вот, поставьте его поближе к вашей постели. Полагаю, я могу рекомендовать его, особенно потому, что оловянная часть… – он постучал костяшками пальцев, – …выглядит очень прочной и совершенно пустой.

– Это и впрямь прочная вещь? – старик с беспокойством надел очки и принялся тщательно осматривать устройство. – Хорошая сварка? Защищено от воды?

– Я склоняюсь к этому, сэр, – хотя, как уже было сказано, я не пользуюсь подобными вещами… Тем не менее, я думаю, что в случае кораблекрушения, если вы не наткнетесь на острые деревянные обломки, то можете быть уверены в этом приспособлении, как в особом провидении судьбы.

– Тогда спокойной ночи, спокойной ночи; и пусть Провидение сохранит нас обоих в добром здравии.

– Можете быть уверены в том, – он сочувственно посмотрел на старика когда тот встал с денежным поясом в одной руке и со спасательным устройством под мышкой другой руки. – Будьте уверены в этом, сэр, так как я в равной мере доверяю Провидению и людям. Однако, к сожалению, мы остались в темноте. Пф! И что за дурной запах!

– Я ничего не вижу, – пожаловался старик, вглядываясь во тьму. – Как мне найти дорогу к моей каюте?

– У меня хорошее ночное зрение, и я провожу вас; но сначала, ради блага наших легких, разрешите мне окончательно погасить эту лампу.

В следующее мгновение последний огонек погас, а вместе с ним погасли и тусклые языки пламени над рогатым алтарем, и тусклый нимб,[285] окружавший лоб космополита, который, в наступившей темноте, любезно сопроводил старика в его каюту. Маскарад ожидал продолжения.

День Дурака, что имеет значение в контексте повествования (прим. пер.).

Считалось, что Манко Капак, основатель инкской империи, был ниспослан на землю его отцом, Солнцем (прим. пер.).

От латинского fides (вера). Авторская ирония очевидна, но название может также намекать на Фиделию в шекспировском «Цимбелине», на Фиделию в «Простодушном дельце» Уичерли или на «Фиделио» Бетховена; все эти персонажи действуют под чужими личинами. Возможна также аллюзия на правомерность латинского изречения in bona fide, то есть «добросовестно».

Отсылка к chevaliers d’industrie (аферисты, мошенники).

Сэмюэл Мизан был разбойником, о котором Джеймс Холл пишет в «Эссе о жизни, истории и нравах Запада». Джон Муррел был кровожадным и коварным бандитом, сколотившим шайку из тысячи с лишним человек под названием «Таинственный клан Муррела». Братья Харпы отличались особой жестокостью; младший из них обезглавил Мизана после вступления в его банду (прим. пер.).

Все цитаты на грифельной доске взяты из 1-го Послания Коринфянам, 13.

Отсылка к Посланию Ефесянам, 6:14: «Итак, встаньте, препоясавши чресла ваши истиною и облекшись в броню праведности».

Каспар Хаузер (1812–1833), или «дитя Европы», – найденыш, обнаруженный в Нюрнберге в возрасте 16 лет, не умевший ходить и говорить. О его судьбе написано несколько книг. По мнению современных неврологов, он испытал жесткую сенсорную депривацию в возрасте от нескольких месяцев до пяти лет (прим. пер.).

Судя по времени повествования, имеется в виду Тейлор Джонс (1808–1887), третий пророк церкви Иисуса Христа Святых последних дней (прим. пер.).

Согласно некоторым источникам древнегреческой мифологии, Эндимион, любовник богини луны Селесты, ночью смотрел на звезды, а днем спал (прим. пер.).

См. Быт. 28.19. Иаков переименовал угартитский город Луз в Вефиль, нынешний Бейт-Эль в Израиле. Позднее там находилась статуя золотого тельца (3-я Царств, 12.28–30). Лестница Иакова соединяла землю и небо. – (прим. пер.).

В примечаниях к английскому академическому изданию «Моби Дика» указано, что Мелвилл имел в виду тот же канал, о котором там было написано: «Ведь в Китае на великом канале Хань-Хэ, или как бишь он называется, пять или шесть кули тянут вдоль берега тяжело нагруженную джонку…». На самом деле речь идет о китайском Великом канале (Даньюхэ), который соединяет Янцзы и Хуанхэ (прим. пер.).

Англо-канадский писатель Малькольм Лаури (1909–1957) использовал это описание в своем романе «Без груза к Белому морю» (прим. пер.).

Сравнивая «Фидель» с секретером, Мелвилл подчеркивает текстологическую сущность ее пассажиров, чьи истоии и характеры нуждаются в исследовании, анализе и интерпретации (прим. пер).

Миссури впадает в Миссисипи недалеко от Сент-Луиса (прим. пер.).

Намек на библейскую притчу о богаче и Лазаре (Лк. 16:19–31).

Барон Жан-Батист де Клоотс, (1755–1794), принявший греческое имя Анахарсис, был пруссаком и «гражданином мира», который во время французской Революции возглавил делегацию «человеческой расы» в Национальной ассамблее. Карлейль упоминает о нем во «Французской революции», а Мелвилл пользуется его именем в «Моби Дике» и «Билли Бадде».

Шекспир, «Сон в летнюю ночь», акт II, сцена 2 (перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник).

В этот перечне есть несколько личин Обманщика (прим. пер.)

Аллюзия на предательство Иуды (прим. пер.).

Одношкивный блок со стопором (прим. пер.).

«Корабль дураков» – сатирическая и дидактическая поэма немецкого гуманиста Себастьяна Брандта, опубликованная в 1494 году (прим. пер.).

Тимон из Флиунта (320–230 г. до н. э.) – древнегреческий философ-скептик и автор сатирических произведений. Но в данном случае речь идет о пьесе Шекспира «Тимон Афинский», где главный герой становится мизантропом, когда друзья покидают его после утраты богатства. (прим. пер.).

По мнению американского литературоведа Элен Тримпи, за этим проявлением Обманщика стоит известный поэт и редактор Уильям Кален Брайант (1794–1878).

Аллюзия на шутливое стихотворение Теккерея «Страдания Вертера», которое заканчивается следующим образом: «Несравненная Шарлотта, / Повздыхав при виде гроба, / Стала делать бутерброды, / Как тактичная особа» (пер. Е. Печерской).

Исайя, 64:8.

Трансфер-агент – агент по выдаче ценных бумаг и регистрации трансфертов (прим. пер.).

Критик Генри Ф. Поммер видит здесь аллюзию на речь Сатаны в «Потерянном Рае» Мильтона. «Пусть мы побеждены, / Низвергнуты, и все же Небеса / Утраченными почитать не должно, / И силы вековечные, восстав / Из этой бездны, явятся вдвойне / Увенчанными славой и грозней, / Чем до паденья, твердость обретут, / Повторного разгрома не страшась» (пер. А. Штейнберга).

Публий Корнелий Тацит (ок.50 – ок.120 г. н. э.) – один из величайших древнеримских историков. Они не писал никаких моральных трактатов, и его сочинения были никак не связаны с эстетическими категориями меланхолии и безобразия (прим. пер.).

Оберн и Гринвуд – кладбища в Кембридже, штат Массачусетс, и в Бруклине, штат Нью-Йорк (прим. пер).

Марк Эйкенсайд (1721–1770) английский врач и поэт; о его поэтических опытах с одобрением отзывался Алесандр Поуп (прим. пер.).

Здесь речь о том, что Тацит всегда был осторожен в количественных оценках и перекрестном анализе источников. Иными словами, неизвестный выражает ненависть к научному методу (прим. пер.).

Астрея – древнегреческая богиня справедливости, которая жила вместе с людьми в Золотом Веке и последней из богов вознеслась на небо, когда люди стали нарушать ее заветы (прим. пер.).

Семинолы – племя индейцев, коренных выходцев из Флориды, также проживающих в Оклахоме (прим. пер.).

Реакция человека в сером на эту «историю внутри истории» предваряет реакции других персонажей. Обманщик, всегда сознающий двусмысленность повествования, под разными обличьями выступает в роли сведущего литературного критика (прим. пер.).

Спорщик играет словами на том основании, что в английском языке глагол act (действовать) имеет контекстное значение «притворяться» или «лицедействовать» (прим. пер.).

Уильям Уилберфорс (1759–1833) – британский политик и член парламента, благодаря которому в Англии в 1807 году был принят закон о запрете работорговли (прим. пер.).

Послание к Римлянам, 5: 7 (прим. пер.).

Первая Всемирная ярмарка была проведена в 1851 году в лондонском Кристал-Пэлэс (прим. пер.).

Здесь речь идет о Шарле Фурье (1772–1837), французском социологе, философе и социалисте утопического толка (прим. пер.).

Вариация на тему Мф. 7:12: «Ибо во сем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки». Здесь человек в сером хитроумно превращает идеал христианского милосердия в апологию целесообразности (прим. пер.).

Имеется в виду изречение, приписываемое Архимеду: «Дайте мне точку опоры, и я переверну целый мир» (прим. пер.).

Здесь: в массовом порядке (прим. пер.).

Библейская Сара, жена Авраама, была бесплодна. Бог наградил ее за веру, сказав «И произойдут от нее народы, и цари народов произойдут от нее» (Быт. 17:16). Сара родила сына Исаака в 90 лет (прим. пер.).

Быт. 7:16–17. Когда Бог сообщил Аврааму, что его жена родит сына, тот посмеялся над Ним (прим. пер.).

Аллюзия на 1-е Коринфянам, 13:2: «Если имею всякое познание и всю веру, что могу и горы переставлять, но любви не имею, то я – ничто» (прим. пер.).

Откровение 20:1–3: «И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от неба и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет. И низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, пока не окончится тысяча лет…»

2-е Коринфянам, 7:16.

Имеются в виду обличительные жалобы библейского пророка Иеремии, особенно «Плач Иеремии» (прим. пер.).

Гераклит (ок. 540–475 г. до н. э.) говорил, что все в мире постоянно изменяется (прим. пер.).

Джон Пирпойнт Морган (1837–1913) – американский банкир, доминировавший в сфере корпоративных финансов и промышленной консолидации в США (прим. пер.).

Во фразе содержится непереводимый намек на биржевые спекуляции (прим. пер.).

«В тяжелые времена от деловых людей толку больше, чем от добродетельных» (прим пер.).

Без обмана (лат.).

Ариман – злое начало в зороастризме, противостоящее Ормузду – воплощению добра (прим. пер.).

Брак – старинная игра, разновидность покера (прим. пер.).

Филомела (миф.) – дочь греческого царя, чей муж вырезал у нее язык; символ соловья в романтической английской поэзии (прим. пер.).

Шекспир, «Цимбелин», II: 2, 27. «Рождает труса – трус, злодей – злодея, / В природе есть и зерна, и труха» (перевод Н. Курошевой).

Иоганн Георг Циммерман (1728–1795) – швейцарский врач и философ, автор трактата «Об одиночестве», где он превозносит радости уединения.

Томас де Торквемада (1420–1498) – основатель испанской инквизиции, первый великий инквизитор Испании.

Публий Клодий Тразея Пет (? – 60 г. н. э.) римский сенатор и стоический философ, обличавший злодеяния Нерона, который вынудил его, как и Сенеку, совершить самоубийство. Приписываемое ему высказывание содержится в «Письмах Плиния Младшего», VIII, 22.

Гонерилья – коварная и порочная дочь Лира в трагедии Шекспира «Король Лир».

Игра слов между «toad» (жаба) и «toady» (подхалим) – прим. пер.

Предполагается, что речь идет о Джоне Куинси Адамсе, который встретился с сэром Хамфри Дэви (1777–1829) 8 июня 1815 года. Дэви был химиком, поэтом и изобретателем (прим. пер.).

Здесь Обманщик снова привлекает внимание читателя (в образе торговца) к необходимости интерпретации вместо простого признания «фактов» (прим. пер.).

Малахов курган – господствующая высота на Корабельной стороне Севастополя, где во время Крымской войны был выстроен ряд фортификаций и размещены артиллерийские батареи. Французы взяли Малахов курган в сентябре 1855 года, практически одновременно с падением Севастополя (прим. пер.).

Ирландское восстание 1798 года – восстание ирландцев против английского владычества, которое пришлось на время Революционных войн и было согласовано с французами (прим. пер.).

Это первая из трех вставных глав (к другим относятся главы 33 и 44), каждая из которых посвящена вопросам стилистики или литературной теории Обращаясь к технике повествования, автор одновременно напоминает читателям о необходимости интерпретации, а потом разбирает интерпретируемые возможности (прим. пер.).

Редкая птица (лат.).

Парафраз на Аввакум, 2:2: «И отвечал мне Господь и сказал: запиши видение и начертай ясно на скрижалях, чтобы читающий легко мог прочитать его».

Утконос. Ф. Барнум в своем цирке представлял его как «связующее звено между тюленем и уткой» (прим. пер.).

Псалтирь, 138:14: «Славлю тебя, что я столь дивно устроен…»

По словам американского комментатора, «улицы Филадельфии славились своей систематической упорядоченностью».

Прокруст (миф.) древнегреческий разбойник, укладывавший своих жертв на железное ложе и растягивавший по длине их либо обрубавший конечности, торчавшие наружу. Комментаторы сравнивают этот образ с «креслом Протея» из главы 7 (прим. пер.).

В известном мифе об Орфее и Эвридике, где он спускается в Тартар за своей супругой, его любовь и музыка помогают найти ее (прим. пер.).

В оригинале скряга пользуется воровским жаргоном XIX века (прим. пер.).

Отсылка к 1-е Тимофею, 6:4: «Ничто не предосудительно, если воспринимается с благодарением».

Марк, 9:24: «Верую, Господи! Помоги моему неверию!»

«Орел» – золотая монета в десять долларов (прим. пер.).

Игра слов в названии между антонимами «терпение-нетерпение» (прим. пер.).

Лк., 10:30–37.

Кальвин Эдисон – «живой скелет», которого выставляли в Американском музее диковин Ф. Т. Барнума (прим. пер.).

В кн. Исход, 7–9 чародеи фараона тщетно пытались избавить Египет от напастей, ниспосланных Богом через Моисея (прим. пер.).

3-я Царств, 4:33.

Шекспир, «Венецианский купец», акт V, сцена 1.

Вильгельм Прессниц (1799–1851) врач-бальнеолог из Силезии, написавший книгу о лечении минеральными водами (прим. пер.).

Исайя, 30:15: «В тишине и уповании крепость ваша» (прим. пер.).

Доктор медицины Джеймс Бигелоу (1787–1879) дал такое название сборнику своих научных эссе (прим. пер.).

1-е Фессалоникийцам, 5:21: «Все испытывайте, хорошего держитесь» (прим. пер.).

Парафраз из «Энеиды» Вергилия (прим. пер.).

В 1762 году явление призрака в доме № 33 на Кок-Лейн было расследовано комиссией с участием Сэмюэля Джонсона и признано мошенничеством (прим. пер.).

Кассандра, дочь Приама, могла предсказывать будущее, но была обречена на недоверие к своим пророчествам (прим. пер.).

Деяния, 9:18: «И тотчас как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел; и встав, крестился» (прим. пер.).

Асмодей – демон зла и сладострастия в иудейской мифологии; в Талмуде его называют «князем демонов» (прим. пер.).

На самом деле, это слова Горацио, обращенные к Гамлету на кладбище (акт V, сцена 1, перевод Б. Пастернака) – (прим. пер.).

Молино дель Рей (1847) и Ресака де ла Пальма (1846) – два сражения времен мексиканской войны США (прим. пер.).

Здесь: могила (исп.).

В Иоанн, 11–12 содержится история Лазаря из Вифании, воскрешенного Христом; другой Лазарь – это нищий из Лк., 16:19–31, на которого есть ссылки в главе 2 и 9 (прим. пер.).

Эпиктет – философ-стоик (ок. 60–140 г. н. э.), который родился рабом и охромел (прим. пер.).

Элизабет Фрай (1780–1845) была американской квакершей и филантропкой, известной своими трудами о тюремной реформе (прим. пер.).

Народное поверье, согласно которому молоко скисает от грома (прим. пер.).

Thombs (склеп, могила) – тогдашнее название здания суда Нью-Йорка, которое использовалось и в качестве тюрьмы (прим. пер.).

Буэна-Виста и Контрерас – места сражений во время мексиканской войны. Второе из них возглавлял генерал Уинфилд Скотт (1788–1866) сменивший на посту командующего Захарию Тейлора (прим. пер.).

Последняя надпись на табличке глухонемого в главе 1 (прим. пер.).

К Евреям, 12:6: «Ибо Господь, кого любит, того наказывает». См. также Откровение 3:19, Притчи 13:24 (прим. пер.).

Группа чахоточных больных собралась в этой огромной пещере в Кентукки в 1843 году, понадеявшись на целительные флюиды, но никто не выздоровел (прим. пер.).

Милль – одна десятая цента, или тысячная часть доллара (прим. пер.).

Пистарины – мексиканские серебряные монеты, в то время имевшие хождение на территории США. Оценивались в 15–20 центов; при переплавке часть серебра заменяли на олово (прим. пер.).

Спенсер – короткий пиджак до пояса. «Медвежья шкура» – плотная, грубая ткань с длинным начесом (прим. пер.).

Популярное прозвище королевы Елизаветы I. На воровском жаргоне того времени так называлась еще и универсальная отмычка для дверей (прим. пер.).

Дикий Питер – двенадцатилетний мальчик, которого нашли в лесу возле Гаммельна в 1724 году. Он не умел говорить, и впоследствии стал примером для теории «врожденных идей». Его история похожа на историю Каспара Хаузера (см. примечание к главе 2) – (прим. пер.).

Екклезиаст, 11:1: «Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней он вернется к тебе» (прим. пер.).

Сиамские близнецы Энг и Чанг родились в Сиаме в 1811 году и были выставлены в цирке Ф. Т. Барнума (прим. пер.).

Имеется в виду граф Монте-Кристо (прим. пер.).

Игра слов, где миссуриец намекает на выдачу безвозвратной ссуды (прим. пер.).

Очередная игра слов вокруг термина wag, который в виде существительного имеет значение «остряк, забавник», а в виде глагола – «махать, размахивать» (прим. пер.).

Мыс Жирадо находится на реке Миссури, примерно в 140 милях ниже по течению от Сент-Луиса (прим. пер.).

«Тускуланские беседы» – серия из пятни книг, написанных Марком Туллием Цицероном (106–43 г. до н. э.) примерно в 45 году до н. э. в попытке ознакомить римское общество с древнегреческой философией, особенно со стоицизмом. Но эта глава выдержана в сократическом духе платоновского диалога «Менон», где собеседнику дают высказаться, чтобы опровергнуть его аргументы (прим. пер.).

На самом деле, термин «Intelligence Office», к которому Мелвилл сатирически добавил философию, тогда означал «агентство по найму» и не имел отношения к разведке, как сейчас (прим. пер.).

Олтон – город в штате Иллинойс, к северу от Сент-Луиса (прим. пер.).

Ссылка на Даниил, 6:8: «…подпиши указ, чтобы он был неизменным, как закон мидийский или персидский…» (прим. пер.).

Прейзгод Бербоун по прозвищу «Хвалибог Бербоун» (1598–1679) – английский кожевенник, анабаптистский проповедник, известный своим участию в к парламенте времен Кромвеля, который в шутку называли «Бербонским парламентом» (прим. пер.).

Имеются в виду «Сатиры» Квинта Горация Флакка (65–8 г до н. э.) с многочисленными упоминаниями о недостойных рабах (прим. пер.).

Одно из значений слова pitch – «вар, деготь» (прим. пер.).

Ласкар – матрос-индиец (прим. пер.).

Филипп Домер Стэнхоуп, четвертый граф Честерфилд (1664–1773), написал руководство по изящным манерам в виде писем своему сыну, опубликованное после его смерти (прим. пер.).

Имеется в виду стихотворение Вордсворта, известное на русском под условным названием «Радуга», где есть следующие строки: «Младенец есть отец Человека, / И я мог бы пожелать, чтобы мои дни были / Связаны с их природным благочестием» (прим. пер.).

Парафраз на вступительную строфу поэмы Алана Каннингемв (1784–1842). – (прим. пер.).

Инициатива высказывания за собеседника – один из приемов сократической риторики (прим. пер.).

См. примечание о гусенице и бабочке в главе 15 (прим. пер.).

Аббат де Рансе (1620–1700) основал аскетический орден траппистов. Игнатий Лойола (1491–1566) был основателем ордена Иисуса (иезуитов). Оба пришли к вере в Бога и были обращены в католичество после тридцати лет (прим. пер.).

Намек на Иисуса Христа (прим. пер.).

Св. Августин (354–430) был обращен в христианство в возрасте тридцати двух лет. В его «Исповеди» описано его слабоволие и распутство до обращения в христианскую веру, включая рождение незаконнорожденного сына (прим. пер.).

Комментаторы видят здесь аллюзию на фразу из романа Вальтера Скотта «Редгонтлет» (1824): «Скажите это морским пехотинцам, – моряки не поверят этому» (прим. пер).

О Каире см. второе примечание к главе 23. В романе Диккенса «Мартин Чезлвит» (1844) своенравный и угрюмый Мартин покупает земельный участок в Эдеме (местность неподалеку от Каира в штате Иллинойс) и обнаруживает вместо обещанной плодородной земли кусок болота. Там он едва не умирает от желтой лихорадки, а потом становится поваром у хозяина гостиницы. Поскольку это роман о становлении характера, Мартин возвращается в Англию опытным и повзрослевшим. Роман вызвал большое негодование в США (прим. пер.).

Ироническая аллюзия на романтическую идею природы, которая должна вселять покой и благоговение, но здесь порождает недоверие и подозрительность (прим. пер.).

Каир расположен на южной оконечности штата Иллинойс, где река Огайо сливается с Миссисипи. Городок славился своей нездоровой атмосферой, порождавшей многочисленные болезни. Критики отмечают, что «Фидель» проходит это место в середине романа, в сумеречное время между днем и ночью, совершая переход из свободного северного штата в рабовладельческий южный штат. Отмечается также, что здесь Обманщик отказывается от своих многочисленных личин и принимает облик «космополита» (прим. пер.).

Желтый Джек – народное название желтой лихорадки (прим. пер.).

Псалтирь, 136:5: «Если я забуду тебя, о Иерусалим, забудь меня, десница моя».

О Кальвине Эдисоне см. примечание к главе 16 (прим. пер.).

Апермант – циничный спутник Тимона, в «Тимоне Афинском» Шекспира (прим. пер.).

Символ смерти (прим. пер.).

Шарль Морис де Талейран Перигор (1754–1838) – выдающийся французский дипломат. Николо Макиавелли (1469–1527) – флорентийский государственный деятель, чьи сочинения оправдывают средства обмана и коварства для достижения политических целей. Розенкрейцеры – тайное общество, посвященное эзотерическим знаниям. (прим. пер.).

fortiter in re, suaviter in modo (лат.) – «сильный в делах, обходительный в манерах» (прим. пер.).

Лунные горы находятся в восточной Африке. В XIX веке они считались мифическими (прим. пер.).

В этих подвалах хранились вина со всего мира (прим. пер.).

Натчиточес – городок в штате Луизиана (прим. пер.).

Мф., 5:15: «И зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, где светит она всем в доме».

Гесем (Исход, 7–9) – местность в Египте, которую обошли стороной бедствия, насланные Моисеем (прим пер).

«Санта-Крус» – ром с острова Санта-Крус в Вест-Индии (прим пер).

О Циммермане см. предпоследнее примечание к главе 11 (прим. пер.).

В эссе «О самоубийстве» Дэвид Юм (1711–1776) приводит аргументы в оправдание самоубийства. В эссе Фрэнсиса Бэкона «О продвижении знания» (1650) содержатся следующая фраза: «Мы начнем с предпосылки, что, согласно мнению древних, сухожилия знания сокращаются между верой и недоверием» (прим. пер.).

В «Гаргантюа и Пантагрюэле» Франсуа Рабле (1494–1553) описывает путешествие к оракулу Божественной Бутылки, которая изрекает единственное пророчество: «Пей!» (прим. пер.).

Джереми Тейлор (1613–1667) – английский епископ и теолог (прим. пер.).

Примроуз-Хилл, расположенный к северу от Риджентс-Парка в Лондоне, имел давнюю традицию как место для дуэлей (прим. пер.).

Пьяцца – галерея в Лондоне, частично граничившая с рынком Ковент-Гарден (прим. пер.).

Диоген – филоф-киник (ок. 412–356 г. до н. э.), якобы живший в огромном керамическом сосуде (пифоне) на афинском цветочном рынке. Он также называл себя «человеком мира», то есть космополитом (прим. пер.).

Тимон жил в пещере посреди леса. См. примечание к главе 3 (прим. пер.).

Исмаил был отшельником, изгнанным своим отцом Авраамом (см. Быт., 16–17, 21:6–21). Разумеется, так звали рассказчика в романе Мелвилла «Моби Дик» (прим. пер.).

По преданию, Диоген расхаживал днем с зажженным фонарем и отвечал на вопросы: «Ищу человека» (прим. пер.).

Игра слов; сокращение от «енот» звучит как «пройдоха» (прим. пер.).

Юэн Кэмерон Лохиэль (1629–1719) – шотландский вождь, названный в «Английской истории» Маколея «Улиссом горных крепостей» (прим. пер.).

Здесь и далее космополит противопоставляет общему враждебному отношению к индейцам обобщенную концепцию «индейского благородства», приводя примеры контакта белых поселенцев и коренных американцев. Покахонтас (ум. 1617) спасла капитана Джона Смита; впоследствии она обратилась в христианство и вышла замуж за Джона Рольфа. Массасойт (1580–1662) – вождь племени вампаноагов, заключил мирный договор с колонистами из Плимута в 1621 году. «Массасойт» означает «великий вождь» (сахем), а его настоящим именем было Оусамексин (Желтое Перо). Филипп (ум. 1676) возглавил племя вампаноагов в борьбе с поселенцами Новой Англии, получившей название «Война короля Филиппа» (1675–1676). Текумсе (1768–1813) был вождем чейеннов, который пытался создать конфедерацию племен к востоку от Миссисипи, но потерпел поражение. Красная Куртка (1756–1813) был вождем племени сенека, который выступал за мир, но отстаивал права коренных американцев. Джеймс Логан (1725–1780) был метисом от белого человека и индеанки и жил в мире, пока поселенцы не перебили его семью. Он принял сторону англичан в так называемой «революционной войне». Коалиция Пяти Племен – объединение ирокезских племен мохаве, онеида, онондага, кайюга и сенека, которое приняло сторону британцев во время «французской войны» и «индейской войны», описанных у Фенимора Купера. Арауканы – племя чилийских индейцев, которые в XV веке сражались с инками, а потом с испанцами (прим. пер.).

Белый камень – мемориал в знак важного события. См. Быт., 28:11–15, Откровение 2:17 (прим. пер.).

Джеймс Холл (1793–1868) – окружной судья штата Иллинойс, автор эссе и художественных романов об американском Западе. Его «Очерки истории, жизни и нравов американского Запада» (1835) лежат в основе описания индейцев и белых поселенцев в следующих двух главах (прим. пер.).

Жан-Жак Руссо (1718–1778) – французский философ, представивший образ «благородного дикаря» как пример человека, не развращенного цивилизацией (прим. пер.).

Персонаж французского романа XV века «Орсон и Валентин», Орсон был похищен медведицей и превратился в дикаря, тогда как его брат-близнец Валентин приобретает придворное воспитание (прим. пер.).

Римский император Юлиан Отступник (331–363) выдерживал все тяготы наравне со своими солдатами (прим. пер.).

Четвертый международный Мирный Конгресс проходил с 1848 по 1851 год; в его резолюции содержится «осуждение агрессии цивилизованных народов против варварских народов» (прим. пер.).

Ньюгейт – главная лондонская тюрьма. В «Ньюгейтском календаре» содержались сенсационные описания преступников и самых громких преступлений. В «Европейских Анналах», публиковавшихся ежегодно с 1739 по 1744 год описывались самые громкие события года (прим. пер.).

Цитата из «Моральных опытов» Александра Поупа (1688–1744) – (прим. пер.).

Мойяменсинг – название окружной тюрьмы в Филадельфии (прим. пер.).

В 1848 году революция вынудила австрийское правительство дать ряд обещаний своим гражданам. Через год, когда революционное движение ослабело, обещания были нарушены (прим. пер.).

Уильям Палмер (1824–1856) был повешен за отравление своей жены, брата и друга (прим. пер.).

Джордж Джеффрис (1648–1689) – лорд-канцлер Англии, который председательствовал на так называемом «Кровавом Суде» 1685 года после подавления восстания Монмута. Он без следствия отправил на виселицу более 300 человек (прим. пер.).

У некоторых индейских племен существовало два Маниту, один из которых был добрым, а другой злым духом (прим. пер.).

В своих «Очерках» судья Джеймс Холл утверждал, что сами индейцы называли эту территорию «темной и кровавой землей» (прим. пер.).

Некоторые комментаторы усматривают в этом имени (буквально, «фальшивый мохавк») намек на то, что рассказ незнакомца является вымыслом (прим. пер.).

Чезаре Борджиа (1476–1507) – сын папы Александра VI, чье вероломство и безжалостность восхвалял Макиавелли в своем трактате «Государь» (прим. пер.).

Высказывания с многослойным подтекстом здесь и в других местах указывают на риторическое свойство этого квази-исторического повествования, разрушая его претензии на «фактичность» (прим. пер.).

Здесь: настоящая, в полном смысле этого слова (прим. пер.).

Ганнибал (247–183 г. до н. э.) – карфагенский полководец, который в возрасте девяти лет поклялся всегда быть врагом римлян (прим. пер.).

Екклесиаст, 12:5: «Ибо отходит человек в вечный дом свой…» (прим. пер.).

Винсеннес – городок на границе штатов Иллинойс и Индиана, названный в честь французского Венсена (прим. пер.).

Аркадия – пасторальный идеал нового Золотого Века (прим. пер.).

75-футовая скала на берегу Миссури, между Сент-Луисом и рекой Огайо (прим. пер.).

Аллюзия на Быт., 3:8–10, где Адам и Ева съевшие запретный плод, слышат в райском саду глас Божий, окликающий их (прим. пер.).

Бригадный генерал Уильям Халл (1753–1825) сдал Детройт британцам в 1812 году, не оказав сопротивления. Военно-полевой суд оправдал его по обвинению в измене, но счел виновным в малодушии и неисполнении воинского долга. Его смертный приговор был отозван президентом Мэдисоном (прим. пер.).

Сэмюэль Джонсон (1709–1784) был видным английским критиком, поэтом и лексикографом. На самом деле, он говорил о том, что полгода не мог поверить в число жертв (каждый десятый) Лиссабонского землетрясения 1 ноября 1775 года (прим. пер.).

Фрагмент стихотворения Лейфа Ханта «Бахус в Тоскане» (1825). В данном случае, речь идет не о художнике, архитекторе и скульпторе Сансовине (Sansovino), а о площади в Венеции, названной в его честь (прим. пер.).

Так у автора (прим. пер.).

Мари-Мадлен-Маргарита Дре д’Обрэ, маркиза де Бринвилье (1630–1676) была казнена за отравление своего мужа, сестры и двух братьев. Оперу на этот сюжет, написанную девятью композиторами, представили публике в 1831 году. Впоследствии Мелвилл написал стихотворение «Маркиза де Бринвилье», где изобразил убийственные намерения за учтивыми манерами (прим. пер.).

Геба, древнегреческая богиня юности и весны, была виночерпием у богов Олимпа (прим. пер.).

Герцог де Ларошфуко (1613–1680) носил титул «герцога учтивости» и был автором книги афоризмов, наиболее известным из которым является «Все наши добродетели – это лишь искусно замаскированные пороки» (прим. пер.).

В Быт. 18:23–32 Бог обещал Аврааму не разрушать Содом, если тот сможет найти в городе хотя бы десять праведников. Некоторые литературоведы сопоставляют «девять шуток» с количеством проявлений Обманщика (прим. пер.).

Аллюзия на Шекспира («Гамлет», акт I, сцена 5): «О низость, низость с низкою улыбкой!» (перевод Б. Пастернака). В оригинале Гамлет говорит о злодействе Лаэрта (прим. пер.).

Аллюзия на римскую поговорку «Vox populi – vox Dei» («Глас народа – глас Божий») – (прим. пер.).

У Аристотеля в его «Политике» нет таких высказываний о Фаларисе. Фаларис, тиран Акраганта в VI веке до н. э., отличался необыкновенной жестокостью и оставил после себя сборник изречений, который были признаны фальшивкой позднейшими авторами (прим. пер.).

Джек Кейд – предводитель народного восстания 1450 года. Он фигурирует в «Генрихе IV» Шекспира (прим. пер.).

Лайош Коссут (1802–1894) возглавил неудачную революцию 1848 года в Австрии. Джузеппе Мазини (1805–1872) возглавил Римскую революцию 1848 года в Италии, подавленную французскими войсками (прим. пер.).

В апостольском послании св. Павла к Коринфянам содержатся слова, которые писал на табличке глухонемой из главы 1 (прим. пер.).

Паргелий – метеорологический феномен «ложного солнца», возникающий от рефракции солнечных лучей в атмосфере (прим. пер.).

«Защитник Веры» – титул, полученный папой Львом X от английского короля Генриха VIII (прим. пер.).

Американские литературоведы указывают, что Мелвилл здесь выстраивает повествование по библейскому образцу и пользуется языком Библии для создания соответствующего эффекта с игрой слов между понятиями «пресс» и пресса». См. Притчи, 23:29:32: «У кого вой? У кого стон? У кого ссоры? У кого раны без причины? У кого багровые глаза? У тех, кто долго сидит за вином, которые приходят отыскивать вина приправленного…» Как показывает Мелвилл, поэзия и лирическая речь может быть использована по любому назначению, даже с противоположной целью (прим. пер.).

Иоганн Фауст, или Фуст (1400–1469) был немецким печатником и партнером Гуттенберга, который пользовался печатным прессом и после расторжения партнерства. «Красный пресс» Ноя (винный пресс) – см. Быт. 9:20–27, где говорится о пьянстве Ноя (прим. пер.).

Мадейра – португальский остров, прославленный экспортом хереса. Митилена – греческий остров в Эгейском море, также известный своим вином, столицей (и другим названием которого) является Лесбос. (прим. пер.).

Белое вино из винограда в долине реки Катабы в Северной и Южной Каролины. У Лонгфелло есть стихотворение «Вино Катабы» (прим. пер.).

Шекспир, «Гамлет», акт I, сцена 3: «Смотри, не занимай и не ссужай. Ссужая, лишаемся мы денег и друзей, а займы притупляют бережливость» (пер. Б. Пастернака).

Пуританский характер Мальволио часто становился предметом насмешек в «Двенадцатой ночи» Шекспира. См. также «Все хорошо, что хорошо кончается», акт I, сцена 3, «Зимняя сказка», акт IV, сцена 2 (прим. пер.).

«Гамлет», акт I, сцена 3 (прим. пер.).

Матф., 19:21.

Автолик – хитроумный воришка из «Зимней сказки» (прим. пер.).

Парафраз на строку из «Короля Лира», акт V, сцена 2: «Ripeness is all». Русские переводчики опускают этот момент (прим. пер).

Отсылка к словам Старбека, помощника капитана Ахава из «Моби Дика», произнесенным в заключительной главе. «Безумие! Ахав, эта ярость на тупую тварь граничит с богохульством!» В русскоязычных переводах этот фрагмент отсутствует (прим. пер.).

См. предыдущее примечание («Гамлет», акт I, сцена 3)

Франсиско Писсаро (1471–1541) – испанский конквистадор, покоривший империю инков. Получив огромный выкуп золотом за инкского правителя Атауальпу, он все равно убил его (прим. пер.).

Джек Кейд (ум. 1686) был известным палачом и впоследствии стал персонажем кукольных представлений «Джуди и Панч» (прим. пер.).

В пьесе Шекспира «Тимон Афинский» Тимон выказывает свою ненависть к людям, бросая в них камни (прим. пер.).

«Метаморфозы» – поэма Овидия (43 г. до н. э. – 18 г. н. э.).

В «Метаморфозах» (IV, 563–603) описано превращение Кадма в змею из-за того, что он убил священного дракона бога Марса (прим. пер.).

Полуорел – золотая монета достоинством 5 долларов; см. примечание о «десяти орлах» к главе 15 (прим. пер.).

Аллюзия на «Ромео и Джульетту» (Акт III, сцена 1): «Голова твоя набита ссорами, как яйцо – дурным мясом» (прим. пер.).

Имеется в виду синий сандал, древесина кампешевого дерева, материал для изготовления натурального красителя (прим. пер.).

Американские критики сходятся на том, что этот персонаж Мелвилла изображает Р. У. Эмерсона (1803–1882) – (прим. пер.).

Дворец Питти во Флоренции славится своей коллекцией картин и статуй (прим. пер.).

Йоганн Фридрих фон Шиллер (1769–1805) – немецкий поэт и драматург, оказавший значительное влияние на немецкий и английский романтизм (прим. пер.).

Метафора Danse Macabre, популярная в XIV–XV веке, отражала представление, что смерть не делает различия между людьми. На картинах ее изображали танцующей с представителями всех классов и сословий (прим. пер.).

Екклесиаст, 10:11.

Низведение до абсурда (лат.).

Шабсуддин Мухаммад Хафиз Ширади – персидский поэт и философ XIV века (прим. пер.).

Аллюзия на фразу из эссе Эмерсона «О доверии к себе»: «Глупая последовательность – пугало для мелких умов» (прим. пер.).

Прокл (412–485) – философ-неоплатоник, которого Мелвилл высмеивает в своем романе «Марди» (прим. пер.).

Игра слов, где «favor» имеет смысловые значения «оказать любезность» и «розетка» в качестве украшения на одежде (прим. пер.).

Метемпсихоз – учение о переселении душ после смерти (прим. пер.).

Флавий Арриан (95–175) – древнегреческий философ и историк, писавший об Эпиктете (прим. пер.).

Аналогия, подчеркивающая риторические приемы и повороты мышления вокруг диалектики понятий «уверенность» и «доверие» в романе Мелвилла (прим. пер.).

По мнению некоторых исследователей творчества Мелвилла, речь идет об Эдгаре Алане По (прим. пер.).

Игра слов между понятиями «оператор», «хирург» и «спекулянт» (прим. пер.).

Американские литературоведы предполагают, что под образом Эгберта выведен Генри Торо, в то время как Уинсом – это Ральф Уолдо Эмерсон (прим. пер.).

Американские литературоведы усматривают в этом аллюзию на «Потерянный Рай» Мильтона («С небесной кротостью ответил Рафаил…»). В апокрифической книге Еноха Рафаил – архангел, сразивший Азазеля за обучение людей разным ремеслам (Ен., 10:4–6). В католицизме Рафаил является ангелом-исцелителем, святым покровителем врачей и путешественников. Согласно еще одному преданию, он преподнес царю Соломону волшебное кольцо с шестиконечной печатью для усмирения демонов. (прим. пер.).

Мелвилл рассказывает историю Мемнона в романе «Пьер» (1852): «Ибо Мемнон был свежим царственным юношей, сыном Авроры, который с энергичной поспешностью вмешался в чужую ссору, сразился лицом к лицу с превосходящим соперником и встретил свою безвременную и скорбную смерть под стенами Трои. Его горюющие подданные в Египте воздвигли монумент в его честь. Тронутая дыханием безутешной Авроры, его статуя при каждом восходе солнца издает шепчущие причитания, словно струны арфы, потревоженные небрежной рукой» (прим. пер.).

В «Римской истории» Диона Кассия утверждается, что Сенека ссудил островитянам 40 миллионов сестерций в надежде на процентную прибыль, а когда не добился ее, то прибегнул к жестким мерам для возвращения долга (прим. пер.).

Лорд Фрэнсис Бэкон (1561–1626) помимо своих философских и исторических изысканий, был крупным государственным деятелем при короле Якове I, лордом-хранителем Большой Печати, лорд-канцлером и пэром Англии, который в 1621 году был обвинен во взяточничестве и приговорен к заключению в Тауэре, огромному штрафу и лишению всех постов и полномочий (прим. пер.).

Эммануэль Сведенборг (1688–1772) – шведский философ и мистик, который работал инженером (прим. пер.).

Еще один намек Мелвилла на изначальную театральность общественных отношений. В этой и следующей главе он создает ощущение межличностной реальности, проявляемой лишь в индивидуальных действиях, тогда как внутренние чувства и побуждения отбрасываются за их незначительностью (прим. пер.).

Сатирический аспект этой главы проясняется при знакомстве с повестью Торо «Неделя на реках Конкорд и Мерримак» (1849) и эссе Р. У. Эмерсона «Дружба» (прим. пер.).

Притчи, 18: 24: «Кто хочет иметь друзей, тот и сам должен быть дружественным; и бывает друг, более привязанный к тебе, нежели брат».

Лк., 10:37.

Исх., 12:29.

Имя обозначает распространенный цветок, китайскую астру. Слово aster также намекает на звезду; здесь обыгрывается неудачное желание свечника добиться успеха в своем ремесле – распространении света (прим. пер.).

Подразумевается шутливый намек Мелвилла на самого себя как на рассказчика, чей голос возникает за сценой в главах 14, 33 и 44 (прим. пер.).

Мариетта находится в штате Огайо, у слияния ре Маскингэм и Огайо (прим. пер.).

Имя обозначает цветок ятрышника, или «кукушкины слезки» (прим. пер.).

Горькая ирония этих слов вскоре становится очевидной. Точно такая же фраза встречается в главе 14 как предупреждение, что не стоит слишком доверять жизненному опыту (прим. пер.).

Иов, 2:11, 25:6.

Радикальная религиозная секта в Новой Англии, которая предпочла «откреститься» от более традиционных церковных направлений (прим. пер.).

Горькая ирония рассказчика, поскольку речь идет о приюте для бездомных (прим. пер.).

Шекспир, «Как вам это понравится», акт II, сцена 7 (прим. пер.).

Друзья из стихотворения Роберта Бернса «Тэм о’Шентер». Они напиваются в таверне, и Тэм видит ведьм, колдунов, мертвецов и дьявола (прим. пер.).

Сонм – древнеримский бог сна. Его сын Морфей был богом сновидений (прим. пер.).

Аллюзия на повесть Джонатана Свифта «Сказка о Бочке» (1704), где написано следующее: «Люди ловят знания, разбрасывая свои мысли по страницам книги, как мальчишки ловят ласточек, бросая соль им на хвост». По мнению литературоведов, у Мелвилла это следует понимать как предостережение для читателей воздержаться от однозначной интерпретации текста. (прим. пер.).

Быт., 19:1–5.

Мф., 8:28, Мк., 5:2.

Игра слов. Вывеска с надписью «No Trust» («В кредит не обслуживаем»), упомянутая в главе 1, буквально переводится как «Нет доверия» (прим. пер.).

Терцит, хвастливый циник из «Илиады» был убит Ахиллом за то, что высмеял его. Агамемнон бы военачальником греческой армии под стенами Трои. Шекспир выводит этих персонажей в драме «Троил и Крессида» (прим. пер.).

Вероятно, аллюзия на надпись, обнаруженную воином («Тимон Афинский», акт V, сцена 3): «Тимон скончался; верно / Зверь растерзал его – людей тут нет» (пер. Н. Мелковой).

Аллюзия на слова из драмы «Тимон Афинский» (акт IV, сцена 3): «Я мизантроп, и я ненавижу людей» (прим. пер.).

По преданию, в Кельнском соборе находились остатки трех волхвов, посетивших младенца Христа (прим. пер.).

Екклесиаст, 12:15, 16:11 (апокрифический вариант Библии короля Якова) – (прим. пер.).

Томас Драммонд (1797–1840) изобрел вращающийся фонарный прожектор с подсветкой, который используется в маяках (прим. пер.).

Симеон Богоприимец (Лк., 2:25–35) – благочестивый праведник, который взял на руки Иисуса в Иерусалимском храме и благословил его (прим. пер.)

Поскольку соглашение с брадобреем было заключено в 23.45, значит, события этой главы происходят 2 апреля. Все предыдущие события произошли 1 апреля, в «день дурака» (прим. пер.).

Екклесиаст, 13:4–13 (апокрифический вариант Библии короля Якова) – (прим. пер.).

Игра слов. Выражение «truster in man» («тот, кто верит людям») имеет основной смысл «кредитор» (прим. пер.).

Эта глава в целом является метафорой чтения. Здесь подразумевается, что в самом центре безусловно авторитетного текста содержатся неопределенности и противоречия. Поскольку речь идет о духовном тексте, рассказчик указывает на центральную роль «серьезной» интерпретации (прим. пер.).

«Апокалипсис» буквально означает «откровение» (прим. пер.).

Екклесиаст, 6:13 (апокрифический вариант Библии короля Якова) – (прим. пер.).

Во времена инквизиции жертв аутодафе (букв. «акт веры») заставляли носить балахоны с изображениями адских мучений и пламени преисподней (прим. пер.).

На религиозных полотнах Бартоломея Эстебана Мурильо (1618–1682) часто встречаются портреты нищих (прим. пер.).

В то время в США продавалось множество «детекторов подделок» (определителей фальшивых банкнот), но существовало и много фальшивых «детекторов подделок» (прим. пер.).

В буквальном прочтении – «Вера и Гарантия» (прим. пер.).

Обманщик пользуется языковыми оборотами для игры слов: «wild-goose chasing» (букв. «охота на диких гусей») означает «погоню за химерой» или «охоту на призраков» (прим. пер.).

После французской революции существовало три Комитета общественной безопасности. Второй из них, по руководством Робеспьера, бы самым могущественным и самым кровавым (прим. пер.).

Притчи, 3:26.

Упоминания о рогатом алтаре и человеке с нимбом встречаются в Ветхом и Новом Завете. «И сделай роги на четырех углах его, так, чтобы роги выступали из него; и обложи их медью» (Исх., 27:2). Также Исх., 29:12, Левит, 8:15, 9:9; 1-я Царств, 1:50, Псалтирь, 117:27 (прим. пер.).