На борту американской атакующей подводной лодки «Портленд».

Баренцево море.

Оторвавшись от навигационного стола, штурман сказал:

— Капитан, кажется, до «голубой линии» осталось тысяча ярдов.

— Кажется или осталось? — строго переспросил Ванн.

— Похоже, скорее девятьсот восемьдесят ярдов, капитан, — поправился лейтенант-коммандер Уэлли.

— Мистер Уэлли, — заметил Ванн, — штурман этого корабля должен знать свое местонахождение без всяких «кажется» и «похоже». Даю еще одну попытку.

Коммандер Джеймс Ванн поднес к губам бумажный стаканчик и стряхнул в рот несколько кубиков льда. Он принялся грызть их, откинувшись назад на мягкую спинку узкого командирского кресла, установленного на возвышении под перископами. Кресло было неудобное, сидеть в нем — все равно что пристроиться боком на сиденье мотоцикла, но, впрочем, предназначалось оно не для создания уюта. Зато с него открывался вид на весь центральный командный пост подводной лодки.

Ванн мог, лишь повернув голову, с первого взгляда оценить ситуацию. За считаные секунды он имел возможность дойти до любого из постов управления основными системами подлодки. Экран гидроакустического комплекса размещался прямо перед ним на передней переборке; на экране были обозначены все цели, все корабли, находящиеся в радиусе обнаружения «Портленда», с указанием пеленга и расстояния. Посмотрев налево, Ванн мог узнать глубину погружения, скорость и значение дифферента. Эти данные выводились на дисплеи, установленные над постом управления лодкой. Поворот направо — и перед глазами Ванна предстали бы консоли системы управления вооружением — мощной батареей торпед и крылатых ракет, — вытянувшиеся длинным рядом вдоль левой переборки. Оба перископа, маломощный стрельбовой и поисковый, с высоким разрешением, находились всего в нескольких шагах в сторону кормы, а прямо за ними стоял навигационный стол.

Давным-давно, еще во времена дизель-электрических кочегарок, кто-то заметил, что подводники не поднимаются на борт своей лодки, а натягивают ее на себя. Подводная лодка ВМФ США «Портленд», самая последняя из класса «Лос-Анджелес», завершившая серию, размерами втрое превосходила дизельные лодки, однако образное сравнение оставалось верным до сих пор. Все штатские неизменно находили подводные лодки тесными, но коммандер Ванн рассматривал их исключительно с точки зрения эффективности.

Центральный командный пост «Портленда» действительно был тесным, однако в нем имелось все для максимально эффективного управления лодкой. Отсек был залит ярким светом люминесцентных ламп. Выгибающиеся своды переборок не могли передать ощущение движения, чувство глубины. Центральный пост напоминал кабину авиалайнера, увеличенную до размеров гаража на две машины, набитого, начиная от застеленного линолеумом пола и до самой серой стали потолка над головой, электроникой, пучками проводов, шкалами приборов и дисплеями. На каждом квадратном футе обязательно теснилось что-то лишнее — непосвященному взгляду это казалось полным беспорядком, но в действительности, подобно внутренним органам и костям огромного подводного хищника, каждый предмет находился здесь с какой-то целью. Ничего лишнего. Ничего и никого.

В центральном посту круглосуточно работало около десяти человек, разбитых на три вахты. А центром кипучей деятельности был командир «Портленда» Джеймс Ванн.

— Командир, до российских территориальных вод девятьсот десять ярдов.

— Вот так лучше.

Сокрушив зубами еще один кубик льда, Ванн бросил взгляд на многофункциональный дисплей над штурвалом. «Портленд» находился на глубине триста футов в южной части Баренцева моря и шел курсом на юго-восток со скоростью двенадцать узлов. В пятидесяти милях позади осталась Норвегия, а ровно в двенадцати милях впереди находилась береговая линия Российской Федерации. Атомный реактор Эс-6-Джи производства компании «Дженерал электрик», развивая мощность почти в тридцать пять тысяч лошадиных сил, бесшумно двигал семь тысяч тонн стали сквозь толщу воды. Совсем рядом работали могучие силы, но Ванну были слышны лишь шепот свежего воздуха из кондиционеров над головой и тихое тиканье старинного морского хронометра «Гамильтон».

«Прекрасно», — мысленно отметил Ванн. В гражданском мире многие стремятся к совершенству, но мало кому удается его достичь. Но здесь, на борту «Портленда», Ванн неизменно требовал абсолютного совершенства и в большинстве случаев добивался своего. С подчиненными он был строг и требователен до придирчивости, однако в этом имелись свои плюсы: младший офицер, послуживший под его началом и «оставшийся в живых», оказывался после этого готов практически ко всему. Благодаря Ванну «Портленд» превратился из вечного неудачника в лучшую многоцелевую подводную лодку Атлантического флота.

Ванн взглянул на старинный хронометр, захваченный с собой на «Портленд» с предыдущего корабля, которым он командовал. «Гамильтон» крепился болтами к полочке перед штурвалом. Подойдя к хронометру, Ванн открыл стеклянную крышку, снял с крючка позолоченный ключик и начал заводить пружину.

Хотя атомный хронометр обсерватории военно-морского флота посылал сигналы времени с точностью до миллиардной доли секунды, Ванн требовал дважды в день заводить старинный «Гамильтон». Этот ритуал имел не меньшее значение, чем занесение данных о местонахождении «Портленда» в судовой журнал, ибо тем самым Ванн вписывал свое имя в историю. Хронометр уже больше пятидесяти лет достойно нес службу на мостиках полудюжины американских подводных лодок. Для Ванна в этом был урок: священная реликвия служила символом точности, правдивости, надежности и долга.

Ванн тщательно завел хронометр, следя внимательно за движением стрелки, указывающей степень завода пружины. Как только эта стрелка достигла нужной отметки, он закрыл стеклянную крышку и повесил ключ на крючок. Вечером этот ритуал повторит младший офицер из навигационной службы, которой командовал Уэлли.

— До «голубой линии» семьсот ярдов.

В этом походе Ванну должно было стукнуть сорок четыре. По меркам подводного флота, он уже считался стариком, однако его дорога на капитанский мостик «Портленда» получилась далеко не прямой. В черных волосах Ванна на висках проскальзывала седина. От взгляда его карих глаз в центральном посту, залитом холодным светом, не могло укрыться ничто, а на худом, угловатом лице застыло выражение, в котором смешивались хладнокровный расчет инженера-ядерщика и абсолютная уверенность в себе опытного подводника.

Ванн был «суперъядерщиком»; он начинал службу на флоте, обслуживая атомные силовые установки подводных лодок. В военно-морском флоте любого другого государства, где инженеры и капитаны занимаются только своими, четко разграниченными обязанностями, Ванн никогда не стал бы командиром лодки. Однако Военно-морской флот Соединенных Штатов не доверит подводную лодку тому, кто в первую очередь не является опытным специалистом-ядерщиком. И вот среди этих придирчивых людей, вникающих во все мелочи, Ванн считался одним из лучших.

Первый раз ему доверили командовать совершенно новой подводной лодкой, вышедшей в свой первый испытательный поход. Ванн вернул корабль на судостроительную верфь с перечнем критических замечаний на семидесяти пяти страницах.

Корабелы люто ненавидели его, но среди подводников он заслужил репутацию из чистого золота. Однако эта репутация чуть было не пошла прахом, когда следующая подводная лодка, которой командовал Ванн, атомная атакующая субмарина «Батон-Руж» налетела на айсберг и едва не пошла ко дну. Хотя официальное расследование установило, что в случившемся не было никакой вины капитана, прошло несколько лет, прежде чем Ванн снова вышел в море, теперь уже в качестве командира «Портленда».

Получив назначение на новую подлодку, Ванн застал ее в самом плачевном состоянии.

«Портленд» едва не столкнулся ночью с танкером, возвращаясь в надводном положении на базу в Норфолке; затем лодка села на мель на Нантакетской банке, когда штурман в блаженном неведении проложил курс, который вывел корабль с осадкой тридцать два фута в участок моря с глубинами до двадцати семи футов. Все четыре боевые части — навигационная, вооружения, механическая и обслуживания — пребывали в состоянии полной разрухи. Бары и кафе, расположенные на главной улице Норфолка, не пускали моряков с «Портленда», справедливо считая их отъявленными дебоширами. Подводная лодка превратилась в цирк, которым заправляли клоуны.

Перед Ванном была поставлена простая задача: исправить положение дел.

Что он и осуществил. Под его командой «Портленд» побил все рекорды эффективности патрулирования и оперативности выполнения приказов. Ни одна другая подводная лодка Атлантического флота не удостоилась такого количества наград. Ванн показал себя непревзойденным мастером уклонения от противолодочных сил. Однажды он прислал командованию флота целую пачку фотографий атомного авианосца, сделанных через перископ. Авианосец был снят с такого близкого расстояния, что можно было различить лица моряков, куривших вдоль леерного ограждения на палубе. Командир авианосца подал официальную жалобу, которая ни к чему не привела. Незаметно подкрасться к авианосцу, самому оберегаемому кораблю флота, — это заслуживало не наказания, а награды, и в Норфолке за Ванном закрепилось прозвище «Невидимый».

Но сейчас коммандер Ванн в последний раз выводил «Портленд» в море. Когда подводная лодка вернется на базу в Норфолк, он перейдет на штабную работу, возглавит подводную флотилию. Это станет значительным продвижением по службе, которое должно было состояться еще несколько лет назад. И все же Ванн расстанется со своим кораблем с неохотой. Адмиралы занимаются политиканством. Здесь же, на борту «Портленда», коммандер Джеймс Ванн правил безраздельно.

Ванн задумчиво разгрыз последние кубики льда. Те, кто нес вахту в центральном командном посту, уже давно научились распознавать настроение своего командира по тому, как быстро он расправляется с полным стаканчиком. Это являлось своеобразным барометром: ленивая размеренность означала спокойную погоду, стремительное и яростное истребление льда предвещало шторм.

Ванн отметил, как один из двух матросов у штурвала вытер вспотевшую ладонь о штанину темно-синего комбинезона. Хорошо. Рулевой, который не потеет от усилий удержать подводную лодку на заданных глубине и курсе, старается недостаточно усердно; а тот, кто старается недостаточно усердно, на «Портленде» чужой.

— До «голубой линии» осталось шестьсот ярдов, — доложил лейтенант-коммандер Уильям Уэлли.

На столе перед Уэлли была расстелена бумажная копия электронной карты, выведенной на экран над штурвалом. Эта карта изображала участок южного побережья Баренцева моря, расположенный к северу от Мурманска и к западу от порта Владимир. Параллельно берегу проходили две линии, красная и голубая. Красная, отстоявшая далеко в море, отображала чересчур вольное представление русских о своих территориальных водах. Голубую линию провело командование Военно-морского флота Соединенных Штатов. Эта линия прижималась к береговой линии, повторяя с юридической дотошностью все бухты и мыски. Зона между линией и берегом была обозначена как «СПОРНАЯ», а далее следовало примечание: «По кораблям, незаконно проникшим в спорные зоны, может быть открыт огонь без предупреждения».

— Четыреста ярдов. Капитан, предупреждаю: последняя возможность изменить курс.

— Занесите в журнал.

Ванн понимал, что Уэлли обязан сделать предупреждение, хотя старший штурман прекрасно знал, что командир не собирается отворачивать. Его слова означали только то, что еще оставалось время, чтобы удержаться от нарушения международных законов и избежать вторжения в российские территориальные воды, что могло означать смертный приговор, если бы русские поймали нарушителя и решили бы наказать его со всей строгостью. Задача Ванна состояла в том, чтобы они не смогли это сделать. Капитан уже объявил по внутренней громкоговорящей связи, что с этого момента учебных тревог больше не будет. Далее все будет только по-настоящему.

— На мостике! Полный вперед!

«Ну вот мы и пришли».

— Вас понял, полный вперед.

Рулевой повернул ребристое колесо машинного телеграфа. В кормовом отсеке, где размещались турбины, на панели управления также повернулся указатель, и вахтенный механик, следящий за клапанами парогенератора, подтвердил полученный приказ. Затем он отрегулировал положение перепускных клапанов так, чтобы в турбину стало поступать требуемое количество пара, вырабатываемого атомным реактором.

— Машинное отделение отвечает: полный вперед, — доложил рулевой.

Вести субмарину в толще воды значительно сложнее, чем пилотировать реактивный истребитель. Управление подводной лодкой представляет собой сложную симфонию отдельных корректировок, проверок и перепроверок, которую исполняет опытная и слаженная команда. На посту управления кораблем были установлены три кресла с высокими спинками, оборудованные ремнями безопасности. Двое рулевых, один из которых следил за горизонтальным рулем, а другой за вертикальными, сидели за штурвалами, напоминающими штурвалы пассажирских авиалайнеров. Между ними располагался телеграф связи с машинным отделением. На консоль над головой выводились данные о глубине погружения, курсе и дифференте. Рядом находился другой экран, меньше размером, который в настоящий момент был отключен. За спиной рулевых сидел вахтенный офицер, контролировавший каждое их действие.

Капитан протянул пустой стаканчик. Посыльный, свободный от вахты рулевой, тотчас же подал ему полный.

— Российские территориальные воды через двести ярдов, — доложил штурман.

Последним подводником, находившимся в центральном посту, был боцман Браун. Он сидел в кресле за рулевыми, лицом к боковой переборке, на которую была выведена панель управления балластными цистернами. Браун управлял погружением и всплытием лодки, а также следил за ее плавучестью и дифферентом в подводном положении. Кроме того, он присматривал за Уэйном Чоупером, молодым лейтенантом боевой части обеспечения, несущим в данный момент вахту. Брауна не переставало удивлять, как много молодых лейтенантов приходило на подводную лодку с мыслями о смерти. В его обязанность входило следить за тем, чтобы их «мечтам» не суждено было сбыться.

Браун прослужил на подводных лодках дольше, чем кто-либо из экипажа «Портленда», в том числе и сам коммандер Ванн. Его уже назначили преподавателем в школу подводного плавания в Нью-Лондоне, но тут представилась возможность совершить еще один поход в Северную Атлантику на борту «Портленда». Непостижимо, как ему удалось так быстро переправить необходимые бумаги, однако в деятельности боцманов подводных лодок всегда есть что-то таинственное.

Над головой Брауна находились два ярко-красных тумблера — «последняя надежда трусов». На самом деле эти тумблеры управляли клапанами баллонов со сжатым воздухом. Если включить оба тумблера, в главные балластные цистерны подводной лодки устремится под большим давлением воздух, выталкивающий воду, и субмарина, приобретя плавучесть, взлетит к поверхности неуправляемой ракетой.

Браун держался с обманчиво расслабленной настороженностью профессионала, знакомого со своим смертельно опасным ремеслом настолько хорошо, чтобы получать от него наслаждение. Это был маленький, жилистый негр с острыми как бритва усиками и тронутыми сединой висками. На клапане левого нагрудного кармана у него красовался значок, прозванный на флоте «командирским блином». Якорь, буквы ВМФ США и одно слово: «боцман». Этот значок носил только боцман лодки, старший по званию из всех матросов и старшин. Для ста с лишним моряков именно он был тем, кто делал дело. Ванн направлял лодку, но Браун заботился о том, чтобы она добиралась до места назначения и возвращалась обратно.

Эти четверо человек, находящиеся в центральном посту, следили за тем, чтобы погруженная под воду стальная труба в триста шестьдесят футов длиной и тридцать два фута в поперечнике находилась именно там, где должна была находиться: держала заданный курс с точностью до градуса, глубину погружения в пятифутовом коридоре, скорость с точностью до узла, плавучесть и дифферент. При действиях на мелководье вблизи голого арктического побережья России доскональная точность являлась вопросом жизни и смерти. Малейшая оплошность могла привести к тому, что подлодка выскочила бы на поверхность моря или уткнулась бы в дно, и все прекрасно сознавали это.

— Пересекаем «голубую линию», — доложил Уэлли.

— Отлично. — Отставив стаканчик, Ванн скрестил руки на груди. — Где старший помощник?

— Мистер Стэдмен в офицерской кают-компании, командир, — ответил Браун.

Боцман постоянно следил за тем, где находится каждый из членов экипажа «Портленда». Он никогда не расставался с маломощным радиопередатчиком, закрепленным на поясе, к которому были подсоединены крошечный наушник, засунутый в правое ухо, и микрофон у губ.

— Боцман, давайте его сюда.

— Что это за чертовщина?! — воскликнул Ванн.

Это был ритмичный скрип пружин матраса, к которому примешивались тихое размеренное постукивание и учащенное дыхание. Такие звуки можно услышать через тонкие стены дешевого мотеля в субботнюю ночь, но никак не на борту атомной подводной лодки, скрытно движущейся во враждебных водах.

Боцман Браун защелкал тумблерами. Звуки продолжались.

— Это передается по системе внутренней связи, — доложил он. — Судя по всему, беговая дорожка во вспомогательном машинном отделении.

Это отделение находилось в кормовой части подводной лодки на самой нижней из ее трех палуб. Практически все его пространство занимал вспомогательный дизельный двигатель, установленный на «Портленде» на случай чрезвычайного происшествия. А под выхлопным трубопроводом, зажатый между гидравлическим насосом и устройством выработки кислорода, был втиснут «спортивный зал» лодки: пара силовых тренажеров и беговая дорожка.

— Боцман, выясните, в чем дело, — распорядился Ванн.

— Слушаюсь.

Браун снял с крючка на переборке черную телефонную трубку.

— Вы слышали представление, которое устроила Скавалло? — спросил Ванн, когда они со Стэдменом остановились в тесном проходе у поста управления рулями.

— По-моему, пропустить его было невозможно.

— И что будет дальше? Стриптиз-шоу? Мы находимся в российских территориальных водах, а кто-то выводит такой шум на систему громкоговорящей связи! Подобные действия могут погубить лодку. Если данный случай не доказывает, что девчонок нельзя брать на подводные лодки, тогда я уже просто не знаю, что еще понадобится для этого.

— Считается, что Скавалло прекрасный специалист по русскому языку.

— А вам не приходило в голову, что из-за нее дали от ворот поворот кому-нибудь более достойному, и все ради того, чтобы кому-то что-то доказать. Женщины пытаются проложить дорогу на подводные лодки. Сегодня это пассажирка. Завтра это уже будет радист, точнее, радистка. На взгляд из Вашингтона, какая тут разница? А что если она забеременеет? Что нам в таком случае делать? Оборудовать в торпедном отсеке родильный дом?

— Скавалло понимает, что поставлено на карту. Не думаю, что она переступит черту.

— Это всего лишь ваше предположение. А вот неопровержимый факт: уровень беременности на надводных кораблях с разнополыми экипажами достигает двадцати процентов на один выход в море. Двадцати процентов. Как вы думаете, все эти девчонки собирались залететь? Нет, — решительно заключил Ванн. — Скавалло здесь чужая, и мы сделаем доброе дело, доказав это всем. В том числе и ей самой. Ладно, — он постучал пальцем по карте. — Переходим к следующему вопросу. Мы только что вторглись в российские территориальные воды. Наша задача состоит в том, чтобы занять позицию для наблюдения за крупными маневрами российского флота. Они станут первыми после гибели «Курска». Я хочу, чтобы вы вывели лодку на позицию.

У Стэдмена учащенно забилось сердце.

— В Кольский залив?

— Считается, что вы должны быть готовы в любой момент взять на себя командование кораблем. Если вы не готовы, это уже другой вопрос.

— Я готов.

Стэдмену не пришлось даже задумываться над ответом, и это было к лучшему, поскольку, задумавшись, он понял бы, что твердой уверенности у него нет. Все командиры испытывали своих старших помощников, моделируя чрезвычайные ситуации. Но если «Портленд» обнаружат здесь, это будет означать не просто несданный экзамен.

Стэдмен ощутил пьянящую ответственность возложенной на него власти.

Это было именно то, к чему он стремился. Стэдмен оглядел моряков, несущих вахту на посту управления рулями, специалистов управления системами вооружения, штурмана. Бедный лейтенант Чоупер, вахтенный офицер, терзал зубами жевательную резинку с таким остервенением, что казалось, будто он ведет оживленный диалог, разговаривая за обоих собеседников.

— Итак? — спросил Ванн.

Набрав полную грудь воздуха, Стэдмен изрек:

— Принимаю командование на себя.

Подмигнув, Ванн произнес:

— Командование кораблем принял на себя старший помощник!

Браун с самого начала догадался о том, что будет. Усмехнувшись, он громко объявил:

— Командование кораблем принял на себя старший помощник!

— Желаю удачи, — сказал Ванн.

Поднявшись на мостик, он занял свой насест — придирчивый наблюдатель и беспристрастный судья.

— Сэр? — спросил лейтенант Чоупер.

Он уже встал, готовый уступить место более опытному специалисту. Если честно, Чоупер был готов уступить свое место кому угодно.

Чоупер был молодой и очень зеленый лейтенант из службы обеспечения. Он бродил по отсекам «Портленда» с застывшим на лице выражением постоянного изумления. Какого адмирала он прогневал, заслужив тем самым это назначение? Чоупер пришел на «Портленд» из надводного флота и думал только о том, как поскорее туда вернуться. Предполагалось, что он покинет подводную лодку, зная больше, чем знал до того, как попал на нее, и при мысли об этом Чоупер приходил в ужас.

На «Портленде» Чоупера прозвали «Мазилой» за неумение удерживать подлодку на заданной глубине. Уже неоднократно по его вине гребной винт субмарины кромсал в клочья буксируемую антенну гидролокатора, и Чоупер настолько боялся повторить это еще раз, что не мог думать ни о чем другом.

— Вероятно, вы хотите, чтобы горизонтальными рулями управляла более опытная рука, так?

— Успокойтесь. Вы сами справитесь, — сказал Стэдмен. Он вернулся к застывшей в проходе Скавалло. — Лейтенант, вам пора отправляться прогревать свою аппаратуру. Вы сможете начать работать, как только мы поднимем антенну.

Молодая женщина метнула взгляд на Ванна.

— Сэр, капитан приказал…

— Командование взял на себя я, лейтенант. Ступайте.

Скавалло направилась на корму. Открыв дверь радиорубки с предостерегающей надписью, она шагнула в тесное помещение, забитое аппаратурой, и заняла свое место за мерцающим голубым экраном. В рубке было три вращающихся кресла, и Скавалло села на среднее между младшим радистом Ларри Энглером и лейтенантом Майклом Бледсоу, старшим связистом «Портленда».

Перед Бледсоу стояла белая фарфоровая кружка, доверху наполненная дымящимся кипятком.

— Похоже, вам не помешает что-нибудь горячее, — предложил он, протягивая кружку молодой женщине.

Скавалло посмотрела на него. На борту «Портленда» у нее не было друзей, но даже по этим меркам Бледсоу вел себя по отношению к ней крайне враждебно.

— Что вы сюда подсыпали?

— Ничего. — Он протянул кружку. — Здесь где-то обязательно должен найтись пакетик с чаем. — Пошарив на полках над радиоаппаратурой, Бледсоу повернулся к Энглеру. — Эй, паша! Ты заварил последний?

— Виноват, сэр, — глупо улыбнулся Ларри Энглер. Пашой его прозвали за густые черные усы. Энглер, как одержимый, занимался в тренажерном зале, словно заключенный, которому все равно больше нечем заняться. Он носил очки в светлой розоватой оправе, незаслуженно придававшие ему вид человека прилежного и усердного. — Хотите, я где-нибудь раздобуду.

— Не беспокойся, — остановил его Бледсоу. — Я сам позабочусь об этом. Ты остаешься за главного.

Встав, лейтенант вышел из радиорубки.

Не прошло и минуты, как Энглер окликнул Скавалло:

— Сэр! Я хотел сказать, мэм! Я нашел один пакетик. — Он протянул молодой женщине мокрый пакетик с чаем, который вытащил неизвестно откуда. — Почти совсем свежий. Хотите?

— Да, — ответила Скавалло. — Спасибо.

Пододвинув к себе кружку, она стала включать радиоприемники. Аппаратура была настроена на то, чтобы выделять все сигналы российских передатчиков, записывать их для последующего анализа, а также выдавать на экране данные об источнике и мощности каждого сигнала.

Вдруг молодая женщина ощутила на своем плече что-то тяжелое и мягкое. Она обернулась.

Из расстегнутой ширинки комбинезона Энглера торчал обнаженный член. Радист положил его на плечо Скавалло. На глазах у нее член начал увеличиваться в размерах, наливаясь кровью. Молодая женщина уставилась на него, не в силах поверить собственным глазам.

Глаза Энглера были скрыты стеклами очков, в которых отражались голубые экраны аппаратуры. Кто-то подергал снаружи ручку двери в рубку. Энглер молниеносно застегнул молнию. Когда в рубку вошел Бледсоу с новой коробкой «Липтона», Энглер уже как ни в чем не бывало сидел на своем месте.

Бледсоу увидел выражение лица молодой женщины.

— Что-нибудь случилось?

Он произнес это с такой заботой, что Скавалло поняла: Бледсоу и Энглер действуют в сговоре. Если она подаст жалобу на Энглера, тот будет все отрицать, и останется ее слово против его слова. Повернувшись к мужчинам спиной, Скавалло принялась резкими, яростными щелчками включать тумблеры сканеров радиочастот, приемников и записывающих устройств. Казалось, захрустели маленькие косточки, ломающиеся пополам.

Субмарина выскочила из подводного тоннеля в более глубоководную внутреннюю часть Кольского залива. Экран гидролокатора показал, что последние осколки Мурманской банки уступают место ровному песчаному дну.

— Стоп машина! — приказал Стэдмен. Только сейчас он поймал себя на том, что все. это время с силой стискивал стальную скобу над головой, и у него онемели пальцы. — Глубиномер?

— Двести девяносто футов.

— Вахтенный, увеличить глубину погружения до двухсот пятидесяти футов.

Лейтенант Чоупер в оцепенении таращился на экран над постом рулевого управления.

— Эй, лейтенант, очнитесь!

— Так точно, сэр. Увеличить глубину погружения до двухсот пятидесяти футов. — Боцман Браун, усмехнувшись, отрегулировал балласт, поддерживая необходимую плавучесть. Его пальцы замелькали на панели управления балластными цистернами, на мгновение останавливаясь то тут, то там, прикасаясь, поворачивая. Опытный подводник предвидел, как скажутся тысячи фунтов воды, принятых в балластные цистерны сейчас, на семитысячетонной махине подводной лодки через несколько секунд.

— Отличная работа, — похвалил Стэдмен всех, кто находился в центральном посту. — Всем спасибо.

Ванн фыркнул.

— Незачем рассылать любовные послания.

— Так точно, сэр, — ответил Стэдмен, хотя внутренне он был несогласен.

Что в этом может быть плохого?

— Вам уже приходилось проходить через эту щель?

— Дважды, — просто ответил Ванн. — Теперь вам понятно, почему русские так и не удосужились поставить здесь гидрофоны наблюдения. Кому может прийти в голову лезть через такую узкую дыру? — Он позволил себе едва заметно улыбнуться. — А вы действительно собирались включить сигнал аварийной тревоги?

— Я был уверен, что мы налетим на подводную скалу.

— Центральный пост, докладывает акустик. Эта «ядерная дубинка» определенно направляется в нашу сторону. — Шрамм упускал из виду приближающиеся русские корабли, но при этом он внимательно вслушивался в шумы, пытаясь обнаружить малейшие признаки присутствия поблизости бесшумной атакующей субмарины. — Я слышу ее очень отчетливо. Определяю ее как цель номер один. Она по-прежнему идет в надводном положении.

— Разве это «Дельта»? — спросил Стэдмен.

— Нет, это не «Дельта», старпом. По шумам похоже на «Оскар», но в таком случае акустик напутал с числом гребных винтов. Возможно, все дело в том, что в заливе высокая концентрация пресной воды из рек, и это как-то влияет на распространение акустических сигналов.

«Оскары» были новейшими российскими подводными лодками, вооруженными крылатыми ракетами. К этому классу относился злополучный «Курск».

— Выведите ее на громкоговоритель, — распорядился Ванн.

Из громкоговорителей, установленных над постом рулевого управления, послышалось низкое зловещее ворчание, сопровождаемое гулом водопада. В нем громко и отчетливо выделялся равномерный рокот сдвоенных гребных винтов. Не плеск маленьких лопастей, врезающихся в воду с большой скоростью, а глубокий, мощный, тяжелый рев.

— Неужели русские купили «Куин Мери»?

Лицо Ванна, казалось, было вылеплено из воска.

— Старпом, принимаю командование на себя.

Стэдмен отошел от поста рулевого управления.

— Командование принял капитан.

— Всем постам приготовиться к всплытию на перископную глубину, — объявил Ванн. — Рулевой пост, дайте скорость четыре узла. Переложить руль влево на десять градусов. Акустик?

— Ищу. — Шрамм внимательно вслушивался, пока подводная лодка осторожно описывала широкий круг. — Центральный пост, докладывает акустик. Поблизости никаких контактов нет.

— Очень хорошо, — сказал Ванн. — Вахтенный офицер, поднимитесь на глубину шестьдесят футов.

«Портленд» медленно и грациозно заскользил к поверхности.

— Центральный пост, докладывает акустик. Пеленг на цель номер один ноль тринадцать. Если она выходит из внутренней бухты, расстояние до нее около тысячи шестисот ярдов. Определяю корабли сопровождения как цели номер два и номер три. Вне всякого сомнения, это «Гриши».

Быстроходные хорошо вооруженные противолодочные корабли.

— Глубина шестьдесят футов, капитан.

— Поднять поисковую антенну, — приказал Ванн. — Проверим, ждут ли нас.

Над поверхностью моря поднялась тонкая антенна, разглядеть которую было практически невозможно. Она была необходима для того, чтобы разнюхать, нет ли поблизости русских радаров.

В это утро радиоэфир был заполнен самыми разнообразными сигналами. Из приемника донеслась какофония тихих попискиваний и щелчков. Радист, сидевший у экрана локатора, присвистнул.

— Активность высокая. Две береговые радиолокационные станции, три корабельных радара. Из них две тарелки. Возможно, это «Гриши».

Ванн поднялся на мостик к перископам.

— Поднять поисковый перископ.

Как только оптическая головка поискового перископа показалась над поверхностью моря, вместе с ней поднялась и антенна радионаблюдения. Через мгновение в компьютеры Розы Скавалло, подключенные к сканерам, хлынули потоки радиосигналов. Радиотелефоны. Связь между кораблями. Сигналы портативных раций. И, хотя это было нарушением правил, более слабый шепот цифровых телефонов сотовой связи. Все сигналы отделялись от шума и записывались для дальнейшего анализа.

Кольский залив представляет собой рай для прослушивания эфира. Радиосигналы отображались на экране компьютера Скавалло в виде вертикальных черточек. Чем выше черточка, тем больше объемы передаваемой информации. Чем ярче, тем сильнее сигнал. Внимание молодой женщины привлекла яркая полоска в правом углу экрана. Кто-то оживленно разговаривал по сотовому телефону, и, судя по мощности сигнала, находился он совсем рядом.

Настроив выбор частотного диапазона, Скавалло стала исследовать всю полосу, отыскивая сигнал. Она нашла его через несколько секунд. Прижав черные наушники к ушам, молодая женщина прибавила громкость.

— …слишком далеко, «Кит». Лево руля.

— Да. Вас понял.

— Лево руля! Лево руля! Лево руля! Вы идете прямо на скалы. Уходите резко влево!

— Вас понял.

Радист, занимающийся прослушиванием эфира на подводной лодке, заступая на вахту, получает список тем, на которые ему следует обратить внимание в первую очередь. И самую верхнюю строчку в этом списке занимает все, что может говорить о приближении подводной лодки противника. «Кит» — какой позывной может лучше подходить выходящей в море субмарине? Скавалло взяла микрофон прямой линии связи с центральным постом и гидроакустической станцией.

— Центральный пост, докладывает лейтенант Скавалло. Я перехватила разговор, судя по всему, переговоры подлодки с буксиром.

— Мы уже знаем о ней.

Прижавшись глазами к окуляру поискового перископа, Ванн всмотрелся в каменистые сопки, прикрывающие вход в Большую Лицу. Выбрав максимальное двадцатичетырехкратное увеличение, капитан смог заглянуть в глубь бухты.

На голом склоне сопки прилепились унылые обшарпанные жилые дома из железобетонных блоков. Над причалом склонился портовый кран. Все застыло. Казалось, база вымерла, брошена. Но вдруг Ванн заметил какое-то движение. Он сразу же включил на запись подключенный к перископу видеомагнитофон.

— Вот и они.

Из-за каменистого мыска появился острый серый нос противолодочного корабля «Гриша», поднимающий высокие белые буруны. За ним второй «Гриша». А следом в зеленоватой воде мелькнуло округлое тело подводной лодки.

— Сукин сын! — выругался Ванн.

— Шесть секунд, — доложил старшина-рулевой, следивший за тем, как долго перископ «Портленда» находится над поверхностью.

Оторвавшись от окуляра, Ванн приказал:

— Опустить перископ!

Объектив перископа был покрыт специальной резиной, поглощающей радиолокационные лучи. Обнаружить его было трудно, но возможно.

— Прокрутить запись! — приказал Ванн старшине-рулевому.

На экране появились кадры, заснятые через перископ.

Стэдмен, заморгав, уставился на изображение.

— Но ведь это же…

— Вот именно, черт побери.

Казалось, «Тайфуну» потребовалась целая вечность, чтобы вытянуть свое тело из-за полоски земли. На взгляд невозможно было оценить истинные размеры этих бегемотов. Как и у айсбергов, то, что виднелось над поверхностью, лишь позволяло строить предположения о том, что скрывается под водой. «Тайфун» в основе своей представлял собой два больших прочных титановых корпуса, сваренных вместе и заключенных в легкую стальную кожу, достаточно крепкую для того, чтобы пробивать своей тушей арктические льды толщиной почти в двадцать футов. В отличие от всех других ракетоносных подводных лодок, у «Тайфунов» ракетные шахты располагались перед массивной черной боевой рубкой. Подводная лодка не отличалась особой красотой, но зато ее командир имел в своем распоряжении бо́льшую огневую мощь, чем премьер-министр Великобритании.

В годы холодной войны было заложено шесть «Тайфунов». Одна подлодка осталась недостроенной на судостроительной верфи. Три едва держались на плаву, вызывая не столько страх, сколько жалость. Еще одна получила серьезные повреждения во время неудачного запуска баллистической ракеты. Судьба шестой и последней также сложилась крайне печально: ей пришлось пережить и неудачный запуск ракеты, и аварию атомного реактора, вследствие чего лодка оказалась надолго погребена в тоннеле, пробитом взрывами в скалистых берегах Большой Лицы.

— Кажется, вы сказали, что русские режут эти лодки на металлолом, — сказал Стэдмен.

— Вашингтон тоже так думает.

— Центральный пост, говорит Скавалло. Если вы еще ненадолго оставите мою антенну на поверхности, я смогу кое-что сказать про эту подлодку. Русские постоянно ведут переговоры и…

— Лейтенант, если я оставлю вашу антенну на поверхности, русские обнаружат мою подводную лодку.

Ванн резко вставил наушники системы внутренней связи в гнездо.

— Центральный пост, докладывает акустик. Я произвел идентификацию этой «ядерной дубинки». Предположительно мы имеем дело с лодкой «Карское море» класса «Тайфун». У нас она числится как исключенная из состава флота.

— Однако сегодня она выглядит очень даже бойкой, — заметил Ванн.

Стэдмен раз за разом просматривал видеозапись «Тайфуна», выходящего из бухты. Скавалло сказала, что в переговорах упоминался буксир. Но где же он? Старший помощник повернулся к Ванну.

— Что дальше?

— Эти ублюдки прикарманили наши денежки, а лодку оставили. В доказательство их лживости мы сейчас снимем с нее скальп.

— Так точно.

На самом деле Стэдмен считал, что командир отнесся к вероломству русских, как к личному оскорблению. Хотя, несомненно, у него были на то все основания.

Старшему помощнику довелось ознакомиться с заключением следственной комиссии. Командуя атакующей субмариной «Батон-Руж», Ванн забрался под днище выходящему в море на боевое дежурство «Тайфуну», но тут командир российской подлодки внезапно выполнил маневр «Сумасшедший Иван» — резкий разворот, призванный обнаружить преследующую субмарину. Ванн был готов к этому и успел вовремя отойти. Как только «Тайфун» завершил маневр, «Батон-Руж» вернулся ему под днище.

И тут командир российской подлодки совершил нечто совершенно неожиданное: второй маневр отрыва. «Двойной Иван». Ванн был вынужден предпринять экстренные меры, и «Батон-Руж», уходя от столкновения, зацепил рубкой подводную часть глубокосидящего айсберга. От резкого толчка одного матроса в носовом кубрике сбросило с койки, он сломал себе шею и скончался. «Тайфун» как ни в чем не бывало ушел. «Батон-Руж» с трудом доковылял домой. Субмарина получила настолько серьезные повреждения, что с тех пор больше не выходила в море.

В подводном флоте выполненное задание еще не является гарантией продвижения по службе и получения наград, но неудача практически всегда влечет за собой списание на берег. Казалось, эта катастрофа должна была стать концом карьеры Ванна, однако следственная комиссия после долгого разбирательства все же пришла к выводу, что агрессивность является не худшим качеством командира атакующей субмарины. Вопреки всем ожиданиям, Ванн был назначен командиром «Портленда». Но те, кто знал его еще по старым временам, с тех пор называли его за глаза «Двойным И-Ванном».

— Центральный пост, говорит акустик. Цель номер один справа по носу, пеленг двадцать.

— Пост управления торпедной стрельбой, приготовить торпедные аппараты один и два!

— Торпедные аппараты один и два готовы, — поступил ответ из поста управления торпедной стрельбой.

— Система целенаведения готова, — доложил лейтенант Киф.

Последовала затянувшаяся пауза, в течение которой все взоры обратились на Мазилу.

— Корабль готов, — наконец ответил Чоупер.

— Лейтенант, старайтесь не заснуть. Ввести данные о цели.

Специалист системы управления огнем, отвечавший за вооружение «Портленда», ввел данные в две самонаводящиеся торпеды «Мк-48», понимая, что они так и не будут выпущены.

— Курс введен. Дальность введена. Торпеды запрограммированы. Торпедные аппараты один и два готовы к заполнению водой.

Данные о российской подлодке были введены в электронный мозг торпед. У Ванна мелькнула мысль, сможет ли пара «Мк-48» проломить «Тайфуну» хребет, или же они лишь разозлят его?

— Поднять перископ! — приказал Ванн.

Снова щелкнул секундомер, включивший отсчет времени. Ванн покрутил перископ, отыскивая цель. Над рубкой «Тайфуна» трепетал российский военно-морской флаг. При максимальном увеличении можно было разглядеть движущиеся точки на открытом мостике, настолько просторном, что на нем смогли бы разместиться все офицеры «Портленда».

— Центральный пост, докладывает акустик. Дистанция до цели тысяча двести ярдов.

Российская субмарина осторожно выходила в открытое море. Впереди двумя сторожевыми псами, вынюхивающими волков, кружили корабли сопровождения.

— Перископ поднят шесть секунд.

— Опустить перископ.

— Центральный пост, докладывает акустик. Цель номер один заполняет балластные цистерны.

— Уходит под воду, чтобы ее не заметили наши спутники, — усмехнулся Ванн. — Слишком поздно. Мы ее уже засекли.

Снова послышался голос Шрамма:

— Центральный пост, докладывает акустик. Начинаю терять шум обтекающей воды цели номер один.

Старший акустик покачал головой. Атомные реакторы «Тайфуна» работают достаточно тихо, но какой смысл добиваться бесшумности силовой установки, установленной на такой огромной субмарине? Даже если «Тайфун» станет приводиться в действие пердячим паром, и то он будет производить страшный шум, лишь рассекая воду своим корпусом.

В движении ракетоносная подводная лодка грохочет, словно прибой, разбивающийся о скалы. Но после того как российская подлодка замедлила ход, Шрамму пришлось настроить пассивный шумопеленгатор на максимальную чувствительность, чтобы различать слабые шумы ее механизмов.

— Цель номер один остановилась в подводном положении.

— Вы полагаете, русские поняли, что мы здесь? — спросил Стэдмен.

— Об этом не может быть и речи, — ответил Ванн. Он пытался сложить воедино отдельные элементы загадки, перебирая их так и сяк, выискивая правдоподобное объяснение. — Русская подлодка просто пропускает «Гриши» вперед, чтобы те все разнюхали и убедились наверняка. Русские нарушают договор, который принес им большие деньги, и не хотят, чтобы их поймали за руку. — Командир повернулся к рулевому посту. — Пропустим корабли сопровождения над нами, после чего проследуем за «Тайфуном» в море.

Это был классический прием Невидимого Ванна: пропустить противника, а затем сесть ему на хвост.

«Портленд» начал подкрадываться к застывшему неподвижно «Тайфуну», и тут Шрамм засек с помощью пассивного шумопеленгатора слабое завывание. Он сразу же сосредоточил на этом звуке все свое внимание. Завывание стало громче, отчетливее и вдруг оборвалось глухим стуком.

— Центральный пост, на цели номер один работал механизм. По-моему, наш приятель только что открыл крышку ракетной шахты.

— Прямо в заливе? — Открытие крышки ракетной шахты являлось первым шагом при запуске межконтинентальной баллистической ракеты «РСМ-52», который выполнялся только на испытательных полигонах — или в случае начала Третьей мировой войны. — Вы уверены, что русские просто не регулируют носовые горизонтальные рули?

Прежде чем Шрамм успел ответить, что он еще не совсем спятил и может отличить разницу между шумом носовых горизонтальных рулей и крышки ракетной шахты, центральный пост «Портленда» содрогнулся от гулкого удара, за которым последовал рев вырывающейся из сопла реактивной струи и бурлящий свист миллиардов миллиардов пузырьков воздуха. Это был запуск российской баллистической ракеты, услышанный через корпус «Портленда».

— Центральный пост, докладывает акустик! — крикнул Шрамм. — Русские запустили ракету!

— Поднять перископ! — отрывисто бросил Ванн. — Живо! Живо! Живо! Торпедный пост! Заполнить водой аппарат номер один! Заполнить водой аппарат номер два!

Запуск баллистической ракеты мог быть учебным, а мог знаменовать начало Третьей мировой войны. У Ванна были считанные мгновения на то, чтобы принять решение. Перископ поднялся над поверхностью воды как раз вовремя, чтобы Ванн успел увидеть яркое оранжевое пламя ракетного двигателя и оставленный в небе след белого дыма.

— Боже милосердный!

Внезапно произошла ослепительная вспышка, и ракета взорвалась в воздухе, раскрывшись огненным цветком. Это была не ядерная боеголовка. В этом случае выжженной дотла оказалась бы половина Кольского залива, и в том числе «Портленд».

— Русские сами взорвали ракету в воздухе!

3 августа

На борту российской лодки «Байкал» класса «Тайфун».

Баренцево море.

Капитан первого ранга Александр Марков находился на «балконе», небольшой палубе, приподнятой над верхней палубой четвертого отсека, центрального командного поста лодок класса «Тайфун». На «балкон» вел специальный трап. Как обычно, Марков стоял здесь один. Никому не разрешалось подниматься сюда без его особого приглашения.

Капитан толкнул толстые резиновые рукоятки перископа. Заворчал электромотор, вошли в зацепление шестеренки, и наконец массивный прибор отвернулся от пенистого следа, оставленного удаляющимся буксиром. Перекрестие остановилось на портовом кране, который использовался для загрузки ракет, застывшем в неопределенной позе над брошенным причалом.

Нажав кнопку на правой рукоятке, Марков сказал:

— Штурман, курс и дистанция.

Это была чистая формальность. Марков прекрасно знал, где именно находится подлодка. Сколько раз ему уже приходилось выходить в море из этой бухты? Несколько десятков, хотя ничего подобного сегодняшнему выходу еще не было. Вывести в море «Тайфун» без помощи своры буксиров? Маркову еще ни разу не доводилось проделывать ничего даже отдаленно похожего, — ни ему, ни кому-то другому.

Штурман Павел Бородин проложил на карте новый курс. Он гордился тем, что может установить местоположение «Байкала» с точностью до двадцати метров — то есть до одной десятой от впечатляющей длины лодки. Здесь, в непосредственной близости от прибрежных скал и отмелей, это был вопрос жизни и смерти. Бородин пригладил жидкие черные волосы. Рядом на столе лежал сотовый телефон «Нокия», теперь уже больше ненужный. На полке над столом был прикреплен снимок красного «Вольво». Поставив точку на большой бумажной карте, Бородин шумно вздохнул. Последний буек, обозначающий фарватер бухты, остался позади. Прямо по курсу находился первый буек открытого моря. «Матерь божья, удалось!» «Байкал» вышел из Большой Лицы, погруженный в воду по палубу, вспарывая рубкой, словно акульим плавником, поверхность моря, из всех навигационных приборов используя только перископ. И, разумеется, сотовый телефон. Как только Марков додумался до такого?

— Новый курс ноль пятьдесят пять.

— Просто ноль пятьдесят пять?

Марков задержал перископ направленным на заброшенный причал. Петляя по извилистой узкой бухте, штурман указывал курс с точностью до половины градуса.

— Ну пусть тогда будет ноль пятьдесят четыре.

— Рулевой пост, — распорядился Марков, — вы слышали штурмана.

— Курс ноль пятьдесят четыре.

Молодой мичман, сидевший на посту управления рулем направления, чуть сдвинул тоненький джойстик, которому было место в дешевой компьютерной игре, а не на борту самой большой в мире подводной лодки.

Марков повернулся к старшему акустику Беликову:

— Где «Северсталь»?

Подводная лодка «Карское море» получила новое название в честь крупной сталелитейной компании, сделавшей щедрое благотворительное пожертвование Северному флоту.

«И что будет дальше? — подумал Марков. — Неужели «Байкал» станет называться «Макдоналдсом»?»

— Возвращается на базу в надводном положении, капитан, — доложил Беликов.

— А американская субмарина?

— Уносит ноги, гремя, как сумасшедшая.

Марков улыбнулся. Американцы бахвалятся своим техническим превосходством, бесшумностью. Еще вчера он сам готов был бы поспорить на что угодно, что его замысел не удастся. Обман. Выход в море. Что ж, океан по-прежнему бескрайний. Он по-прежнему таит в себе множество неожиданностей. И для Маркова, и для самоуверенных американцев. Всю свою службу в подводном флоте Марков играл в кошки-мышки, причем ему неизменно приходилось бывать мышкой. И сейчас для него не было большего наслаждения, чем ткнуть кошке пальцем в глаз.

Капитан снова прильнул к перископу.

Картинка оставшейся вдали заброшенной базы стала уже достаточно неразборчивой, и Марков смог заселить пустой причал людьми и низкими, зловещими силуэтами подводных лодок. Те, которым предстояло выйти в море, были покрыты снегом; только что вернувшиеся из похода сверкали черной сталью. Все они теперь превратились в призраки. Одни разрезали на металлолом, другие вытащили на берег, третьи затонули у причалов. Призраки. Скоро и Марков присоединится к ним, ибо как только он вернется из этого похода, он станет человеком штатским. Еще одним призраком, хотя в России мертвым иногда удается возвращаться в мир живых. «Байкал» был воскрешен. Почему это не может произойти с Марковым?

В свои тридцать девять Марков станет молодым призраком. Красивый мужчина с густыми черными волосами, ярко-голубыми глазами и пышными усами, он чем-то напоминал бесшабашного мафиози. Сейчас в том, чтобы быть похожим на преступника, имелись свои преимущества. Определенно, их было больше, чем у капитана первого ранга российского Северного флота. Флота, в котором было слишком много офицеров, но практически не осталось боевых кораблей, которые оправдывали бы это громкое название.

Впервые Марков спустился в рубочный люк подводной лодки в возрасте девятнадцати лет. Это была зловонная, тесная дизель-электрическая субмарина, представлявшая больший риск для собственного экипажа, чем для кого-то другого. Запахом солярки было пропитано все: воздух, питьевая вода, пища, одежда. Со временем она въедалась даже в кожу. Марков до сих пор отчетливо помнил привкус солярки на языке.

Он по собственному желанию попросил перевода на атомные подводные лодки и был назначен помощником радиста. Марков несколько раз выходил в море, и наконец настал тот незабываемый день, когда его с завязанными глазами затащили в офицерскую кают-компанию, заставили выпить литр соленой морской воды, после чего попросили поцеловать тяжелую кувалду, раскачивавшуюся на веревке под переборкой. Он сломал себе передний зуб, но зато был произведен в опытные подводники.

Следующий выход в море едва не стал для Маркова последним. Он удостоился сомнительной чести получить назначение на устаревшую ракетоносную подводную лодку «К-219» класса «Навага». Эта субмарина была спущена на воду еще тогда, когда Марков учился в начальной школе. Только стараниями командира и старшего механика «К-219» еще сохранила способность плавать.

Это произошло осенью 1986 года, в самом конце холодной войны. Соленая морская вода попала в ракетную шахту «К-219», что вызвало химическую реакцию, которая привела к мощному взрыву. В результате этого взрыва вышла из строя система управления атомным реактором, и отсеки подлодки наполнились ядовитым газом. Командир приказал оставшимся в живых морякам покинуть обреченный корабль и перейти на борт трех подоспевших к месту катастрофы грузовых судов. Сам он остался на борту «К-219». Поблизости находились американские военные корабли, и командир не собирался позволить им захватить терпящую бедствие советскую субмарину.

Но тут из Москвы поступил приказ всем членам экипажа вернуться на подводную лодку и постараться любой ценой ее спасти. К этому времени вода неумолимо затопляла отсек за отсеком, и возвращение подводников на борт лодки должно было неминуемо привести к их гибели. У командира хватило мужества пойти наперекор Москве и затопить «К-219» до того, как ее попытались спасти. Большинство членов экипажа подлодки остались в живых, однако командир предстал перед судом военного трибунала по обвинению в предательстве. Ему пришлось расстаться со службой на флоте; возможно, он расстался бы и с жизнью, но в Москве к тому времени уже задули ветры политических перемен, и у советского руководства хватало других забот.

Маркову повезло больше.

Его направили в Ленинградское высшее военно-морское училище подводного плавания имени Ленинского комсомола. Вместе со специальными предметами ему пришлось зубрить общественно-политические дисциплины, однако вскоре этому пришел конец, и Марков закончил училище первым на курсе. Четыре года спустя он получил назначение на должность старшего помощника командира на подводную лодку класса «Тайфун». И вот сейчас Марков сам командовал «Тайфуном». Мощный боевой корабль, имевший в советском флоте бездушное обозначение «ТК-19», в российском флоте получил название в честь самого большого озера в мире, «Священного моря» Сибири.

В тот момент «Байкал» только что вышел из судоремонтной верфи, и это было одновременно и хорошо, и плохо. Все очевидные дефекты и неисправности были устранены, но на каждый отремонтированный узел приходился по крайней мере еще один, который рабочие сломали или украли. Компьютеры. Датчики. Похищены были даже медный провод и лампочки освещения. И тем не менее, с каким чувством, кроме любви, мог смотреть новый командир на свой первый корабль?

Под командованием Маркова «Байкал» стал единственной российской ракетоносной подводной лодкой, которой регулярно удавалось занимать район боевого патрулирования, не имея на хвосте американской атакующей субмарины. Марков достигал этого, применяя необычную тактику, а также запрягая на службу своего главного союзника — море.

Вернувшись из второго боевого похода, Марков получил приказ снова выйти на «Байкале» в море, взяв на борт шумную ватагу адмиралов и офицеров из Москвы. Намечалось осуществить запуск новейшей российской баллистической ракеты в честь дня рождения Бориса Ельцина. Марков попросил ознакомить его с данными об испытании ракеты. Ему ответили, что ракета прошла все испытания.

Ее запускали с подводной лодки? С «Тайфуна»?

Когда инженеры завода-изготовителя вынуждены были признать, что именно этот запуск станет первым испытанием ракеты на подводной лодке, Марков посоветовал им зажечь свою восьмидесятичетырехтонную юбилейную свечку где-нибудь в другом месте.

Крышка ракетной шахты была открыта. Ракета болталась на талях под стрелой погрузочного крана. Командующий флотилией приказал загрузить чертову ракету. Марков был лучшим командиром подводной лодки на Северном флоте. На карту был поставлен национальный престиж России.

Марков вежливо отказался. Тогда загрузить ракету ему приказал лично командующий Северным флотом. И снова Марков вежливо отказался. Вечером в штаб флота позвонил главнокомандующий Российским ВМФ адмирал флота Куроедов и поинтересовался, не сошел ли Марков с ума.

Марков чувствовал, что рядом с ним незримо присутствует его бывший командир, капитан «К-219». К тому же он уже устал. На этот раз его ответ получился не слишком вежливым, и Маркова тотчас же отстранили от командования лодкой. На его место быстро нашли другого командира. Ракета скользнула в шахту, люк закрылся, и «Байкал» вышел в море и взял курс на Новоземельский полигон.

Новый командир послушно нажал кнопку пуска, и ракета превратилась в облако бушующего огня и дыма. Небольшой перекос привел к тому, что она застряла. Реактивный двигатель с громовым ревом прожег стены шахты, и по всему ракетному отсеку разлилась неудержимая волна пламени, воды и ядовитого дыма. Командиру удалось срочно всплыть на поверхность, и экипаж покинул задымленные, отравленные отсеки на спасательных надувных плотах.

В спешке никто не обратил внимания на то, что один из двух реакторов подлодки не заглушился автоматически. Насосы вышли из строя, и температура и давление в первичном контуре охлаждения быстро возросли до критических значений. Некачественно сваренная труба лопнула, и искалеченный «Байкал» извергнул из себя гейзер радиоактивного пара.

В море был срочно отправлен океанский буксир, и огромную субмарину притащили в одну из подводных пещер, вырубленных в скалах для того, чтобы укрывать «Тайфуны» от назойливого взгляда американских разведывательных спутников. Там «Байкал» и оставался, вычеркнутый из состава флота, забытый всеми, кроме морских львов, нашедших дорогу в его гробницу.

Маркова также забыли, но не простили. Вместо того, чтобы дать ему новую лодку, начальство назначило его инструктором в учебный центр флотилии, где он на новых компьютерных тренажерах обучал тактике подводного боя молодых офицеров. Маркову часто приходилось играть роль командира американской атакующей субмарины, безжалостно преследующей российского врага, и он, не получая никакого удовлетворения, снова и снова отправляя на дно светящиеся точки, обозначающие подводные лодки «противника».

Марков услышал шаги. Кто-то поднимался по короткому трапу, ведущему из центрального поста. На плечо командиру легла рука.

— Все, что говорят о вас, правда.

Марков оторвался от перископа. У него за спиной стоял высокий импозантный мужчина. На синем комбинезоне Маркова под нашивкой с фамилией была еще одна с короткой подписью: «КОМАНДИР». У подошедшего мужчины на нашивке было написано: «К-1 ФЕДОРЕНКО». Капитан первого ранга Федоренко. У Маркова мелькнула мысль: «Кто тебя сюда звал?»

Капитан первого ранга Федоренко задержал руку на плече Маркова, словно ощупывая фактуру ткани.

— Я не знаю ни одного командира, который смог бы провести «Тайфун» по этой лохани без целой своры буксиров, щиплющих его за пятки.

«Тебе стоило бы побольше времени проводить не со шпионами, а с моряками», — подумал Марков. Подводной лодке необходима избыточность. «Байкал» имел два реактора, две турбины, два главных прочных корпуса. Но два командира на одной лодке — это уже было никому не нужным излишеством. Маркову довелось ознакомиться с личным делом Федоренко. Возможно, он свободно владел китайским, но если он что-то и смыслил в том, как управлять подводными лодками, то искусно скрывал свои знания.

— Помощи у меня было достаточно. Буксир наблюдал за всем, что происходило на поверхности, хороший штурман — за тем, что было под водой. И не забывайте про фейерверк. Все внимание американцев было приковано к нему.

— Как вам пришло в голову воспользоваться вместо штатных средств связи сотовым телефоном?

— Американцам хорошо известны наши штатные средства связи.

— Значит, старый морской волк все еще может придумать что-нибудь новенькое?

— Никакой я не волк. Если хотите, я кот, который предпочитает гулять сам по себе.

Отвернувшись к перископу, Марков толкнул рукоятку, отрываясь от руки Федоренко.

Капитан первого ранга Геннадий Федоренко был всего на несколько месяцев моложе Маркова. У него были светлосоломенные волосы, чуть тронутые сединой. Его бледно-голубые глаза обладали способностью, подобно арктическому океану, мгновенно затягиваться облаками и покрываться льдом.

Как и Марков, Федоренко учился в лучших учебных заведениях военно-морского флота. Как и Марков, он долго служил на атомных подводных лодках. Но, в отличие от Маркова, Федоренко выбрал политическую подготовку, своеобразный флот во флоте.

В те дни на каждом корабле был замполит, заместитель командира по политической части, и никто не смел ничего предпринять без его согласия. По сути дела, это был второй командир корабля, подчинявшийся не командованию флота, а коммунистической партии.

У Федоренко хватило проницательности увидеть заранее надвигающийся крах, а также проворности спрыгнуть с тонущего корабля до того, как тот увлек бы его вместе с собой в пучину. Он добился перевода в военную разведку, направление, имевшее лучшие перспективы, по сравнению с политической подготовкой, и выбрал специализацию, которая имела непреходящую ценность: Китай. Другие враги появлялись и исчезали, но Китай оставался всегда.

— Каково снова командовать своим первым кораблем? — продолжал допытываться Федоренко у Маркова.

— Я чувствую себя так, словно везу свою жену в публичный дом.

— За это нам платят полтора миллиарда долларов. Это совершенно другое дело.

«Нет, просто другие масштабы».

— Прошу прощения, мне необходимо произвести кое-какие наблюдения.

Марков поднял перископ так, чтобы все поле зрения заполнили голые бурые сопки. Затем еще выше, чтобы стало видно лишь летнее небо, подернутое матовой дымкой, белое словно алебастр. На крайнем севере разгар лета означает бесконечные солнечные дни и теплые белые ночи. Здесь, на Кольском полуострове, никогда нельзя получить достаточно лета, достаточно солнечного света. Марков остановил перекрестие на сигнальном прожекторе, установленном на ржавой скелетообразной вышке, которая когда-то была выкрашена в белый и красный цвета.

— Штурман! Маяк порта Владимир. — Марков нажал на кнопку на рукоятке перископа. — Даю пеленг. Даю расстояние.

Бородин провел еще одну линию, затем доложил:

— Командир, прямо под нами «колокола».

Гремящие, громыхающие цепи первого морского буйка.

Центральный командный пост наполнился одобрительными криками.

— Поберегите легкие, — заметил Марков. — У нас впереди еще долгий путь.

— А почему бы не дать экипажу порадоваться? — спросил Федоренко. — Самое сложное позади. Сегодня мы вписали свое имя в историю. Этот поход навечно останется в памяти.

«Самое сложное позади?» Даже если это действительно так, говорить подобное глупо. В море никогда нельзя расслабляться. Особенно на борту подводной лодки, и особенно на борту этой подводной лодки. Ну а что касается истории, тут Марков вынужден был согласиться. Этот поход определенно должен будет войти в историю. И Маркова не переставал мучить вопрос, как именно отзовутся о нем грядущие поколения.

Он соскользнул по короткому трапу вниз, на одних руках, не наступая на стальные скобы.

Федоренко затопал следом за ним. Когда они оказались внизу, он спросил:

— Разрешите покинуть центральный пост?

— Разрешаю.

Марков прошел к своему креслу, церемониальному командирскому месту, и уселся на гладкий синий кожзаменитель.

Центральный командный пост имел размеры приблизительно средней мурманской квартиры и был на удивление уютным для подводной лодки, которая в длину почти вдвое превосходила футбольное поле. Со своего места Марков мог дотянуться и потрогать светло-серую металлическую консоль над головой, на которой было закреплено помещенное в рамку изречение: «ПОДВОДНАЯ ЛОДКА — ЭТО НЕ СЛУЖБА, А РЕЛИГИЯ». Это был подарок командира «К-219». Слова были истиной тогда, и хотя весь мир изменился, не потеряли они своего значения и сейчас.

С крутящегося кресла Маркову были видны посты управления вдоль правого и левого бортов. Активный гидролокатор и пассивная шумопеленгаторная станция. Средства радиоэлектронной борьбы. Пост управления балластными цистернами. Радиорубка и навигационная рубка. Только пост управления вооружением был пуст, но в настоящий момент «Байкал» не нес на себе никакого оружия, что, впрочем, было и к лучшему. Неполадки собственных ракет и торпед пустили на дно больше российских подводных лодок, чем неприятель.

— Беликов!

Гидроакустик плотнее прижал к ушам черные наушники. По российским меркам в центральном посту царила тишина, но любой посторонний шум мешал Беликову выполнять свою работу. Акустик подкрутил азимутное кольцо, совмещая риску с пиком звука, который излучала «Северсталь».

— Никаких контактов нет.

— Приготовить лодку к погружению.

Троекратно прозвучал зуммер тревоги, и офицеры, находившиеся в центральном посту, занялись последними проверками. «Этот поход навечно останется в памяти, — подумал Марков. — Но только как? Так же, как остался в памяти Квислинг?» Но этот предатель-норвежец передал гитлеровским захватчикам лишь несколько устаревших кораблей. Что скажет история про человека, который передаст китайцам самую большую и современную российскую подводную лодку?

Правда, слава богу, «Байкал» отправился в Китай без ракет. И Марков понимал, что России нужны деньги. Адмиралам платят сто пятьдесят долларов в месяц, да и то с большими задержками. У самого Маркова оклад вдвое меньше. Ну а простой матрос? Стоимость жизни на улицах Мурманска: двадцать долларов. На что только Россия не пойдет ради полутора миллиардов?

— Лодка готова к погружению, — доложил Сергей Гаспарян, старший помощник. — Дифферент ноль. Все люки задраены.

Марков лично проверил приборы. Не потому, что не доверял своему старпому. Речь шла о самосохранении. Первое погружение после отхода от причала всегда требовало особой осторожности, а в данном случае прошло пять лет с тех пор, как над «Байкалом» в последний раз смыкались волны. Марков вернулся на свое место.

— Глубина погружения пятьдесят метров. Курс ноль двадцать девять. Погружаемся.

Снова зазвучал раскатистый зуммер сигнала тревоги. Послышался долгий печальный вздох — воздух покидал огромные балластные цистерны, превосходящие размерами большинство подводных лодок. Снизу в цистерны устремились тонны воды, выталкивая воздух через клапана вверху. Палуба накренилась, воздух, казалось, стал теплее. Молодой офицер, сидевший у руля, чуть двинул небольшой штурвал вперед, пристально глядя на показания глубиномера и гирокомпаса.

— Глубина тридцать метров.

К этому моменту вода добралась только до открытого мостика наверху боевой рубки. «Будем надеяться, что сейчас нам удастся выявить все протечки», — подумал Марков. Позднее, когда подводная лодка окажется под ледяной шапкой, все проблемы, если они возникнут, будут гораздо серьезнее. «Байкал» строился с учетом того, чтобы при необходимости пробивать своей тушей дорогу к поверхности сквозь лед толщиной до двадцати футов, но Марков мог перечислить не меньше дюжины причин, по которым лодка могла вместо этого уйти на дно.

— Проходим отметку сто метров, командир, — доложил Бородин.

— Малый вперед на обеих турбинах.

Два огромных гребных винта, защищенные ото льда прочными обтекателями, завращались быстрее. Две паровые турбины мощностью по пятьдесят тысяч лошадиных сил забирали энергию от атомных реакторов. На поверхности «Байкал» мог плестись со скоростью всего двенадцать узлов. Под водой он без труда развивал вдвое большую скорость.

Марков проследил за тем, как Гаспарян быстро обошел центральный командный пост, проверяя, наблюдая, задавая вопросы. Голову старшего помощника венчала копна густых серых волос, над верхней губой темнела тонкая полоска усиков. На руке у Гаспаряна была белая повязка, которая указывала на то, что в настоящий момент он является вахтенным офицером. С его лица не сходило выражение вечной подозрительности. Маркову было по душе выходить в море с недоверчивым старпомом. С оптимистом хорошо веселиться во время пирушки на суше. На подводной лодке такой может запросто погубить.

— Сергей, пусть все отсеки доложат о состоянии дел.

Гаспарян опустил с консоли над головой маленький черный микрофон, почему-то прозванный «каштаном», хотя он был нисколько не похож на каштан. Старпом начал с носового торпедного отсека.

— Первый отсек, доложите обстановку.

— Торпедный отсек готов, весь личный состав на своих местах, — поступил ответ от коренастого мичмана Лысенко.

Первый отсек был зажат между двумя главными прочными корпусами вверху носовой части лодки, непосредственно под огромной сферической антенной гидролокатора. Стеллажи, предназначенные для того, чтобы вмещать двадцать две торпеды, сейчас были пусты.

— Из шестого торпедного аппарата наблюдается небольшая течь, — доложил Лысенко. — Смят уплотнитель внутренней крышки. Можно затянуть крышку сильнее, но уплотнитель надо менять.

Обычно торпедный отсек обслуживают восемь матросов под командованием старшины и командира отсека. Но сейчас, когда на борту подлодки не было оружия, у троих торпедистов, всех трех широкоплечих здоровяков, почти не осталось никаких забот. Они убивали время, накачивая мускулы в тренажерном зале и листая порнографические журналы. У китайцев предостаточно своих торпед. Оружие погрузят на «Байкал» в Шанхае, и торпедисты получат щедрую награду за то, что обучат китайцев им пользоваться.

Однако течь на любой подводной лодке является штукой неприятной.

— Командир, я предупреждал о том, что надо заменить все уплотнители, — сказал старший механик Игорь Грачев.

— Ты не сказал, где найти новые.

— Весь флот катится ко всем чертям.

Марков улыбнулся. Вот если Грачев перестанет ворчать, тогда действительно появится причина для беспокойства.

Обычно «Байкал» выходил в море, имея в составе экипажа отдельно старшего механика и находящегося у него в подчинении старшего специалиста по атомному реактору. Сейчас Грачеву приходилось выполнять двойные обязанности. Ему шел сорок второй год, он был разведен. Почти весь предыдущий год Грачев готовил «Байкал» к последнему походу: возился с капризными, ненадежными системами, рыскал в поисках запасных частей по другим «Тайфунам», застывшим без движения в бухте Тюленья, выклянчивал то, что ему не удавалось стащить, довольствуясь остальным. Он был самым старшим по возрасту среди специалистов по атомной энергетике Северного флота, поэтому заслужил прозвище Дедушка.

Короткие, серо-стальные волосы Грачева щетинились ежиком, таким же колючим, как его характер. Старший механик носил черную с проседью эспаньолку, что являлось нарушением правил: бородка мешала надевать кислородную маску. Однако Грачев понимал лучше кого бы то ни было, что в случае чрезвычайной ситуации, такой, как, например, пожар, аварийные трубопроводы, по которым кислород поступал в дыхательные аппараты, отравлялись токсичными продуктами горения в первую очередь. Он упрямо не сбривал эспаньолку, не обращая внимания на то, как к этому относятся остальные.

Дедушка Грачев жил и работал в главном машинном посту, расположенном непосредственно перед центральным командным постом. Переборки он обклеил фотографиями русских женщин в коротких, обтягивающих нарядах, кружевном нижнем белье, крохотных купальниках, а иногда и без одежды. Это были женщины, стремившиеся выйти замуж, и Грачев торжественно поклялся, что одной из них посчастливится принадлежать ему. Каждому члену экипажа за этот поход было обещано щедрое вознаграждение. Грачев намеревался на эти деньги купить себе жену. Он пригласил всех членов команды отдавать свои голоса за тех кандидаток, кто им больше нравился. Стеклянная банка наполнялась листками бумаги.

— Глубина двести метров, командир, — доложил Бородин.

— Рулевой пост, погрузиться до ста пятидесяти метров. Штурман, проложить курс к желобу «Святой Анны».

До этих своеобразных ворот, ведущих в приполярное море, было двое суток хода, и находились они в стороне от прямой дороги Северного морского пути к Берингову проливу, но через желоб «Святой Анны» «Байкал» быстрее всего доберется до больших глубин. Место большой подводной лодки там, где глубоко, а «Байкал» был не просто большим, а огромным. Но геометрические размеры определяли еще не все. «Байкал» имел и свои недостатки. Он был очень неповоротливым. Гигантская субмарина не рассекала море плавно, а разрывала его. На определенных скоростях вода никак не желала обтекать высокий вертикальный руль, вследствие чего подводная лодка становилась практически неуправляемой. «Байкал» был прочный, как гора, но к нему необходимо было относиться с уважением.

— Второй отсек, доложите обстановку.

Ракетный отсек представлял собой огромное сводчатое пространство перед центральным командным постом, где размешались двадцать свежевыкрашенных ракетных шахт. Шахты выстроились во всю длину шестидесятиметрового отсека двумя рядами огромных желтых элеваторов. Каждая шахта имела восемь футов в диаметре и тридцать в высоту. Между ними были втиснуты кубрики на четыре и на восемь человек, каждый с отдельным умывальником и телевизором.

— Ракетный отсек готов, весь личный состав на своих местах. Все ракетные шахты сухие.

— Пусть не забывают следить за радиационными счетчиками, — сказал Гаспаряну Марков.

Впрочем, в этом напоминании не было необходимости. Весь экипаж прекрасно знал, что именно в ракетном отсеке случилась авария во время предыдущего выхода в море. И именно здесь до сих пор можно было обнаружить следы выброса радиоактивного вещества.

За несколько недель до выхода в море, когда «Байкал» еще находился в подводной пещере, Грачев провел Маркова по кораблю. Подлодка выглядела и даже пахла, как совершенно новая. И только в ракетном отсеке счетчики Гейгера начинали зловещий треск. Уровень радиации не был смертельным, но все же задерживаться здесь без необходимости не хотелось. На подводной лодке новости распространяются быстро. Теперь моряки старались держаться подальше от ракетного отсека. Вознаграждение за поход имело смысл только в том случае, если подводник возвращался домой живым и мог потратить заработанное.

— Третий отсек, доложите обстановку.

— Мы не тонем, — ответил Грачев.

Последние полгода Дедушка прожил на борту «Байкала». Это был очень действенный знак. Каждый пугливый матрос срочной службы должен был знать, что никакого вреда это Грачеву не причинило.

Четвертым отсеком являлся центральный командный пост. Марков окинул взглядом подчиненных, выполнявших свои обязанности легкими, экономичными движениями. Он набрал ближайшее окружение из своих друзей. Тех, с кем он не раз выходил в море, кого он знал, кому доверял. И дал им возможность самим выбрать младших офицеров и старшин. Остальных членов экипажа набрали на морских базах Кольского залива.

— Глубина двести восемьдесят метров.

— Держать глубину погружения, — сказал Марков.

«Торопиться не надо. Будем действовать шаг за шагом».

— Пятый отсек, доложите обстановку, — произнес в микрофон Гаспарян.

Огромное пространство, расположенное за центральным командным постом и разделенное на пять уровней, вмещало в себе столовую, кают-компании, медсанчасть, а в самом низу находился тренажерный зал и комната отдыха. Во всю стену столовой красовалась мозаика, изображающая старинный корабль, идущий под всеми парусами. Другую стену занимала огромная фотография солнца, заходящего над темной синевой озера Байкал. Или восходящего? Зал для спортивных занятий и отдыха был оборудован таким снаряжением, которое до этого никогда раньше нельзя было найти на подводной лодке, американской или российской: миниатюрный водопад, птичник и даже плавательный бассейн. Не очень большой, и на самом деле он предназначался для того, чтобы в нем согревались водолазы, вернувшиеся из ледяного моря. Но в бассейне можно было плавать, а у американцев ничего подобного не было.

— В пятом отсеке имеется небольшая течь через люк удаления мусора. Если закрутить люк плотнее, чтобы устранить течь, возможно, потом он не откроется.

Интересно, сколько еще высохших уплотнителей будет обнаружено во время похода?

— Пусть задраят люк и устранят течь, — распорядился Марков. «Байкал» создавался с расчетом на то, чтобы находиться под водой по нескольку месяцев подряд. Для него двухнедельный поход — все равно что прогулка вокруг квартала. — Отходы будем складывать в свободное холодильное отделение.

Передав приказ командира, Гаспарян спросил:

— Шестой отсек, доложите обстановку.

Два совершенно одинаковых машинных отделения размещались в кормовой части прочных корпусов лодки. Каждое состояло из атомного реактора и двух основных электрогенераторов, достаточно мощных для того, чтобы осветить небольшой город.

— Оба реактора в полном порядке и работают.

— Седьмой отсек, доложите обстановку, — продолжил опрос Гаспарян.

В седьмом отсеке находились паровые турбины, механизмы и редукторы, приводившие в движение огромные семилопастные гребные винты. Все устройства качались на звукоизоляционных пружинящих подушках, оснащенных буферами из толстой резины размером с шины тяжелого грузовика. Факт, которому не переставал поражаться даже Марков: прочные стальные гребные валы, каждый диаметром со ствол дерева, при работе турбин на полную мощность вытягивались и скручивались словно карамель-тянучка. На выходе из втулки редуктора вал на пол-оборота опережал гребной винт.

— Обе турбины работают исправно. В отсеке сухо. Весь личный состав на своих местах.

— Восьмой отсек, доложите обстановку.

Корма «Байкала», по форме напоминавшая хвост бобра, вмещала в себе гидравлические приводы управления вертикальным рулем и кормовыми рулями глубины. За восьмым отсеком находился лабиринт балластных цистерн, аварийно-спасательный люк, два ревущих гребных винта, окруженных защитными обтекателями, и, наконец, море.

— Восьмой отсек готов, весь личный состав на своих местах. Кормовой спасательный люк задраен.

Гаспарян повернулся к Маркову.

— Товарищ командир, все отсеки готовы, личный состав на своих местах.

Поразительно. Чтобы во время первого погружения выявились лишь незначительные течи — это было достаточно необычно даже для новой подводной лодки. А для «Байкала», в течение нескольких лет простоявшего погребенным в подводной пещере, это было что-то из ряда вон выходящее. Марков взял микрофон и обратился по громкоговорящей связи к экипажу:

— Говорит командир. Благодарю за службу.

Его голос гулким эхом разнесся по пустынным отсекам лодки. Даже с полностью укомплектованным, согласно штатному расписанию, экипажем в сто пятьдесят человек просторные отсеки, коридоры, палубы, кубрики напоминали бы человеку, привыкшему к тесноте подводных лодок, круизный лайнер. Сейчас «Байкал» вышел в море, имея на борту всего сто семь человек. Лишившись трети экипажа, подводная лодка казалась просто вымершей.

— Товарищ командир, глубина триста метров, — доложил Бородин. — А курс на желоб «Святой Анны» — ноль тридцать один.

— Погрузиться на глубину двести пятьдесят метров. Курс ноль тридцать один.

Марков повел «Байкал» на север, в центр Северного Ледовитого океана. Скоро начнется область плавучих льдов. Лед станет Маркову другом. Американцы господствуют в открытом океане благодаря решающему превосходству в технологиях: они могут слышать российские подводные лодки, оставаясь неслышными для российских шумопеленгаторов. Но лед менял это неравенство. Он превращал Арктику в запутанный лабиринт скрытых препятствий, плавающих гор, уходящих под воду на сотни футов, пищащих косяков арктической креветки криля, скрежещущих торосов. Шумы льдов существенно уравновешивали силы. Они образовывали занавес, за которым опытный командир мог спрятать даже такую громадину, как «Байкал».

— Товарищ командир, я до сих пор ловлю грохот шумовика, — сказал Беликов. — Американец убегает на северо-запад со скоростью четырнадцать узлов.

— Никаких других целей нет?

Американские атакующие субмарины нередко рыскали у берегов Кольского полуострова стаями.

Плотнее прижав черные наушники к голове, Беликов закрыл глаза.

— Никаких.

«Быть может, у американцев тоже не хватает денег», — подумал Марков.

— Товарищ командир! — Это был штурман Бородин. — Вы просили, чтобы я вас предупредил.

Он постучал пальцем по разложенной на столе карте.

Снова призраки. Баренцево море кишит ими. Отложив конверт с приказом, Марков пододвинул к себе «каштан». Он включил микрофон.

— Моряки «Байкала». Говорит командир. Мы находимся в точке, ближайшей к тому месту, где погибли наши братья на борту «Курска». Прошу почтить их память минутой молчания. — Он засек движение красной стрелки хронометра. — Время пошло.

На самом деле абсолютной тишины на огромной субмарине быть не могло. Жужжали моторы системы вентиляции. Гудели насосы. Но пока красная стрелка отсчитывала шестьдесят секунд, никто не произнес ни слова.

Когда минута прошла, Марков снова взял «каштан» и торжественно произнес:

— За экипаж «Курска», не вернувшийся из боевого похода.

Снова наступила тишина. Наконец Марков сказал:

— Рулевой пост, давайте совершим внезапный разворот и убедимся, что мы здесь одни. Переложить руль вправо до отказа, оба двигателя средний вперед. Беликов, слушай внимательно.

«Байкал» совершил полный разворот по широкой дуге, проверяя чувствительной носовой гидроакустической антенной, что никакая субмарина не крадется за ним по пятам. Прошло целых двадцать минут, прежде чем нос лодки снова оказался повернут на север.

— Никаких целей не обнаружено, товарищ командир, — доложил Беликов.

— Развернемся еще раз. На этот раз руль влево до отказа.

— Зачем это нужно? — спросил Федоренко, вернувшийся со стаканом чая. — Я полагал, американцев отогнали.

— Одного американца отогнали, — поправил его Марков, раздраженный тем, что ему приходилось объясняться перед своими подчиненными на мостике своего корабля.

— В таком случае нам нужно как можно скорее покинуть этот район, прежде чем мы привлечем еще чье-либо внимание.

— Мы и так покидаем этот район. Рулевой пост, выполняйте команду!

— Вас понял.

Штурвал отклонился в другую сторону, и подводная лодка начала выписывать второй разворот, второй «Сумасшедший Иван».

— Прошу прощения, — не унимался Федоренко, — но в полученном нами приказе говорится…

— Геннадий, поскольку вы знакомы с приказом, возможно, вы окажете нам честь и зачитаете его вслух?

Достав сложенный лист бумаги, Марков буквально швырнул его в руки Федоренко, прежде чем тот успел опомниться.

— Ну разумеется.

Откашлявшись, Федоренко пододвинул к себе «каштан», принимая некое подобие стойки смирно.

— «Моряки «Байкала», — начал он. — Вряд ли нужно говорить вам о том, что этот поход не похож на все то, что приходилось совершать нашему военно-морскому флоту. Еще ни один корабль этого класса не совершал переход через Арктику на Тихий океан. Вы пойдете путем легендарных первопроходцев, искавших новые торговые пути в Азию. Россия — северная держава, и наши военные и торговые корабли должны свободно ходить по северным морям».

«Так оно и есть, — подумал Марков. — Но только к какому типу отнести сейчас «Байкал»?»

— «На вашем пути Северный Ледовитый океан, — продолжал читать Федоренко. — Но кто знает Арктику лучше российских военных моряков? Никто, даже киты. Ни один надводный корабль не может беспрепятственно совершить подобный переход. Но подводная лодка способна проникнуть туда, куда другие не смеют. Моряки «Байкала»! Вам брошен вызов».

Он остановился.

«Чего он ждет? — подумал Марков. — Аплодисментов?»

— «Вам известно, что у зарубежных государств свои планы относительно «Байкала». На это я отвечу: «Не надо спешить, друзья мои. Не надо спешить». Родине нужен ваш корабль, и нужны вы. Вам предстоит своими руками творить историю; вы не только вернетесь домой, заработав приличную сумму, — Родина всегда будет с гордостью и признательностью вспоминать ваши имена!» — Остановившись, Федоренко отключил микрофон. — Командир, вы не хотите ничего добавить?

Пододвинув микрофон к себе, Марков, чуть помолчав, сказал:

— Говорит командир. Я знаю, что среди вас есть те, кто отправился в этот поход ради денег, и нет ничего зазорного в том, чтобы заботиться о пропитании своих семей. А если кое-что останется, тем лучше. Ну а что касается истории, лично я предпочитаю предоставить это кому-то другому. Вместо этого я обращаюсь к вам как к подводникам.

Все присутствующие в центральном посту повернулись к нему.

— Несмотря на то, что вы, возможно, слышали, на этом пути нас ждет много работы. Еще ни одному «Тайфуну» не приходилось совершить подобный переход, и на то есть причины. Глубина Берингова пролива пятьдесят метров. Высота нашего корабля от киля до мостика сорок метров. Капитан Федоренко прав. Нам брошен вызов, но мы должны найти дорогу. — Остановившись, Марков улыбнулся. — И помните, если мы оплошаем, если мы потопим «Байкал» и погибнем сами, ваши премиальные достанутся вашим женам и подругам. А поскольку им даже не придется тратиться на похороны, они смогут погулять на славу. Подумайте об этом.

Находившиеся в центральном посту удивленно переглянулись. Бородин рассмеялся первым. Затем к нему присоединился Беликов, потом Гаспарян. Они понимали, что командир прав. Смерть подо льдами? Да кому придет в голову их искать? Каждого подводника терзают кошмарные мысли о гибели в морской пучине, но сейчас Маркову удалось своей шуткой хотя бы на время вырвать ядовитое жало из этих размышлений.

— Товарищ командир, мы вернулись на курс, — доложил рулевой.

Отключив «каштан», Марков оставил микрофон раскачивающимся на шнуре. Он обратился к старшему помощнику:

— Сергей, дашь мне знать, когда мы подойдем к Центральной банке. Мы с капитаном Федоренко будем у меня в каюте. Ты принимаешь командование. — Повернувшись к Федоренко, командир поманил его пальцем. — Пошли.

Широкий коридор, ведущий в кормовую часть лодки из центрального поста, был обшит березовыми досками. Горела лишь половина ламп. Дойдя до трапа, Марков легко скользнул на среднюю палубу.

Федоренко последовал за ним.

— Ваша речь получилась трогательной, но вы ведь понимаете, что нам нужно скорее бежать отсюда, пока американцы заняты другим и не замечают ничего вокруг.

— Геннадий, я также очень хорошо знаю, что в то время как одна американская лодка класса «Лос-Анджелес» проникла в Кольский залив, другая могла дежурить в открытом море. А если не «Лос-Анджелес», то английская лодка типа «Трафальгар».

— Если вас послушать, капитан Марков, океан кишит вражескими субмаринами. Все было сделано для того, чтобы мы как можно быстрее прибыли к месту назначения.

— Вот еще одна причина, чтобы действовать без напрасной спешки. Следуйте за мной.

Капитаны прошли в каюту Маркова.

Внутри были койка, стол, кресло с подголовником в духе космических кораблей шестидесятых годов и черный эбонитовый телефон внутренней связи, который, казалось, был взят со стола директора завода году так в 1956-м. Конструкторы подводной лодки включили в оформление каюты занавески, намекающие на наличие окна, что являлось откровенной глупостью и, кроме того, было небезопасно в пожарном отношении. Марков приказал снять занавески и убрать их в пустующее холодильное отделение. В обстановке каюты не было ничего личного, если не считать двух маленьких фотографий в рамках — жены Маркова Лизы и сына Пети — и небольшой вазы с водой. В вазе стояла зеленая пахучая ветка полярного кедра, которую подарила Маркову на прощание Лиза как напоминание о том, что существует другой мир помимо бесконечного моря, видимого в перископ, и что она ждет, когда Марков вернется в этот мир — и к ней.

Марков отпер небольшой сейф, достал оттуда пакет и бросил его на стол.

— Вот наш приказ. Настоящий. Прочитайте.

Федоренко развернул лист бумаги.

— Я уже читал это.

— В таком случае, сделайте одолжение, прочтите еще раз. Вслух.

Федоренко с недоумением взглянул на него.

— «Командиру подлодки «Байкал» капитану первого ранга А. В. Маркову. Выйти в море из Тюленьей бухты во взаимодействии с другими кораблями флота, как было указано предварительно. Пройти в подводном положении через Северный Ледовитый океан и не позднее тринадцатого августа прийти в северо-западную часть Анадырьского залива в квадрат двадцать два, где встретиться с эсминцами китайского ВМФ «Ханчжоу» и «Фучжоу». — Федоренко оторвался от приказа. — До назначенного срока осталось десять дней.

— Я сам умею считать. Пожалуйста, продолжайте.

— «В сопровождении эсминцев войти в территориальные воды Китая. По получении установленного сигнала всплыть в надводное положение и взять на борт лоцмана, который должен будет привести «Байкал» в конечный пункт назначения, в Восточный порт Шанхая».

Федоренко снова остановился.

— Заканчивайте. Осталось совсем немного.

— «В Шанхае передать командование капитану первого ранга Г. А. Федоренко, который останется на корабле на время его передачи китайской стороне. Из числа офицеров и старшин будут отобраны те, кому предстоит готовить кадры китайского ВМФ. Остальные под командованием капитана первого ранга Маркова вернутся в Россию. Во время похода капитан первого ранга Федоренко должен обучиться самостоятельному управлению подводной лодкой».

— Подумать только, — прервал его Марков, — начальству удалось найти человека, который сможет за несколько дней научиться тому, на что мне потребовалась вся жизнь!

Федоренко никак не отреагировал на издевку.

— «Во время перехода, — продолжал он, — «Байкалу» предстоит действовать в режиме максимальной скрытности. Необходимо предпринять все меры, чтобы не допустить обнаружения корабля и его перехвата надводными и подводными силами флотов иностранных государств. Командующий шестой подводной флотилией адмирал Попов».

— Если я не ошибся, в приказе говорится «не допустить обнаружения корабля и его перехвата». Про то, чтобы делить командование «Байкалом» с вами, ничего не сказано.

— Я только хотел помочь.

— Сколько боевых походов у вас за плечами?

— Это не боевой поход. Мы должны лишь перегнать лодку китайцам. Американцы…

— Море во много раз опаснее любых американцев. Настоящий моряк должен это понимать.

Федоренко высокомерно распрямил плечи.

— Вы забываете, что я тоже капитан первого ранга.

— С чем вас и поздравляю, Геннадий.

Лицо Федоренко исказилось так, словно он получил пощечину, что было недалеко от истины.

— Вы здесь хозяин, а я лишь скромный ученик. И все же позвольте этому ученику поделиться кое-какими наблюдениями. Полученный нами приказ состоит не из предложений. И не из пожеланий. Каждое отступление от предписанного порядка неизбежно вызовет вопросы. Была ли эта остановка необходимой? Оправданной? Или все объясняется исключительно личными причинами?

— Личными причинами?

— Когда-то это был ваш корабль. «Байкал» — первая подлодка, которой вы командовали. Флот отобрал его у вас, и это ваша последняя возможность вернуть лодку, хотя бы на время. Вы здесь не ради премиальных, — решительно произнес Федоренко. — Вы отправились в этот поход, чтобы доказать: все ошибались, а вы один были правы.

— Я моряк, а не психолог.

— На мой взгляд, хороший командир должен быть и тем, и другим.

Тут Марков не мог ничего возразить. И все же он готов был скорее умереть, чем разделить командование «Байкалом» с этим золотым мальчиком, искусным политиком, ничем не проявившим себя на подводных лодках.

— Знакомство с кораблем мы начнем, когда подойдем к сплошным льдам. А сейчас можете идти, Геннадий.

Федоренко направился было к выходу, но в дверях остановился и обернулся.

— Любопытно, что наше начальство, составляя приказ, предвидело, что вы не захотите остаться в Шанхае и участвовать в передаче «Байкала» китайцам. Вы не задумывались, откуда такая уверенность?

Марков отметил этот момент сразу же, как только прочитал приказ.

— Нет.

— Возможно, командование флота знает вас лучше, чем вы сами.

С этими словами Федоренко вышел.

Марков развернул бумажную карту Баренцева моря. Из капитанской каюты вынесли все бумаги, даже сняли фотографии со стен. Здесь не осталось ничего, к чему возвращаться. И в первую очередь, здесь не будет работы. У Маркова остались лишь жена и сын, которые ждут его в Мурманске. Но чем он будет там заниматься? Просиживать весь день напролет на кухне, облаченный в парадный мундир, и рассказывать морские байки?

Проложенный курс отмечала простая красная линия, но в том, чтобы провести «Байкал» через полюс, не было ничего простого. Как только подлодка покинет мелководное Баренцево море, дно начнет стремительно понижаться серией последовательных впадин: Нансена, Амундсена, Полярной. Большие глубины будут чередоваться с хаотически расположенными зонами тектонических разломов и подводных гор. На поверхности тонкий молодой лед, образующийся у берегов Сибири, по мере приближения к Канаде будет становиться толще и прочнее. Штормы ломают ледяные поля, затем сминают осколки в торосы, прочные, как броня.

Курс, проложенный Марковым, выглядел очень простым, но в действительности стоящая перед «Байкалом» задача была необычайно сложной — и дело было даже не в необходимости избегать контактов с другими подводными лодками. Каждая новая миля была не похожа на предыдущие; каждый час приносил новые трудности.

«Байкалу» предстояло подняться к Северному полюсу, затем снова спуститься на юг и пройти через мелководный Берингов пролив. Субмарина могла развить скорость в двадцать узлов и дойти до места назначения за неделю, но при этом она производила бы сильный шум. За тысячи миль отсюда «Байкал» ждали два китайских эсминца, чтобы сопроводить его до военно-морской базы в Шанхае. Марков понимал: для того чтобы благополучно добраться до них, ему потребуются все десять суток до последней минуты.

Правда состояла в том, что Федоренко не кривил душой, говоря о жестких временных рамках. Тихоокеанский флот не сможет бесконечно долго не допускать американского присутствия в российских территориальных водах. Если Марков собирается привести «Байкал» к месту встречи в назначенный срок, ему надо будет поторопиться, пересекая Северный Ледовитый океан в направлении Берингова пролива. Затем придется сбавить скорость. Подходы к проливу изобилуют отмелями, а сам пролив даже летом забит плавучими льдами. Зазор между тем, чтобы не задеть морское дно днищем подлодки и не налететь рубкой на подводную часть айсберга, будет составлять считанные метры.

Марков предпочел бы плыть вдоль границы плавучих льдов, прячась за их скрежет и грохот. Он предпочел бы затеряться в пустынной центральной части Тихого океана, а затем пройти к Шанхаю в одиночку. А не плетясь в хвосте у какого-то китайского эсминца. Однако его предпочтения никого не интересовали. Там, далеко впереди, «Байкалу» назначена встреча. На карту поставлена профессиональная честь Маркова, и он во что бы то ни стало точно в срок приведет свой корабль в намеченное место.

4 августа

Национальный океанографический университет Тайваня,

Тайбей.

Девушка в короткой джинсовой куртке, обернувшись, спросила:

— Вы уже перешли на выпускной курс? Здорово. А мне учиться еще два года.

Джеймс Ли Чжень промолчал, моля бога о том, чтобы девушка отвернулась от него и пристала со своими вопросами к кому-либо другому.

Но ту явно заинтриговала его отчужденность. Жаркое августовское солнце избороздило лицо девушки струйками пота. Она обмахивалась плакатом, на котором было изображено лицо пожилого мужчины, перечеркнутое наискосок жирной красной чертой, и подпись всего из трех иероглифов: «БАЙ ДОН ТАЙВАНЬ!» «Руки прочь от Тайваня!»

— Какие у вас планы на сегодняшний вечер? После митинга протеста мы устраиваем вечеринку.

Джеймс покачал головой.

— Никаких планов.

— Замечательно! В таком случае присоединяйтесь к нам. Вы говорите с акцентом. Откуда вы?

— С острова Цземой. Мои родители рыбаки. Были рыбаками.

Девушка в джинсовой куртке сразу потеряла к нему интерес. Подняв тщательно подведенные брови, она подалась назад, неистово обмахиваясь веером, как будто Джеймс внезапно испортил воздух. Девушка нагнулась к уху своей соседки, и они быстро поменялись друг с другом местами.

Кто-то хрипло пролаял в мегафон:

— Они уже едут!

Студенты, собравшиеся на демонстрацию протеста, зашевелились. Над толпой поднялось несколько плакатов. Было слишком жарко, и никому не хотелось двигаться без крайней необходимости, расходуя энергию. Тропическое солнце ощущалось с физической явственностью. Оно буквально поливало двор Тайваньского Национального океанографического университета жидким расплавленным теплом. Ветер гнал бурую пыль, поднимавшуюся в воздух маленькими смерчами. Университетский городок был построен на вершине каменистой горы, которая господствовала над бухтой Килун. Здесь не было ни деревьев, ни тени. Никакого спасения.

Даже по тайваньским меркам океанографический университет считался третьеразрядным учебным заведением, и студенты здесь не столько думали о том, как завязать деловые контакты, необходимые для дальнейшей карьеры, сколько занимались непосредственно изучением моря. Вот почему Джеймс Ли Чжень выбрал именно этот университет.

Он чувствовал, как пот струится по его щуплой груди, прилепляя футболку к коже. Дорогой темный костюм будет безнадежно испорчен, и это тоже огорчало молодого студента. Костюм подарили ему на совершеннолетие родители.

Джеймс Ли Чжень родился и вырос на крохотном островке Цземой, расположенном всего в каких-то трех милях от побережья материкового Китая. Тайвань с него казался таким же далеким, как Токио, в то время как Китайская Народная Республика зловещей черной волной поднималась на западном горизонте — неумолимая, никуда не отступающая.

В 1949 году Мао Цзэдун направил тридцать тысяч солдат Народно-освободительной армии через узкий пролив, чтобы отбить остров у ненавистных гоминьдановцев. Он не потрудился посоветоваться с местными рыбаками, которые предупредили бы его о песчаных отмелях и сильных течениях вокруг Цзэмоя. Застрявший на мелководье десант был практически полностью истреблен.

С тех пор спорную границу пересекали только артиллерийские снаряды. Орудия националистов вели огонь по материковому Китаю, откуда отвечали тем же. И хотя большие зеленые громкоговорители, установленные на побережье материка, из которых в свое время слышались яростные пропагандистские вопли, теперь передавали тайваньскую поп-музыку, пляжи по-прежнему оставались заминированными, а солдаты все так же укрывались под толстыми железобетонными скатами блиндажей. В отличие от других ран холодной войны, Цзэмой никак не желал затягиваться.

И вот на фоне такой политической неопределенности Джеймс находил успокоение в предсказуемости моря. Океан подчинялся строгим, понятным законам. По приливам и отливам можно было сверять часы. Друзья и враги Тайваня могли меняться каждый день, но течение Куросио оставалось постоянным.

Семейство Ли жило морем. Рыбацкий траулер «Синьхуа» всегда возвращался в порт низко сидящим в воде, с трюмами, полными рыбы. Часть улова доставалась жителям острова. Другая по закону отдавалась гоминьдановским войскам, размещенным на Цземое. Третья, как правило, теми или иными путями оказывалась на другой стороне мелководного пролива, в материковом портовом городе Сямыне, где за нее давали большие деньги. Можно сказать, коммунистический Китай косвенным образом послал Джеймса Ли Чженя учиться в университет.

Молодой студент обернулся. Бетонная лестница, ведущая наверх в прохладное, полутемное святилище океанариума, оставалась свободной от демонстрантов благодаря деревянным барьерам, усиленным двойной шеренгой угрюмых, обливающихся потом полицейских.

Далеко внизу виднелся порт Килун. Обычно кишащий торговыми и рыболовецкими судами, сейчас он словно вымер, и причиной тому была не природная катастрофа, а политическая. Китай уже вернул Гонконг и Макао. Тайвань оставался на дереве последним плодом. Как долго немногочисленным островитянам удастся противостоять миллиардному материковому Китаю?

Пекин решил хорошенько встряхнуть это дерево.

Девятнадцатые ежегодные учения тайваньской армии «Ханькуан-19» («Слава Китая») были намечены на середину августа. Впервые за все время существования мятежной провинции Китай назначил проведение военных маневров в том же самом районе и в те же сроки. Две армии, два военно-морских флота не могут понарошку воевать друг с другом в одном месте без того, чтобы это не переросло в настоящую войну. Кто-то должен был отступить.

Первыми так поступили все до одного грузовые суда, которые могли покинуть Тайвань. В суматохе мало кто обратил внимание на то, что береговая охрана Китайской Народной Республики задержала рыболовецкий траулер недалеко от Сямыня.

Судно было захвачено вооруженным отрядом и доставлено на буксире в порт. Китайские власти созвали пресс-конференцию. На ней представитель Народно-освободительного флота объявил о том, что в трюмах задержанного траулера была не рыба, а винтовки, гранаты, пулеметы и боеприпасы. Этим траулером был «Синь-хуа». Суд над командой продолжался один день, на следующий был вынесен приговор. Согласно китайским законам, контрабанда оружием является тягчайшим преступлением. Казнь через расстрел транслировалась в прямом эфире по телевидению. Счет за израсходованные патроны был выслан по почте родственникам расстрелянных.

На Тайвань прибыла высокопоставленная китайская делегация для «решения важнейших вопросов взаимоотношений провинции Тайвань и центрального правительства». Ее возглавлял Ван Даоань, министр КНР по делам Тайваня. Человек, страстно увлеченный морскими змеями. В океанариуме Национального океанографического университета была собрана впечатляющая коллекция морских животных. Именно лицо Ван Даоаня было изображено на тысячах плакатов, которые держали в руках манифестанты.

— Вот он!

В конце улицы, ведущей к главным воротам университетского городка, показался кортеж. Джеймс Ли разглядел подпрыгивающие каски бойцов отряда полиции специального назначения, бегущих рядом с лимузином.

Студенты начали скандировать лозунги. Полиция заработала дубинками.

— БАЙ ДОН!

— ТАЙВАНЬ!

Кортеж проехал мимо главных ворот и въехал на территорию городка сбоку. Через ограду полетели камни. Они не долетали до цели, но любые метательные снаряды заставляли полицию нервничать. Полицейские размахивали дубинками над барьерами, не позволяя манифестантам подойти слишком близко.

— БАЙ ДОН!

— ТАЙВАНЬ!

Джеймс Ли увидел выходящего из лимузина ректора Национального океанографического университета. Метко брошенный камень попал пожилому профессору прямо в лысину. Студент, бросивший этот камень, рухнул на землю под градом ударов дубинками.

— БАЙ ДОН!

— ТАЙВАНЬ!

Следующим из машины вышел Ван Даоань. Невысокий, кругленький человечек с редкими седыми волосами и мокрым от пота лицом, чем-то похожий на Будду. В сопровождении полицейских высокий гость начал подниматься по лестнице, ведущей к океанарию.

— БАЙ ДОН!

— ТАЙВАНЬ!

Джеймсу Ли помогла, сама того не зная, девушка в джинсовой куртке. Выкрикнув ругательство, она бросила в Ван Даоаня плакат. Почему-то вместо того, чтобы упасть на землю, кусок картона метательным диском разрезал воздух и, попав Ван Даоаню в щеку, рассек ее до крови.

Полицейские набросились на девушку, перетащили ее через барьер и швырнули на землю.

Никто не обратил внимания на Джеймса Ли. Воздух был плотным, словно вода. Весь окружающий мир, казалось, перестал существовать. Наступила полная тишина. Пригнувшись, Джеймс Ли пролез под барьером и выпрямился. Достал из кармана промокший листок бумаги. Это был счет за убийство его родителей.

Наконец Джеймса Ли заметил один из полицейских. Его дубинка по дуге взмыла вверх.

Ли поднырнул под нее, успев почувствовать запах пота полицейского и приятный аромат дорогого одеколона, исходивший от Ван Даоаня. Скомкав счет, он швырнул его в китайского министра.

— Моя фамилия Ли! — крикнул Джеймс, брызжа слюной Ван Даоаню в лицо. — Мой отец Чжень Ин Ли! Капитан «Синь-хуа»!

Лицо Ван Даоаня, казалось, было высечено из мрамора. Оно оставалось спокойным. Непроницаемым. Его губы начали складываться в вопрос: «Кто такой?..»

Он так и не успел договорить до конца.

Вокруг талии Джеймс Ли Чжень обмотал пять листов взрывчатки «Семтекс». Контакты взрывателя были спрятаны под браслетом часов. Провода проходили вдоль руки и спускались по груди. Полицейская дубинка опустилась на голову Ли слишком поздно. Молодой студент уже успел сжать в кулак правую руку и ударить по циферблату часов.

Все произошло в считанные мгновения, но отголоски страшного взрыва разнеслись по всей Земле, поднялись в космос и даже проникли под воду.

3 августа

Станция радиоперехвата Алерт.

Северо-западная территория, Канада.

Алерт находится в отдаленной глуши, даже по канадским меркам. Станция радиоперехвата представляет собой несколько сборных домиков, столпившихся вокруг аэродрома на крайней северо-восточной оконечности острова Эльсмира, всего в восьмистах километрах от Северного полюса. То есть Алерт является самым северным населенным пунктом в мире.

С апреля по сентябрь здесь забывают, что такое ночь. С октября по март солнца не бывает совсем. До берега моря Линкольна можно докинуть снежком, но, как правило, его нельзя различить под сплошной белой равниной вздыбившихся торосов.

Служба в Алерте всегда считалась очень тяжелым занятием. После окончания холодной войны большая часть станции была свернута. Из семидесяти трех закаленных полярников, остававшихся здесь, — «героев вечного холода» — лишь семеро по-прежнему занимались электронной разведкой, и все они работали на военно-морской флот Соединенных Штатов. Эти специалисты обслуживали СПИННАКЕР, новейшую сеть гидрофонов, рассеянных по стратегическим точкам и основным путям движения подводных лодок на вершине мира.

Сеть гидроакустического наблюдения СОСУС, развернутая в Атлантическом и Тихом океанах, действовала необычайно эффективно. В спокойную погоду, при отсутствии на поверхности моря волнения, чувствительные гидрофоны могли слышать самолеты, пролетающие над ними. Но сеть СПИННАКЕР была более совершенной, более действенной; она значительно эффективнее отфильтровывала естественные звуки океанских глубин, позволяя сосредоточить основное внимание на пульсации атомного сердца подводной лодки.

Толстый оптико-волоконный кабель системы СПИННАКЕР выходит из глубины моря Линкольна и, изгибаясь вокруг зала «Поларис», основного центра связи станции, идет прямо сквозь глухую стену небольшого домика, окруженного высокой оградой из колючей проволоки. Над домиком возвышается большая антенна спутниковой связи, защищенная от непогоды белым куполом.

На консоли управления системы СПИННАКЕР прозвучал сигнал. Затрещал принтер.

СПИННАКЕР уловил шумы подводной лодки в центральной части Баренцева моря. Шумы двухвальной лодки, то есть российской. Соединив точки, в которых была обнаружена российская субмарина, компьютер определил ее курс и скорость. Данные перехвата в зашифрованном виде были отправлены на спутник и вернулись в Норфолк, штат Вирджиния. Там самые мощные, самые быстродействующие компьютеры в мире изучили акустические отпечатки неизвестной субмарины и всего через несколько миллисекунд определили, что речь идет о российской ракетоносной подводной лодке класса «Тайфун». Эта способная нести межконтинентальные баллистические ракеты субмарина, чьи шумы не совпадали с имеющимися в базе данных, вышла в море и взяла курс на северо-восток.

«Портленд».

В радиорубке по-прежнему дежурили лейтенант Бледсоу и радист Энглер. У Бледсоу на губе белела узкая полоска лейкопластыря. Энглер прилежно изучал какие-то диаграммы. Одного этого было достаточно для того, чтобы у тех, кто знал его хорошо, появились подозрения.

Энглер, невысокий мускулистый парень с коротко остриженными волосами и пышными пиратскими усами, имел репутацию отчаянного забияки. Отправляясь в бар в обществе Энглера, можно было расстаться с надеждами вернуться на корабль в чистом и целом мундире. Если в заведении оказывалось слишком спокойно, Энглер, чтобы оживить обстановку, хватал первого встречного и отвешивал ему затрещину.

В радиорубку заглянул Стэдмен.

— Вы уже расшифровали сообщение?

— Почти закончили, — ответил Бледсоу, возившийся с шифровальной машиной «КГ-84». — Все будет готово через минуту.

— Я бы хотел поговорить с вами о том, что произошло сегодня утром. Когда сменитесь с вахты, подойдите ко мне. Я буду в кают-компании.

Спустившись на одну палубу вниз, старший помощник прошел вперед в офицерскую кают-компанию.

На большом телевизионном экране под потолком была карта Тайваньского пролива. Зловещие стрелки, красные и синие, устремлялись навстречу друг другу и встречались в середине пролива.

Стэдмен застал в кают-компании лейтенанта Дэна Кифа, старшего торпедиста «Портленда».

— Что случилось?

— Какого-то большого китайского шишку только что взорвали на Тайване. Похоже, дело серьезное.

Стэдмен повернулся к телевизору. На экране появился авианосец, с палубы которого взлетали реактивные истребители-бомбардировщики.

— Как приятно находиться на противоположном краю планеты.

— Полностью с вами согласен.

Старший торпедист напоминал библиотекаря, который терпеть не мог выдавать книги читателям. Крылатые ракеты «Томагавк» и торпеды «Мк-48», находившиеся в ведении Кифа, содержались в идеальном состоянии и были готовы к применению, однако мысль о том, что они выйдут из-под его контроля, очень беспокоила лейтенанта.

Авианосец уступил место на экране репортеру, стоящему перед Большим народным дворцом в Пекине. Судя по всему, в Китае была ночь, но во всех окнах высокого здания за спиной репортера горел свет.

— В ответ на убийство высокопоставленного китайского дипломата в Тайбее Пекин сделал короткое заявление: «Провинция Тайвань стоит на самом краю пропасти. Необходимо восстановить порядок».

«Проклятие, — подумал Стэдмен. — Дипломаты так не разговаривают».

— Министерство национальной обороны объявило район Южно-Китайского моря зоной, закрытой для судоходства Торговые и рыболовецкие суда срочно покидают этот район. Тем временем туда полным ходом идет американское авианосное соединение, которое своим присутствием должно будет остановить Пекин от намерений захватить Тайвань силой…

— Это имеет какое-то отношение к срочному сообщению из Норфолка? — спросил Киф.

— Тише! — зашикали на него недовольные голоса.

Корреспондента в Пекине сменил другой репортер, стоящий перед фонтаном Белого дома.

— Сегодня президент приказал второму американскому авианосному соединению направиться в район обострения. Пентагон уже перевел находившийся в Южно-Китайском море авианосец «Китти-Хок» в район, выделенный Китаем для проведения маневров. Министр обороны назвал это передвижение мерой предосторожности. В заявлении, зачитанном тридцать минут назад, Председатель объединенного комитета начальников штабов добавил, что «отправка двух авианосных соединений должна стать сигналом, предупреждающим китайцев о том, что мы хотим скорейшей нормализации ситуации».

«Если бы только они понимали наши сигналы», — подумал Стэдмен.

— Смотрите дальше, — сказал он собравшимся в кают-компании, а сам направился в радиорубку.

Там Бледсоу вручил ему запечатанный конверт.

— Лично для Ванна, — предупредил старший радист.

— Я сам отнесу ему.

Ванн все еще находился наверху, на открытом мостике. Стэдмен протянул ему конверт.

— Командир, мы поймали информационный выпуск Си-эн-эн. В Тайване убит китайский дипломат, и Пекин поднимает военную шумиху, угрожая вторжением. Седьмой флот спешит разнимать драчунов.

— Это не наш океан. Пусть об этом болит голова у командования Тихоокеанским флотом.

Вскрыв конверт, Ванн прочитал сообщение. Подняв взгляд, он протянул листок бумаги Стэдмену.

Этот приказ поступил лично от вице-адмирала Грейбара, командующего подводным флотом Атлантического океана. Стэдмен перечитал радиограмму.

Неустановленный «Тайфун»? Шрамм определил, что ракеты запускала подлодка «Карское море». Значит, Скавалло была права: вторая русская субмарина незаметно улизнула из Кольского залива, и Норфолк посылает по ее следу «Портленд».

— Наверное, русские вывели в море эту «ядерную дубинку», когда мы на всех парах шли к Норвегии, — сказал Ванн. — Возможно, вся шумиха с запуском ракет была поднята специально ради этой цели.

«Скавалло тоже так думает».

— Командир, вам нужно переговорить об этом с лейтенантом Скавалло.

— Зачем? Именно из-за нее русским удалось провернуть свою шутку. Они обнаружили мой перископ, пока мы пытались унять эту истеричку, ворвавшуюся в центральный пост. После этого нам повесили на шею колокольчик и вынудили покинуть район, а тем временем вторая субмарина беспрепятственно упорхнула из клетки. Переговорить с ней? До самого возвращения в Норфолк я больше не хочу даже слышать о ней. Пусть Грейбар переговорит с ней о ее поведении. Вы знаете, когда русская ракетоносная подводная лодка в последний раз покидала базу, не имея на хвосте одну из наших атакующих субмарин? Такого еще никогда не было!

«Подожди, что скажет начальство, когда выяснится, что Скавалло предупреждала тебя об этом, а ты не захотел ее слушать».

Ванн уставился на юго-восток, в сторону скрытых туманом берегов России.

— Нам придется срезать угол и опередить русских. — Он повернулся к Стэдмену. — Пусть Уэлли проложит курс до банки Галя. Мы пойдем туда наперерез. — Ванн взял микрофон внутренней связи. — Всем покинуть мостик! Приготовиться к погружению! — Бросив прощальный взгляд на небо, он сделал последний глоток чистого свежего воздуха и сказал Стэдмену: — Давайте шевелиться.

4 августа

«Байкал». Банка Галя.

Тесная кабина штурмана Бородина в центральном командном посту была отделена от остального отсека простой занавеской. Лампа на длинной гибкой ноге освещала бумажную карту акватории вокруг архипелага Земля Франца-Иосифа. Бородин неторопливо и тщательно занес в навигационный журнал скорость и курс «Байкала», а также время, прошедшее с момента последнего определения местоположения.

Навигационный компьютер «Накат-М», бывший в 1986 году последним словом техники, выдавал ту же самую карту и те же самые данные, но полагаться на них нельзя было ни в коем случае. Закончив расчеты, Бородин мог поставить свою жизнь на их достоверность — к чему, впрочем, в конечном счете все и сводилось.

Осторожно поставив карандашом на карте точку, Бородин сверился с текущими показаниями глубиномера и гравиметра. Земное притяжение кажется такой постоянной, такой надежной величиной, однако чувствительные приборы способны обнаруживать малейшие изменения. Карта этих изменений помогала Бородину определить точное местонахождение «Байкала». Работа была медленной, кропотливой, но зато она позволяла добиться абсолютно надежных результатов.

Подводная лодка шла вдоль самой оконечности банки Галя, узкой каменистой отмели, выступающей в Баренцево море от Земли Франца-Иосифа. До Северного полюса оставалось всего трое суток пути. Затем «Байкал» повернет на юг, хотя для того, кто на полюсе, юг будет повсюду.

Пока что подлодка находилась в зоне припая и айсбергов, перемещавшихся под действием течений, которые в этой точке Северного Ледовитого океана были направлены преимущественно на север. Вскоре «Байкал» достигнет полярной шапки торосистых льдов, чей хаотический шум поможет ему скрыться.

Бородин еще раз проверил все вычисления и лишь после этого позволил себе поставить на карте точку и провести священную черту. Мелководье над банкой Галя осталось слева по борту. Если бы лодка налетела на отмель, у тех, кто находится на борту, остались бы какие-то надежды на спасение. Когда «Байкал» дойдет до Полярной впадины, где глубины достигают пяти тысяч метров, об этом нечего даже будет и думать. Случись катастрофа — и экипаж подлодки просто навсегда бесследно исчезнет из мира живых.

Кто-то резко отдернул занавеску за спиной штурмана.

— Бородин, у вас проблемы с навигационным компьютером?

Бородин обернулся. Капитан Федоренко имел дурную привычку всюду появляться без приглашения. Штурман вспомнил, что Федоренко на подводной лодке чужой; бывалые подводники в тесноте отсеков относились к желанию уединиться с большим уважением.

— Я не привык доверять машине, товарищ капитан первого ранга.

— Командир, который боится собственной тени, и штурман, не доверяющий своим инструментам. Хорошо хоть вы не пользуетесь секстаном.

— Я захватил с собой секстан.

— Не сомневаюсь в этом. Ну так вы знаете, где мы находимся?

— Знаю.

— В таком случае, покажите мне. — Федоренко мельком посмотрел на экран навигационного компьютера, затем на карту с проложенным курсом, после чего его взгляд остановился на фотографии красного «Вольво», прикрепленной над столом. — Это ваша машина?

— Будет моей, когда я вернусь домой.

— Знаете, в Шанхае нас будет ждать много работы. Вы сможете остаться в качестве инструктора, и тогда по возвращении домой купите себе «БМВ». Или даже джип «Чероки».

«Чтобы стать похожим на бандита?»

— Я подумаю.

— Подумайте хорошенько, Бородин. — Посмотрев на бумажную карту, Федоренко повернулся к экрану компьютера. — Кажется, вы с ЭВМ пришли к одному мнению.

— Не совсем. — Бородин указал на белый крестик на экране. — Если компьютер прав, мы вот-вот сядем на мель на банке Галя. Если же прав я, отмель останется в двух с половиной километрах к востоку от нас.

— Когда вы в последний раз корректировали «Накат» с помощью навигационного спутника?

Бородин удивленно посмотрел на него. Вопрос был достаточно разумный. «Быть может, он знает больше, чем я думаю».

— Данные со спутников я снимаю каждый час.

— Мне кажется, корабль с двумя штурманами никогда не может быть уверен в том, что точно знает свое положение. Кто из вас прав? Вы или компьютер?

А что можно сказать про корабль с двумя капитанами? Белый крестик неумолимо приближался к мелководной банке. Вот он зашел на нее.

Бородин оторвался от экрана.

— Судя по всему, прав был я. А теперь прошу меня извинить. — Он пододвинул к себе «каштан». — Товарищ командир, говорит штурман Бородин. Мы проходим банку Галя. Поверните на курс ноль пятнадцать.

Капитан Марков сидел в своем приподнятом кресле. Он повернулся к двум офицерам у пульта управления рулями.

— Новый курс ноль пятнадцать. Держать глубину погружения девяносто метров.

Выйдя из закутка Бородина, Федоренко прошел в центральный командный пост. Взглянув на дисплей указателя скорости, он заметил:

— Мы стоим на месте.

— Скоро это изменится, — ответил Марков.

Впереди по курсу, на смену разрозненным плавающим льдинам, приходил так называемый «припай», ровные однородные поля, застилавшие поверхность арктических морей между островами. Припай не тает и не ломается даже летом. Он очень гладкий; вмороженные в него айсберги встречаются крайне редко, а то их и вообще нет. Маркову требовалось наверстать время, и сейчас был самый подходящий момент для этого.

— Акустик? Что у нас над головой?

— По-прежнему плавучие льды, командир, — доложил Беликов. — До сплошного ледяного покрова еще около двух километров.

— Товарищ командир, говорит штурман. Глубиномер показывает, что сейчас у нас под килем четыреста метров.

Снизу никаких препятствий, на которые можно было бы налететь, и скоро ничего не останется и вверху. Отлично. Марков включил свой «каштан».

— Грачев, — обратился он к старшему механику. — Как поживают твои двигатели?

— Пока что удовлетворительно. Кстати, они и твои двигатели тоже.

— Капитан Федоренко хотел бы увеличить скорость.

— А он хочет, чтобы мы добрались до Шанхая? Эти двигатели уже несколько лет не работали с полной нагрузкой.

— Вошли под край припая, — доложил Беликов. — Толщина льда постоянная — полтора метра.

«Байкал» мог бы запросто пробить такой тонкий слой.

— Именно поэтому я и хочу узнать, на что они способны. Средний вперед на обоих двигателях. Игорь, встряхни старушку. Разгоним ее до двадцати четырех узлов.

— А почему бы и нет? Атомы свободны.

Протянув руку, Грачев передвинул два рычажка, увеличивая выход перегретого пара из теплообменника вторичного контура. Выход большего количества пара означает увеличение притока холодной охлаждающей жидкости, которая имеет большую плотность. Более плотная вода поглощает больше радиации от стержней, отчего повышается их температура и увеличивается мощность реактора.

В турбины хлынул пар. Два бронзовых гребных винта, установленные в защитных обтекателях в кормовой части «Байкала», начали вращаться быстрее. Для того, чтобы разогнать огромную субмарину весом почти сорок тысяч тонн, потребовалось какое-то время. Лодка набирала скорость медленно, постепенно. Сейчас она становилась как никогда неудержимой.

— Семнадцать узлов.

— Беликов, что у тебя?

Старший акустик оторвался от большого круглого экрана, заполненного аморфными зеленоватыми кляксами, перемещающимися облаками и внезапными вспышками.

— Только наше собственное эхо.

Шум, издаваемый подводной лодкой, отражался от сплошного ледового покрова наверху. Эти звуки могли сообщить внимательному слушателю о том, что здесь что-то есть, но на дистанции свыше нескольких километров «Байкал» просто исчезал в вихре отголосков.

— Девятнадцать узлов.

На экране гидроакустической станции яркие линии отраженных сигналов тускнели и наконец погасли совсем. Собственные шумы лодки ослепили гидролокатор.

— Шумопеленгатор больше не действует, — доложил Беликов.

— Хорошо.

— Мы не увидим, что перед нами, — встревожился Федоренко. — Как вы поймете, что мы ни на что не налетим?

— Я хорошо знаю лед, — успокоил его Марков.

— Двадцать узлов, — доложил рулевой.

Вдруг корпус огромной субмарины затрясся мелкой дрожью.

Марков был готов к этому. Турбулентные завихрения воды, поднятые рубкой «Байкала», ударили в высокий вертикальный руль. Это происходило со всеми «Тайфунами». Оставалось только ждать, пока потоки воды снова станут ламинарными.

— Двадцать два узла, командир.

Дрожь должна была бы прекратиться. Однако этого не происходило. Марков ощущал вибрацию через подошвы ботинок.

— Игорь, в чем дело?

— Командир, возможно, возникла проблема с одним из винтов.

— Какая проблема?

— Двадцать два узла.

Палуба содрогалась в размеренном ритме. Бум-бум-бум-бум. Как будто у машины спустило колесо. Вывалившаяся из крепления лампочка упала на зеленые плитки пола и разлетелась вдребезги.

Прозвучал сигнал аварийной тревоги, сообщающий о наличии течи. На консоли Гаспаряна вспыхнула красная лампочка. Старпом нажал кнопку, обрывая сигнал.

— Вода в кожухе гребного вала номер один.

Гребные валы? Если там начнется малейшая течь, вскоре море ворвется в двигательный отсек.

— Грачев…

Внезапно, словно подчиняясь щелкнувшему тумблеру, дрожь прекратилась. Палуба снова стала неподвижной будто скала.

— Что ты сделал? — спросил Марков.

— Ничего, — ответил старший механик. — Просто гребной вал скрутился под действием торсионной нагрузки. Теперь все снова в полном порядке.

В полном порядке? Пять уплотнительных прокладок на каждый гребной вал не пускают море в «Байкал», и даже в надводном положении, когда турбины не работают, прокладки протекают.

— А как же забортная вода?

— Я откачиваю ее быстрее, чем она поступает.

— Двадцать шесть узлов.

«Байкал» буквально летел под самой ледяной крышей.

— Командир, температура забортной воды повышается, — доложил Гаспарян, читавший показания приборов, установленных на буксируемой антенне. — Толщина льда уменьшается. Возможно, мы находимся под небольшой полыньей.

«Это что-то необычное», — подумал Марков. Как правило, сплошные ледяные поля тянулись без разрывов далеко за северную оконечность Земли Франца-Иосифа. Он повернулся к Федоренко.

— Пойдемте со мной. Я вам кое-что покажу.

Марков поднялся по трапу на площадку над центральным командным постом, сквозь которую проходили две толстые трубы перископов. По обе стороны от площадки в противоположных переборках имелись два массивных водонепроницаемых люка; они вели к двум спасательным капсулам, размещенным по бокам боевой рубки. Даже теперь сильно поредевшему экипажу «Байкала» пришлось бы сильно потесниться, чтобы уместиться в капсулах, однако Марков сомневался, что, если возникнет необходимость воспользоваться ими, кто-нибудь будет жаловаться. Еще один трап вел наверх к толстому нижнему рубочному люку, отделявшему центральный пост от ходового мостика и моря.

Марков взялся за рукоятки командирского перископа, и стальная труба с громким свистом пошла вверх. От холодного металла во влажной атмосфере подводной лодки шел пар. Марков щелкнул выключателем, зажигая батарею мощных прожекторов, установленных сверху на боевой рубке.

— Мы находимся в зоне теплой воды. Лед здесь тонкий.

— Тонкий или толстый, а перископ через него все равно не поднимешь, — возразил Федоренко. — Что вы хотели мне показать?

— Взгляните сами.

Федоренко прильнул было глазами к окуляру перископа, но тотчас же отскочил назад, словно прикоснулся к оголенному проводу под напряжением.

— Капитан Марков!

Прожектора освещали бесконечную равнину сочной бирюзы, мир зеленовато-голубого льда, зависшего в нескольких метрах над субмариной.

— Взгляните еще раз, — сказал Марков, выключая прожектора.

Федоренко приблизился к перископу так, словно тот мог его укусить. Лучи прожекторов погасли, и лед окрасился нежно-розовым цветом.

— Видите, как лед пропускает солнечный свет? Подобно витражам в католических соборах. Я не перестаю восхищаться этим зрелищем.

— Я уже не раз видел замерзшую воду.

— Геннадий, а вы романтик.

4 августа

«Байкал». Желоб «Святой Анны».

Беликов слушал с помощью шумопеленгатора неземной хор китов. Порой «биологические» шумы напоминали голоса людей, в другие моменты они больше походили на звуки существ, пришедших из глубин космоса, кем, в сущности, и были киты. Интересно, будет ли пользоваться спросом компакт-диск с записью их голосов? Разумеется, ни одна российская компания звукозаписи этим не заинтересуется. А что если обратиться в Англию? Или в Америку?

Беликов родился в Ленинграде. Он был свидетелем того, как город снова стал Петербургом. Каким бы ни было его название, город всегда был призван быть окном на Запад. У крестьянина из Киева под ногтями обязательно навоз, московское отродье может думать разве что про власть и торговлю, но петербуржцы всегда отличались более широким, более интернациональным… Что? Встрепенувшись, Беликов покрутил ручки, регулирующие акустические фильтры.

— Командир! Есть акустический контакт.

— Дистанция?

— Близко. — Старший акустик покачал головой. — Шум прекратился. Возможно, это был расколовшийся айсберг.

«Но ты так не думаешь».

— Дай послушать.

Марков прижал наушник к уху. Подушечка была теплой. Командир различил отдаленный пронзительный крик кита, щелчки и хлопки миллиардов крохотных креветок. Равномерный скрежет трущихся друг о друга ледовых торосов.

— Что там у вас? — недовольно спросил Федоренко.

Марков мельком взглянул на него и тотчас же отвернулся.

— Беликов услышал, как раскололся айсберг.

— Мы же в Арктике, — буркнул Федоренко.

Выражение его лица красноречиво говорило: «Неужели я здесь единственный здравомыслящий человек?»

«Байкал».

В ушах Беликова еще стоял звон от отголосков сигнала активного гидролокатора, когда он вдруг услышал новый звук, высокое, быстрое жужжание, электрическим разрядом пронесшееся через наушники, через уши прямо в мозг. На драгоценную долю секунды Беликов лишился дара речи. Он отшвырнул ногой пустой стакан из-под чая, и тот разбился о стальную переборку.

— В воде торпеда!

Обернувшись, Марков недоуменно уставился на него.

— Что?

— Две торпеды в воде, прямо за кормой!

Федоренко начал было что-то говорить, но Марков грубо отпихнул его в сторону.

— Какая дистанция?

— Обе торпеды в пределах трех тысяч метров!

Мысли Маркова запрыгали, словно искры с фазового провода на нейтраль. Уворачиваться в сторону бесполезно. Торпеды повернут следом и настигнут его. Нырять бесполезно. Торпеды смогут нырнуть глубже, и с большей скоростью. Оставалась возможность совершить единственный маневр, который сулил мало чего хорошего и не гарантировал спасение. «О господи, мы пропали!»

И тем не менее Марков произнес эти слова:

— Самый полный вперед на обеих турбинах!

4 августа

«Портленд».

Желоб «Святой Анны».

«Портленд» двигался на самой большой скорости, при которой он еще оставался бесшумным, — двенадцать узлов. Американская субмарина с огромным трудом еще смогла бы обнаружить его среди трещащего, грохочущего льда. У российской подлодки вообще не было никаких шансов. Ванна это вполне устраивало, ибо опаснее попытки уничтожить врага может быть только нахождение где-то поблизости от врага, которому удалось выжить после твоей атаки.

В центральном командном посту отдаленные раскаты взрывов сменились тишиной, настолько полной, что казалось, будто из отсека откачали воздух. Даже тиканье старого хронометра звучало приглушенно.

«Это произошло слишком быстро», — думал Стэдмен. Он стоял позади рулевого, положив руки на спинку его кресла. У него под ногами только что разверзлась пропасть; он сам остался на одной стороне, а его будущее вместе с командиром — на противоположной.

Старший торпедист был озадачен. Киф только что выпустил две абсолютно исправные торпеды в большую, жирную цель, по которой они никак не могли промахнуться, однако именно это и произошло. Уэлли озабоченно следил за тем, как точка, отмечающая положение «Портленда», смещается в сторону глубоководного желоба «Святой Анны». Лед над головой стал слишком толстым, чтобы можно было думать о всплытии. Под ногами континентальный шельф резко оборвался к глубинам, погрузиться в которые не могла ни одна подводная лодка, рассчитывающая после этого всплыть на поверхность.

Лишь боцман Браун у панели управления балластом внешне оставался совершенно невозмутимым. У него в ухе торчал наушник, и боцман тихо разговаривал со старшиной торпедного отсека Бэбкоком. Однако при этом Браун время от времени поглядывал на Ванна, словно водитель-дальнобойщик, который перед дальней дорогой проверяет количество оставшегося в баке горючего.

— Командир! — сказал Стэдмен.

Протянув руку, Ванн резко вырвал из гнезда микрофон внутренней связи.

— Акустик, говорит центральный пост. Возможно ли, что цель номер пять притворилась мертвой среди обломков льда?

— Никак нет, сэр. Я бы слышал пятидесятигерцевый фон от ее электрооборудования. Русская лодка или на дне, или настолько далеко, что ее не слышно.

«В таком случае можно забыть о том, чтобы снова ее найти», — подумал Ванн. Большинство игр в кошки-мышки начинается стремительным прыжком и им же заканчивается. В данном случае этого не произошло. Почему? Ванн пристально посмотрел на Стэдмена.

— Бам-Бам, с какой скоростью двигалась цель номер пять перед тем, как исчезнуть?

— Около двадцати узлов.

Столкновение с подводной ледяной глыбой на вдвое меньшей скорости обрекло бы «Портленд» на гибель, однако Ванн не сомневался, что его противнику удалось уцелеть. Он ранен, прихрамывает. Но жив.

— Как близко успели подойти наши «рыбки» до того, как потеряли контакт?

— Боеголовки уже активизировались. Дистанция до цели была меньше тысячи ярдов.

— Торпеды шли со скоростью тысяча триста ярдов в минуту. Так вот, кажется, с математикой у меня все в порядке. Если бы мы выпустили торпеды на две минуты раньше, обе они попали бы в цель. — Ванн повернулся к Стэдмену. — Старший помощник, как долго мы обсуждали приказ? Одну минуту? Пять? Если вы не можете ответить точно, сверимся с судовым журналом.

— По-моему, пару минут. А что?

Ванн поднял оттопыренные указательный и средний пальцы.

— Две… минуты… потраченные… впустую. Разница между успехом и неудачей. — У него побагровел затылок. — Мы только что дали боевой залп по русской подлодке. Если об этом узнает начальство в Москве, оно расценит случившееся как начало военных действий. И все потому, что вы устроили дебаты по поводу того, как русские могут к этому отнестись. Нужно ли напомнить вам, что это может означать?

— Командир, пятнадцать минут назад этот «Тайфун» понятия не имел о нашем присутствии. Ничто не мешало нам следить за ним.

— У нас был приказ остановить его. А не преследовать.

— Нет, сэр. В приказе было сказано задержать русскую подлодку и не дать ей прибыть на Тихий океан до десятого августа. Нам предписывалось использовать разумные меры. Сэр, потопление российской стратегической ракетоносной подлодки нельзя назвать разумной мерой.

— На подводных лодках единственной неразумной вещью считается неудача. — Ванн повернулся к помощнику спиной. — Акустик, говорит центральный пост. Я собираюсь обойти вокруг зоны взрывов. Существуют ли причины, которые могут помешать вам восстановить контакт с целью номер пять?

«Да. Русские уже могут быть на полпути к Северному полюсу, твою мать!» — мысленно выругался Бам-Бам. Но вслух он произнес:

— Для того чтобы обнаружить русскую подлодку среди ледяного месива, командир, мы должны будем приблизиться к ней меньше, чем на десять тысяч ярдов.

— До какой глубины простирается слой пресной воды?

— Кривая солености обрывается на двухстах футах.

— В таком случае мы останемся у поверхности, где русские нас не услышат, и будем удить «Тайфун» на глубине на «толстую леску». Если он жив, мы его найдем. Если мертв, установим, где он затонул.

— Слушаюсь.

На самом деле Шрамм был совсем не уверен в этом. «Толстая леска», буксируемая матричная антенна «ТБ-16», представляла собой мощный шумопеленгатор, который можно было опускать на глубину на тросе длиной в полмили. Но проблема была не в том, чтобы что-нибудь услышать. Океан полон звуков. Гораздо сложнее определить, откуда исходят обнаруженные звуки.

Взглянув на Стэдмена, Ванн сказал:

— Старпом, позовите сюда Чоупера. Он, конечно, кретин, но, по крайней мере, он умеет не раскрывать рот без надобности.

— Сэр, русская «ядерная дубинка» может ждать нас в засаде. Мы только что выстрелили по ней, и, вероятно, русскому командиру захочется ответить на нашу любезность.

— Повторяю еще раз: вы свободны. Покиньте центральный пост.

«Портленд».

Стэдмен пристально уставился на лампу над своим крошечным столиком. Она действительно только что подмигнула, или ему померещилось? Казалось бы, он провел «Портленд» через узкий желоб в Кольский залив и тем самым обеспечил себе будущее: школа офицеров подводного плавания, последний выход в море на подлодке, набитой всевозможным начальством, и, наконец, атакующая субмарина под его командованием. И вот его вышвырнули из центрального поста и, можно сказать, вообще из военно-морского флота.

Встав, Стэдмен вышел в коридор, машинально спустившись по трапу, подошел к матросской столовой. В чем он совершил ошибку? Ему необходимо было все прояснить, в первую очередь для себя самого. Он поставил под сомнение право Ванна выстрелить. В минуту, когда требовалось незамедлительно действовать, проявил нерешительность. Кто был прав?

Столовая находилась сразу за камбузом. У двери стоял, словно на часах, Бедфорд, старшина электромеханической боевой части, забывший завести хронометр Ванна. Этого молодого парня, женившегося перед самым выходом в море, прозвали Треногой, поскольку он неизменно просыпался с безошибочным свидетельством тоски по своей жене.

Тренога был чем-то подавлен.

— Бедфорд, что вы здесь торчите?

— Сэр, капитан приказал мне следить за мисс… простите, я хотел сказать, за лейтенантом Скавалло.

— Она в столовой?

— Так точно. Послушайте, я ужасно сожалею, что забыл завести хронометр. Но я лучше до конца похода буду убирать мусор, чем таскаться за ней.

— Постараюсь сделать все, что смогу, чтобы заменить вам наказание.

— Буду вам очень признателен. — Бедфорд протянул руку, показывая золотое обручальное кольцо. — Что подумает моя жена, узнав, что я вертелся вокруг какой-то девчонки? Я не хочу, чтобы у нее были основания для беспокойства. Сэр, вы замолвите за меня словечко перед командиром?

— Разумеется, — заверил его Стэдмен, мысленно добавив: «Только вот толку от этого не будет никакого».

Он вошел в столовую.

Роза Скавалло сидела за столом. Перед ней стояла наполненная до краев кружка, а рядом лежал нераспечатанный пакетик чая. Глаза молодой женщины были красными. Она выглядела испуганной. На затылке чернело пятно сажи.

Стэдмен сел напротив.

— В чем дело?

— Мне нужно было найти какое-нибудь место, — сказала Скавалло, обхватывая кружку обеими ладонями. — С дверью.

Стэдмен потрогал ее кружку. Вода успела совершенно остыть. Сходив к баку, он налил в кружку кипятка, затем приготовил себе кофе. Вернувшись за стол, Стэдмен пододвинул кружку молодой женщине.

— Я слушаю. Говорите.

— Я отправилась искать провод. И нашла его. Но потом…

Она умолкла.

— Что за провод?

— От микрофона, установленного рядом с беговой дорожкой. Я проследила провод до вентиляторной. Но кто-то его предупредил. Скорее всего, кок. Думаю, они сговорились, потому что провод проходил через морозилку. И тогда…

— Кого предупредил кок?

— Энглера.

Скавалло рассказала не все: достаточно, чтобы передать суть. Но опустив предложения, целые абзацы.

Стэдмен молча слушал, а когда словесный поток иссяк, сказал:

— Если половина того, что вы рассказали, правда, Энглер по возвращении на базу немедленно предстанет перед трибуналом. Даю вам слово.

— До Норфолка идти не меньше двух недель. Я не смогу прятаться так долго. — Подняв голову, Скавалло, кажется, впервые сосредоточила взгляд на Стэдмене. — А вы разве не должны находиться в центральном посту?

— Меня оттуда вышвырнули. — Поколебавшись, он подумал: «Какая теперь разница, что я скажу?» — Мы только что выпустили две торпеды в русскую подводную лодку. Вероятно, в ту «ядерную дубинку», которую вы слышали в Кольском заливе. На мой взгляд, это было не лучшее решение, что я и высказал вслух. Меня освободили от командования.

Молодая женщина недоуменно уставилась на него, пытаясь понять, не шутит ли он.

— Вы только что потопили русскую подводную лодку?

Стэдмен отметил обвинительное «вы».

— Нет. Обе «рыбки» устремились за глыбами льда. На мой взгляд, русскому удалось уйти.

— Разве Ванн не понимает, что означает стрельба по русскому боевому кораблю?

— С его стороны это была не прихоть, — сказал Стэдмен, злясь на то, что ему приходится защищать то, в чем он сам сомневается. — Мы получили приказ.

— Начать Третью мировую войну?

— В приказе оставалась недоговоренность, позволявшая истолковать его двояко. Я понял приказ так. Ванн понял его иначе. Устав определяет, что окончательное решение принимает командир.

— А может быть, следовало связаться с Норфолком и уточнить приказ?

— Лейтенант, так наше дело не делается. — Стэдмен отпил глоток кофе. — В море командир является и судьей, и присяжными.

— И палачом?

— Мы находимся под сплошным льдом. Где-то поблизости прячется «ядерная дубинка», которая или уносит ноги, или затаилась, готовая нанести ответный удар. Звонить домой никто не будет. Если мы прекратим преследовать «Тайфун», чтобы передать сообщение, больше мы его не найдем. Знаете, что произойдет, если русской лодке удастся подать сигнал бедствия? Что произойдет, если русские потопят одну из наших ракетоносных лодок? Вы думаете, все поймут, что они просто решили сквитаться с нами?

— Вы сами сказали, что приказ был расплывчатым. Если вы допустите, чтобы Ванну это сошло с рук, вина ляжет не только на него.

— Я высказался против его решения.

— Однако вы не попытались его остановить.

— Совершенно верно. И я скажу вам, почему. Это было бы бунтом.

«Байкал».

— До чистой воды три километра, — доложил Беликов.

Марков очень на это надеялся. Хотя он и не знал, что обнаружит на ходовом мостике Грачев, не было никаких сомнений, что толстый лед «Байкал» проломить больше не сможет.

Протянув руку, Беликов подправил изображение круглого экрана шумопеленгатора так, чтобы на него вместо обычной панорамной картинки выводилась подробная информация о том, что находится прямо по курсу.

— Мы не встретим ничего, кроме осколков и разрозненных глыб.

Это даже лучше, чем тонкий слой сплошного льда. К тому же августовское солнце сделало лед рыхлым.

— Переложить руль вправо на пять градусов. Держать курс на чистую воду.

В центральный пост вошел Грачев, надевший теплый свитер и зюйдвестку, чтобы подняться на палубу. У него в руках был черный стальной торцовый ключ. Следом за ним появился коренастый мичман Лысенко из торпедного отсека, несущий на своих широченных плечах тяжелую чугунную цепь.

Эта цепь, так называемый «штормовой постромок», использовалась для швартовки подводной лодки к причалу в плохую погоду. Звенья были толщиной с батон вареной колбасы. Кряхтя, Лысенко перешагнул через стенку люка и вошел в центральный пост.

Маркову захотелось увидеть, кто несет хвост «постромка».

Это был Демьяненко. Поверх синей робы молодой лейтенант надел лишь дождевик; с него градом катил пот. Попытавшись перешагнуть через люк, Демьяненко зацепился ногой за комингс. Гремя цепью, лейтенант отлетел к переборке и сполз на зеленые плитки палубы.

— Тише! — проворчал Грачев.

Быстро взглянув на Маркова, Демьяненко с трудом выпрямился и откинулся назад, опираясь о переборку.

У Маркова мелькнула мысль: «Цепь весит почти столько же, сколько он сам». Под ее весом согнулся бы и сильный, здоровый мужчина. «Черт возьми, как он собирается подняться с такой ношей на палубу?»

— Мы воспользуемся носовым буйком, — сказал Марков, обращаясь к Грачеву.

До «зверя», установленного на носу «Байкала», идти было сто метров по крышкам люков ракетных шахт, но палуба была широкой и плоской. Расстояние до кормового «зверя» было вдвое меньше, однако буек был закреплен на покатой части корпуса, круто обрывавшейся в воду.

— Убрать носовые горизонтальные рули, — приказал Марков.

Носовые рули плавно скользнули в предохранительные гнезда, ничем не показывая, скольких трудов стоило их выдвинуть.

Марков повернулся к Беликову.

— Есть кто-нибудь поблизости?

— Я ничего не слышу. — Это была правда, хотя и не слишком обнадеживающая.

— Стоп машины, — распорядился Марков.

Рукоятки машинных телеграфов застыли у отметок «СТОП». С остановившимися винтами «Байкал», подчиняясь огромному моменту инерции, бесшумно продолжал скользить на юго-восток.

Марков взглянул на девиз, висящий над своим креслом: «ПОДВОДНАЯ ЛОДКА — ЭТО НЕ СЛУЖБА, А РЕЛИГИЯ».

Это изречение было верно в отношении «К-219», лодки, на которой Марков служил до «Байкала». Оставалось верным оно и сейчас. Служба на подводной лодке действительно представляла собой религию, которую невозможно объяснить постороннему. Долг. Честь. Жертвы. Достаточно взглянуть на Демьяненко.

Молодой лейтенант стоял, обмотав цепью шею и плечи, готовый выполнить приказ, который вышвырнет его семью на улицу без копейки. Почему? Потому что Марков попросил его об этом.

Командир взглянул на часы. 07:20 московского времени, единственного, которое существовало на российском подводном флоте.

— Подвсплыть на перископную глубину.

— Командир… — начал было Грачев.

— Я не стану поднимать перископ до тех пор, пока у тебя не появится возможность его осмотреть.

Но устоявшиеся привычки ломать трудно. Маркову очень хотелось бы поднять спутниковую антенну и передать полное зашифрованное сообщение о случившемся. Нельзя. Ему хотелось бы оказаться дома, в постели с женой, размышляющим о том, где найти работу, которая позволит продержаться зиму.

— Есть подвсплыть на перископную глубину, — ответил Гаспарян.

Марков повернулся к старшему механику.

— Будем держать связь по рации.

Грачев похлопал ладонью по маломощному переговорному устройству, закрепленному на поясе.

— Жаль, что его сигналы не дойдут до Мурманска.

— Я буду давать вам контрольные вызовы через каждую минуту. Ровно через пятнадцать минут все должны спуститься вниз и задраить люк; лодка будет готова к погружению. — Только тут Марков заметил, что все трое без спасжилетов. — А где ваши спасательные круги?

Грачев пожал плечами.

— С такими цепями на шее от них все равно не будет никакого толка. К тому же купаться никто не собирается.

— Над нами чистая вода, — доложил Беликов.

Марков посмотрел на молодого лейтенанта, управляющего погружением.

— Продуть носовые и кормовые цистерны. Продуть насухо. Всплываем!

Прозвучал троекратный сигнал тревоги. Грачев взялся за поручни трапа, ведущего на командирский помост и дальше к люку на палубу 0–1, нижний уровень боевой рубки.

Проломив тонкий слой ледяной крошки, подводная лодка всплыла навстречу яркому золотистому сиянию полярного рассвета. Море было усеяно плавающими кусками льда, цветом напоминающего чистый сапфир. Волнение сгоняло льдинки в густую желеобразную массу, которая вздымалась и опускалась вокруг черного корпуса лодки с сухим шелестом пересыпаемого песка.

Сначала над поверхностью показалась искореженная верхняя часть ходового мостика, затем скругленная рубка, после чего на удалении девяноста метров в кормовой части с громким шипением взметнулся вверх высокий вертикальный руль. Потоки воды скатились с покрытых резиной боков. На востоке, низко над горизонтом, желтой керосиновой лампой горело солнце, яркое, но почти не дающее тепла.

Оно осветило блестящие борта «Байкала», над которыми тотчас же стал подниматься пар.

Еще до того, как подводная лодка полностью всплыла, с громким стуком, эхом отразившимся от стен открытого мостика, распахнулся верхний рубочный люк. Первым на палубу 0–1 поднялся Грачев.

Верхний отсек рубки при погружениях заполнялся водой, и сейчас она стекала через специальные шпигаты, оставляя на палубе мелкую ледяную крошку, которая образовывала скользкую, предательскую поверхность.

— Пошли! — крикнул Грачев, оборачиваясь в люк. Он достал рацию. — Командир, я наверху.

— Ну как там?

Грачев поднял голову.

— Плохо.

Наверху трапа, ведущего на открытый мостик, он должен был бы увидеть правильный круг неба. Теперь это определенно был овал. Верхняя часть рубки выглядела так, словно по ней молотили гигантской кувалдой. Во многих местах отсутствовали заклепки, листы обшивки прогибались внутрь. Прямые линии ферм стали кривыми. Нижняя часть закрытого мостика сложилась к корме мехами гармошки.

— Прошло две минуты, — сказал Марков. — Рассказывай, что видишь.

— Похоже, больше всего досталось открытому мостику. Иду проверять люки, ведущие на палубу.

Грачев неуверенной походкой прошел по скользкой палубе к носовому люку, который вел на ракетную палубу, и попытался его открыть. Однако рукоятка не сдвинулась с места.

— Носовой люк номер один заклинило. — Грачев попробовал открыть второй люк на боковой стенке рубки. — Люк номер два по левому борту заклинило. Проверю последний.

Прямо напротив люка номер два находился люк номер три по правому борту, последний, через который можно было выйти на палубу. За ним начинался узкий горизонтальный мостик, ведущий на нос и на корму.

Навалившись плечом, Грачев с огромным трудом открыл люк. Вода хлынула по черному корпусу лодки в море, затянутое тонкой дымкой тумана. Грачев перевесился вниз. Твою мать! От столкновения об лед верхняя часть рубки сложилась, словно смятая картонная коробка. И без того узкий мостик стал непроходимым.

— Командир! Люк номер три исправен. По крайней мере, мне удалось его открыть. Не уверен, что он закроется. Но путь вперед перегорожен. Рубка здорово искорежена. Придется воспользоваться кормовым «зверем».

— Спускайтесь вниз. Подниметесь на палубу через кормовой аварийно-спасательный люк.

— Это займет слишком много времени. Мы уже почти на месте.

Грачев окинул взглядом открытую палубу. Горизонтальный участок имел в ширину не больше двух метров. Ни леерного ограждения, ни крюков, к которым можно было бы прикрепить страховочный трос. Маслянисто-черные волны, накатывавшиеся из тумана, с громким шелестом падали на борта «Байкала».

— Игорь, Гаспарян спешит к тебе со страховочным тросом. Что с мачтами? Если антенна в порядке, можно забыть про «зверя».

Это была отличительная черта Маркова. Многие офицеры словно вырезаны из дерева. Можно твердить им о чем-то весь день напролет, и без какого-либо результата. Марков был не таким. Он и без Грачева знал, что представляет из себя палуба.

— Я поднимаюсь на «веранду», — передал по рации старший механик.

Схватив трап, ведущий на открытый мостик, он с силой его дернул. Трап не шелохнулся.

Поднявшись еще на тридцать футов, Грачев оказался на закрытом мостике. Мостик значительно сжался в размерах по сравнению с тем, каким был. Передняя стенка рубки, принявшая на себя основную силу удара об лед, была примята почти к самой палубе. От иллюминаторов не осталось и следа. Поразительно! Подумать только, «Байкал» испытал такое страшное столкновение и остался цел. Ни одна другая подводная лодка в мире этого не выдержала бы.

Грачев поднялся по последним скобам до наружного мостика. Защитный козырек, противотуманная сирена, мощные прожектора просто исчезли. Там, где могли свободно разместиться десять человек в теплой одежде, теперь с трудом стоял один Грачев. Перевесившись через искореженную стенку, он посмотрел на оставшееся далеко внизу море.

Обломки серого льда, сливаясь с серым туманом, на таком расстоянии казались темными. Небо над головой было ярко-жемчужным. Над относительно теплой водой, нагревшейся от корпуса «Байкала», от соприкосновения с холодным воздухом поднимался пар, щупальцами охватывающий лодку. Массивный люк, защищавший расположенные в кормовой части рубки мачты с антеннами радиолокатора и спутниковой связи, был сорван. Сами мачты, согнувшись в шахтах назад, беспомощно глядели в небо. Для того чтобы заставить их снова подняться вверх, потребуется ремонт на верфи. Расположенный рядом с антеннами поисковый перископ, похоже, также полностью вышел из строя. Вместо головки с точной оптикой чернела дыра. Маленький стрельбовой перископ и спутниковая антенна, поставлявшая информацию для навигационной системы, находящиеся в самой задней части рубки, судя по всему, уцелели.

— Командир, у нас остались стрельбовой перископ и антенна спутниковой навигационной системы.

— И все?

— А еще мы остались живы. Поверь мне, если бы ты увидел, что здесь творится, ты был бы рад и этому.

— Товарищ капитан третьего ранга! — раздалось в рубке гулкое эхо.

Грачев посмотрел вниз. Лысенко и Демьяненко вытащили цепь на палубу 0–1. Следом за ними поднялся Гаспарян с бухтой страховочного троса.

Ожила рация.

— Прошло шесть минут, — послышался голос Маркова. — Вы уже спустились на палубу?

— Здесь больше нечего смотреть, — ответил Грачев.

Спустившись вниз, он подобрал принесенный торцовый ключ.

Гаспарян протянул ему страховочный конец.

— Не заблудись. До дома плыть очень далеко.

— Разве ты забыл? Я же старший механик. Я могу ходить по воде пешком.

— Но только не на такие расстояния, — усмехнулся старпом, спускаясь обратно в рубочный люк.

— Отлично, — сказал Грачев, поворачиваясь к Демьяненко и Лысенко. — На нос не пройти. На корму тоже не пройти, но до нее ближе.

Демьяненко переступил под тяжестью цепи. Чугунные звенья зазвенели кандалами. Кормовой аварийный буек был установлен у самого высокого вертикального руля, там, где корпус уходил в затянутую туманом воду.

— «Зверя» к палубе крепят пять болтов, — объяснил Грачев. — Ими займусь я, а вы тем временем прикрепите цепи в точности так, как я сказал. — Он поднял ключ. — Если нам повезет, болты стронутся, и буек под тяжестью цепей сползет в воду.

— Болты наверняка заржавели, — заметил мичман-торпедист.

— В этом случае Гаспарян выстрелит «зверя» с центрального командного поста.

«Зверь» был установлен на некоем подобии заряженного миномета, которому в случае гибели подводной лодки предстояло сорвать крепежные болты и выстрелить аварийный буек к поверхности.

— Прошло восемь минут, — сообщил Марков.

— Если «зверя» можно отстрелить снизу, почему бы так и не поступить? — спросил Лысенко. — Тогда нам не придется карабкаться по палубе.

Грачев внимательно посмотрел на него.

— Мичман, скажи, а что это за ожерелье у тебя на шее?

Лысенко улыбнулся.

— Вы имеете в виду цепь?

— Лысенко, а ты умнее, чем кажешься.

Закатив глаза, Грачев обмотал страховочный конец вокруг пояса Демьяненко, затем завязал его скользящим узлом. Отмотав около метра, он закрепил таким же образом и торпедиста. Себя старший механик привязал к самому концу.

— Пошли. — Грачев подошел к открытому люку номер три. — Палуба будет похожа на каток, твою мать.

Шагнув в люк, Грачев обнаружил, что поверхность не такая скользкая, как он опасался. За пределами рубки палуба была суше, чем внутри. Ледяная крошка беспрепятственно стекла с покатого корпуса, оставив лишь несколько прозрачных, словно алмаз, кусков. Резиновые плитки обеспечивали надежное сцепление с подошвой. Грачев пнул осколок льда размером с кирпич и проводил взглядом, как тот соскользнул в море.

— Прошло десять минут.

Первые десять метров подводники шли вдоль стенки рубки, а затем мостик вывел на широкую палубу «Байкала», плавно опускающуюся к корме. Грачев первым ступил на хребет огромной подлодки, где двумя белыми линиями была обозначена узкая дорожка.

Идти вниз было относительно легко, но вдруг перед двумя обтекателями, предназначенными для того, чтобы направлять потоки воды в кожухи гребных винтов, Демьяненко зацепился ботинком за край резиновой плитки и, не удержав равновесия, упал. Цепь, свалившись с его плеч, с грохотом скользнула по палубе, увлекая молодого лейтенанта за собой.

Страховочный конец натянулся. Закричав, торпедист широко расставил ноги, но Демьяненко и тяжелая цепь успели приобрести слишком большой момент инерции, а палуба была уже чересчур покатая. Вскрикнув, мичман упал.

Два человека и пять метров тяжелой цепи стремительно сползали по наклонной палубе в воду. Грачев понял, что тоже не сможет удержаться на ногах. Подбежав к торчащему над палубой обтекателю, он изо всех сил вцепился в него.

Страховочный конец, обвязанный вокруг пояса Грачева, натянулся, стремясь оторвать его от обтекателя, но старший механик держал намертво. Трос зазвенел, как струна, угрожая лопнуть, затем ослаб.

— Что там у вас случилось? — проквакала рация.

Грачев не мог ответить. Торпедист все еще валялся на палубе, ругаясь, но Демьяненко уже поднялся на колени и начал звено за звеном выбирать цепь. Когда наконец появилось кольцо с карабином, оно было мокрым от морской воды. Пальцы Грачева ныли от холода. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы разжать их, сустав за суставом.

— Лысенко! Демьяненко! Закрепляйте цепь!

— Игорь, что у вас?

— Движемся с опережением графика, — сказал Грачев.

«Зверь», имевший размер крышки иллюминатора, был раскрашен по секторам красной и белой красками, а по периметру было написано на нескольких языках предупреждение «ОПАСНО». В середине имелось черное круглое отверстие, откуда небольшой взрывной заряд выдвинет антенну. Как только буек окажется на поверхности воды, зажжется световой сигнал и сработает дымовая шашка. Буек крепили к палубе пять болтов.

Лысенко оказался прав. Головки болтов были покрыты ржавчиной.

Схватив торцевой ключ, Грачев навалился на первый болт. С громким скрипом тот тронулся с места. Дальше крутить было уже легче. Один за другим неохотно вылезли четыре болта. Грачев выбрасывал их за борт. Надев ключ на пятый болт, он нажал на рукоятку.

Болт не шелохнулся.

— Последний, твою мать! — выругался Грачев. — Ну же, мичман, тебе не привыкать таскать торпеды. Помоги мне справиться с этим ублюдком.

Торпедист схватился за рукоятку.

— Раз — два, взяли!

Они что есть силы надавили на рукоятку. Послышался хруст.

Рукоятка сломалась пополам.

Выругавшись, Грачев швырнул сломанную рукоятку за борт и достал рацию.

— Командир, цепи закреплены. Четыре болта мы открутили, но пятый не поддается. Придется его отстреливать.

— Хорошо. Возвращайтесь в рубку.

Грачев столкнул цепь вниз. Она с грохотом сползла по борту, упала в воду, подняв фонтан брызг, и натянулась.

Подниматься вверх оказалось проще. Подводники без приключений добрались до открытого люка.

— Мы готовы, — сказал в рацию Грачев. — Отстреливай.

Марков сказал что-то тому, кто стоял рядом, затем его голос снова зазвучал громко и отчетливо.

— Даю обратный отсчет: пять, четыре, три, два, один, пуск!

Сначала ничего не произошло.

— И что дальше?

Вдруг сверкнула белая вспышка и раздался толчок, который подводники на палубе ощутили сквозь подошвы ботинок. Ну наконец-то!

Но, подняв взгляд, Грачев увидел, что «зверь» по-прежнему лежит на палубе с выдвинутой антенной, окруженный облаком поднимающегося оранжевого дыма. В верхней части буйка слабо замигал огонь, словно заработал фонарик с севшими батарейками.

Грачев шагнул в люк.

— Ждите меня здесь, — не оборачиваясь, бросил он. — Я спихну эту дрянь за борт ногой.

«Портленд».

На экране шумопеленгатора расцвела новая зеленая линия — громкий отчетливый звук взрыва, донесшийся прямо от источника. Затем шум другого рода.

Звон… Грохот… Звяканье… Лязг… Удары неравномерные, разной силы, однако их происхождение было очевидно. Учитывая недавний взрыв, Шрамм не сомневался, что́ это было и что́ это означало.

— Центральный пост, докладывает акустик. Подводный взрыв с пеленгом ноль ноль два. Теперь я слышу нерегулярный шум, доносящийся с этого же направления. Скорее всего, русская подводная лодка всплыла на поверхность.

«Нам нужно как можно быстрее добраться туда и прикончить ее до того, как она успеет передать свое сообщение», — подумал Ванн.

— Боевая тревога. По местам стоять. Приготовиться к торпедной атаке.

Главный штаб Военно-морского флота.

Москва.

Сигнал бедствия, переданный «Байкалом», был принят тремя российскими поисково-спасательными спутниками: один поднимался над Финляндией, второй висел прямо над Новой Землей, третий опускался к Северному полюсу. Сигналы были пересланы на центр спутниковой связи в подмосковной Купавне. Там по трем пеленгам были определены координаты аварийного буя, после чего данные в зашифрованном виде были переправлены по наземной линии связи в Главный штаб Военно-морского флота, расположенный в самом центре Москвы.

Путь от буйка через спутники до Москвы сигналы преодолели меньше чем за одну минуту. Но как только они дошли до внушительного здания министерства обороны в Крестовоздвиженском переулке, все замедлилось. Сообщение нужно было переписать от руки и заверить. Дежурный офицер вручил его посыльному, и тот отправился из центра связи ВМФ на пятом этаже в центральный командный пункт, известный под названием «банки с сардинами», упрятанный на три этажа под землю. Лифт не работал. Посыльный спустился пешком по лестнице и наконец попал в просторное помещение с низким потолком и голыми железобетонными стенами, заставленное полированными деревянными столами с красными телефонами и пестрыми картами.

Тем временем в штаб Северного флота в Североморске, недалеко от Мурманска, поступил телефонный звонок. В списке боевых кораблей, который имелся в министерстве обороны, «Байкал» значился как «исключенный из состава флота». Согласно этому документу, подводная лодка ржавела в тоннеле в Тюленьей бухте, дожидаясь рабочих с автогенами. Быть может, один из ее аварийных буйков сорвало и унесло в море?

В штабе Северного флота гадали, как ответить на вопросы Москвы, а тем временем терялись драгоценные минуты. В конце концов было решено связаться напрямую с адмиралом Вячеславом Поповым, командующим шестой флотилией подводных лодок, которая базировалась в Тюленьей бухте.

Через шесть минут после того, как спутники приняли сигнал бедствия, на столе адмирала Попова зазвонил телефон. Праправнук знаменитого военного моряка царского флота, Попов-младший, в отличие от своего высокорослого, седовласого предка, славившегося аристократической внешностью, был невысоким, толстым и лысым.

Попову на стол только что поставили серебряный поднос с завтраком. Чай, булочки, колбаса, сладкое вологодское масло и клубничное варенье. За окном сквозь промозглый туман, накатывающийся со стороны Кольского залива, пробивался слабый серый свет. Вершины сопок до сих пор сверкали инеем, оставшимся после сильных ночных заморозков. В Санкт-Петербурге белые ночи летом празднуют так, словно зима никогда больше не вернется. Отсюда же зима никогда далеко не уходит.

Не обращая внимания на назойливый звонок телефона, Попов взглянул на часы. Было еще четверть девятого, а адмирал уже начинал жалеть о том, что встал с кровати. Он только что выставил вон норвежского журналиста и фотографа. По крайней мере, так они назвались. Разумеется, на самом деле это были шпионы.

Норвегия направила официальную ноту протеста по поводу недавнего незапланированного запуска ракет. Норвежцы назвали это «токсической атакой» на экологию Баренцева моря, попыткой скрытно избавиться от ядовитых химикатов, в то время как внимание всего мира приковано к Тайваню.

Бородатый коротышка-ублюдок даже притащил фотографии дохлой рыбы. Дохлой рыбы! Попов швырнул снимки ему в лицо. В океанах полно рыбы, которая просто обязана когда-то сдохнуть. К тому же Норвегии не должно быть никакого дела до этого запуска. Подводная лодка находилась в российских территориальных водах.

И вот теперь целая флотилия мелких судов с защитниками окружающей среды на борту качалась на волнах у входа в Кольский залив, время от времени совершая рывки в российские воды, чтобы «взять химические образцы» или «измерить уровень радиации». Под водой рыскали субмарины западных держав, вынюхивающие, что именно произошло. Почти каждый час срабатывала система акустического наблюдения. Над водой норвежские экологи, под водой натовские субмарины — нельзя помочиться с пирса без того, чтобы тебя не сфотографировали со спущенными портками!

Телефон наконец умолк.

«Хорошо», — подумал Попов, опуская ложку в банку варенья. Размешав варенье в чае, он взял свежий номер «Москоу таймс» на английском языке. Газета была раскрыта на странице объявлений о продаже квартир. Адмирал рассчитывал в самое ближайшее время получить солидную премию от «Росвооружения», государственного агентства, занимающегося экспортом вооружений, за содействие в продаже одной из ракетоносных атомных подводных лодок Китаю. Строго говоря, «премиальные» морякам «Байкала» Попов выложил из своего собственного кармана, а адмирал никогда не отличался излишней щедростью. Остаток будет билетом в один конец, который позволит Попову навсегда покинуть Тюленью бухту.

Развернувшись в кресле к окну, адмирал посмотрел на унылые серые здания, на развалившиеся доки, на полузатопленное ржавое старье, составлявшее вверенную ему флотилию. Когда представители «Росвооружения» обратились к Попову с предложением, которое позволяло ему вырваться из всего этого, разве он мог отказаться? И кто посмеет за это его винить?

Телефон зазвонил снова.

Выругавшись, Попов отшвырнул газету и взял тяжелую черную трубку.

— В чем дело?

По мере того как он слушал, его густые черные брови сходились одна к другой.

— Откуда поступила эта информация? — Выслушав своего собеседника, Попов сказал: — Скорее всего, это ошибка. Да. Так и ответьте Москве.

Положив трубку, адмирал схватил лист бумаги и быстро черкнул записку. «Ради всего святого, пусть это будет ошибкой». Закончив писать, адмирал набрал номер центра связи флотилии.

— Дежурный радист слушает.

— «Байкал» ничего не передавал? — спросил Попов.

— Никак нет, товарищ адмирал. Пока все в норме.

— Ты так думаешь? — Взглянув на московскую газету, Попов посмотрел в окно на унылые берега губы. — Попытайтесь связаться с лодкой по обычным каналам. Если «Байкал» не ответит, воспользуйтесь подводной коммуникационной сетью. — Он взял записку. — Пришлите кого-нибудь ко мне. У меня есть сообщение для капитана Маркова.

«Портленд».

Первый главный старшина Джером Браун сидел в одиночестве за небольшим столиком в личном логове главных старшин. Послышался резкий стук в дверь. Убрав маленький листок бумаги в карман, боцман положил на столик свою портативную рацию, обмотав ее резиновой лентой так, чтобы клавиша передачи оставалась в нажатом положении.

— Ну? — крикнул он. — Ты ждешь особого приглашения?

Это был Энглер.

— Закрой дверь. То, о чем мы с тобой сейчас будем говорить, не предназначается для чужих ушей.

Радист с подчеркнуто недоуменным лицом прошел в каюту;

— В чем дело, боцман?

— В тебе. Энглер, скажи мне, кто я такой?

— Вы первый главный старшина Браун. Боцман корабля.

— Отлично. Все правильно. А теперь скажи, что я такое?

Энглер склонил голову набок.

— Это еще что за игра?

— С играми покончено. Начинаются занятия в матросской школе.

Браун неторопливо распрямился на стуле. При своих пяти футах восьми дюймах высоким он не был, однако сейчас боцман точно расправлялся, подобно мехам гармони, становясь все выше и выше, все более внушительным, пока не заполнил собой тесное помещение.

— На этом корабле я самый первый и самый главный из всех старшин. Я рука господа, назначенный им выполнять его волю на земле. В моих силах практически все. Я могу перевернуть вверх ногами весь твой мир, Энглер. В лучшую или в худшую сторону. Ты следишь за моими словами?

— Я вас слушаю.

— Продолжай слушать дальше. Весь экипаж этого корабля состоял из таких клоунов, как ты — причем до самых верхних ступенек. Ты слишком много о себе мнишь, но до сих пор не усвоил основ. Вот почему неприятности следуют за тобой по пятам. В огромном количестве, как на борту лодки, так и на берегу. У тебя проблемы не со службой на флоте, у тебя проблемы по жизни.

— Что вам об этом известно?

— Многое. — Браун обогнул крохотный столик. Достав из кармана листок бумаги, он подошел к мускулистому радисту и остановился в каком-то футе от него.

— Держи, читай.

Энглер насторожился. Все его инстинкты настроились на драку.

— Сынок, я знаю, о чем ты подумал. Не надо, оно того не стоит. У тебя и без этого забот достаточно. — Боцман протянул радисту сложенную радиограмму. — На.

Казалось, Энглера ужалила гадюка.

— Проклятая стерва!

— Похоже, у тебя есть и другие проблемы. Они начинают расти, как снежный ком. Так вот, я могу тебе помочь, а могу и спустить на тебя всех собак. Выбор за тобой.

Скомкав радиограмму, Энглер швырнул ее Брауну под ноги.

— Я ее из-под земли достану и убью. И обойдусь без вашей помощи.

— Вот тут ты ошибаешься. Ты можешь и дальше идти по кривой дорожке, а можешь свернуть на прямой путь. Свернуть на прямой путь — это значит рассказать мне все, что я хочу узнать.

— Я полагал, вы и так все знаете, — оскалился Энглер.

— Не беспокойся, со временем я все узнаю. Но ты можешь ускорить этот процесс. Можешь начать с того, что произошло в вентиляторном отсеке.

— Я не электрик. Вентиляторами я не занимаюсь.

Браун кивнул на забинтованную руку Энглера.

— Зато они, похоже, тобой занимаются.

— Я пролил на руку горячий кофе. Можете спросить кока. Он подтвердит.

— Уже спрашивал, и если ты полагаешь, что он поможет тебе прикрыть свою задницу, ты глубоко ошибаешься. Четыреста пятьдесят вольт замкнулись без каких-либо на то причин, Энглер. На всем корабле мигнул свет, а на стальном листе остался оплавленный след. Должно быть, искра была знатная. Как тебе это удалось?

Энглер пожал плечами.

— Я не обязан перед вами отчитываться. Порядки мне известны.

— Тебе известны некоторые из них, а я знаю их все. Те, которые прописаны на бумаге, и те, которые не прописаны. Тебе знакома статья девяносто?

— Я не адвокат.

— Она гласит, что военнослужащий рядового и сержантского состава, поднявший руку на офицера, в военное время карается смертью. В мирное время наказание определяет трибунал.

— И кого же избили?

— Лейтенанта Скавалло. Она утверждает, что это сделал ты. Если добавить к этому попытку изнасилования…

— Я бы не трахнул эту лесбиянку, даже если бы она стала молить меня на коленях!

— В таком случае, жду твой рассказ.

— Я пролил кофе на руку. Вот и весь мой рассказ, твою мать. Кстати, а что Скавалло делала в вентиляторной? Она не имела права туда входить.

Это была правда.

— Почему бы тебе не рассказать мне об этом?

— От этой долбаной сучки одни неприятности. Наверное, она там что-то замкнула, а теперь собирается свалить все на меня. Пошла она к такой-то матери! Я здесь ни при чем.

«Так, вот мы уже кое-что выяснили».

— Хорошо, возможно, она действительно вызвала короткое замыкание. Я готов слушать остальное.

— Никакого остального не будет. Мне больше нечего сказать. Если хотите узнать, что она там делала, спрашивайте не меня, а ее.

— Уже спросил. Лейтенант Скавалло утверждает, что ты тоже находился там, и она утверждает, что ты на нее напал. А это означает, что тебе лежит прямая дорога под трибунал. Учитывая твой послужной список, обещаю, что тебя спишут с лодки и отправят на гауптвахту.

— Я уже сидел на «губе».

— Теперь это уже будет не то. Подумаешь, патруль забирал тебя в кутузку после пьяной драки! У Скавалло есть друзья в Вашингтоне, которые следят за нами в лупу. Если она чихнет, весь подводный флот свалится с воспалением легких. А это моя семья.

— Не надо меня пугать.

— А ты напрасно ничего не боишься. Видишь ли, гауптвахтами заведуют старшины. Я знаю их всех по именам, знаю, когда у кого день рождения и даже то, целуются их сестры с закрытыми или открытыми глазами. Если ты попадешь на берегу в беду, я, может быть, решу, что тебе стоит помочь, и тогда с тобой обойдутся хорошо. Но если ты со мной поссоришься, к тебе подсадят самого здоровенного, самого мерзкого пидора. Он взглянет на тебя один раз и сразу же решит, что ты ему нравишься.

— Я буду сидеть на «губе» не вечно, а когда выйду, буду знать, кого искать.

— А я в этом не так уверен, Энглер. Я смогу сделать так, что тебя будут переводить из одной флотской гауптвахты на другую до скончания века. Твои бумаги не смогут за тобой поспевать. Так что, если тебя волнует твое ближайшее будущее, подумай вот о чем: еще одна ложь — и весь оставшийся срок службы на флоте ты проведешь гондоном в человеческом обличье.

Энглер презрительно рассмеялся.

— Боцман, поцелуй меня в задницу. Ты не посмеешь меня тронуть. Спроси Бледсоу. Он тебя быстро поставит на место.

Бледсоу?

— Ни один офицер не встанет на твою защиту.

— А ты поговори с Бледсоу. Только и всего.

Энглер собрался уходить, но Браун, схватив за плечо, развернул его и прижал к переборке.

— Энглер, я еще не закончил говорить. А ты не закончил слушать.

Здоровая рука Энглера оказалась зажатой между телом и дверью. Браун стиснул радисту забинтованные пальцы с такой силой, что лопнули волдыри от ожогов. Повязка потемнела от крови, лицо Энглера исказилось от боли и ярости.

— С самого первого дня ты был лицемером и двурушником, позорящим высокое звание подводника, — спокойным ровным тоном произнес Браун. — Ты лживое похотливое отродье, ради которого даже не перднет порядочный кит. — Боцман пристально посмотрел радисту в лицо. — Одного никак не могу понять. Говорят, неведение — это блаженство. Так почему же я не вижу блаженства в твоих глазах?

— Я тебя предупредил.

— Ой, напугал, — презрительно усмехнулся Браун. — Теперь я понимаю, почему жена сбежала от тебя. Но я не твоя жена, и у тебя есть один шанс сказать мне правду, всю правду и ничего, кроме правды, и да поможет тебе господь. Я хочу знать, какого хрена ты делал в вентиляторной и кто тебе это посоветовал. Это был Бледсоу? — Браун отпустил обожженную руку радиста. — Энглер, если тебе есть в чем покаяться, не тяни. Если у тебя был приказ, это вчистую освобождает тебя от всякой ответственности.

Вырвавшись из его рук, Энглер схватился за ручку двери.

— Энглер, я с тобой еще не закончил.

— Пошел к такой-то матери!

Радист захлопнул дверь перед самым носом у Брауна.

«Господи, что творится!» — подумал боцман. Офицер и старшина действуют в сговоре против другого офицера. Это было что-то низкое и грязное, и чем дальше, тем грязнее оно становилось. Вернувшись, Браун снова вставил наушник в рацию.

— Вы все слышали? — спросил он в микрофон.

— Все, — ответил Стэдмен. Он сидел один в офицерской кают-компании, положив перед собой рацию. — Что насчет кока?

— Он повторил рассказ про кофе.

— Боцман, они оба лгут.

— Я тоже так думаю. Вопрос в том, что мы можем с этим поделать.

— Если тут, кроме Энглера, замешан Бледсоу, дело становится серьезным, — задумчиво произнес старший помощник. — Капитан по-прежнему у себя?

— Так точно. Командование лодкой принял на себя Уэлли. Командир отдыхает. Он приказал его не беспокоить. А что?

— Я собираюсь его побеспокоить.

7 августа

«Портленд».

Устроившись в офицерской кают-компании, Стэдмен брал показания у всех, кто видел Скавалло или Энглера непосредственно до и после происшествия в вентиляторной. Сейчас он разговаривал со Скавалло. Они сидели за тем самым длинным столом, за которым старший помощник застал молодую женщину сразу же после того, как она подверглась нападению. Последним будет Энглер.

— Это все, что вы хотите сказать? — спросил Стэдмен.

— Да, сэр. Это все, — ответила Скавалло.

Стэдмен проследил шаг за шагом все действия Энглера с того момента, как лейтенант Бледсоу отпустил радиста с дежурства, и до того, как он сам нашел его в матросской столовой. Однако в этой хронологии имелся десятиминутный пробел. В эти десять минут Энглер или ошпаривал себя кофе, или приставал к Скавалло в вентиляторной. Где правда?

— Вы должны понять суть закрытого расследования, — сказал Стэдмен. — Я соберу все факты и выскажу коммандеру Ванну свои рекомендации. В моей компетенции закрыть дело, а вот наложить взыскание я не смогу.

— Понимаю.

— Чем более весомыми будут ваши аргументы, тем проще Ванну будет принять соответствующие меры.

— Вы хотите сказать, тем сложнее ему будет оставить все без последствий.

Стэдмен ничего на это не ответил, однако Скавалло была права.

— Если вы только расскажете, что произошло на самом деле, Энглер до возвращения на базу останется прикованным наручниками к стеллажу с торпедами.

— У вас есть мое заявление.

Стэдмен давил на нее как мог, но молодая женщина, рассказывая о случившемся в вентиляторной, упорно не желала переходить какую-то черту.

— Вы понимаете, что слово командира будет окончательным?

— Я также прекрасно понимаю, что произойдет, если я заговорю о попытке изнасилования. Это станет отличным предлогом навсегда закрыть женщинам дорогу на подводные лодки. Так вот, сэр, от меня шовинисты из адмиралтейства этого не дождутся. К тому же, — продолжала Скавалло, — я действительно не подверглась изнасилованию, а обсуждать то, что было у Энглера на уме, я отказываюсь. — Она помолчала. — Мне больше нечего добавить.

— Я мог бы приказать Куперу осмотреть вас.

— Не знаю, кого бы это смутило больше.

Стэдмен закрыл папку.

— Хорошо. Итак, Энглер набросился на вас в вентиляторной с обрезком трубы в руке. Он случайно замкнул клеммы вентилятора, и вам удалось отбиться.

— Да, все произошло именно так.

«Только это не все».

— Вы можете оставаться в моей каюте до тех пор, пока капитан не решит, как быть с Энглером. Разумеется, я попытаюсь максимально ограничить ваши контакты с ним, но…

— Знаю. Мы находимся на подводной лодке. Но я хочу лишь того, чтобы все правила и законы строго выполнялись. Как вы думаете, это возможно?

— Мы это обязательно выясним. Вы свободны.

Десять минут спустя послышался стук в дверь.

— Войдите!

Это был Энглер.

— Присаживайтесь, — как можно спокойнее произнес Стэдмен.

Когда капитан проводит расследование чрезвычайного происшествия, случившегося на борту его корабля, о презумпции невиновности не может быть и речи. Все сводится к тому, кому и чему верить, и Стэдмен уже принял решение.

Энглер вразвалочку прошел в кают-компанию и развалился на стуле.

— Кофе хотите? — спросил Стэдмен.

— Вы угостите меня той же бурдой, которой поят в матросской столовой?

— Абсолютно.

— Нет, тогда я пас.

Сходив к автомату, Стэдмен заново наполнил свою чашку.

— Вы догадываетесь, почему вы здесь?

— Я знаю, что вам наговорила Скавалло. Но только это все неправда.

— Предоставьте решать нам с командиром, правда это или нет. В настоящий момент вы обвиняетесь в оскорблении старшего офицера, нападении на младшего офицера и неуважительном отношении к старшине. Это является нарушением статей восемьдесят девятой, девяностой и девяносто первой единого кодекса взаимоотношений военнослужащих. Далее, если сейчас вы скажете неправду, это станет нарушением статьи сто седьмой. Все эти проступки являются очень серьезными. Вы имеете право хранить молчание и требовать суда военного трибунала. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Вы все поняли?

— А то как же.

Вернувшись за стол, Стэдмен отпил кофе, давая Энглеру возможность осмыслить услышанное.

— Закончив расследование, я сообщу свои рекомендации коммандеру Ванну, и он решит, как поступить с вами. Возможно, ваше дело все же передадут в трибунал.

— А что же у нас сейчас? Трибунал понарошку?

Подавшись вперед, Стэдмен пристально посмотрел на радиста, пока тот наконец не перестал ухмыляться.

— Мы в одном шаге от начала войны с Китаем. В военное время преступления, в которых вы сейчас обвиняетесь, караются смертью.

— Сэр, я ни на кого не нападал. Вы уже подготовили официальный отказ?

— Ах да, забыл, для вас это не внове.

— Черт возьми, сэр, я уже столько раз проходил через все это, что запомнил все формальности наизусть. Я бы уже был адмиралом, если бы меня не держали в старшинах.

— Энглер, есть кое-что похуже, чем оставаться вечно в старшинах. — Стэдмен протянул два листка бумаги. — Подписав официальный отказ давать показания, вы предоставляете командиру корабля решать, как быть в отношении предъявленных вам обвинений. Вы по-прежнему готовы поставить свою подпись?

— Я ничего не боюсь.

— Подписывайте.

Стэдмен протянул ему ручку.

Расписавшись внизу обоих листков, Энглер оттолкнул их прочь.

— Все знают, что я тут ни при чем.

— Не все. — Но почти все. Стэдмен открыл папку. — Я снял показания у членов экипажа. У тех, кто знал, где вы находитесь, или думал, что знает. — Перебрав листы, он посмотрел на радиста. — Я еще понимаю, откуда ваше местонахождение известно соседу по столу. Я даже могу предположить, что вас случайно видели те, кто работал в машинном отделении. Но у меня есть показания рулевых, торпедистов и даже специалистов вспомогательного машинного отделения в кормовом отсеке. Кажется, вся команда знает, где вы находитесь. Как вы это объясните?

— Ну, это то же самое, что и с боцманом, но только в обратную сторону. Брауну ведь известно, кто где? Ну, а тут, наоборот, всем известно, где я. Эй, послушайте, сэр, а я, пожалуй, передумаю насчет кофе. В конце концов, не за каждым ухаживает старший помощник командира.

— Налейте себе сами.

Несмотря на внешнее спокойствие, в глазах Энглера сверкнула злоба.

— Ладно, не очень-то и хотелось.

— Давайте начнем с того момента, когда лейтенант Бледсоу досрочно освободил вас от несения дежурства.

— Я вышел из радиорубки и спустился вниз в…

— Как? Каким трапом вы воспользовались?

Энглер задумался, взвешивая свой ответ.

— Тем, что рядом с трехдюймовым пусковым аппаратом, — наконец сказал он. — Ну, знаете, который за центральным постом.

— Скавалло спустилась по тому же самому трапу. Вы ее видели?

— Нет.

— Вы прошли из радиорубки прямо на камбуз?

— Сначала я завернул к нашему кубрику.

— Зачем?

— Я пытался решить, то ли мне лечь вздремнуть, то ли немного перекусить. Там меня все видели. В «крысином проходе» нельзя остаться незамеченным.

И там все вокруг твои дружки. «Крысиным проходом» назывались жилые кубрики на нижней палубе, непосредственно перед вспомогательным машинным отделением. В городе в квартал с такими обитателями с наступлением темноты нормальный человек побоялся бы сунуться.

— Куда вы направились оттуда?

— Прямо на камбуз. Кок только что сварил кофе и испек булочки. — Энглер поднял правую руку. — А что было дальше, вы знаете.

«Кок предупредил тебя, что Скавалло обнаружила твой провод».

— Как бы вы охарактеризовали ваши рабочие отношения с лейтенантом Скавалло?

— Что?

— Как вам с ней работалось?

Пожатие плечами.

— Нормально.

— Никаких проблем не было?

— Ну, она моется таким вонючим мылом. Как будто обливается одеколоном. В закрытой радиорубке, среди экранов, которые излучают, как сумасшедшие, терпеть это просто невозможно. Лейтенант просил ее перестать пользоваться этим мылом.

— Вы имеете в виду лейтенанта Бледсоу?

— Да, лейтенанта Бледсоу.

— И она перестала?

— Нет, сэр. Сказала, что от нее пахнет лучше, чем от него.

— Судовой врач осмотрел ваш ожог?

— Я не стал беспокоить старшину Купера.

— Наверное, ему все же следовало бы взглянуть на него. Мало ли что.

— Смотреть особенно нечего.

— Знаете что, покажите мне руку.

— Зачем?

— Ожог. Энглер, развяжите бинт, — сказал Стэдмен. — Я хочу взглянуть сам.

У Энглера не было никакого желания выполнять просьбу старшего помощника, но она может превратиться в приказ, и что тогда? Радист начал медленно разматывать бинт, всем своим видом показывая, что делает это по принуждению.

Повязка скрывала кисть правой руки Энглера от запястья до пальцев. Размотав бинт, радист поднял руку, словно свидетель, приносящий присягу.

Стэдмен внимательно осмотрел ее. Волдыри ровной красной линией пересекали ладонь до первых фаланг пальцев. Большой палец был без видимых повреждений.

— Жуткое зрелище, — заметил Стэдмен. — Как это вам удалось пролить кофе так ровно?

Энглер опустил руку.

— Сам не могу взять в толк.

Стэдмен подождал, но, поняв, что радист не собирается ничего добавить, сказал:

— И что было дальше?

— Я закричал благим матом. Прибежал кок. Мой вопль слышали все, кто был в столовой. Можете спросить. Все подтвердят.

— Кок не сказал вам, что только что видел лейтенанта Скавалло?

— Никак нет, сэр.

— Не упомянул о том, что она рыскала по морозильнику?

— Вы не шутите? А чем она там занималась? Наверное, пыталась немного остыть, да? Знаете, разные женские дела, приливы и все такое.

— Я так не думаю.

— Неважно. В общем, кок обмыл и перебинтовал мне руку, и тут как раз появились вы. Затем объявили боевую тревогу, и только потом я узнал от боцмана, что Скавалло подняла крик, будто я ее изнасиловал и еще бог весть что.

— Она этого не говорила. — Стэдмен достал из-под стола кусок провода. — Вы можете что-нибудь сказать об этом?

— По-моему, сэр, это обычный провод.

— Боцман обнаружил его в морозильнике. Оттуда провод шел в вентиляторную и дальше через воздуховод в радиорубку. Вы не знаете, как он туда попал?

Энглер пожал плечами, казалось, нисколько не заинтересованный.

— Понятия не имею.

Положив провод, Стэдмен нагнулся и достал обрезок трубы длиной около четырнадцати дюймов. Наружная сторона была покрыта мельчайшей ржавой пылью.

— Боцман обнаружил это в шкафчике с инструментами. — Осторожно взяв обрезок за один конец, Стэдмен катнул его через стол. — Возьмите.

— Это еще зачем?

— Потому что, если вы откажетесь, я прикажу вам. А если вы снова откажетесь, это будет отказом подчиниться правомерному приказанию старшего офицера. И тогда я смогу отправить вас под трибунал без командира. Выбор за вами.

Энглер осторожно взял трубу кончиками пальцев.

— И что дальше?

Он собрался было положить ее, но Стэдмен, протянув руку, сомкнул его пальцы вокруг трубы.

— А теперь разожмите руку.

Энглер выронил трубу, словно она была раскалена докрасна. На ладони и первых фалангах пальцев левой руки остались рыжевато-бурые отпечатки: зеркальное отражение волдырей от ожогов на правой.

— Туфелька как раз впору, Золушка, — усмехнулся Стэдмен.

— Это ничего не доказывает, — сверкнул глазами Энглер.

Обойдя стол, Стэдмен вернулся на свое место, но остался стоять.

— Вы больше не хотите ничего добавить?

— Хочу, — злобно прошипел Энглер. — Я слышал, Скавалло долго торчала у вас в каюте. Это тоже будет в деле?

— Убирайтесь, Энглер!

Посольство Соединенных Штатов Америки.

Пекин.

В дипломатических кругах срочный вызов в министерство иностранных дел никогда не сулит ничего хорошего. Поэтому у военного атташе посольства США в Китае, адмирала в отставке Ричарда Молдина, и кэптена Брэдли Каплана, его помощника по вопросам военно-морского флота, было неспокойно на сердце. Им предстояло выяснить, насколько серьезные проблемы их ждут.

Молдин и Каплан торопливо вышли из трехэтажного здания посольства и направились к черному джипу «Шевроле», застывшему наготове у главного подъезда. Было 12:20 по пекинскому времени. Американских дипломатов ждали в выстроенном в стиле сталинского ампира двенадцатиэтажном кирпичном здании, в котором размещалось министерство иностранных дел Китайской Народной Республики.

Джип плавно отъехал от подъезда и влился в оживленное движение, возвышаясь над роящимися легковыми машинами, мечущимися в разные стороны такси и стаями велосипедов. Хотя пекинские водители славятся своей агрессивностью, сейчас они освобождали путь большому американскому внедорожнику.

— Взгляните, — сказал кэптен Каплан, указывая назад.

За «Шевроле», как на привязи, следовала синяя полицейская машина, не приближаясь и не отставая.

— Это слежка или почетный эскорт?

— Вероятно, и то, и другое.

Он уже провел в Китае достаточно много времени и разбирался, что к чему. За фасадом хаоса ничего не происходило без веских причин, хотя обычно требовалось приложить много сил, чтобы разобраться в этих причинах.

Джип остановился перед зданием министерства иностранных дел. Полицейская машина пристроилась поблизости. В вестибюле американских дипломатов встретил сотрудник департамента отношений с Северной Америкой, который проводил их к Лю Чжеминю, директору департамента.

Лю Чжеминь работал у себя в кабинете. Обстановка в агрессивном стиле датского модерна, казалось, была вывезена целиком из Копенгагена. На полированном письменном столе перед директором лежали два конверта.

Сотрудник ввел американцев в кабинет и закрыл за ними дверь.

Молдин свободно владел официальным диалектом китайского языка, но сейчас он и без слов по лицу Лю Чжеминя понял, что ничего хорошего от встречи с директором ждать не приходится.

— У меня два послания для американского посла, американского президента и американского народа, — начал Лю Чжеминь. — Первое от председателя правительства КНР. Второе от адмирала Цзи Юньшеня, командующего Девятым флотом Народно-освободительной армии.

— Нам понадобятся услуги переводчика? — спросил Молдин.

— Нет, адмирал, не понадобятся, — заверил его директор. — Оба послания очень краткие и написаны легко понятным языком.

Взяв первый конверт, Лю Чжеминь его раскрыл.

«Ну вот, начинается», — подумал Каплан.

— От председателя Китайской Народной Республики президенту Соединенных Штатов Америки. Иностранная интервенция на китайскую территорию будет отражена с применением всех необходимых для этого сил. Терроризм будет сметен с лица земли. — Помолчав, директор поднял взгляд. — Тайвань будет освобожден.

«Это война», — подумал Каплан.

— Господин директор, мы можем получить копию этого документа?

— Вы можете оставить себе оригинал, Ричард.

Лю Чжеминь пододвинул первый конверт.

— А второе послание? — как можно спокойнее произнес Молдин.

Он чувствовал, что сейчас у него на глазах творится история.

Распечатав второй конверт, директор подтолкнул его по гладкой поверхности стола американцам.

Молдин взял конверт. Он оказался на удивление тяжелым, словно находящееся в нем послание было напечатано на толстом картоне. Молдин осторожно открыл конверт, и оттуда выскользнула небольшая прямоугольная пластиковая пластинка. Размером не больше кредитной карточки, но вдвое толще. На одной стороне были нанесены магнитная полоска и ярко-красная полоса, а между ними черный щит, вьющийся белый флаг с голубым косым крестом и мелкий текст по-русски.

— Что это такое?

— Ваши эксперты все вам объяснят, — сказал Лю Чжеминь. — Советую вам как можно быстрее показать им это. Я вас больше не задерживаю.

Молдин убрал оба конверта в чемоданчик, после чего американцы встали и вышли.

— Что это за странная русская карточка? — спросил Молдин, когда дипломаты сели в «Шевроле».

— Можно мне взглянуть? — попросил военно-морской атташе.

Вытряхнув из конверта карточку, Молдин протянул ее Каплану.

— Это флаг Российского Военно-морского флота. Ниже написано по-русски: «Северный флот».

— Зачем китайскому адмиралу идентификационная карточка русского моряка?

— Этот адмирал подводник. По-моему, все это очень важно. К тому же это не идентификационная карточка, — продолжал Каплан. — Это ключ доступа к ядерному оружию одного из кораблей Северного флота. Речь идет или о крупном надводном корабле, или о ракетоносной подводной лодке. — Перевернув карточку, военно-морской атташе указал на строчку крупным шрифтом. — Здесь написано «Учебная».

— То есть это не настоящий ключ доступа, а муляж. Зачем китайцы его нам дали?

— Для того чтобы мы ломали себе голову, у кого настоящий ключ. — Каплан вернул карточку Молдину. — Полагаю, нам нужно срочно пересчитать все русские «ядерные дубинки». — Он взглянул на ключ доступа. — Если одной не хватает, если она попала в руки китайцев…

— Тогда они заберут себе Тайвань, — закончил за него Молдин.

«Портленд».

Закрыв дверь «козлиного рундука», Браун повернулся лицом к Стэдмену.

— Ну?

— Он лишил Энглера жалованья за две недели и понизил его в звании.

— И это все?

— Полагаю, Бледсоу и Энглер действовали заодно, и, весьма вероятно, оба получали приказы от самого Ванна.

— Мистер Стэдмен, поосторожнее с такими мыслями, — заметил Браун. — Во-первых, Норфолк только что обсыпал его розами. Что бы ни произошло в Кольском заливе, сейчас Ванн проявил себя в полной мере. А победителей не судят.

Стэдмен вынужден был согласиться. Похвала комподфлота Атлантики была достаточно красноречивой.

— Во-вторых, командир в ответе за все. Ваша задача состоит в том, чтобы ставить его в известность о случившемся. Его задача — в том, чтобы принимать ответные действия.

— А как быть, если он ошибается?

— Он по-прежнему командир. Он по-прежнему отвечает за корабль и весь экипаж. С сожалением вынужден признать, что до тех пор, пока кто-нибудь не заговорит, вы бессильны что-либо сделать.

Стэдмен вслушался в гудение турбины. Исходящая от нее мощь ощущалась по всей субмарине. «Портленд» ракетой рассекал океан, выжимая скорость под сорок узлов — больше, чем могли развивать торпеды времен Второй мировой войны.

— В таком случае, надо придумать способ заставить Бледсоу и Энглера заговорить.

— Если Бледсоу в сговоре с командиром, он вам не скажет ни слова. Я могу хорошенько нажать на кока…

— Не надо. Мы схватим за шиворот Энглера, а остальные сами свалятся к нам в корзину.

— Я уже пробовал. Тщетно.

— Скавалло не пробовала.

— Скавалло?

— Боцман, он ее ненавидит. Если свести их вместе, возможно, что-то прорвется наружу.

— Как бы это что-то не наделало беды.

— Мы сможем защитить Скавалло. — Стэдмен кивнул на портативную рацию. — Ей Энглер может сказать что-нибудь такое, что нам он никогда не скажет. Мы будем внимательно слушать. В случае чего мы будем на месте через десять секунд.

— Скавалло эти десять секунд покажутся десятью часами. Риск огромный. Она готова на него пойти? — спросил Браун.

— Давайте узнаем.

«Портленд».

— И где вы думаете это осуществить? — спросил Браун, закрывая дверь «козлиного рундука».

У него на поясе висели две рации: обычная и еще одна.

— В радиорубке.

— Вахту несет Уоллес. Куда его отослать?

— Я попрошу Уоллеса проверить пособия в кают-компании.

— Хорошо. Но сначала я отправлю его вниз разбудить Энглера, — сказал Браун. — Вы понимаете, что когда Энглер, увидев Скавалло, поймет, что его провели, он придет в ярость?

— Понимаю.

— А она понимает?

— Лучше, чем кто-нибудь.

Они поднялись по трапу со средней палубы во владения офицеров. Стэдмен сделал было два шага в сторону кормы, но вдруг застыл на месте.

— В чем дело? — спросил Браун.

— Я оставил Треногу охранять дверь моей каюты.

В три прыжка Стэдмен очутился у своей каюты и дернул за ручку. Дверь по-прежнему была заперта. Стэдмен постучал.

— Лейтенант!

Браун в мгновение ока достал мастер-ключ. Он уже приготовился вставить его в скважину, но тут дверь распахнулась.

Скавалло ополоснула лицо в крохотном умывальнике и забрала свои длинные темные волосы в аккуратный хвостик.

Следы сажи у нее на затылке исчезли. В коридор повеяло приятным запахом ароматизированного мыла.

Скорее можно было найти на дне «Портленда» ухоженный розовый куст.

— Сэр, мне нужно было вымыться, — сказала Скавалло. — Я спустилась вниз и принесла своего мыла. Надеюсь, вы ничего не имеете против.

«Имею!» Но вслух Стэдмен произнес:

— Бедфорд вас сопровождал?

— Всю дорогу шел за мной, как привязанный. — Молодая женщина огляделась по сторонам. — Минуту назад он еще был здесь. Я слышала его голос.

— Пойду его поищу, — сказал Браун, спешивший найти предлог, чтобы уйти.

Боцман понимал, что нет абсолютно никаких оснований считать присутствие лейтенанта Скавалло в каюте старшего помощника подозрительным, но хорошенькая молодая женщина, источающая восхитительный аромат, заперлась в каюте — это выходило за рамки его разумения. Браун протянул вторую рацию Стэдмену.

— Дадите знать, когда все будет готово.

Скавалло недоуменно перевела взгляд с боцмана на Стэдмена.

— Все будет готово?

— Давайте поговорим. — Подтолкнув ее назад в каюту, Стэдмен закрыл дверь. В коридоре запах мыла был сильный. Внутри от него кружилась голова. — Я попытался докопаться до того, что же все-таки произошло в вентиляторной. Особых успехов я не добился. Нам удалось установить лишь то, что вы там находились и что-то произошло.

— Я находилась там не одна.

— Это вы так говорите.

— А что говорит командир?

— Он урезал Энглеру жалованье и понизил его в звании.

— За нападение на офицера?

— Нет. За неуважительное отношение ко мне и боцману.

Темные глаза Скавалло потемнели еще больше, став почти черными.

— Этот придурок набросился на меня с обрезком трубы.

— Нет никаких доказательств этого — если только вы сами не поможете нам их добыть.

Ее рука взметнулась к поясу.

— Зовите фельдшера. Я покажу ему следы, которые оставил на моем теле Энглер. Хотите взглянуть на разорванное нижнее белье? А как насчет кровавых царапин от его ногтей?

— Успокойтесь, Скавалло. Меня вам убеждать не нужно. Нам требуется заручиться помощью самого Энглера.

— В таком случае, можете обо всем забыть.

— Не торопитесь, — сказал Стэдмен. — Дайте все объяснить… — Изложив свой план, он закончил: — Решать вам, лейтенант. Не сомневаюсь, опять произойдет какая-то мерзость. Никто не может заставить вас пойти на это, и если вы откажетесь, я не стану вас винить.

— Будет ли этого достаточно? Я хочу сказать, обратит ли Ванн внимание на ваши доказательства?

— У него не будет выбора, — заверил ее Стэдмен.

— В таком случае я согласна.

9 августа

«Байкал».

Хребет Ломоносова возвышается на двенадцать тысяч футов над дном Полярной впадины, однако когда «Байкал» перевалил через него, лишь маленький пичок на ленте самописца, подключенного к глубиномеру, зарегистрировал это событие. На следующий день подводная лодка прошла над хребтом Менделеева.

Марков знал, что подход к Берингову проливу представляет собой лабиринт, образованный глубоко сидящими в воде ледяными горами и отмелями. Положение усугублялось тем, что эхоледомер вышел из строя в результате столкновения с айсбергом, а мощный активный гидролокатор выдаст местонахождение «Байкала» всем, кто прослушивает море. И тем не менее Маркову предстояло провести самую большую, самую тяжелую подводную лодку в мире через этот лабиринт. Но как?

Правда заключалась в том, что этого не представлял себе сам Марков. Возвращаться назад в Тюленью бухту нельзя. «Байкалу» предстояло пройти в Тихий океан, огромный глубоководный бассейн, открывающий множество возможностей, дающий надежду. Но для того, чтобы туда попасть, сначала требовалось ускользнуть от американцев и преодолеть Берингов пролив. Марков затруднился бы ответить, какая задача является более сложной.

Пролив представлял собой узкий проход, сжимающийся до трубы шириной меньше пятидесяти миль. У северного входа в пролив находился каньон Геральда. Через сто морских миль — двенадцать часов хода крадущимися восемью узлами — дно поднимется с двух тысяч метров всего до ста, а в самом проливе и того меньше — до пятидесяти с небольшим.

Ледовые торосы, нагнанные с севера, громоздятся друг на друга, образуя горы, уходящие под воду на сорок метров. Для подводной лодки, имеющей высоту от киля до рубки тридцать шесть метров, это означает, что от Чукотки до Аляски океан перегорожен непроходимой стеной.

— Товарищ командир, проходим отметку пятьсот метров, — доложил штурман Бородин. — «Байкал» входит в каньон Геральда.

Марков обвел взглядом вахтенных в центральном посту, занятых своим делом. Казалось, все пребывают в каком-то оцепенении, в полудреме. Маркову был хорошо знаком этот синдром, следствие долгого пребывания в замкнутой стальной трубе, дышать в которой приходится затхлым воздухом, в непрерывном страхе, что монотонная рутина нарушится только внезапной катастрофой, гибелью.

Только Беликов оставался самим собой. Надев наушники, он сидел, склонившись к экрану пассивного шумопеленгатора.

Поддавшись любопытству, Марков подошел и остановился у него за спиной. Экран светился случайным мерцанием щелкающихся челюстей миллиардов арктических креветок. Затем появилась более яркая линия. Исчезнув, она загорелась снова.

— Кит?

— Самец голубого кита, — наконец ответил Беликов. — Только взгляните, какой у него мощный голос. Этого я прозвал Паваротти.

Похоже, он поторопился, благоприятно оценив душевное состояние старшего акустика.

— Ты уже начал давать клички китам?

— А вы сами посмотрите на цифры.

Сила подводных звуков измеряется в децибелах, и Беликов был прав. Этот кит пел во всю мощь своих легких. «Сто девять децибел, — подумал Марков. — Приблизительно столько же, сколько производит при взлете реактивный лайнер».

— Давай послушаем.

Беликов вывел сигнал на громкоговоритель. Оттуда вырвалась неземная песнь, спетая на максимальной громкости. Завывания Паваротти становились все выше, выходя за пределы слышимости человеческого уха, затем понижались до гула литавр. Секвенция завершилась отрывистым булькающим звуком, напоминающим смех под водой.

После двух монотонных дней все находящиеся в центральном посту обернулись, потрясенные неожиданным звуком.

Беликов убрал громкость до терпимого значения.

— Я думал насчет Берингова пролива. Трудно будет найти дорогу без гидролокатора.

«Если не сказать — невозможно».

— И что?

— Песнь этого кита разносится далеко. Наверняка сейчас где-то его слушают американцы.

Какое дело до того, что они слушают, если это не «Байкал»?

— К чему ты клонишь?

— Паваротти может помочь нам найти дорогу через пролив.

— Киту достаточно иметь всего метр воды под брюхом.

— Товарищ командир, а я и не предлагаю следовать за ним. Но почему бы не использовать его песнь в качестве гидролокатора? Сигнал достаточно мощный. Мы сможем выводить его через ПТС с нужной нам громкостью, и кому какое дело, если кто-то и услышит, как кит-самец ищет подружку?

ПТС называлось устройство подводной телефонной связи, пережиток с тех времен, когда у одной подводной лодки возникала необходимость пообщаться с другой; необходимость эта исчезла, когда любой громкий звук стал равносилен самоубийству. Огромному «Байкалу» требовались три подобных устройства: на носу, в верхней части рубки и на корме. Насколько было известно Маркову, в настоящее время они использовались только для переговоров с водолазами, работающими на корпусе лодки. Качество звука было таким, словно кто-то пытался говорить, полоская при этом горло.

— Как это осуществить практически?

— Транслируем Паваротти через носовой ПТС, затем ловим отраженный сигнал шумопеленгатором. Засекаем время. Думаю, я даже смогу смастерить какую-нибудь штуковину, чтобы результаты регистрировались самописцем глубиномера.

— Получится своего рода карта глубин?

Беликов кивнул.

— Заглянуть далеко мы не сможем, но если двигаться медленно, это позволит нам избежать столкновений.

— Пропущенный через ПТС, Паваротти станет мало похож на кита.

— Еще меньше он будет похож на «Байкал».

Марков подумал, как же ему повезло, что он нашел таких людей, как Грачев, как Демьяненко, как Беликов.

— Что тебе нужно и как скоро мы сможем испытать твое устройство в работе?

— Надо будет спаять несколько проводов. Думаю, к концу вахты все будет готово.

9 августа

«Портленд». Каньон Геральда.

Фельдшер «Портленда» старшина Купер переминался с ноги на ногу перед каютой Ванна с чемоданчиком, в котором лежали лекарства первой помощи. Фельдшер — это далеко не то же самое, что судовой врач, но Купер был обучен лечить все от сердечных приступов до пищевых отравлений, в том числе депрессию, и даже мог выполнять простейшие хирургические операции. Это был невысокий серьезный мужчина в веселых очках в металлической оправе. Его светлые волосы были так коротко острижены, что напоминали белую щетку.

Ванн бежал из радиорубки, таща за собой Купера за фонендоскоп.

Выглянув в коридор, Стэдмен знаком пригласил Купера пройти в центральный пост. Они остановились у навигационных карт, сзади от помоста с перископами. К ним присоединился боцман Браун.

— Что случилось? — спросил Стэдмен.

— Меня вызвал лейтенант Уоллес. Прибежав в радиорубку, я застал командира сидящим у шифровальной машины. Его лицо было серым, покрытым потом. Я спросил, как он себя чувствует, а он, казалось, меня не услышал. После этого я, конечно, решил, что у него сердечный приступ, правильно? Достав фонендоскоп, я начал прослушивать сердце. Оно колотилось, как бешеное. Я спросил командира, где у него болит, а он посмотрел на меня так, словно видел впервые в жизни.

— Зрачки у него были нормальные? — спросил Браун.

— Нет. Я посветил в один глаз, проверяя рефлекс. Командир неподвижно смотрел прямо в луч света секунды две, наверное. И только потом хлопнул меня по руке, отстраняя фонарик. Как будто ему потребовалось какое-то время, чтобы понять, в чем дело. Я предложил проводить его в каюту и подключить кардиограф, но он отказался. Я все равно попытался произвести осмотр, но он выскочил в коридор, таща меня за собой. Захлопнул дверь своей каюты у меня перед носом.

— Радисты только что получили какое-то срочное сообщение из Норфолка, — заметил Браун. — Уоллес пропустил его через шифровальную машину и протянул Ванну. Командир прочитал сообщение и сел в кресло. Уоллес спросил, не нужно ли ему что-нибудь — Ванн молчит. Он повторил вопрос — результат тот же. Ванн не отвечает. Тогда Уоллес подошел к нему, проверяя, не случилось ли что, и как только увидел его лицо, сразу же позвал на помощь.

— Старшина Купер, как, по-вашему, сохранил ли коммандер Ванн дееспособность?

— Несомненно, с ним случился какой-то приступ, но что именно, я сказать не могу.

— Как вы думаете, ему безопасно находиться одному в каюте?

— Вы хотите сказать, возможен ли новый приступ? Не знаю. Я не могу сказать, чем был вызван первый.

— Хорошо. Спасибо, вы свободны.

Фельдшер ушел.

— Что скажете, боцман?

— Мистер Стэдмен, вы много играете в покер? Хороший игрок смотрит на лицо соперника и читает его карты. Играешь с новичком, и рано или поздно всегда наступает момент, когда до него вдруг доходит, что он влип по уши. Поставил на кон больше, чем может позволить себе проиграть, а карты у него никудышные. И это будет видно по его глазам. Губы могут оставаться растянутыми в улыбке, а вот в глазах смертельная пустота.

— Вам уже приходилось видеть Ванна в таком состоянии?

Браун кивнул.

— Если бы мне предложили высказать свое предположение, я бы сказал, что командиру только что сдали такие карты, которые ему совсем не понравились.

Сообщение из Норфолка. Сняв трубку внутренней связи, Стэдмен набрал номер радиорубки.

— Радиорубка, говорит центральный пост. Это старший помощник. Мне немедленно нужна копия срочного сообщения, которое вы только что получили.

— Оно предназначалось лично для командира. — Затем: — С коммандером Ванном ничего не случилось? Я хочу сказать, если он серьезно болен, командование перешло к вам, так?

Стэдмен посвятил много часов изучению «Правил и положений Военно-морского флота Соединенных Штатов». Параграф 2 раздела 1088 главы 10 он помнил наизусть:

— Нет. Командиром «Портленда» по-прежнему остается коммандер Ванн.

9 августа

«Портленд». Желоб Врангеля.

Войдя в центральный пост, Ванн объявил:

— Принимаю командование на себя.

— Командование принял коммандер Ванн! — зычно крикнул боцман Браун.

Ванн бросил на него вопросительный взгляд. Раньше боцман всегда говорил: «Командование принял капитан». Неужели «коммандер» вместо «капитана» — это своеобразная тонкая подколка? «Если сукин сын Бледсоу проболтался о последнем сообщении, я его убью!»

Подойдя к центральной консоли управления кораблем, Ванн взглянул на старинный хронометр «Гамильтон», проверяя, что индикатор завода пружины находится в нужных границах, после чего похлопал Чоупера по плечу.

— Лейтенант, пока мы будем находиться во льдах, за рули сядет мистер Стэдмен.

Мазила с облегчением уступил свое место. Однако когда он собрался уходить, Стэдмен взял его за руку.

— Я сяду за рули, но вам неплохо будет побыть рядом, — сказал он. — Для вас это станет хорошей возможностью набраться опыта. Не сомневаюсь, командир ничего не имеет против.

Командир был против, однако вслух он сказал:

— Поступайте, как считаете нужным.

Ну почему все переметнулись от него? Устроившись на своем узком насесте у перископа, Ванн откинулся назад и поднял бумажный стаканчик, показывая, что его нужно наполнить.

Вестовой тотчас же насыпал в стаканчик кубики льда.

Ванн принялся грызть лед с таким ожесточением, что все, кто находился в пределах слышимости, поняли: командир в скверном настроении.

— Центральный пост, говорит акустик, — послышался голос Бам-Бама. — Дно в двухстах шестидесяти футах и поднимается.

Отставив стаканчик, Ванн снял трубку внутренней связи.

— Бам-Бам, посветите вперед ультразвуком.

— Вывожу картинку, — ответил Шрамм.

Большой плоский экран, установленный над рулевым постом, заморгав, ожил, окрасившись в сплошной синий цвет: это заработал гидролокатор, установленный под подбородком «Портленда».

— Я не вижу дно, — сказал Ванн. — Опустите излучатель гидролокатора вниз. Да, и выведите этого кита на громкоговоритель. Я хочу его послушать.

Центральный пост огласился далеким, низким стоном. Звук повышался, повышался и вдруг оборвался презрительным бульканьем, насмешливым подводным хохотом, который вывел Ванна из себя.

— Чушь какая-то.

Услышав это замечание, боцман обернулся.

— Сэр, прошу прощения?

— Если это какой-нибудь ледокол с туристами на борту, пытающийся завлечь кита под объективы фотоаппаратов, я высажу Бам-Бама на льдину и дам им возможность вдоволь пофотографировать его.

— Вот и дно, командир, — доложил Бам-Бам.

Из нижней части экрана поднялась яркая красная полоса. Раскаленно-алые валуны неслись прямо на зрителей и исчезали, когда лодка проходила над ними, держа скорость восемь узлов. Ил и камни, казалось, находились так близко, что до них можно было дотянуться рукой. Горизонтальщик непроизвольно потянул штурвал на себя. «Портленд» поднялся на фут, затем еще на один.

— Держать заданную глубину, — приказал Стэдмен.

Он сидел за спиной двух рулевых, пристально следя за указателями курса, дифферента и скорости, однако изображение на экране притягивало и его. Украдкой взглянув на разворачивающуюся красную равнину, старший помощник снова сосредоточился на органах управления.

Подумав о лейтенанте Чоупере, которого Ванн отстранил от контроля за рулями, Стэдмен пришел к выводу, что командир, скорее всего, был прав. Мазила научился достаточно сносно удерживать лодку в десятифутовой полосе, но здесь речь будет идти о плюс-минус одном футе, плюс-минус одном градусе, при движении с достаточно большой скоростью…

— Черт побери, это еще что такое?! — вдруг воскликнул Ванн.

Все повернулись к экрану. Изображение изменилось. Красную линию подводного горизонта разорвал крупный объект неправильной формы. Находящийся прямо по курсу, он быстро увеличивался в размерах.

— Акустик, говорит центральный пост, — сказал Ванн. — Какова высота этой подводной скалы?

— По моей оценке, около тридцати футов.

Стремительно увеличиваясь в размерах, скала промелькнула под излучателем гидролокатора, в самый последний момент превратившись в лежащий на дне затонувший рыболовецкий траулер. Судно стояло вертикально в слое ила, опутанное зарослями рваных снастей. УВЧ-картинка была настолько отчетливой, что можно было различить черные иллюминаторы рубки.

— О че-ерт! — протянул один из рулевых.

— Кто верит в призраки? — спросил Киф.

— Киф, приберегите это для другого раза, — одернул старшего торпедиста Ванн. Дно снова превратилось в безликую красную равнину. — Установить излучатель гидролокатора на ноль.

Красное дно утонуло, снова уступив место ровной темной синеве.

— Что у нас с дном, Бам-Бам?

— Глубина сто девяносто футов. Сейчас мы окажемся под краем плавучих льдов.

Пройти под первым ледовым хребтом не составило никакого труда. Второй уже оказался более сложным препятствием. А через сорок минут Ванн использовал все приемы управления подводной лодкой, ведя «Портленд» через запутанный ландшафт шпилей, ям и тупиков.

— Акустик, говорит центральный пост. Мне нужно идентифицировать этот корабль, маскирующийся под кита.

— Командир, я не слышу никаких звуков корабля.

— Какова толщина льда над нами?

— Двадцать футов, не меняется, — сказал Бам-Бам. — Похоже, лед ровный. Впереди область, покрытая припаем. Подождите! Фиксирую изменение пеленга на нашего «кита». Обозначаю его как цель номер девять. Это не закрепленный на якоре буек. Определенно, цель движется.

— Несомненно, это ледокол, — пробурчал Ванн. — Что с дистанцией?

— Изменение пеленга позволяет предположить, что цель находится достаточно близко.

— Мне нужны цифры.

— В пределах десяти тысяч ярдов. Если мы будем продолжать идти тем же курсом, цель останется у нас слева по борту. Предлагаю переложить руль на пять градусов влево.

Ванн посмотрел на большой экран. Область препятствий закончилась. От чистого пространства впереди лодку отделял единственный ледяной хребет, уходящий глубоко в воду.

— Рулевой пост, лево руля. Держать курс сто семьдесят. Малый вперед. Снизить скорость до шести узлов.

«Портленд» повернул на пересекающийся курс с таинственным объектом.

Пение кита стало заметно громче.

— Центральный пост, говорит акустик, — сказал Бам-Бам. — Вижу прямо по курсу глубоко сидящий в воде ледяной хребет, дистанция восемь тысяч ярдов. Китовый голос доносится с противоположной стороны.

Ванн перевел взгляд на УВЧ-экран. В верхней части начинала вырисовываться тусклая буро-красная полоса толстого ледяного хребта.

— Командир, опустить лодку глубже? — спросил Стэдмен.

Это был не столько вопрос, сколько предложение.

— Мистер Стэдмен, если мне что-нибудь понадобится, я дам вам знать.

— Так точно, сэр.

Однако Стэдмен совсем не был уверен, что командир поступает правильно. Ледяной хребет надвигался со скоростью восемь узлов, и даже если за ним находится чистая вода, «Портленд» подвергался ненужной опасности.

— Бам-Бам, выключите своего кита, — распорядился Ванн.

В наступившей тишине самым громким звуком оказался хруст разгрызаемых кубиков льда. Вдруг Ванн, склонив голову набок, посмотрел вверх. Откуда-то доносилось слабое, но отчетливое пение кита.

— Акустик, проверьте переключатели. Я по-прежнему слышу кита.

— Как и я, командир. Звук проникает прямо через корпус. Судя по всему, цель номер девять гораздо ближе, чем я предполагал.

— Самый малый вперед, — приказал Ванн. — Держать скорость четыре узла.

— Командир, — сказал Бам-Бам, — цель номер девять пройдет совсем рядом от нас по левому борту. Через минуту я определю расстояние до нее.

«Байкал».

— Игорь! Назад обе машины! Дай полные обороты!

Марков слышал скрежет корпуса «Байкала» о лед. «Я просчитался, — подумал он. — Если мы погибнем, виноват в этом будет не Федоренко, а я».

Скользящий удар не причинит особого вреда, но если «Байкал» врежется в лед своей искореженной рубкой, катастрофы не миновать. Поднырнуть под ледяным хребтом нельзя. Дно совсем рядом. Отвернуть в сторону тоже нельзя. Необходимо остановиться.

Гребные винты с ревом вспороли воду в обратном направлении, но жуткий скрежет раздираемого металла становился ближе, громче.

— Доложить о полученных повреждениях!

Опустив микрофон, Гаспарян начал было говорить, но тут шум снаружи корпуса перешел в оглушительный визг. Казалось, его источник находится непосредственно за стеной центрального поста. Затем сквозь стоны и треск пробилось бурлящее шипение воздуха, вырывающегося в море.

Марков схватил «каштан».

— Грачев! Мы теряем воздух!

— В первом отсеке падение давления воздуха не наблюдается, — последовал спокойный ответ Грачева. — Небольшое количество воды поступило в торпедный отсек, так что, наверное, есть течь через плохие крышки торпедных аппаратов.

— Да нет же, Игорь, я сам слышал, где-то пробоина.

— Только не у нас.

Если это не «Байкал» теряет воздух, то что? Лед не шипит. Марков поднял взгляд на серый стальной свод. Матерь божья!

— Стоп машины!

9 августа

«Байкал».

Оставив Гаспаряна вместо себя, Марков прошел вперед в главный машинный пост.

— Ты пробовал изолировать рули по отдельности? — Вертикальный руль состоял из двух половинок — верхней и нижней. — Быть может, заклинило только один.

Грачев сидел в своем любимом синем кресле, следя за датчиками давления кормовых гидравлических систем.

— Я перепробовал все — разве только не колотил по ним ногой. Никаких результатов.

Марков понизил голос.

— Без руля мы не сможем идти через лед, Игорь. И всплыть на поверхность негде.

— А как насчет вертушек?

«Байкал» был оснащен двумя вспомогательными винтами с электрическим приводом, одним на носу, другим на корме.

— Они же предназначены для причаливания, а не для маневрирования, — возразил Марков.

По крайней мере, так говорилось в книгах.

— Знаешь, — вдруг задумчиво произнес Грачев, — а может быть, он был прав насчет этой долбанной щели.

Марков встрепенулся.

— Кто?

— Федоренко. Вернуться туда будет очень непросто. Но что будет ждать нас впереди? Неизвестно. Возможно, за щелью открытая вода.

— Или тупик.

— Я хочу сказать только то, что когда все вокруг черным-черно, темно-серое кажется светлым.

— Без руля мы можем застрять там навечно.

— А разве сейчас мы уже не застряли?

Марков подумал о жутких звуках, которые донеслись с американской лодки класса «Лос-Анджелес». Здесь, по крайней мере, горел свет, было тепло, воздух оставался свежим. Двигатели послушно откликались на команды. И тем не менее, Грачев прав. Они в ловушке.

— Слушай, ты командир, — продолжал старший механик. — Но до Петропавловска гораздо ближе, чем до Тюленьей бухты. Я предлагаю дохромать туда, сойти с корабля и предоставить Федоренко решать, как вести «Байкал» дальше в Китай. А дорога к Петропавловску лежит через щель.

— Хорошо. Готовь вертушки.

10 августа

«Байкал».

— Вот она, — сказал Беликов.

Экран гидролокатора пересекала слева направо сплошная стена. Это был тот самый уходящий глубоко под воду ледяной хребет, который один раз уже преграждал путь «Байкалу».

— Беликов, пискни еще раз, — приказал Марков.

Нажав на красную кнопку, старший акустик послал новый мощный сигнал в сторону стены. Отразившись, сигнал вернулся обратно, и пички́ на экране стали еще ярче.

— Игорь, пусти носовую и кормовую вертушки. Двадцать процентов мощности.

— Понял, командир.

Грачев подкрутил ручки, включая вспомогательные винты, чтобы компенсировать заклинивший руль. «Байкал» продолжал двигаться более или менее прямо. Старший механик сомневался, что электромоторы протянут долго в таком напряженном режиме. А что потом?

Гаспарян вместе с двумя матросами стоял на рулевом посту, следя за указателем курса.

— Даем два узла на одних вертушках.

Вся сорокатысячетонная махина «Байкала» двигалась в воде за счет двух жалких семисотпятидесятикиловаттных моторчиков.

— Командир, я нашел щель.

Марков заглянул Беликову через плечо.

Слева по носу нижняя часть стены начинала казаться не такой сплошной.

— Обе вертушки на максимальную мощность!

10 августа

Китобойное судно ОМ-142. Чукотское море.

Наблюдатель на мачте, выбросив пустую бутылку за борт, крикнул:

— Киньте мне еще одну!

— Сначала найди нам кита, тогда можешь просить бутылку.

Капитан китобойного судна ОМ-142 откупорил очередную бутылку чего-то опасно напоминающего чистый спирт. Он занимался ловлей рыбы всю свою жизнь, хотя ОМ-142 лишь в третий раз был в Арктике, а киты, с научной точки зрения, рыбой не являются. Сделав большой глоток, капитан ощутил в горле знакомое приятное жжение.

Утро выдалось погожее. Поверхность Чукотского моря в районе мыса Шмидта оставалась зеркально гладкой, не тронутой ни волной, ни даже рябью. Океан был забит ледовой крошкой. Вдалеке на юге темной полоской тянулась северная оконечность Сибири. Море напоминало скорее большое озеро весной, только что вскрывшееся ото льда.

Наблюдатель перевесился через ограждение своего насеста наверху высокой мачты.

— Не вижу ни одного кита!

— Ищи лучше. Если мы не принесем домой хотя бы одного, плохи наши дела.

Когда-то ОМ-142 было научно-исследовательским судном. Капитан переделал его в нечто менее академическое и более практичное. Исчезли уютные каюты с индивидуальными умывальниками и книжными шкафами. Ободрав красивую внутреннюю обстановку, капитан променял ее на рыболовецкие снасти, дополнительные топливные баки и новый дизель. Сварщик забрал домой резной деревянный бар, украшавший камбуз, в обмен на это сварив над рубкой мачту, откуда наблюдатели следили за морем в поисках поднимающихся над морем фонтанов, которые выдавали присутствие китов.

После этого ОМ-142 полным ходом устремлялось к гигантскому млекопитающему. Далее следовал выстрел в голову из реактивного гранатомета. Довольно кровавый способ убивать китов, но очень эффективный. Смерть наступает мгновенно, а при взрыве туша наполняется воздухом. Плавающий на поверхности кит привязывался к борту судна, после чего начинались поиски второго. Как только ОМ-142 оказывался окружен с обеих сторон двумя огромными окровавленными тушами, судно разворачивалось и возвращалось в бухту Провидения, где улов продавался консервному заводу, который, в свою очередь, отправлял свою продукцию морем в Японию.

— И так таращусь изо всех сил. Глаза скоро лопнут!

Капитан отхлебнул еще один глоток. Один кит позволит окупить расходы на продовольствие и горючее и рассчитаться с двумя матросами, которые вышли в море на ОМ-142. Второй станет чистой прибылью. Если же они не поймают ни одного кита, по возвращении домой придется продавать судно другому такому же дураку, каким в свое время был он сам.

Взгляд капитана затуманился, стал нечетким. Он посмотрел на темно-синюю воду, на белые льдинки, на неровную полоску земли на горизонте. Сейчас море действительно напоминало озеро Байкал весной. Капитан родился на его берегах. Какого черта он так спешил уехать оттуда? Неужели здесь гораздо лучше?

Приготовившись сделать еще глоток, капитан вдруг вспомнил странный обряд, которым вызывали рыбу в Байкале его соплеменники-буряты. Они верили в бога воды по имени Бурхан и приносили ему жертву. Прежде чем сделать первый глоток, рыбаки смачивали водкой пальцы, стряхивали ее за борт и говорили: «Это Бурхану».

Наверное, он лишь напрасно потратит ценный напиток. Но, похоже, ничто другое больше не помогает. Интересно, что ему пожелать: жирного голубого кита или билет на поезд домой, на берега Байкала?

«Я бы предпочел Байкал».

Плеснув спирт на пальцы, капитан перевесился через невысокий планшир ОМ-142 и стряхнул ледяные кристальнопрозрачные капли в море.

— Это Бурхану.

Ничего не изменилось. Тишину по-прежнему нарушали лишь плеск воды о стальной корпус, скрип талей да…

— Эй! — вдруг крикнул наблюдатель, указывая в море. — Кит!

Встав, капитан посмотрел в ту сторону.

Всего в каких-нибудь пятидесяти метрах от судна на поверхности моря кружился водоворот, словно стайка мальков пыталась спастись от крупных хищников. Затем водная гладь будто приподнялась, стала выпуклой. В центре зоны возмущения вырвался белый дымящийся фонтанчик пара, а под ним в глубине скользнула большая черная тень. А наши буряты знают толк в рыбной ловле!

Взбежав на крошечный мостик, капитан ткнул кнопку стартера, и двигатель, заворчав, ожил. Капитан выкрутил штурвал.

Зона возмущения на поверхности моря увеличилась вдвое по сравнению с тем, какой она была всего лишь несколько секунд назад; огромная черная туша появилась над водой. Капитан направил судно прямо на нее, не желая упустить кита.

— Смотрите!

Прильнув к грязному, покрытому солеными брызгами стеклу рубки, капитан пробормотал:

— Матерь божья!

К небу взметнулся второй высокий фонтан воды и пены. Третий. Четвертый. Сколько же здесь китов? Целая стая?

Огромная туша нависла над крошечным китобойным суденышком. Черная как ночь, она поднималась все выше и выше. Гигантские фонтаны обрушили потоки воды на крышу рубки. Капитан отчаянно крутанул штурвал, пытаясь уйти, но что-то невидимое, что-то могучее схватило судно, накреняя его на борт.

Внезапно через планшир перехлестнула бурлящая волна. В воздухе повис плотный занавес мельчайших капелек воды. Наблюдатель, вцепившись в поручни, орал, умоляя капитана сделать хоть что-нибудь, но судно находилось в объятиях непреодолимой силы.

Капитана швырнуло на палубу, а когда он снова с трудом поднялся на ноги, громадное черное чудовище уже поднялось из моря настоящим островом, выбрасывая с шипением потоки пара, сбрасывая с боков пенящуюся воду.

Крутой гребень волны подхватил ОМ-142, поднимая китобойное судно, словно игрушку, все выше и выше. Посмотрев вправо, капитан увидел плавник. Слева была тупая черная морда. А между ними — огромный черный прямоугольник с одним словом, выведенным большими буквами на помятой поверхности: «Байкал».

Капитан просил Бурхана помочь ему возвратиться домой на берега озера Байкал, и бог воды выполнил его просьбу с лихвой.

Он привел «Байкал» к капитану.

«Байкал».

Грачев вкрутил массивное ушко в лопасть кормового руля глубины, затем привязал к нему трос из нержавеющей стали. Другой конец троса надо было каким-то образом прикрепить к обрывку стального листа, который заклинил вертикальный руль, и эта задача была сложнее, чем показалось с первого взгляда.

Грачев попытался просверлить в тонком металле дыру, но сломал три сверла, так и не проделав заметного углубления. Масло, которым он поливал сверло, начинало дымиться. Таинственный материал объединял в себе два взаимоисключающих качества: твердость броневого листа и гибкость стальной пружины.

Взбешенный неудачей, бессильный остановить неумолимо надвигающийся срок, который установил Федоренко, Грачев послал Демьяненко за рычагом из сверхпрочной стали и тяжелой кувалдой.

Когда он принялся вколачивать рычаг в сталь, солнце уже поднялось в зенит. Хотя океан оставался смертельно холодным, Грачев, стоявший без рубашки у огромного обтекателя, закрывавшего правый гребной винт, обливался потом. Сейчас он походил не на инженера-ядерщика, а на кузнеца. Старший механик что есть силы опускал молот, и во все стороны летели искры. К тому времени, как Грачев пробил стальной лист насквозь, у него руки дрожали от напряжения.

Он прислонился к вертикальному стабилизатору, чтобы отдышаться.

— С вами все в порядке?! — крикнул встревоженный Демьяненко.

Грачев махнул рукой, показывая, что все слышит. Он думал: «Если американцы делают вот из этого корпуса своих лодок, неудивительно, что им хватает лишь одного слоя обшивки вместо двух». Такой твердой и прочной сталью можно колоть алмазы.

Грачев расширил отверстие так, чтобы в него можно было пропустить трос, и повернулся к Демьяненко.

— Поднимай кормовые рули глубины!

Сначала все было тихо, затем под ногами Грачева послышался низкий, глухой гул, и огромная плоскость правого кормового руля глубины начала медленно подниматься. Наконец старший механик крикнул:

— Достаточно!

Пропустив трос в дыру в стальном листе, он натянул его и закрепил карабином. Затем, спрыгнув с обтекателя гребного винта, отошел назад и взял переносную рацию.

— Опустить кормовые горизонтальные рули! До упора!

Огромные плоскости начали опускаться к поверхности воды, выбирая слабинку троса. Еще до того, как горизонтальные рули плюхнулись в море, трос натянулся. Рули ушли под воду, и трос загудел рояльной струной.

Ожила рация:

— Давление в гидравлическом приводе достигло желтой зоны.

— Продолжайте опускать.

Искореженный лист стали пришел в движение, вытягиваясь, словно конфета-тянучка.

Внезапно с оглушительным скрежетом и грохотом трос и лист оторвались от вертикального руля, отлетели в сторону, кувыркаясь в воздухе, и, наконец, упали в море, поднимая фонтан брызг.

Горизонтальный руль резко опустился до нижнего предела с громким стуком, от которого содрогнулся весь сорокатысячетонный подводный корабль.

— Поднимите кормовые рули глубины и покрутите руль направления, — сказал в рацию Грачев.

Послышался знакомый гул гидравлических приводов, и лопасти кормовых горизонтальных рулей поднялись над водой. Затем пришел в движение вертикальный руль. Он остановился только тогда, когда дошел до упора.

Грачев взял рацию.

— Командир!

— Я слушаю, Игорь. У тебя там все в порядке?

— Корабль снова в полном твоем распоряжении.

Через пятнадцать минут гребные винты взбили воду в пену, огромный черный корпус извергнул высокие фонтаны пара, и субмарина скользнула под волны.

«Портленд».

Торпеды «видят» окружающий мир в оттенках звуков. Громкий шум для них яркий свет, тихий шепот — сумерки, ну а полная тишина — это черный мрак безлунной ночи.

Картинки, которые получали торпеды, передавались на «Портленд» по бешено разматывающимся с бобин проводам. Сначала они попадали на экран управления вооружением, за которым сидел лейтенант Киф, а затем поступали в гидроакустический комплекс Бам-Бама.

Сначала на обоих экранах мерцал только отраженный шум от собственных жужжащих гребных винтов торпед. Затем активизировалась головка наведения первой «Мк-48». Эффект был такой, словно в темноте зажглись яркие галогеновые фары.

— Цель по пеленгу ноль ноль три, — доложил Киф. — Дистанция семь тысяч сто ярдов.

— Что за цель? — спросил Стэдмен.

— Центральный пост, докладывает акустик, — сказал Бам-Бам. — Это подводная лодка. Обозначаю ее цель номер десять. Она убегает сломя голову, поднимая кавитацию.

— Это «Тайфун»?

— Только в том случае, если у него работает один гребной винт.

«Одновальная подводная лодка на расстоянии семи тысяч ярдов», — подумал Стэдмен. Кто бы это ни был, он находится в пределах досягаемости смертоносных «Мк-48».

Экран снова ярко вспыхнул.

— Командир, заработал гидролокатор второй торпеды, — доложил Киф.

Бам-Бам вслушался в шум неизвестной подлодки.

— Центральный пост, говорит акустик. Звуки атомного реактора отсутствуют. Определенно, эта лоханка работает на аккумуляторах.

— Дизель-электрическая субмарина, — сказал Браун. — Возможно, русская, возможно, китайская. Может быть, даже канадская.

Стэдмен уже собирался приказать Кифу отвести торпеду в сторону, но тот вдруг воскликнул:

— Торпеда в воде! Цель номер десять только что сделала выстрел в нашу сторону! Судя по звуку, это тип 53!

— О канадцах можно забыть, — заметил Браун. — Это русская лодка.

— Или китайская. Приготовиться к уходу на глубину, — распорядился Стэдмен. — Уэлли, — обратился он к штурману, — где у нас чистая вода?

— Слева по носу. Свободное пространство тянется на шесть миль.

— Переложить руль влево на десять градусов, — сказал Стэдмен. — Полный вперед.

— Есть руль влево на десять градусов, — подтвердил рулевой.

— Центральный пост, говорит акустик. Подтверждаю, это торпеда тип 53, — передал Бам-Бам, изучив характерную картинку на экране.

— У торпеды тип 53 нет ног, чтобы догнать нас здесь, — сказал Браун.

Стэдмен несколько расслабился, насколько может расслабиться человек, к которому приближается самонаводящееся оружие. Можно считать, им повезло, что спугнуть командира этой «Кило» оказалось так просто. В такой тесноте можно было запросто наткнуться на него. Но что с ним делать?

Полученный приказ разрешал Стэдмену открывать огонь по китайским боевым кораблям, но только в том случае, если те выстрелили первыми. Пусть эта «Кило» выпустила торпеду, однако если «Портленд» ее потопит, это услышит вся северная часть Тихого океана. «Но мне нужна не она».

— Бам-Бам, других целей не обнаружено? — спросил Стэдмен.

— Подождите, — ответил Шрамм. — Тут становится шумно… Ого! — воскликнул он. — Надводная цель по пеленгу двести восемь. Она находится за целью номер десять. — Бам-Бам покрутил ручки акустических фильтров, добиваясь четкой фокусировки новых звуков. — Это двухвальный надводный корабль, и он только что включил активный гидролокатор. Обозначаю корабль целью номер одиннадцать. Командир, это локатор типа «Бычий рог».

— Эсминец, — сказал Стэдмен. — Похоже, наши две торпеды разбудили весь китайский флот. — Он повернулся к Кифу. — Старший торпедист, приготовить торпедные аппараты три и четыре для залпа по цели номер одиннадцать. Заполнить их водой и открыть наружные крышки.

«Эсминец и подводная лодка класса «Кило», — подумал Стэдмен. — Нам удалось найти соединение китайских кораблей, или хотя бы его часть. Но где же «Тайфун»?»

Две лампочки на панели управления вооружением сменили цвет с красного на зеленый.

— Торпеде идти до цели сто пятнадцать секунд. — Обернувшись, Киф вопросительно посмотрел на Стэдмена. — Сэр, мы ее топим?

— Нет, пусть пока поживет. Отклоните первую торпеду вправо, и пусть продолжает пищать. Этот «Тайфун» здесь где-то рядом. Вероятно, он прижимается к российскому берегу.

— Слушаюсь. — Киф быстро ввел с клавиатуры команды. — Торпеда потеряла контакт с целью номер десять.

— Отклоните вторую торпеду влево.

Стэдмен поставил на карту две фишки стоимостью в несколько миллионов долларов, надеясь отыскать «Тайфун» до того, как он встретится с кораблями сопровождения. Пока что ему удалось найти корабли сопровождения. Но где же сам «Тайфун»?

«Портленд».

Мгновение назад Бам-Бам видел перед собой на экране шумопеленгатора сплошную темноту. И вдруг ее вспорол мощный импульс гидролокатора русской лодки, и стальной корпус «Портленда» загудел, словно колокол.

— Центральный пост, докладывает акустик! Только что был активный импульс гидролокатора «Скат», выведенного на максимальную мощность. Вижу прямо по курсу несколько целей, подводных и надводных. Похоже, мы наткнулись на целый флот.

— Благодарю вас, мистер «Тайфун», — с облегчением, но также озадаченно произнес вслух Браун.

«Зачем русская лодка включила активный гидролокатор? Она же понимала, что этим может привлечь, словно магнитом, новую торпеду».

— Стоп машина, — приказал Стэдмен, думая то же самое. — Переложить руль вправо на десять градусов.

Сбросить скорость, стать бесшумным и отвернуть прочь от внезапно появившейся стаи грозных врагов — это были те самые команды. Однако лежавший в кармане старшего помощника приказ не допускал разночтений: уничтожить «ядерную дубинку». Стэдмен должен был сделать все, что в его силах, чтобы предотвратить встречу «Байкала» с китайцами. Даже ценой своей лодки, ценой своей жизни. Но вот эта встреча состоялась, и перед ним встал выбор.

Что делать дальше? Бежать в Перл-Харбор с поджатым хвостом? Следовать за маленьким отрядом в надежде получить возможность выстрелить в «Тайфун» так, чтобы его приятели не обнаружили и не потопили «Портленд» первыми? Попытаться подкрасться незаметно и отбить «Тайфун» от стаи?

Но чем был вызван сигнал активного гидролокатора? Он очень помог «Портленду». А чего добился с его помощью «Тайфун»?

Стэдмен взглянул на указатель глубиномера над рулевым постом. Здесь было так мелко, что «Портленд» мог лечь на грунт и все равно поднять перископ над поверхностью моря.

— Радист, говорит центральный пост. Пришлите сюда кого-нибудь, чтобы забрать сообщение, которое надо будет срочно передать.

— Центральный пост, говорит радист, вас понял, — ответил лейтенант Уоллес.

Не успел Стэдмен дописать короткое сообщение комподфлота Атлантики, в центральный пост пришла Скавалло.

— Как ваш палец?

— Болит.

Палец, сломанный Энглером, был заключен в гипс, но рука вокруг покраснела и распухла.

— Попросите старшину Купера дать вам что-нибудь от боли. Мы поднимем мачту всего на несколько секунд. Будьте готовы передать сообщение.

Молодая женщина взяла листок бумаги.

— А как быть с подтверждением?

— Ждать подтверждения не будем. — Стэдмен подошел к перископу. — Отлично. А теперь очень быстро проверим, ждет ли нас кто-нибудь.

Не успела антенна радиолокационного комплекса подняться над водой, как матрос-электронщик, дежуривший у экрана, громко объявил:

— Радар «Двойная тарелка» по пеленгу сто девяносто. Уровень отраженного сигнала три.

«Наверное, это эсминец», — подумал Стэдмен.

— Опустить антенну радиолокационного комплекса. Радист, говорит центральный пост. Сообщение подготовлено?

— Так точно, — ответил Уоллес.

— Отлично, ребята, — сказал Стэдмен. — Сейчас нам предстоит не экскурсия в парк развлечений. Поднять поисковый перископ.

Опустившись на корточки, Стэдмен схватился за рукоятки перископа. В такой позе у него сразу же заболела спина, но он не хотел, чтобы перископ поднялся над поверхностью на лишний дюйм. Сначала в окуляр была видна только черная вода. Затем черное сменилось зеленым, зеленое превратилось в белую пену, и головка перископа пробила поверхность.

Вахтенный уже включил секундомер.

— Две секунды.

Волна захлестнула объектив, схлынула, снова размыла изображение. Но в промежутке между этим Стэдмен успел разглядеть черную мачту, серый прямоугольник антенны радиолокатора, белую надстройку.

— Китайский эсминец, совсем близко.

Вода снова закрыла головку перископа, а когда она отступила, Стэдмен увидел четкую картинку длинного белого корпуса с выведенными на борту цифрами 136. Быстрый поворот перископа показал мачты второго боевого корабля дальше к югу.

— Центральный пост, говорит радист. Сообщение отправлено.

— Шесть секунд.

— Отличная работа. Опустить перископ.

Пока перископ с антенной опускались в шахту, Стэдмен успел еще раз быстро оглядеться вокруг. Все чисто.

— Киф, у вас готовы координаты целей?

— Командир, два эсминца и две подлодки занесены в вычислитель, — ответил старший торпедист. — Мы от них так близко, что можем кидать камни и все равно обязательно во что-нибудь попадем.

— То же самое верно и в обратную сторону, мистер Стэдмен, — напомнил Браун. — Как только китайцы услышат наши торпеды, начнется увлекательное состязание в стрельбе с участием четырех охотников и одной утки.

— Мистер Киф, вводите данные. Подготовить торпедные аппараты один, два, три и четыре. Пускайте первую и вторую торпеды на пять тысяч ярдов на запад, а потом назад. Третью и четвертую пускайте на пять тысяч ярдов на восток и потом тоже назад.

Браун понял, что замыслил Стэдмен, и остался не в восторге от этой уловки.

— Обе «Кило» и шумовки так близко, что услышат, как наши «рыбки» покидают аппараты. Можно обойтись без ненужных ухищрений и просто выпустить торпеды прямо в цель. Все произойдет настолько быстро, что никто не успеет ничего понять.

Боцман прав. «Портленд» успеет выпустить все четыре торпеды, но у него не будет никаких шансов избежать неминуемого ответного огня. Теперь уже нет смысла действовать скрытно.

— Мистер Киф! Полностью приготовить торпедные аппараты один, два, три и четыре. Настройте их так, как сказал боцман.

— Командир, у нас четыре цели. Хотите пустить по одной торпеде в каждую?

— Нет, — ответил Стэдмен. — Наведите все четыре «рыбки» на «Тайфун».

Штаб командования подводным флотом

Атлантического флота.

Норфолк, штат Вирджиния.

Перед вице-адмиралом Грейбаром стояла незавидная задача сообщить начальнику штаба военно-морских сил о состоявшейся передаче русской ракетоносной подводной лодки китайскому флоту у берегов Аляски и о том, что он ничем не смог этому помешать. То, что две второстепенные морские державы провернули подобную операцию под самым носом у Соединенных Штатов, было равносильно тому, как если бы университетская хоккейная команда не только пробилась в финал кубка Стэнли, но и одержала бы две победы подряд.

Адмирал уже снял трубку, собираясь звонить начальнику штаба ВМС, когда из соседнего кабинета по внутренней связи к нему обратился его начальник штаба кэптен Уэлч.

— У меня свежие новости от «Портленда»!

— Скажите же мне, что русская «ядерная дубинка» потоплена!

— Увы. Но Стэдмен докладывает, что он установил с ней контакт.

— Установил контакт?

— Да, с ее командиром. Посредством подводного телефона. Он…

— С меня вот-вот снимет голову начальник штаба ВМС, китайцы со дня на день вышвырнут нас из Тайваньского пролива, а этот молокосос болтает с русскими?

— Точнее, ведет переговоры. Вам лучше самому прочесть.

Грейбар пробежал взглядом текст сообщения.

— Это серьезно?

— Стэдмен так думает.

— Вы предлагаете мне сообщить в Вашингтон, что желторотый старший помощник предлагает купить у командира-отступника атомную ракетоносную подводную лодку?

— Стэдмен ничего не предлагает. Он оставляет выбор за вами. Вы прочитали сообщение. Стэдмен может потопить «Байкал», но, скорее всего, при этом «Портленд» окажется на дне рядом. Адмирал, если хотите знать мое мнение, по сравнению с этим предложение русского командира очень заманчиво.

— Авачинский каньон находится совсем близко от Петропавловска, — сказал Грейбар. — Именно там на прошлой неделе русские раскровили нос «Хьюстону». Все побережье прослушивается. Как «Портленд» собирается проскользнуть туда незаметно с разбитым носом и без гидролокатора?

— Я только знаю, что Стэдмен уверен в своих силах.

— Господи… Если он потопит свою лодку, клянусь, ее стоимость будет вычитаться из его жалованья в течение следующих шестисот лет. — Адмирал снял трубку. — Да, кстати, а как мы собираемся втискивать экипаж «ядерной дубинки» в «Портленд»?

Через час «Портленду» было направлено короткое сообщение:

14 августа

«Портленд».

По мере того как небольшая флотилия продвигалась по Анадырскому заливу на запад, дно постепенно понижалось. Триста футов практически незаметно перешли в четыреста, пятьсот, шестьсот. Затем, за мысом Наварин, дно резко провалилось почти до трех тысяч футов. Мелководный континентальный шельф остался позади. Впереди была впадина Беринга.

Теоретически идти на близком расстоянии следом за такой большой подводной лодкой, как «Байкал», было бы просто. Никакие учебники, никакие маневры не смогли бы подготовить Стэдмена к тому, чтобы в течение двух с лишним суток без шумопеленгатора следовать на расстоянии оклика за русской субмариной, несущей баллистические ракеты.

— Русские говорят… — Скавалло смахнула со лба прядь мокрых от пота волос. Ее хвостик рассыпался, но у нее не было сил заколоть его снова. — Они говорят, надо взять еще правее.

— Рулевой, переложить руль на пять градусов вправо.

«Она сейчас свалится в обморок», — подумал Стэдмен.

Скавалло не отходила от подводного телефона уже восемнадцать часов.

— Центральный пост, говорит акустик, — послышался голос Бам-Бама. — Я только что снова поймал одну из «Кило».

— Отлично. Где она?

— В восьми тысячах ярдов впереди «Байкала», идет под шнорхелем. Я отчетливо слышу ее дизель, сэр.

Хотя где-то поблизости скрывались еще три китайские подводные лодки, Стэдмен был рад узнать точное местонахождение, по крайней мере, одной «Кило».

— Прекратить поворот, — передала Скавалло.

— Рулевой, переложить руль прямо, — сказал Стэдмен, мысленно добавив: «Корабль веду не я, а она». — Лейтенант, как вы себя чувствуете?

— Как человек, которому двое суток подряд пылесосили голову.

— Вы еще немного продержитесь?

— Придется.

— Центральный пост, говорит акустик. Внезапный громкий шум от той «Кило», что шла под шнорхелем. Лодка только что заглушила дизель. Похоже, там лупят по чему-то кувалдой.

Веки Скавалло стали опускаться — ниже, ниже, они почти сомкнулись, когда вдруг голос Беликова струей холодного адреналина хлынул ей прямо в сердце.

— Русские останавливаются!

— Рулевой! Стоп машина!

Законы физики обуславливают то, что на остановку сорока тысяч тонн требуется больше пространства, чем на остановку всего семи тысяч. Даже когда гребные винты «Байкала» остановились, момент инерции продолжал тянуть огромную субмарину вперед. Когда она наконец остановилась, «Портленд» от нее далеко отстал. Теперь расстояние до русской подводной лодки было уже не пять тысяч ярдов, а девять.

«Байкал».

Подводный хребет Императорские горы.

— Беликов!

— Акустических контактов нет.

— Нам удалось оторваться от американца? — спросил Федоренко.

— Похоже на то.

Как и «Портленд», «Байкал» в течение целой минуты стонал и гудел в инфернальных гармониях. Марков ощущал низкочастотный гул всеми своими внутренними органами. Наконец ему удалось совладать с собой, и он направил корабль к гряде потухших подводных вулканов, которая называлась Императорскими горами.

Где американская субмарина?

Если ее командир знает свое дело, она должна быть где-то далеко. Но лодка получила повреждения и вынуждена идти вслепую, без шумопеленгатора. Та женщина, говорящая по-русски, не ответила на вызов Маркова. А что если американская подлодка по-прежнему торчит на месте, дожидаясь «Байкал», своего поводыря?

Тогда ее обнаружат и потопят. Если не после первого импульса, то уж после второго обязательно.

— Как вы собираетесь встретиться с нашим сопровождением? — спросил Федоренко.

Марков притворился, будто он действительно размышляет, взвешивает возможности, оценивает действия.

— Наш эскорт пойдет на юг, следуя намеченным курсом. Бородин! — Марков повернулся к штурману. — Проложи курс на юг на перехват. Предположительная скорость десять узлов.

— Подождите немного, товарищ командир.

— А почему бы не вернуться полным ходом на север, туда, где мы потеряли корабли сопровождения? — спросил Федоренко.

— Сами подумайте, — терпеливо произнес Марков. — Возможно, те, кто послал этот мощный импульс, знают местонахождение американской субмарины, но нам они ничего не сообщили. Я бы предпочел с ней больше не встречаться.

— Только дурак останется торчать на месте, ожидая нового импульса.

— Вне всякого сомнения.

— А вот и импульс, — обернулся Беликов.

Марков ощутил под ногами вторую волну акустической энергии, распространившейся сквозь плитки палубы. Стеклянные циферблаты приборов зазвенели. Не верилось, что такую мощность способен развить гидролокатор, находящийся на удалении сотен километров. Однако «Байкал», затаившийся в кратере потухшего подводного вулкана, оставался невидимым. И для тех, кто управлял «Морским чудовищем», и для американской субмарины огромная ракетоносная подводная лодка просто бесследно исчезла.

Раскаты отдаленного грома перешли в один низкий гул и наконец затихли. В центральном командном посту воцарилась полная тишина.

— Товарищ командир! — сказал Бородин. — Предлагаю оптимальный курс двести пять. Мы обязательно встретим корабли сопровождения.

— Какие глубины будут ждать нас по дороге?

— Около четырехсот метров, но затем у самого берега становится очень глубоко. Шесть с половиной тысяч метров, — сказал штурман. — Новая точка встречи будет к западу от так называемого Авачинского каньона.

— Рулевой, — распорядился Марков, — переложить руль влево на пятнадцать градусов. Полный вперед. Новый курс двести пять. Отправляемся искать наших маленьких друзей.

«Портленд».

Скавалло снова включила микрофон.

— «Байкал», «Байкал», «Байкал», вы меня слышите?

— Рулевой, снизить скорость до четырех узлов, — приказал Стэдмен. — Переложить руль вправо на десять градусов. Сделаем еще один разворот.

Появившийся в центральном командном посту боцман Браун опустился в свое привычное место за панелью управления балластом. Он успел перекусить и урвать часок сна, и все же его глаза оставались налитыми кровью. Боцман держался из последних сил. Взглянув на лейтенанта Чоупера, он увидел, что тот не покидал своего поста.

— Лейтенант, как у вас?

— На автомате, боцман.

Достав портативную рацию, Браун положил ее на консоль и повернулся к Скавалло, которая держала в руке микрофон подводного телефона.

— Есть что-нибудь?

— Пока что нет.

— Будет очень неприятно, если русские так и не выйдут на связь. Где мы находимся?

Неприятно — это слишком мягко сказано.

— Над Авачинским каньоном, — ответил Стэдмен. — Ходим кругами. Китайцы по-прежнему шарят на ощупь.

— «Байкал», «Байкал», «Байкал», вы меня слышите?

На рации боцмана замигала лампочка вызова. Схватив ее, Браун устало вставил в гнездо разъем наушника.

— Акустик, говорит центральный пост. Долго мне еще беспокоиться по поводу вертолетов?

— Можете начинать прямо сейчас, — ответил Бам-Бам, уставившийся на пульсирующую на экране яркую линию. — Я вижу второй вертолет по пеленгу ноль двадцать три, дистанция восемнадцать тысяч ярдов. Его приятель не подает признаков жизни уже пятнадцать минут. Вероятно, вернулся в свой сарай за горючим.

«Или еще за одной торпедой, — подумал Стэдмен. — Восемнадцать тысяч ярдов». Если «Портленд» всплывет, вертолеты его обязательно обнаружат. Это очень усложнит задачу переправки русских подводников на борт…

— Проклятие! — выругался Браун, бросая рацию на консоль. — Энглер исчез!

Стэдмен собрался было спросить: «Как исчез?», но в этот момент послышался крик Бам-Бама:

— Центральный пост, говорит акустик! Вертолет сбросил цепочку буйков прямо по курсу! Если так будет продолжаться и дальше, следующая серия свалится прямо нам на голову!

«Байкал».

Только Демьяненко опустил Грачева на палубу, чтобы раздраить люк, ведущий из ракетного отсека, как послышался ураганный вой сжатого воздуха, врывающегося в балластные цистерны. Марков поднимал корабль на поверхность, и, если судить по звукам, всплытие должно было получиться очень быстрым. Молодой лейтенант хотел было сказать Грачеву, что скоро они окажутся на открытой палубе под лучами теплого тихоокеанского солнца, но внезапно палуба у него под ногами содрогнулась, вслед за чем донесся отдаленный, приглушенный удар.

Что это было?

Демьяненко провел лучом фонарика по желтым ракетным шахтам вверх до мостика, проходящего посередине отсека, затем обратно вниз. Неужели лопнула балластная цистерна? Молодой лейтенант решил, что здесь он все равно ничего не сможет сделать, и к тому же это не его проблема.

Однако, как выяснилось очень скоро, в этом Демьяненко ошибался.

«Байкал».

— Пожар уже перекинулся в седьмой отсек, шестой отсек сильно задымлен, — доложил Финогенов. — Высокое давление проталкивает дым через места прохода кабелей сквозь переборку. Здесь уже невозможно дышать.

— Надевай противогаз и уходи, — приказал Гаспарян.

— Противогаз я уже надел, — ответил Финогенов. — Но дизель никак не хочет работать стабильно. Постоянно выходит из строя впускной клапан. Я управляю им вручную. Если я оставлю свой пост, мы лишимся энергоснабжения.

— Даю тебе еще пять минут. Затем бросай все и переходи в центральный пост.

— Электричества не хватит даже на аварийное освещение…

— Повторяю, бросай все и уходи!

Гаспарян чувствовал надвигающуюся катастрофу. Вода в носовых отсеках, огонь и дым в кормовых, управление потеряно. Маркову никак не удается открыть люк во второй отсек, а теперь еще дым проник в систему воздуховодов. Хорошо если спастись удастся хоть кому-нибудь.

Старший помощник поднялся на «балкон» над центральным постом и открыл люк одной из двух спасательных капсул «Байкала». Распахнув люк, он забрался внутрь.

Капсула имела размеры небольшого автобуса без окон: голый стальной цилиндр со сферическими концами; внутри деревянные скамейки. Рядом с люком была закреплена металлическая коробка. Внутри ярко-красная кнопка. В случае катастрофы экипаж «Байкала» должен был перебраться в капсулы, задраить люки и нажать красные кнопки, после чего теоретически капсулы должны были доставить всех живыми и невредимыми на поверхность.

Гаспарян начал выбрасывать через открытый люк на палубу центрального поста спасательные жилеты. Пять, десять, двадцать ярко-оранжевых жилетов из пенопласта. Внизу собралась толпа. Моряки передавали жилеты друг другу и помогали их надевать. Даже здесь, наверху, уже чувствовался запах гари.

Выбросив из капсулы все жилеты, Гаспарян спустился на «балкон».

Неужели еще минуту назад здесь было так же дымно? Оглянувшись вокруг, старший помощник увидел оранжевые спасжилеты и лица. Некоторые были испачканы копотью. Но на всех был написан страх.

— Так, — приказал Гаспарян, обращаясь к одному из старшин. — Открывай нижний рубочный люк, а затем верхний.

Поднявшись по трапу наверх, старшина повернул маховик. Массивный люк распахнулся вниз и вперед, открыв гладкий, круглый тоннель, ведущий к палубе 0–1.

— Поторопись! — крикнул Гаспарян.

Старшина быстро полез вверх. Его ботинки скрылись в тоннеле.

Подойдя к трапу, Гаспарян задрал голову, пытаясь разглядеть что-либо вверху. Старшего помощника беспокоила та же мысль, что и всех остальных: если чертов верхний люк не откроется, все окажутся замурованными внутри гибнущего «Байкала».

Послышался металлический лязг, и на лицо улыбающегося Гаспаряна упали холодные, соленые брызги. Однако теперь тоннель превратился в трубу, через которую отравленный воздух высасывался из всех отсеков. Дыма в центральном посту сразу стало больше. Сначала один, потом другой, третий моряки закашляли.

У Гаспаряна начали слезиться глаза.

— Нужно достать из ангаров на палубе надувные плоты. Добровольцы есть?

Взметнулся лес рук. Кому хотелось оставаться погребенным внизу?

Старший помощник ткнул пальцем.

— Вы четверо отправляетесь к носовому ангару и надуваете плоты. — Он отобрал еще четверых. — Вы отправляетесь на корму, достаете плоты, перетаскиваете их на ракетную палубу и только потом надуваете. Всем остальным собраться на ракетной палубе.

— А может, спустить плоты на воду и добираться до них вплавь? — предложил кто-то.

— Температура воды пять градусов. Решайте сами. Все всё поняли? А теперь шевелитесь.

Моряки не заставили себя долго упрашивать. Они хлынули на Гаспаряна сплошной волной.

— Подождите! — Старший помощник достал список личного состава и карандаш. — Перед тем как подниматься наверх, каждый назовет свою фамилию!

— Старшина второй статьи Борщов, торпедист!

— Проходи!

— Старший матрос Шевчук, трюмный!

— Проходи!

— Главный старшина Саблин, моторист!

— Проходи!

Люди потоком текли мимо Гаспаряна, спасаясь от ядовитого желтого дыма и радуясь тому, что им повезло оказаться первыми в очереди.

«Портленд».

— Нам нужно снимать русских быстрее, — пробормотал Стэдмен.

— Господи, — ахнула Скавалло.

Вблизи «Тайфун» был похож не на корабль и вообще не на творение рук человеческих, а на гору, на черный извергающий дым стальной вулкан, который каким-то образом оказался посреди открытого океана. Огромная и мощная субмарина умирала: вода уже поглотила кормовую палубу и поднималась по краям высокого вертикального стабилизатора.

На ракетной палубе все еще оставались люди. Опустив взгляд, молодая женщина увидела обращенные вверх лица, качающиеся в темной полоске воды, разделяющей две подводные лодки. Двое русских моряков цеплялись за что-то, похожее на гитарный кофр. Те, кому посчастливилось забраться на плоты, могли лишь с сочувствием смотреть на своих товарищей, оказавшихся в ледяной воде.

Рев поднимающейся воды и пены усиливался. «Тайфун» погружался. Стэдмен понимал, что волны, холод, водоворот, поднятый тонущим огромным корпусом, расправятся со всеми, кто находится в воде, если их немедленно не поднять на палубу «Портленда».

— Идите со мной, — бросил он Скавалло, спускаясь с мостика на открытую палубу у основания рубки.

Толстый трос, который нужно было забросить на «Тайфун», так и лежал на палубе, свернутый в бухту. Стэдмен подхватил ее и сунул в руки Скавалло.

— Привязывайте!

Он указал на короткий трап, ведущий к открытой дверце.

Из главного рубочного люка показалась голова боцмана.

— Эй! — окликнул он Стэдмена, протягивая оранжевый спасжилет. — Надевайте, и живо!

Забыв про сломанный палец, молодая женщина принялась привязывать толстый трос к трапу, а Стэдмен тем временем натянул жилет. Схватив свободный конец, он шагнул к дверце и спрыгнул на палубу. Браун следовал за ним по пятам.

Трос стал своеобразным поручнем для десятков русских моряков, уже перебравшихся на палубу «Портленда». Спотыкаясь, они побрели к рубке. Скавалло встречала их у распахнутой дверцы.

— Быстро! Быстро! — говорила она по-русски. — Проходите в подлодку!

Не останавливаясь, чтобы подивиться на молодую женщину, приказывающую им спускаться вниз, русские моряки один за другим ныряли в открытый рубочный люк.

Боцману и Стэдмену удалось подтянуть один перегруженный плот к носу «Портленда». Русские моряки, забираясь на палубу «Портленда», спешили к рубке. Браун и Стэдмен тем временем подтянули к борту второй плот.

На ракетной палубе «Байкала» еще оставались люди.

— Пошли! — крикнул боцману Стэдмен.

— Куда… — начал было тот, но рядом с ним уже никого не было.

Старший помощник прыгнул в один из опустевших плотов.

— Черт, черт, черт!

Прыгнув вперед, Браун приземлился на плот рядом со Стэдменом. В руке он держал желтый трос, уходящий к «Тайфуну». Боцман принялся перебирать трос руками, подтягиваясь к гибнущей субмарине. Стэдмен хватал плавающих в воде людей и втаскивал их на плот. Из размокшего гитарного кофра хлынула вода. Боцман хотел было выбросить кофр за борт, но один из русских вырвал его и прижал к груди.

Набитый людьми плот остановился под возвышающимся отвесной черной скалой бортом «Тайфуна».

Увидев набегающую со стороны ушедшей под воду кормы высокую, пенистую волну, Стэдмен сложил ладони рупором и крикнул:

— Прыгайте! Живо!

Моряки, остававшиеся наверху, скользнули вниз, затем полетели в воду. Плот накренился, угрожая опрокинуть свое содержимое в море. Один, второй, третий русский моряк прыгали в него сверху. Четвертый, пятый…

Услышав грозный рев, Браун поднял голову. Зрелище было жутким.

— О боже!

Крутая волна, выше палубы «Портленда», откатилась назад, оставляя за собой бездонную яму. Она подхватила плот, поднимая его к небу, а затем низвергла вниз в лавине зеленой воды, затянувшей его по самые борта.

Желтый трос лопнул с громким хлопком.

Плот закружился как сумасшедший. Весь мир накренился, уходя вниз, вниз, а плот скользил по стенам могучего водоворота, неумолимо приближаясь к его черному сердцу. У боцмана мелькнула мысль, что огромная субмарина затянет их вслед за собой, но вдруг из глубины поднялся бурлящий шар воздуха и пены, отбросивший плот назад. Накренившись, он едва не опрокинулся, но вес находившихся в нем людей явился чем-то вроде живого киля, и плот выровнялся.

Водоворот продолжал бушевать. Когда он наконец закончился, Стэдмена на плоту не было.

Стэдмен неистово работал руками и ногами, но при этом не двигался с места. Благодаря спасжилету ему некоторое время с трудом удавалось удерживать голову над волнами, но затем он не смог делать и этого. Успев сделать большой глоток воздуха, Стэдмен ушел под воду. Ему показалось, что океан под ним внезапно исчез, и он безудержно летит прямо на дно Авачинского каньона.

Подняв взгляд, Стэдмен увидел, как яркая зеркальная поверхность моря отступает все дальше. Его засасывало глубже, глубже, глубже. Давление на барабанные перепонки усиливалось. Вдруг он ощутил, как что-то скользнуло по его лицу — растрепанный конец лопнувшего троса. Стэдмен судорожно вцепился в него, не зная, что это такое, не желая знать, к чему привязан трос — к тонущему «Тайфуну» или к «Портленду».

Трос обмяк, но вдруг натянулся резким рывком, так, что Стэдмен едва его не выпустил. И все же он не разжал руки, не зная, куда увлекает его натянувшийся трос — вверх или вниз.

«Портленд».

Единственным помещением, достаточно просторным для того, чтобы вместить весь экипаж русской подлодки, оказалась матросская столовая, и они быстро забили ее до отказа. Промокшие и озябшие моряки без промедления расправились сначала с кофе, затем с соком и принялись за булочки.

— Смирно! Товарищи офицеры! — крикнул Гаспарян. — Командир!

Все взоры обратились к Маркову. Протиснувшись сквозь толпу, командир остановился у большого телевизора на стене. Он был по-прежнему в своей промокшей насквозь робе.

Марков поднял лист бумаги. Дождавшись, когда все голоса утихнут, он сказал:

— Рад видеть всех вас здесь.

Ответ не заставил себя ждать:

— Здравия желаем, товарищ командир! — дружно рявкнули подводники.

Марков посмотрел было на листок, но затем сложил его и убрал в карман. Он и так знал на память все фамилии.

— Капитан-лейтенант Виктор Беликов.

— Здесь, товарищ командир!

— Капитан третьего ранга Павел Бородин.

Молчание.

Марков всмотрелся в лица.

— Кто-нибудь видел штурмана?

— Погиб на боевом посту, товарищ командир, — ответил старшина Миртов, видевший, как Бородин бросился в рубку, когда «Байкал» уже уходил под воду.

Оперевшись на ближайший столик, Марков постоял, помолчал. Затем он продолжил:

— Капитан второго ранга Сергей Гаспарян.

— Здесь, товарищ командир!

— Капитан третьего ранга Игорь Грачев.

— Командир, им сейчас занимается американский врач, — ответил Гаспарян.

Марков прошелся до самого конца мысленного списка, не назвав только фамилию Федоренко.

— Старший лейтенант Александр Финогенов.

Казалось, Гаспаряну стало физически плохо. Он рухнул, словно сраженный ударом кувалды. Народу было слишком много, и два моряка подхватили старшего помощника, не дав ему упасть. В глазах Грачева навернулись слезы.

— Я же говорил ему… я же говорил, пять минут… Только пять! Но он…

— Погиб на боевом посту, — крикнул кто-то.

Марков перешел к мичманам, старшинам и матросам. На каждую фамилию, которую он выкрикивал, следовал ответ «Здесь!», пока наконец он не дошел до:

— Старшина второй статьи Павел Осипов!

После небольшой паузы кто-то сказал:

— Погиб на боевом посту, товарищ командир.

Где-то на пути от своих сверкающих кастрюль и ножей, словно позаимствованных из экспозиции музея, к антисептически стерильной американской столовой кок Павел покинул этот мир.

Закончив читать, назвав все фамилии и получив ответ, Марков сказал:

— Предлагаю почтить память «Байкала» и тех, кто служил на нем, согласно морской традиции. — Он огляделся вокруг, словно ища что-то. — У кого припрятана бутылка?

Кто-то достал фляжку, прихваченную с погибающего корабля, и протянул ее Маркову. Моряки стали передавать друг другу керамические кружки. Водку накапали во все сто пять кружек, едва прикрыв донья. Скорее, не выпивка, а только запах. Впрочем, сейчас было не до гулянок.

Марков поднял кружку.

— За тех, кто остался на дне, — сказал он. — За наш корабль и за весь мир. Надеюсь, мы до конца выполнили свой долг и перед тем, и перед другим.

У него заблестели глаза, он пошатнулся, словно по набитой людьми столовой пронесся резкий порыв ветра. Марков поднес кружку к губам и почувствовал острый запах чистого спирта.

Он опрокинул кружку в рот, и, может быть, одна капля добралась до его губ, где она смешалась со слезами.