Потребовался всего 21 день, чтобы поставить на колени крупнейшую экономику мира. С 20 января 2020 года, когда подтвердился положительный результат первого пациента с COVID-19[2] в Сиэтле, до 11 февраля. В этот период начался худший спад в истории фондового рынка США, уничтоживший более трети рыночной стоимости, прежде чем всё закончилось. Причиной всему этому вирус, диаметр которого всего 0,125 микрона, или 125 нанометров. Для сравнения: один человеческий волос в 400 раз больше, чем «скрытый враг» SARS-CoV-2.

К концу мая 2020 года каждый четвертый американец подал заявление на получение пособия по безработице, в результате чего общее число безработных превысило 40 млн человек. До коронавирусного кризиса в Америке ни разу не регистрировался один миллион заявок на пособие по безработице в неделю, но к выборам в США в 2020 году мы получали в среднем один миллион новых безработных каждую неделю в течение шести месяцев (пиковое значение превысило два миллиона заявок на предпоследнюю неделю мая 2020 года). По оценкам Международной организации труда (МОТ), к концу второго квартала во всем мире было уничтожено не менее 195 млн рабочих мест, а также потеряно 6,7 % от общего количества рабочих часов. Но эти негативные последствия неравномерно распределились среди социальных классов.

В Соединенном Королевстве смертность от COVID-19 в самых неблагополучных районах более чем в два раза превышает смертность в наиболее процветающих районах (Национальная статистическая служба Великобритании). Бывший в то время председателем Федеральной резервной системы США Джером Пауэлл заявил в своей майской речи, что в 40 % домохозяйств с доходом менее 40 000 долларов в год по крайней мере один член семьи потерял в течение марта 2020 года свое рабочее место. В исследовании, основанном на прогнозируемых потерях рабочих мест и заработной платы, проведенном программой финансовой безопасности Института Аспена и Проектом защиты от выселения из‐за COVID-19, содержатся выводы, что от 19 до 23 млн арендаторов в Соединенных Штатах находились под угрозой выселения до конца 2020 года, что составило до 21 % арендаторских домохозяйств. Amherst Capital, инвестиционная компания в сфере недвижимости, также подсчитала в июне 2020 года, что 28 млн домохозяйств (64 млн человек) находятся под угрозой выселения из-за COVID-19. По состоянию на ноябрь 2020 года 88 % нью-йоркских ресторанов не смогли оплатить аренду. Даже с внедрением вакцины эти экономические последствия мы будем ощущать еще очень долго.

Департамент здравоохранения Нью-Йорка объявил во время кризиса, что смертность от вируса среди афро- и латиноамериканцев более чем в два раза выше, чем среди белых обитателей городов. Это говорит не о генетике, а о неравенстве в здравоохранении между беднейшими и богатыми слоями общества.

Можно утверждать, что COVID-19 стал не столько провалом медицинской науки, сколько провалом свободного рынка и управления. При прочих равных США могли бы легко позволить себе иметь достаточное количество аппаратов ИВЛ, противовирусных препаратов и других лекарств на случай неминуемой пандемии, но этого не произошло. Свободный рынок просто не мог реагировать достаточно быстро. Функционирующий рынок здравоохранения не способен возникнуть в течение нескольких недель из-за болезни, появившейся из ниоткуда и поразившей миллионы людей одновременно. Систему здравоохранения США называют примером модели свободного рынка, но COVID-19 показал, что подобный рынок не был справедливым и равноправным для всех американцев, столкнувшихся с болезнью, которая не проверяет ваш банковский счет, прежде чем вас поразить. Он показал, что свободный рынок сам по себе не имеет основных показателей для большего общественного или социального блага, – даже тогда, когда фондовый рынок стремительно растет, а число ежедневных смертей превышает количество погибших 11 сентября, когда закрывается более 100 000 предприятий и по меньшей мере 30 млн человек оказываются вынуждены полагаться на пособия по безработице и стимулирующие выплаты, чтобы выжить.

Поскольку о возможных пандемиях нас предупреждали на протяжении более 20 лет, также трудно утверждать, что именно недостаток воображения привел к таким результатам вспышки COVID-19. В 2005 году Министерство здравоохранения и социальных служб США вместе с Центром по контролю и профилактике заболеваний разработало План реагирования на случай пандемии гриппа[3], который предполагал именно тот тип сценария событий, по которому и развивалась пандемия COVID-19. Мы не знали, что это будет COVID-19, но знали, что грядут пандемии. Почему? Потому что в истории человечества они случаются регулярно.

ВОЗ также занималась планированием ответных мер на пандемию гриппа типа «испанка» – по меньшей мере с 2004 года (см.: готовность ВОЗ к пандемии[5]). Когда дело дошло до драки, реализация этого плана оказалась сопряжена с международной политикой, научными дебатами, несовершенством коммуникаций и плохой координацией между городом, штатом, федеральными агентствами, странами, национальными государствами и многосторонними организациями. Хорошо подготовленные правительства, сумевшие отреагировать немедленно и решительно, оказались не застрахованы ни от воздействия вируса, ни от экономических последствий. Это не политическое заявление. Реальность такова, что прошло 100 лет с момента последней крупной пандемии, и, несмотря на всё время, отведенное нам на подготовку, эта болезнь тем не менее ввергла весь мир в глобальный хаос. В момент, когда наша книга готовится к печати, нам еще далеко до понимания последствий COVID-19 и социальных изменений, которые потребуются для возвращения к некоторому ощущению нормальной жизни.

Билл Гейтс выступил на конференции TED в 2015 году, где подчеркнул возможность пандемии, такой как коронавирус 2020 года, побуждая всех нас работать над созданием системы эффективного глобального реагирования.

Когда разразился COVID-19, люди сочли его предсказания настолько сверхъестественными, что сторонники теории заговора сразу предположили, будто это он создал вирус, чтобы доказать свою правоту и получить прибыль от производства вакцины. Представьте себе, что вы Билл и Мелинда Гейтс. Вы тратите миллиарды долларов на борьбу с бедностью во всем мире и успешно лечите такие заболевания, как полиомиелит, исключительно для того, чтобы вас обвинили в том, что вы занимаетесь всем этим, чтобы внедрить микрочипы, каким-то образом встроенные в будущие вакцины против COVID-19, и управлять мозгами. Дело в том, что Гейтс не был особенно прозорлив, он знал (как и весь международный коллектив иммунологов и эпидемиологов), что пандемия – это просто вопрос времени.

Тут же разгорелись споры об эффективности изоляции, о нетипичном подходе Швеции и о том, почему азиатские страны добились гораздо большего успеха, чем такие государства, как США. По всему миру прокатились марши протеста, на которых люди призывали выйти из карантина. Медицинский персонал в крупных городах, доведенный до истощения физически и эмоционально, уже был на пределе своих возможностей. С наступлением зимы 2020–2021 годов всплеск заболеваемости в США привел к обострению ситуации с пандемией.

COVID-19 проиллюстрировал возможность сбоев в наших политических, социальных и экономических системах. Что же произойдет, когда мы столкнемся с еще более серьезными кризисами?

Действия, предпринятые некоторыми странами, показали явные успехи в замедлении распространения коронавируса на ранней стадии пандемии, хотя правительства других стран часто отвергали подобные стратегии. Например, на Тайване все прибывшие из Уханя подвергались медицинскому осмотру еще до того, как была подтверждена передача вируса от человека к человеку. К 1 февраля 2020 года Гонконг, Тайвань и Сингапур ввели ограничения на поездки для пассажиров, прибывающих с материкового Китая, даже несмотря на то, что ВОЗ изначально утверждала (ошибочно), будто такие ограничения не нужны.

После вспышки атипичной пневмонии в 2003 году на Тайване создали командный центр по борьбе с эпидемиями. К 20 января 2020 года он координировал ответные меры правительства на коронавирус. Командный центр составил список из 124 «пунктов действий», включая пограничный контроль, школьную и рабочую политику, планирование связей с общественностью и оценку ресурсов больниц[6].

Двадцатого января Тайваньский центр по контролю и профилактике заболеваний объявил, что государство обладает запасом из 44 млн хирургических масок, 1,9 млн масок N95 и держит в резерве 1100 изолированных больничных палат с отрицательным давлением. Вице-президент Тайваня того времени оказался известным эпидемиологом. Он проводил регулярные брифинги, рассказывая о важности мытья рук, объясняя людям, когда носить маску, и убеждал, что складирование масок про запас лишает медицинских работников на передовой доступа к ним. Сейчас такая позиция кажется простой и понятной, но в первые дни пандемии она не была особо популярной. Благодаря этому подходу в первой половине 2021 года на Тайване погибло всего 187 человек.

В Сингапуре всех, у кого наблюдались симптомы гриппа, простуды или жар, немедленно проверяли на коронавирус. Правительство размещало объявления на всю полосу в местных газетах, а также прокручивало рекламные ролики на телевидении и радио, призывая людей оставаться дома, если они больны. Еще в 2003 году во время атипичной пневмонии Сингапур создал целевую группу из нескольких государственных учреждений для координации действий и обмена сообщениями во время любых будущих пандемий. Эта целевая группа прошла испытания в 2009 году во время пандемии H1N1 и в 2016 году во время вспышки вируса Зика. Ее заново собрали в январе 2020 года для SARS-CoV-2. К середине февраля в Сингапуре открылось более 1000 клиник для тестирования на вирус по всему городу-государству. Остров Манхэттен в Нью-Йорке составляет десятую часть от площади Сингапура, однако к июню 2020 года у них было уже 100 площадок для тестирования, хотя в середине апреля их насчитывалось всего девять. В Сингапуре от болезни погибли 33 человека.

Гонконг – город, сильно пострадавший от вспышки атипичной пневмонии в 2003 году. Мы оба жили в Гонконге в то время и своими глазами наблюдали перемены. Маленькие темные переулки вычистили от мусора. Все граждане носили маски в общественных местах. В каждом порту, каждом банке, каждом крупном торговом центре и здании установили термографические камеры и датчики температуры: если выяснялось, что у вас жар, вас отправляли домой или в больницу. Когда вы возвращались домой, обувь необходимо было оставлять вне комнаты. Оказавшись внутри, в первую очередь следовало вымыть руки, прежде чем прикасаться к чему-либо еще. Кроме того, надо было переодеться и выстирать одежду. Двадцать восьмого января правительство Гонконга издало распоряжение оставаться дома. Нью-Йорк не делал этого до 20 марта, Великобритания – до 23 марта. В Гонконге погибло всего 200 человек.

Такого уровня дисциплины и соблюдения мер перед лицом коронавируса на Западе в основном не наблюдалось. В Италии мэры пострадавших городов были вынуждены угрожать хозяевам домов, в которых проходили вечеринки выпускников, что если они не прекратят, то к ним придут с огнеметами. В США в штатах Канзас, Мичиган, Северная Каролина, Огайо и Флорида прошли уличные протесты против навязанного правительством режима самоизоляции, при этом многие люди отказывались как-то ограничивать себя и, конечно же, не носили маски. В Майами-Бич, Кан-куне и Новом Орлеане тусовщики отмечали весенние каникулы и праздник Марди Гра[7]. Брэди Слудер, 22-летний студент из Милфорда, штат Огайо, провозгласил: «Если уж заболею коронавирусом, то заболею… В конце концов, он не помешает мне устраивать вечеринки. Я ждал, мы все ждали весенних каникул в Майами. Мы запланировали эту поездку около двух месяцев назад. Два, три месяца, и вот мы просто весело тусим»[8].

За две недели весенних каникул сотни студентов по всей стране, посетивших подобные мероприятия, заразились коронавирусом; неделю спустя более дюжины умерли. В Луизиане, где местные власти считали риск заражения низким, через месяц после Марди Гра только в округе Орлеан зарегистрировали 6000 подтвержденных случаев заражения и почти 400 смертей. Президент Трамп продолжал поощрять политические митинги, и кто-то высказал предположение, что, возможно, он несет ответственность примерно за 30 000 случаев заражения и 700 смертей[9]. Лондонская школа гигиены и тропической медицины составила список мероприятий, ставших причиной столь быстрого распространения инфекции. Они выяснили, что 20 % инфицированных людей несут ответственность за 80 % случаев заболевания коронавирусом во всем мире из-за своего участия в мероприятиях, где игнорировалось социальное дистанцирование и ношение масок. Однако и сегодня мы видим множество американцев, утверждающих, будто маски не нужны, а перебои (шатдауны)[10] в работе экономики нарушили их права или даже стали преступлением. Не помогло и то, что ранее во время пандемии CDC разослали неоднозначные сообщения о нехватке медицинских средств индивидуальной защиты.

В декабре 2020 года население США составляло всего 4 % от общего населения Земли, и именно на них выпало более 25 % случаев заболевания COVID-19 в мире[11]. Казалось бы, цифры невероятные – как так вышло, что самая передовая экономика планеты столь критически неправильно отреагировала на пандемию?

Законодательство Европы запретило такие приложения, как сингапурский TraceTogether. В большинстве стран Запада индивидуальные свободы всё чаще превалируют над коллективными потребностями, и пандемия оказалась настоящим испытанием для нашей свободы действовать против общественных интересов. Ношение маски стало простым тестом: что для вас важнее – личные права (право отказаться от маски) или права окружающих (тех, кого вы можете заразить)?

Гидеон Личфилд, главный редактор MIT Technology Review, сформулировал это так: «Мы настолько тесно взаимосвязаны, что вирус может поразить любого из нас. В то же время мы настолько изолированы, что не можем и представить, будто происходящее в одном месте повторяется в другом». Когда появились четкие доказательства того, что некоторые страны справляются с кризисом лучше других, те, кто оказался в осадном положении, в большинстве своем проигнорировали эти результаты.

Возникли и неожиданные побочные эффекты от шатдауна, которые привлекли внимание к другим системным проблемам, беспокоящим человечество.

Всего за несколько недель фактически глобального шатдауна в некоторых крупнейших городах мира резко упал уровень загрязнения. В таких европейских городах, как Милан, Рим, Барселона и Париж, уровень диоксида азота снизился примерно на 50 %.

Рисунок 1. Уровни диоксида азота в Европе во время сдерживания распространения коронавируса (изображение предоставлено: KNMI/ESA Copernicus)

В индийском штате Пенджаб впервые за 30 лет жители наконец-то полюбовались Гималаями на расстоянии более 100 километров (62 мили). В Венеции вода в каналах настолько очистилась, что можно было увидеть рыбу, плавающую у дна, – что в последний раз наблюдалось почти столетие назад. На пляжи Бразилии, в обычное время заполненные людьми, выползли находящиеся под угрозой исчезновения черепахи и отложили яйца.

Прошло целых 100 лет с момента последней мировой пандемии, а именно пандемии гриппа H1N1 1918–1919 годов, который часто называют «испанкой». Всё это время мы обсуждали будущие пандемии, готовились – потратили на эту подготовку миллиарды долларов, – и всё же, когда разразился COVID-19, мы бросили все свои наработки. Почему?

По большей части коронавирус усугубил неопределенность одного из самых экономически спорных периодов в истории человечества, в который мы уже вошли. Почему же самая богатая экономика из когда-либо созданных людьми и невероятные технологические достижения так и не помогли нам решить проблему коронавируса? Становится ли мир лучше или хуже?

Как представитель вида homo sapiens вы могли бы подумать, что угроза собратьям заставит нас активнее поддерживать международные усилия по борьбе с распространением вируса, искоренением бедности или уменьшением воздействия климатических изменений на планету. Однако пока что мы даже не объединились, чтобы снизить риски. На самом деле чаще всего мы даже не можем договориться, реальны ли эти проблемы вообще, не говоря уже о том, чтобы совместно разработать такую политику, которая поможет исправить ситуацию.

Мы обсуждаем разумные меры по сокращению выбросов углерода и снижению отходов, в то время как повышение уровня моря минимум на 60 сантиметров (два фута) и повышение температуры на 2 °C к 2050 году уже практически предопределены, даже если мы немедленно сократим все выбросы до нуля.

Вот уже 100 лет как мы знаем, что из-за ущерба, который люди наносят окружающей среде, качество воздуха и воды снижается, а также возникают другие, более серьезные проблемы. От загрязнения ежегодно умирают от семи до восьми миллионов человек, что более чем в два раза превышает смертность от COVID-19, и тем не менее мы продолжаем менять человеческие жизни на прибыль от ископаемого топлива. В то время как появляется всё больше свидетельств того, что этот ущерб навсегда изменит наши береговые линии, сельскохозяйственную промышленность и приведет к массовой миграции и нехватке продовольствия, мы всё еще спорим о том, какой должна быть общемировая реакция со стороны всего нашего вида. Почему?

Сегодня у 1,6 млрд человек нет нормального жилья. Установлено, что в США после COVID-19 число бездомных превысило 2,5 млн человек, в то время как в Америке пустуют более 17 млн домов. Свыше 10 % населения мира голодает, а коронавирусный кризис резко повысил уровень тревоги по поводу продовольственной безопасности. В лучшие времена США уничтожают 40 % объема произведенных за год продуктов питания, а это более 63 млн тонн, тогда как в одних только Штатах ежегодно голодает 38 млн человек. Во всем мире люди в панике бросились скупать продукты в магазинах и супермаркетах, тем самым раздув проблему с пищевыми отходами, поскольку вскоре выяснилось, что они не способны съесть всю еду, которую накупили в начале коронавируса. Да и эта истерия с туалетной бумагой тоже не привела ни к чему хорошему.

Кризис, разразившийся в мире за последние пару лет, дал нам отличную возможность проанализировать самих себя и переосмыслить системы, которые нас подвели и, вероятно, подведут снова. Захотим ли мы просто вернуться к нормальной жизни или будем готовы создать «новую норму», которая начнет работать на будущее всех людей?

После гибели Джорджа Флойда, Ахмеда Арбери и Бреонны Тейлор десятки тысяч протестующих вышли на улицы городов США. Двадцать пять городов в 16 штатах[12] ввели комендантский час, поскольку протесты переросли в беспорядки. Для молодых афроамериканцев, живущих сегодня в Соединенных Штатах, насилие со стороны полиции является шестой по значимости причиной смерти[13]. Эти протесты в США заставили полицию, Национальную гвардию, спецслужбы и частные охранные предприятия разгонять толпы разгневанных, разочарованных и лишившихся иллюзий граждан, умолявших правительство решить наконец проблему расизма и несправедливости, возведенных в систему, – в форме разумного социального дискурса. Однако протесты против несправедливости и неравенства нарастали многие годы, даже до этой реакции на действия полиции. Как вы узнаете из последующих глав, частота и масштабы глобальных протестов увеличиваются на порядки, что свидетельствует о фундаментальной дисфункции в наших обществах.

В последнюю неделю октября 2019 года правительства Ливана и Ирака ушли в отставку из-за непрекращающихся протестов. Через неделю то же самое сделало правительство Боливии. За предыдущий год лидеры в США, Великобритании, Чили, Гонконге, Франции, Индонезии, Нидерландах, Перу, Гаити, Сирии, Израиле и России столкнулись с политическими протестами, в которых приняли участие от десятков тысяч до более миллиона человек. Девятнадцатого и двадцатого сентября 2019 года шесть миллионов протестующих из 185 стран приняли участие в крупнейшей в своем роде глобальной акции протеста против бездействия в вопросе климатических изменений. Шестого января 2021 года около 30 000[14] сторонников Трампа штурмовали здание Капитолия США и прилегающие к нему районы, требуя отмены результатов выборов.

Взглянув на всё это в совокупности, можно сделать убедительный вывод, что современная демократия и капитализм терпят поражение как с точки зрения широких слоев человечества, так и с точки зрения всех других видов, с которыми мы вместе живем на одной планете.

В мировом масштабе коронавирус гораздо сильнее повлиял на более бедных граждан, нежели на богатых. Когда происходит шатдаун, вы теряете доход, а доступ к быстро развивающемуся фондовому рынку для вас весьма ограничен, трудно не осознать наличие двух разных экономических реалий.

Сегодня бóльшая часть планеты живет в условиях экономической и социальной неопределенности, но в то же время до этого человечество в целом никогда не было более богатым и технологически развитым. Статистически, согласно большинству показателей, сейчас идет лучшая для жизни эпоха в истории человечества, с самым низким уровнем бедности, голода, детской смертности и болезней, наряду с увеличением продолжительности жизни и благосостояния и улучшением образования.

Как это ни парадоксально, беднейшие жители богатейших демократий оказались словно вброшенными в своего рода неосредневековье, где феодальные землевладельцы и политическая элита отняли у них воображаемый экономический потенциал. Коронавирус усилил эти эффекты, поскольку он сильнее затронул более бедных граждан и представителей среднего класса.

Неравенство между так называемым 1 % «богатой» элиты и остальными 99 % наиболее ощутимо в богатых демократиях, таких как Соединенные Штаты и Великобритания. В немногих местах столь асимметричное распределение богатства более заметно, чем даже в самой Кремниевой долине. За последние 25 лет средний доход в Калифорнии не менялся, но за тот же период цены на жилье выросли на 187 %. Недавнее исследование приложения для рабочего чата Blind показало, что 70 % технических специалистов, получающих шестизначный доход, по-прежнему не могут позволить себе купить дом или квартиру в районе залива Сан-Франциско.

По иронии судьбы, рынок недвижимости Сан-Франциско очень сильно пострадал от COVID-19, но не из-за экономического спада. Изменение политики удаленной работы такими игроками, как Google, Facebook, Twitter и Apple, привело к тому, что значительный процент специалистов начал искать жилье за пределами залива, и это изменило тенденцию спроса, формировавшуюся более двух десятилетий[15].

История учит, что подобный уровень имущественного неравенства не остается без ответа. Политические и социальные движения не рождаются в интеллектуальных или политических дебатах, они возникают из социальных потрясений. Когда мы смотрим на движущие силы Brexit[16] или прихода к власти Трампа, Бориса Джонсона, Болсонару и Ле Пен, официальные СМИ часто озвучивают угрозу давним традициям или «культуре», но скорость технологических изменений здесь, вероятно, самый влиятельный фактор.

В опубликованном в 2019 году отчете Edelman Trust Barometer[17] сообщается: 47 % населения Земли считают, что технологические инновации происходят слишком быстро и приведут к изменениям, которые негативно повлияют на «таких людей, как я». В свою очередь, 59 % людей полагают, что у них нет знаний и навыков, необходимых для получения более перспективной работы, а 55 % думают, что автоматизация и другие инновации сокращают количество рабочих мест. Фактор неопределенности, который уже вызвал широкое распространение инакомыслия, протестов и дебатов, набирает обороты.

В основе этой книги – наша оценка того, как четыре основных фактора стресса объединяются и вызывают острую долгосрочную экономическую неопределенность, продолжающую угрожать социальной сплоченности. Данные факторы приведут не только к переосмыслению традиционной экономики и политики, но и к новому возрождению человечества. Мы знаем, это громкое заявление.

Общемировое сопротивление стимулирующим неравенство факторам при поддержке растущих опасений по поводу безработицы, вызванной внедрением технологий и усиливающимися последствиями изменения климата, выльется в коллективные действия, с помощью которых мы попытаемся спастись от хаоса. Пандемия – всего лишь кратковременный кризис, но вероятны и новые пандемии. Зарождающееся глобальное движение уже возглавляет поколение людей, которые отвергают общепринятую точку зрения, идеологически ориентированы на более всестороннее мышление, обладают большей социальной сознательностью и верят, что технологии можно использовать для решения самых сложных мировых проблем. Они хотят подтолкнуть нас вперед, тогда как старая гвардия бесится из-за того, что мы движемся слишком быстро, и вспоминает старые добрые времена. Это известный конфликт поколений, но, когда политики стареют и ностальгируют, всё перерастает в более широкий социальный конфликт.

Рисунок 2. Основные факторы стресса, ведущие к эпохе разрушительных социальных перемен

Как и во времена промышленной революции, политика и экономика должны будут эволюционировать, ориентируясь на совершенно другое будущее. Ни демократия западного типа, основанная на необузданном капитализме, ни коммунизм, стоящий на марксистских принципах, не смогут вновь объединить всех перед лицом этих непреодолимых сил. Социализм также не решит бóльшую часть самых сложных проблем, но, безусловно, потребует более сплоченного общественного сознания. Технологический прогресс способен как помочь нам преодолеть самые острые проблемы, так и усугубить неравенство и разделение.

Человечество никогда не сталкивалось с подобным уровнем глобальной неопределенности.

Если мы хотим дожить до такого будущего, в котором нам перестанут мешать постоянные мировые кризисы, в котором будет меньше политических и социальных конфликтов и больше широкого экономического партнерства, нам необходимо решить проблему неравенства.

Неравенство в той или иной стране можно измерить при помощи так называемого коэффициента Джини. Коэффициент Джини – это число от 0 до 1, где 0 соответствует миру, в котором все получают одинаковый доход, а 1 – миру, где один человек получает весь доход (у всех остальных ноль). В Соединенных Штатах этот коэффициент ясно говорит о том, что неравенство сегодня такое же, как и во время Великой депрессии 1930-х годов, а может быть, даже хуже, учитывая покупательную способность.

В то время как многие другие западные страны за последние несколько десятилетий пострадали от аналогичного роста неравенства, форма крайнего капитализма в Соединенных Штатах имеет свои недостатки. Как отметил экономист Томас Пикетти в своей книге «Капитал в XXI веке»[18], в настоящее время в Соединенных Штатах уровень неравенства «вероятно, выше, чем в любом другом обществе в любое время в прошлом и в любой точке мира». И так было еще до того, как пандемия коронавируса обострила эту проблему.

Рисунок 3. Коэффициент Джини в США с 1910 года по сегодняшний день. К концу 2020 года расчетный коэффициент Джини составлял 0,54 (самый высокий показатель в истории)

Джонатан Теппер и Дениз Хирн в своей книге «Миф о капитализме: монополии и смерть конкуренции»[19] утверждают, что провал капитализма в США связан с тем, что Америка перешла от открытого высококонкурентного рынка к экономике, в которой несколько очень мощных компаний доминируют в ключевых отраслях, таких как технологии, банковское дело, фармацевтика и энергетика. Это отсутствие конкуренции и привело к консолидации прибыли, сокращению участия более широких слоев населения в экономической жизни и по большому счету создало дисбаланс, который мы наблюдаем сегодня.

Сможет ли капитализм исправиться, если оставить всё как есть? Способен ли он решить глобальную проблему неравенства, обеспечив стабильность, в которой снова нуждается общество? История показывает, что капитализм просто не заинтересован решать крупномасштабные социальные проблемы. Его движущая сила – экономический рост, а не социальная политика.

Капитализм вознаграждает компании и рынки за то, что они приносят экономическую прибыль, а не за то, что они решают социальные проблемы или посвящают часть своего бизнеса общему благу. В ежеквартальных и годовых отчетах о результатах очень редко увидишь, как аналитик «поджаривает» руководство какой-нибудь компании, потому что оно предпочло прибыль потребностям общества. У капитализма и фондовых рынков просто нет показателей, требующих от компаний действовать этично и в интересах граждан в целом, если только эти показатели не закреплены в законе (обычно после явных злоупотреблений). Если бы компании действительно заботились об общественном благе, у нас не было бы рака легких из-за сигарет, загрязнения окружающей среды и выбросов углерода от энергетических и топливных корпораций, ожирения из-за некачественного фаст-фуда, медицинских банкротств из-за расходов на здравоохранение и т. д. Кризис, вызванный коронавирусом, показал, что системы охраны здоровья, которые долгое время оптимизировались ради получения прибыли, оказались уязвимы перед лицом глобальной пандемии. Единственный действующий президент свел на нет десятилетиями разрабатывавшийся план противодействия пандемии, к которой готовились США.

Стоит ли напоминать тем, кто утверждает, будто капитализм со временем всё преодолеет, о климатическом кризисе, к которому мы идем, поскольку рынок так и не удосужился решить данную проблему лет 40–50 назад, или об откровенной несправедливости, когда на COVID-19 тестируют профессиональных спортсменов, участвующих в соревнованиях, совершенно забывая об обитателях и персонале домов престарелых? Но проблемы с климатом еще не всё: с 1970-х годов нам известно о том, какое влияние оказывает на окружающую среду ископаемое топливо, а загрязнение – на население планеты в целом. Мы могли бы легко ускорить развитие технологий, позволяющих получать экологически чистую энергию, но рынок, похоже, ради прибыли гораздо охотнее пожертвует городскими жителями, ежегодно страдающими от загрязнения воздуха.

Следуя традиции, политики утверждают, будто капитализм – неотъемлемая часть экономической системы, гарантирующей права личности. Но капитализму не удалось предотвратить величайшие кризисы, с которыми мы столкнулись, а потому необходимо искать баланс между правами личности и интересами общества, поскольку экономика должна работать на благо всех граждан в долгосрочной перспективе. Таким образом, изменение климата, неравенство и продолжающиеся пандемии в течение следующих нескольких десятилетий будут подталкивать экономическую политику ближе к центру.

Рисунок 4. Экономическая неопределенность, вызванная неравенством, пандемиями и изменением климата, заставит капитализм решать общие проблемы, связанные с доходами отдельных лиц (источник: собственная иллюстрация автора)

Речь идет не столько об экономической теории, сколько о практическом применении законов экономики для осуществления более широких социальных целей. Индивидуальные права, безусловно, можно гарантировать, но только в рамках, не наносящих вреда другим. Демократическая социалистическая экономика, подобная скандинавской, демонстрирует, что здесь возможен некоторый баланс.

Кроме того, поколения Y и Z всё меньше заботятся о владении активами и их накоплении, поскольку они видели, как богатство их родителей было уничтожено глобальным финансовым кризисом и пандемией коронавируса. Это поколение, возможно, никогда не сможет позволить себе купить собственный дом, особенно в таких городах, как Гонконг, Нью-Йорк, Лондон, Сидней или Токио.

Вместо этого развитие структур совместного владения собственностью, услуг по коллективному использованию активов, да и сама экономика совместного пользования приведет к тому, что такие активы, как частные дома и автомобили, могут выйти из моды.

Социальные сети и распространение коллективного и родового взгляда на человечество также вовлекают всё более широкие слои населения в политическую жизнь по всему земному шару.

Рисунок 5. Управление государственными ресурсами на основе искусственного интеллекта позволит большому правительству снизить затраты, уменьшая количество аргументов против социальной политики (источник: собственная иллюстрация автора)

Многие консерваторы утверждают, будто большое правительство неэффективно, а частное предпринимательство и свободный рынок позволяют лучше распределять ресурсы, когда речь идет об экономическом росте. В основе данной идеи лежит представление о том, что экономический рост – это хорошо, независимо от того, как он влияет на равенство и доступность благ. Государственные услуги и распределение ресурсов при помощи ИИ перевернут эти старые представления с ног на голову. Крупные и весьма эффективные правительственные механизмы станут экономически жизнеспособными, поскольку автоматизация резко сократит влияние государства и бюрократии.

На страницах своей книги мы однозначно выступаем за реформирование капитализма в XXI веке. Растущий в мире уровень неравенства, вероятно, приведет к тому, что движущие силы экономики будут обслуживать постоянно сокращающуюся часть общества; а кроме того, существует риск, что политика, уступая усилиям лоббистов и подчиняясь чьим-то корыстным интересам, продлит этот цикл на неопределенный срок.

Что такое техносоциализм? Это не политическое движение, это социальное следствие. Во-первых, он перезапускает долгосрочный экономический рост в рамках, не наносящих вреда экономике в целом, обеспечивая при этом максимальное участие всех граждан в экономической жизни. Во-вторых, он предлагает правительству большие возможности для инвестирования в технологическую инфраструктуру, что радикально повышает эффективность управления и тем самым устраняет бóльшую часть споров по поводу финансирования и бюджетов, которые обычно ведутся вокруг государственных программ.

Если не техносоциализм, то что может стать альтернативой для нашей планеты в ближайшие 50 лет? Мы видим четыре возможных исхода для современного общества. Они покоятся на двух широких осях: коллективное против индивидуального и хаотичное будущее против упорядоченного, как это показано на рисунке 6.

• Неофеодализм. Необузданный капитализм, отвергающий потребность в равенстве и неспособный обеспечить широкий экономический рост при сокращении занятости и потребления. Существующая долгие годы пропасть между богатой элитой и бедняками достигает пиковой точки, нарастают революционные настроения и протесты, средний класс исчезает. Сверхбогатые получают доступ к технологиям долголетия, искусственному интеллекту и ни в чем не нуждаются в закрытых анклавах, в то время как массовая безработица, голод и болезни становятся нормой для тех, кто остался снаружи.

Рисунок 6. Вероятные варианты будущего для человечества (источник: собственный рисунок автора)

• Луддистан. Отказ от технологических достижений, таких как ИИ. Медленная и неумелая реакция на изменение климата тормозит мировую экономику, а повторяющиеся кризисы снижают прирост населения. Крупные прибрежные города становятся непригодными для жизни из-за повышения уровня моря. Дефицит продовольствия и голод усиливаются из-за неурожая.

• Банкротостан. Крупнейшие экономические державы впадают в правовой хаос и становятся реакционными, поскольку климат ухудшается, а рынки обваливаются из-за непредусмотрительности и отсутствия какого-либо планирования. Глобальная миграция из-за изменения климата исчисляется сотнями миллионов человек. Границы рушатся и везде бушуют войны за ресурсы. Правительства уходят в отставку.

• Техносоциализм. Общество становится высокоавтоматизированным, бóльшая часть человеческого труда заменяется машинным. Технологические достижения позволяют сделать жилье, здравоохранение, образование и прочие основные услуги повсеместными и дешевыми. Капитализм перестраивается ради долгосрочной устойчивости, равенства и прогресса человечества в целом. Усилия по смягчению последствий изменения климата порождают многовековое глобальное экономическое сотрудничество.

Если вам не нравятся термины «Луддистан» и «Банкротостан» или вы против подобной классификации, подумайте об этих формах как о Технозапретительных или Коллективно Несостоявшихся Государствах. Возможно, вы полагаете, что существуют альтернативные сценарии, и мы, разумеется, только приветствуем такую точку зрения. Выводы, которые сделали мы, основаны на давних исторических аналогиях и изучении человеческого поведения, того, как мы реагируем на надвигающиеся кризисы. В процессе чтения вам еще не раз выпадет возможность поспорить с нами.

Надеемся, что, читая о техносоциализме, вы поймете: это не политические споры. Точнее, это философские и экономические дебаты. Мы задаемся философским вопросом об истинной цели человечества, о тех целях, к которым мы стремимся как вид, и спрашиваем, служит ли равенство этим целям. С точки зрения экономики мы дискутируем о том, какая экономическая теория необходима для обозначения данных целей и усиления инклюзивности как основного общественного конструкта, ведущего к большему уровню счастья и всеобщему процветанию. По сути дела, споры идут о том, какой цели служит экономика: законна ли ее роль в расширении прав и возможностей небольшого сегмента членов общества, или она должна служить в первую очередь потребностям всех граждан?

За следующие 30 лет человечество столкнется со множеством кризисов, которые углубят разрыв между богатыми и бедными и обнажат неспособность свободного рынка решать самые насущные для нашей планеты проблемы. Каким образом справиться с данными трудностями – выбирать нам. Этот выбор определит, какие последствия ждут человечество и степень нашего успеха. Что же мы выберем? То, что принесет пользу всему человечеству, или то, что будет выгодно лишь немногим?

Двадцать четвертого января 1848 года Джеймс У. Маршалл нашел золото на мельнице Саттера в Коломе, штат Калифорния, что привело к началу «золотой лихорадки» в Калифорнии. Три десятилетия спустя «золотая лихорадка» закончилась и началась массовая безработица. Вместо того чтобы считать причинами сокращения рабочих мест пришедшую в упадок горнодобывающую промышленность и отсутствие золота, всю вину возложили на китайских иммигрантов. В 1882 году президент США Честер Артур подписал Акт об исключении китайцев, который вводил 10-летний мораторий на иммиграцию китайцев. Взглянув на это в исторической перспективе, мы понимаем, что китайская иммиграция едва ли связана с тем негативным экономическим эффектом, который породил конец «золотой лихорадки». Однако с политической точки зрения подобное объяснение легко оправдало экономический спад. Ту же модель мы наблюдали на выборах в США в 2016 году.

Исследования, проведенные в США после выборов в 2016 и 2020 годах, показали, что избиратели с высшим образованием в целом предпочитали Клинтон или Байдена. Однако лучшим предиктором того, проголосует ли кто-то за Трампа, стал уровень беспокойства по поводу экономики, уровня образования и скорости перемен. Если вы молоды и окончили колледж, вы, вероятнее всего, центрист с легким уклоном влево. Если же вы более старшего возраста, белый или не учились в колледже, то, скорее всего, проголосуете за правых.

Наблюдая за бумом популизма, кое-кто выражал обеспокоенность быстрыми темпами изменений, внедрением новых технологий или иммиграционной политикой, способными повлиять на их будущее. Глядя на крупнейшую экономику мира и, возможно, на самый горький популистский опыт, было бы справедливо отметить, что приход Трампа к власти оказался выстроен на непреднамеренном крахе «американской мечты».

Если вы знакомы с историей, то знаете, что термин «американская мечта» впервые употребил Джеймс Траслоу Адамс в своей книге 1931 года «Эпос Америки». Он описал это так: «мечта о стране, в которой жизнь обязательно будет лучше, богаче и полнее для всех и предоставит возможности каждому в соответствии с его способностями или достижениями». Принцип прост: если вы много работаете, чем-то жертвуете и идете на определенный риск, то можете достичь успеха, о котором и мечтать не смели ни ваши родители, ни предшественники. «Американская мечта» также гарантировала, что вашим детям житься будет лучше, чем вам. Но мечта эта основывалась на постоянном экономическом росте, справедливом распределении богатства и сохранении возможностей для следующего поколения. К 1980-м годам этот экономический потенциал для подавляющего большинства населения США истощился.

Рисунок 7. Белые избиратели, не окончившие колледж, поддержавшие Трампа в 2016 и 2020 годы (источник: CNN Politics)

В конечном счете успех Трампа в 2016 году (и серьезная поддержка в 2020-м) свелся к тому, что 60–64 % белых избирателей из рабочего класса (не имеющих высшего образования и представляющих треть взрослого населения США) поддержали его, а не Клинтон[20] или Байдена[21]. Четыре критических фактора обозначились как независимые предикторы успеха Трампа в ночь выборов.

1. Беспокойство по поводу культурных изменений. Опасения, что «американскому образу жизни» угрожает иностранное влияние.

2. Иммиграция. Тесно связана с первым пунктом и переживаниями относительно трудоустройства.

3. Экономическая неопределенность. Страх потерять рабочие места из-за иммигрантов и внедрения технологий, а также обеспокоенность снижением зарплаты и ростом стоимости жизни и жилья.

4. Крах системы образования и рост образовательных кредитов. Не менее 61 % белых мужчин, представителей рабочего класса, считают учебу в колледже рискованным и бесполезным занятием, что коррелирует с ростом оплаты за обучение и задолженности по образовательным кредитам в США.

Практические экономические последствия сильнее бьют по населению США, чем изменение климата или опасения по поводу устаревания инфраструктуры. Всё сводится к еде на столе, крыше над головой, доступу к медицинскому обслуживанию и банковским вкладам. Это те проблемы, которых, пожалуй, сегодня не должно существовать в США. В следующих главах мы также увидим, насколько плохо экономическая неопределенность сказывается на ощущении свободы и счастья.

Во время праймериз Демократической партии США в 2016 и 2020 годах для многих новым сюрпризом стало сильное выступление Берни Сандерса. Сандерс – человек необычный, если учитывать, что он, по сути, продвигает повестку, считающуюся антикапиталистической и социалистической. Избрание в январе 2019 года Александрии Окасио-Кортес в Палату представителей, а также продолжающийся успех Берни Сандерса и Элизабет Уоррен на праймериз 2020 года усилили накал дебатов вокруг более инклюзивной политики в целом. В итоге Байден был вынужден в какой-то степени изменить свою риторику и политическую позицию во время выборов 2020 года.

По иронии судьбы основные страхи, лежащие в основе как популизма, так и социализма, очень похожи. Выглянув за пределы политики, мы увидим, что массовая поддержка обоих концов политического спектра исходит от всё более и более напуганных избирателей, жаждущих радикальных решений, способных предотвратить предполагаемые угрозы их экономическому будущему.

Хотя и можно согласиться с тем, что Великая французская революция 1789 года стала одним из первых проявлений «власти народа», или demos-kratos, в современности, промышленная революция, последовавшая за ней в 1800-х годах, заставила западные правительства считаться с внезапным всплеском народных общественных движений и осмыслить серьезные просчеты в своей социальной политике. Рабочие сформировали профсоюзы и тем самым впервые получили реальное политическое влияние. США, Индия и другие страны успешно бросили вызов британской модели колониализма. Движение за права женщин вспыхнуло в Нью-Йорке и Лондоне после гражданской войны в США, спровоцированной изменением взглядов на рабство. Социальное пробуждение мира в отношении прав человека шло параллельно с революцией в экономике и промышленности.

Экономисты, оглядываясь на эпоху, предшествующую Великой депрессии в США, считают производственную линию Генри Форда ключевым механизмом, обеспечившим более широкое распределение богатства. Бум производства и технологических инноваций после Второй мировой войны позволил Соединенным Штатам создать крепкий средний класс. Сегодня же реальная заработная плата большей части населения США фактически не растет в течение более чем 40 лет. Стремление обвинить в этом отсутствии улучшений иммигрантов или внешние факторы, а не перекосы политической системы, – хорошо зарекомендовавшая себя политическая стратегия, восходящая к Калифорнийской «золотой лихорадке». Есть ли более рациональное объяснение такому длительному разрушению ядра среднего класса?

Рисунок 8. Реальный рост заработной платы в Соединенных Штатах сегодня остается ниже уровня 1970-х годов (источник: BLS)

Мы много спорим о минимальной зарплате в США, но действительность такова, что если бы рост реальной заработной платы в этой стране шел в ногу с индексом потребительских цен и ростом производительности, то сегодня минимальная заработная плата составляла бы более 24 долларов в час. Такой относительно честный рост зарплаты в долгосрочной перспективе разрушителен для экономики, поскольку он сокращает потребление и лежит в основе растущего неравенства в Соединенных Штатах.

В годы правления Рейгана (1981–1989) стратегию внутренней политики определяла борьба против больших государственных расходов и власти профсоюзов. В следующие десять лет уничтожались механизмы, ранее влиявшие на снижение неравенства в доходах. Билл Клинтон внес свою лепту в увеличение этого разрыва: он выступил против коллективных договоров, отменил государственное регулирование индустрии финансовых услуг, сократил расходы на социальное обеспечение и подписал торговое соглашение NAFTA. В 1987 году в прокат вышел фильм «Уолл-стрит», ярко обрисовавший личность Гордона Гекко, предприимчивого и голодного трейдера с Уолл-стрит. Гекко, вместо того чтобы воззвать к коллективной совести Уолл-стрит, указав на растущее неравенство, стал олицетворением трейдеров и финансистов во всем мире. А уж о таких компаниях, как Enron, манипулировавших энергетическим рынком Калифорнии, совершенно не управляемым государством, давайте и вовсе промолчим.

В 2008 году, когда разразился мировой финансовый кризис (МФК) и разверзлась бездна субстандартных ипотечных кредитов, Майкла Дугласа, актера, сыгравшего Гекко, спросили на одном мероприятии в ООН, «чувствует ли он ответственность за поведение жадных торговцев, которые, вдохновившись его игрой, поставили мир на колени»[23]. Дуглас уклонился от ответа, однако связь между менталитетом «трейдера», дерегулированием индустрии финансовых услуг в годы правления Рейгана и Клинтона и ростом неравенства доходов игнорировать трудно.

Эти систематические атаки на бедных проводились в Соединенном Королевстве и в конце 1970-х, и в 1880-х годах. Правительство Великобритании столкнулось с сопротивлением, когда решило надавить на профсоюзы с помощью зарплатного вопроса. Чтобы замедлить инфляцию, правительство попыталось заморозить заработную плату и не повышать ее, но это противоречило предыдущим соглашениям с профсоюзами. Зима 1978–1979 годов вошла в историю как «Зима недовольства». Мусор валялся на улицах городов, могильщики бастовали, водители грузовиков отказывались работать сверхурочно, а заправочные станции закрылись по всей стране, поскольку поставки топлива максимально замедлились. Машинисты поездов и медсестры тоже забастовали. Двадцать второе января 1979 года стал днем крупнейшей забастовки со времен Великой депрессии; после окончания протестов многие остались без работы на неопределенный срок. Более миллиона рабочих были уволены, поскольку дебаты о роли профсоюзов, инфляции и ценообразования продолжали бушевать.

Рисунок 9. Рекламная кампания Saatchi and Saatchi в 1978 г. Сетования по поводу народных забастовок (источник: Saatchi and Saatchi)[24]

Маргарет Тэтчер выступала за ограничение власти профсоюзов и 3 мая 1979 года успешно победила на всеобщих выборах. Лишь в 1985-м ей удалось сломать хребет профсоюзному движению, но даже и тогда инфляционное давление не спадало несколько лет. Три десятилетия спустя, в 2015 году, заработная плата росла самыми низкими с 1860-х годов темпами. Великобритании пока не удалось вернуться даже к докризисному уровню зарплаты, и это, заметьте, еще до того, как COVID-19 и Brexit негативно повлияли на рост занятости и заработной платы. Занятость уже перестала расти и имеет тенденцию к снижению после решения о Brexit, а ВВП рухнул на 11,3 % в 2020 году – худший экономический результат за последние 300 лет.

Данным плакатом братья Саатхи изменили правила проведения выборов, впервые использовав агрессивные рекламные техники в предвыборной кампании. Об этом плакате часто вспоминают, поскольку он поспособствовал падению администрации лейбористской партии Джеймса Каллагена и приходу к власти Маргарет Тэтчер. Наглядное изображение очереди перед биржей труда и заголовок с его иронической двусмысленностью были нацелены на сторонников лейбористской партии, которые боялись потерять работу».

Рисунок 10. Чего стоят зарплаты (источник: информация по среднему недельному заработку EARN01 согласно Национальной статистической службе и динамика инфляции потребительских цен ММ23)

Взглянув на инфляцию, стоимость жизни и экономический рост в течение того же периода, можно заключить, что снижение реального роста заработной платы в США и Великобритании связано с изменениями в законе о профсоюзах и дерегулированием финансовых рынков. Эти шаги привели к тому, что богатство «перераспределилось» от среднего класса к богатейшим слоям общества. Структурные изменения в обеих экономиках, связанные с технологиями и автоматизацией, также нанесли удар по традиционным моделям промышленности и занятости, подчеркнув свое влияние на сокращение заработной платы. С учетом вялого роста зарплаты, массового удорожания стоимости жилья и инфляции реальная покупательная способность среднего класса снизилась по сравнению с 1980-ми годами, и это очень плохо для экономики.

И вот мы подходим еще к одному элементу политики, который, как можно утверждать, стимулировал рост неравенства в США за последние 40 лет.

Рисунок 11. Корпоративная прибыль

Рейган поддержал предложенную Артуром Лаффером экономическую теорию предложения, вокруг которой полыхали жаркие споры. В наши дни, услышав где-либо о «кривой Лаффера», большинство экономистов тут же открещиваются от нее. Теория Лаффера звучит так: при снижении ставки налога налоговые поступления возрастают в результате большей экономической активности. Откровенно говоря, Лаффер не был автором этой идеи, он просто ее популяризировал. Сегодня данная теория более известна как «экономика просачивания»[25]. В августе 1981 года Рейгану удалось провести Закон о налоге на восстановление экономики, что стало политическим шагом, в значительной степени основанным на кривой Лаффера. В последующие четыре года поступления от федеральных налогов в среднем упали на 13 %. В 2019 году Трамп наградил Артура Лаффера Президентской медалью свободы, а когда республиканцы в 2017 году взяли под контроль обе палаты, они снова снизили налоги, опираясь на аргументы Лаффера.

Закон о восстановлении экономики 1981 года, возможно, вызвал самое значительное снижение налогов в США за всю историю страны. Но после него команда Рейгана ввела новые налоги, которые существенно ударили по среднему классу. Закон о налоговом равенстве и фискальной ответственности 1982 года (TEFRA) увеличил государственные доходы главным образом за счет ужесточения правил в отношении амортизации, лизинга, бухгалтерского учета по исполнению контрактов и налоговых льгот на инвестиции. Поправки о социальном обеспечении 1983 года ускорили запланированное повышение ставки налога на заработную плату и, среди прочего, удвоили налог на социальное обеспечение, который платили рабочие семьи низшего и среднего классов. Закон о сокращении дефицита 1984 года изменил правила вычета процентов, усреднения доходов и т. п. Сводный закон о согласовании бюджета 1987 года закрыл несколько лазеек и расширил область телефонного акцизного налога. А Закон о налоговой реформе 1986 года хотя и снизил верхнюю ставку индивидуального подоходного налога до 28 % с более чем 50 %, но содержал достаточно компенсирующих изменений, которые в течение первых двух лет после его вступления в силу позволили увеличить налоговые поступления.

По сути, между 1981 и 1989 годами Рейган удвоил средний подоходный налог для налогоплательщиков из рабочего класса, снизив при этом налоги для самых богатых американцев с 74 % до 28 %. Он создал множество налоговых лазеек для корпораций и стимулировал компании работать через офшоры.

Со времен Джорджа Вашингтона вплоть до президентства Джимми Картера реальная заработная плата в Соединенных Штатах росла вместе с производительностью труда. По мере того как компании становились всё более продуктивными и богатыми, они обычно увеличивали своим работникам заработную плату в соответствии с повышением эффективности производства. Это стало основным фактором для самого бурного роста среднего класса, который когда-либо видел мир после Второй мировой войны. До Рейгана один работающий родитель, представитель среднего класса, мог содержать семью. После Рейгана, даже если работали оба родителя, им было сложнее, чем в предыдущие десятилетия, поддерживать среднее американское домохозяйство.

Рисунок 12. Соответствие роста производительности труда росту заработной платы до эпохи Рейгана (источник: данные BLS/BEA)

«Рейганомика», так ее прозвали, стремилась на фундаментальном уровне подорвать равенство в оплате труда, однако в те времена заметить это было трудно. Тем более что американское общество купилось на самое сильное снижение налогов в американской истории в начале его первого президентского срока.

Снижение налогов для обеспеченных людей способствовало тому, что самые зажиточные американцы «захватили» богатства, а это привело к ускоренному росту активов на вершине пирамиды с 1980 года по сегодняшний день. Аналогичные последствия наблюдались в Великобритании, Австралии и других странах. В целом пандемия коронавируса оказалась благом для богатейших американцев. В то время как почти 40 млн человек стали безработными в первые же месяцы пандемии, состояние американских миллиардеров в общей совокупности в этом же году увеличилось более чем на 10 трлн долларов[26].

Какими же оказались результаты этих макроэкономических изменений?

Они привели к глобальному финансовому кризису, позволили прийти к власти Трампу, сделали возможным Brexit, породили движение «Захвати Уолл-стрит» и «Арабскую весну», и это далеко не всё. В то время как некоторые новостные агентства кричали: мол, «во всем виноваты глобализм и иммиграция!», на самом деле в течение четырех десятков лет мы наблюдали, как реальная зарплата для среднего класса подвергается нападению; проводятся структурные изменения в экономике, не подкрепленные реальной политикой или стратегией, позволяющей устранить фундаментальные сдвиги в неравенстве; а кроме того, осуществляются структурные изменения, уводящие нас от традиционной промышленности к сфере умственного труда и не обеспеченные соразмерными инвестициями в образование и обучение для адаптации рабочей силы. Трудно поверить, что судьба экономики США зависит от 10–12 млн нелегалов или незарегистрированных иммигрантов[27], относящихся к беднейшим слоям общества, в то время как благополучие самого среднего класса находится под угрозой последние 40 лет.

В США, когда речь заходит о здравоохранении, в дело вступают «двойные стандарты», зависящие от благосостояния домохозяйства. То же самое относится и к суду, и к отношению со стороны полиции и служб общественной безопасности, а также к доступности образования, политическому представительству и другим социальным благам. Хотя кое-кто в США и не догадывается об этом растущем неравенстве, данные не лгут. Сегодня «американская мечта» уступила место двум Америкам – одной для богатых и другой для бедных. Процент американцев, относящихся к среднему классу, сократился с 61 % в 1971 году до 50 % в 2020 году[28].

Это прямо противоречит общемировому росту среднего класса, поскольку ожидается, что к 2050 году средний класс вырастет более чем на 75 %.

Данные Международного валютного фонда, полученные за последние 73 года, демонстрируют, что страны с более высоким уровнем доходов и имущественного неравенства по своей природе менее стабильны. Когда богатые вкладывают сбережения в собственность и финансовые активы, экономика со временем становится более неустойчивой. В самых устойчивых и стабильных экономиках наличествует здоровый средний класс, который широко потребляет и вливает капитал в экономику в благотворном цикле роста. Вот почему экономисты говорят о доверии потребителей в том же ключе, что и о торговом дефиците. Когда удержание богатств снижает способность расходовать средства и тем самым стимулировать экономику, рост рабочей силы и распределение излишков, нам необходимо обратить внимание на роль потребления в обеспечении экономической стабильности.

Люди стремятся быть полезными, но в то же время хотят, чтобы их оценили по достоинству, и им также необходимо верить, что их надежды и стремления имеют под собой некие основания. Если множество людей сидит без работы, без целей и перспектив личной реализации, если они живут в стратифицированном обществе и видят, что лишь немногим удается реализовать свои устремления и мечты, то, естественно, такие люди будут злы и разочарованы.

Ключевая экономическая проблема усиливающегося неравенства заключается в том, что в исторической перспективе оно снижает долгосрочную экономическую активность и в то же время увеличивает вероятность серьезного социального раскола, еще больше подрывая веру в экономику. Рэй Далио, миллиардер, основатель крупнейшего в мире хедж-фонда, сформулировал это следующим образом: «Если бы я был президентом Соединенных Штатов, я признал бы, что в стране чрезвычайное положение… Обратитесь к истории: если у вас есть группы людей, живущих в очень разных экономических условиях, а в экономике наблюдается долгосрочный спад, конфликт неминуем»[30].

Такую точку зрения едва ли назовешь революционной (извините за каламбур). Дэвид Брин, автор научно-фантастических бестселлеров по версии New York Times, размышляет и пишет об обществах, которые возникнут через 10 000 лет, но эта способность прогнозировать социальные и экономические модели отдаленного будущего основывается на исторических прецедентах, которые, по его мнению, могут повлиять на будущее развитие. Брин замечает, что если мы заглянем в «Исследование о природе и причинах богатства народов» Адама Смита или даже в Библию, то легко заметим, что неприязнь между богатыми и бедными вполне в порядке вещей на протяжении последних нескольких тысяч лет.

И наоборот, были периоды, когда равенство и устойчивый рост среднего класса приводили к экстраординарным экономическим результатам.

После Второй мировой войны имущественное неравенство в США оказалось на исторически рекордно низком уровне. Средний класс полностью оправился от Великой депрессии, а жесткая экономия в условиях войны привела к развитию мощной культуры сбережений. Хорошая заработная плата, полная занятость и простимулированная Солдатским биллем о правах конкурентоспособность привели к созданию самой влиятельной экономики за всю историю мира. Движение за гражданские права впервые позволило мобилизовать бедные общины чернокожих. Бурно развивалось жилищное строительство. Потребление резко выросло, и почти каждое домохозяйство в Америке могло позволить себе холодильник, стиральную машину, телевизор или автомобиль. Все стали активными участниками экономики США. Поп-культура транслировала это по телевидению и радио. Капитализм победил! «Американская мечта» была жива, и всем остальным народам на планете оставалось ей только завидовать.

Историки Ариэль и Уилл Дюрант классифицировали такой тип общественной структуры как ромбовидную социально-экономическую модель. В этой модели здоровый и крепкий средний класс значительно превосходил по численности как бедных, так и богатых, а распределение богатства и заработная плата следовали классической «колоколообразной кривой». Аргумент, выдвинутый Брином и Дюрантом, подкрепленный многовековыми историческими свидетельствами, состоит в том, что данные ромбовидные системы порождали не только наиболее оптимистичных и позитивно настроенных граждан, но и самые продуктивные экономики.

Сегодня на этот тип структуры больше походит китайская экономика, нежели экономика США. Современные экономисты утверждают, что внутренний рост среднего класса является одним из ключей к самодостаточности китайской системы, а кроме того, общий прогноз для нее благоприятен благодаря значительным инвестициям в инфраструктуру и модернизацию экономики посредством образования и т. д.

Однако при историческом рассмотрении эти ромбовидные модели кажутся нестабильными, несмотря на их огромный успех. Почему? Дюрант полагает, что так называемые 0,1 %, феодалы истории[31], недовольны более сбалансированными социально-экономическими моделями и хотят разрушить или переиграть их. Используя политику, лоббирование и свое влияние, они стремятся вернуть пирамидальную модель, в которой богатство течет вверх, а самые богатые граждане контролируют политический дискурс и экономическую траекторию развития народа.

Ариэль и Уилл Дюрант на исторических примерах продемонстрировали, что, несмотря на заверения консервативных экономистов, выступающих за снижение налогов для богатых и расширение прав и возможностей для корпораций и упомянутого 1 % (способного «просачивать» свое богатство), история говорит об абсолютно обратном в плане чистого экономического роста. Периоды, когда средний класс представлял собой сильную социальную структуру, народ благоденствовал, а экономика росла, неизменно превосходили времена разгула неравенства. Усилия по обучению беднейших граждан окупаются сторицей благодаря большей конкуренции, инновациям и широкому потреблению.

Брин утверждает, что отцы-основатели США пытались на конституционном уровне закрепить ряд уравнительных механизмов, позволявших избежать накопления богатства на вершине пирамиды. Общества, столетиями управлявшиеся монархиями, отреагировали на это тем, что стали более ромбовидными в современную эпоху, однако время от времени в таких экономиках всё равно проводилась политика ущемления бедных.

Рисунок 13. Пирамидальная социально-экономическая модель против ромбовидной

Простая причина, по которой ромбовидные структуры работают намного лучше в плане экономического роста, сводится к более широкому участию в экономике. Исторически сложилось так, что широко потребляющий средний класс оказался более эффективным для создания экономической активности, нежели богачи, объединяющие активы и получающие всё больше и больше денег с помощью инвестиций, недвижимости и фондового рынка.

По логике вещей потребление коррелирует с доходом, а потому, учитывая, что реальный доход столь многих оставался неизменным в течение столь длительного времени, легко понять, почему экономика США также выдохлась. В Соединенных Штатах на потребительские расходы приходится 69 % валового внутреннего продукта[32]. Исходя из этого факта обычно утверждают, что налоговые льготы простимулируют экономику за счет увеличения личных расходов. Но если мы посмотрим, как снижение налогов влияет на различные налоговые категории, то увидим, почему рост потребления среднего класса так важен для экономики.

Рисунок 14. Потребление и располагаемый доход

Исследование, проведенное Бюджетным управлением Конгресса (CBO) и Институтом политических исследований, показало, что эффективность снижения налогов значительно различалась в зависимости от того, на какой сегмент общества оно было направлено. Для сегментов с низким и средним уровнем доходов сокращение налоговых поступлений на сумму в один миллион долларов США привело к созданию семи новых рабочих мест. Что же касается снижения налогов для самых богатых американцев, то на один миллион долларов приходилось всего четыре рабочих места. Снижение корпоративного налога оказалось еще менее эффективным. В период с 2008 по 2015 год государственные корпорации, платившие менее 35 % корпоративного налога, сократили количество рабочих мест в экономике, в то время как в целом по экономике занятость выросла на 7 %. Наоборот, наиболее распространенными побочными эффектами от снижения корпоративных налогов стали выкуп компаниями собственных акций и увеличение выплат генеральному директору[33].

Уоррен Баффет, один из величайших американских капиталистов современности, в статье, написанной для журнала Time, еще в январе 2018 года утверждал, что экономика «просачивания благ» окончательно потерпела неудачу[34]:

Уилл Дюрант в своей книге 1968 года «Уроки истории» выразил обеспокоенность относительно возможных последствий повального неравенства:

Дюрант утверждает, что это четко отработанный политический цикл. Богатые пытаются накопить как можно больше, дестабилизируя справедливое распределение благ, но, когда это выливается в самые острые формы неравенства, общество дает отпор – либо осуществляет давление при помощи законодательства, либо устраивает революцию. Перераспределение богатства на какое-то время стабилизирует общество, по крайней мере до тех пор, пока богатые и влиятельные не придумают, как переиграть систему в свою пользу.

Оглядываясь на политику Рейгана, Тэтчер и Клинтона, мы видим, что они действительно узаконили перераспределение богатства – просто оно перераспределилось в пользу богатых, а не бедных. Вполне в духе исторической модели Дюранта, следование которой с каждым днем приближает вероятность социальной революции.

Неравенство как проблема уже привело к появлению популистских движений и к беспрецедентному для современного мира росту количества и качества протестов. Оно усилилось во время коронавируса, что весьма и весьма повысило его взрывоопасный потенциал в плане непрерывной социальной и политической дестабилизации. И это произошло задолго до того, как на нас сказались худшие последствия автоматизации и изменения климата.

Повсеместное неравенство необходимо победить, если мы хотим какой-никакой социальной сплоченности перед лицом грядущих кризисов. С ним следует активно бороться, а не ждать, пока оно само нас покусает.

На долю человечества выпала изрядная доля кризисов и катастроф. Несмотря на ограниченность наших исторических данных, крупные катастрофы, эпидемии и экономические коллапсы от извержения Везувия и погребения Помпеи в лаве и вулканическом пепле до цунами 2004 года в Юго-Восточной Азии, запечатлелись в нашей коллективной памяти. Однако настоящие глобальные бедствия, затрагивавшие обширные географические регионы и большие группы населения, случались довольно редко, по крайней мере до прошлого века или около того (не считая кометы Чиксулуб, конечно).

«Черная смерть» определила эпоху, но торговые корабли, курсировавшие между средневековыми портами, ухудшили ее и без того страшные последствия. С появлением авиаперевозок, более высоким уровнем миграции и технологическим прогрессом масштабы потенциального воздействия пандемий на географические регионы стали выше, чем то было до настоящего времени. Рост мировой экономики добавил к этому потенциально угрожающему миксу финансовые кризисы, с неприятной легкостью вызывающие глобальные рецессии, – как говорится, когда китайский или американский рынок чихает, остальной мир простужается.

Природа современного общества такова, что пандемии, глобальные финансовые кризисы и последствия изменения климата не только неизбирательны, но и масштабны, они затрагивают бóльшую часть земного шара, влияя на население гораздо сильнее, чем когда бы то ни было в древности. Это также означает, что общемировое сотрудничество, необходимое для борьбы с подобными событиями, приобретает бóльшую важность, чем когда-либо, однако глубокие идеологические разногласия делают такое сотрудничество невозможным. Кто-то может возразить, что во всем виноваты глобализм и современные технологии и что более закрытое, независимое общество могло бы жить лучше. Однако ни одна современная экономика, оторванная от остального мира, не жизнеспособна, она не будет развиваться на благо своих граждан. Возможно, Brexit станет дополнительным доказательством тому в предстоящее десятилетие.

Несмотря на всю нашу историю, мы как вид просто не умеем планировать свое будущее или заранее готовиться к подобным кризисам. Мы строим планы, как предотвращать стихийные бедствия на уровне города, но, выделяя бюджет на средства реагирования в случае чрезвычайной ситуации, мы обычно просто «надеемся, что этого конкретно здесь не произойдет». Мы готовимся к росту экономики, но в западном мире просто не существует двадцати- или пятидесятилетнего плана развития инфраструктуры, не говоря уже о сценариях того, что мы будем делать, если такие города, как Нью-Йорк и Майами, вдруг затопит из-за поднявшегося уровня моря. С начала индустриальной эпохи мы практически не поменяли базовую образовательную программу – и тем не менее доверяем ей обучать наших детей жизни с роботами и летающими такси. Мы отделываемся полумерами, оставляя все эти проблемы грядущему поколению, в то время как уже сегодня нам вполне по силам построить систему получше для наших детей и внуков. Почему?

Сегодняшняя система не побуждает нас создавать лучшее будущее для потомков. Она подталкивает нас к созданию краткосрочного богатства. Если в течение следующих пары кварталов инвестиции не окупятся, идею едва ли удастся «раскрутить».

За последние 300–400 лет развития науки и техники мы наблюдаем одни и те же споры: являются ли они благом или злом для общества? Вокруг влияния искусственного интеллекта на наше общество сегодня ведутся такие же дебаты. Будет ли ИИ нам полезен? На какие профессии он повлияет? Чья экономика выиграет от этого? Приведет ли внедрение ИИ только к положительным результатам или ускорит развитие неравенства?

Десятилетиями тему ИИ популяризировала научная фантастика, но чем вероятнее становится его появление, тем чаще мы обсуждаем, окажется ли он для нас благом или злом. Одни, например Илон Маск и покойный Стивен Хокинг, рассуждают о том, что ИИ обладает почти апокалиптическим потенциалом и способен уничтожить человечество. Справедливости ради: Маск признаёт, что ИИ избавит нас от необходимости работать, и предлагает способы конкурировать с ним, такие как Neuralink. Другие, например Питер Диамандис и Рэй Курцвейл, провозглашают, что ИИ будет способствовать культурному и экономическому ренессансу человечества, результатом которого станут изобилие, долголетие и невообразимые общественные блага.

Мы спорим об этом потенциальном будущем так, будто у нас есть какой-то выбор относительно внедрения ИИ.

Глобальные рынки капитала почти исключительно ориентированы на вознаграждение компаний, отличающихся инновациями и высоким уровнем автоматизации и производительности. Во многом это иллюзия, будто любая страна может проводить изоляционистскую политику, не отражающую неизбежной тенденции к глобализации, или что мы можем каким-то образом оградиться от таких технологий, как ИИ, мобильная коммерция и социальные сети, чтобы вернуть старые добрые времена, когда люди вручную собирали автомобили на конвейерах и вспахивали поля с помощью лошадей. Глобализация в значительной степени является следствием усовершенствований в области коммуникаций, что приводит ко всё более взаимосвязанным рынкам и торговле. История показывает, что за последние 250 лет ни промышленность, ни правительство так и не смогли успешно замедлить или остановить внедрение технологий.

Сегодня самые прибыльные компании в мире используют гораздо меньше рабочей силы, нежели «голубые фишки» в свое время. В результате дальнейшего роста производительности и появления транснациональных корпораций GAFA/FAANG/BATX технологические компании могут получать в 10 раз больше прибыли, чем ведущие индексные компании 1960-х годов, но с гораздо меньшим количеством сотрудников. И хотя машинное обучение пока еще пребывает во младенчестве, представьте себе последствия, когда эти технологии действительно приживутся.

Рисунок 1. Нехватка рабочей силы в прошлом сопровождала технологические «бумы»

В основу Четвертой промышленной революции ляжет ИИ, автоматизирующий широкие пласты общества. Сегодня алгоритмы, которые мы создаем, быстро начинают конкурировать с людьми, когда дело доходит до любого повторяющегося по своей природе процесса. Алгоритмы уже могут диагностировать рак и анализировать результаты рентгенографии и МРТ на уровне не хуже, чем у технических специалистов. Сложные финансовые алгоритмы заменили десятки тысяч трейдеров, финансовых консультантов, специалистов по кредитным рискам и прочих. Скоро роботы будут возить нас на автономных транспортных средствах и доставлять продукты питания и товары общего потребления там, где раньше для этого были необходимы люди. Исследователи прогнозируют, что в странах с развитой экономикой, таких как США, продолжающийся процесс автоматизации затронет как минимум половину рабочей силы. В развивающихся странах эти цифры могут быть еще выше.

Аналитики поровну разделились во мнениях относительно того, приведет ли ИИ к массовому созданию новых рабочих мест или к массовой безработице. Те, кто выступает за первое, ссылаются на тот факт, что во время «электронного бума» 1960-х годов и «бума доткомов» в конце XX века спрос на рабочую силу привел к нехватке квалифицированных специалистов, необходимых для заполнения вновь образовавшихся рабочих мест, и что богатство, появившееся благодаря этим «бумам», привело к процветанию целого ряда отраслей сферы услуг. McKinsey обнаружила, что, например, во время «бума доткомов» интернет действительно ликвидировал некоторые неэффективные рабочие места, но взамен каждого такого потерянного места было создано от 2,4 до 2,6 новых рабочих мест.

Что принципиально отличает грядущий «бум ИИ» от «бума электроники» 1960-х годов и «бума интернета/доткомов» конца 1990-х, так это то, что внедрение ИИ представляет собой гораздо более широкую перестройку наборов ключевых навыков, необходимых для экономики. Влияние ИИ на занятость, скорее, походит не на «бум доткомов», из-за которого в первую очередь пострадала коммерция, а на наступление индустриальной эпохи, когда механизация и индустриализация вытеснили работников из сельскохозяйственного и текстильного секторов. Что же касается самих текстильщиков, то в течение 20 лет большинство из них потеряли работу из-за паровых ткацких станков; отсюда и появились легендарные луддиты – работники ткацких фабрик, такие как Нед Лудд, которые пытались саботировать новое автоматизированное производство из-за потери рабочих мест.

Несмотря на то что ИИ определенно породит целый ряд новых рабочих мест, он вытеснит основные профессии в отраслях, относительно не затронутых технологическим развитием последние 200 лет, то есть уничтожит те рабочие места, где процессы по-прежнему в значительной степени завязаны на людях.

Всемирный экономический форум в отчете «Будущее рабочих мест» (2018) спрогнозировал, что события могут развиваться двумя путями. Если мы подготовим свою экономику к смене навыков, поддержав переобучение и программы помощи уволенным работникам, то вместо 75 млн старых рабочих мест мы в чистом виде получим 133 млн новых рабочих мест. Но это возможно только в том случае, если мы очень методично подойдем к созданию программ трудоустройства, переосмыслим образование и разработаем долгосрочную политическую стратегию. Если нет, то к 2040-м годам в большинстве стран по крайней мере половина новых рабочих мест, существовавших до 2020 года, исчезнет.

Более серьезное изменение, о котором мы поговорим в следующих главах, заключается в фундаментальном переосмыслении того, как мы представляем себе саму работу.

Если предположить, что хотя бы половина прогноза относительно влияния ИИ сбудется, многие рабочие места будут автоматизированы, и те, кто хорошо трудоустроен, вероятно, станут меньше работать. Совершенно очевидно, что в среднесрочной перспективе внедрение ИИ не приведет к росту доходов или улучшению жизни бедного и среднего классов. Экономическая неопределенность, породившая всплеск популистских движений и протестов по всему миру, может быть намного хуже.

А теперь вспомните об изменении климата. Изучая прогнозы, касающиеся глобального потепления, мы обращались не только к научным исследованиям, но также позаботились и о том, чтобы включить в эти прогнозы следующее: работу, проделанную ненаучными организациями, такими как армия США, ООН, крупнейшие страховые компании мира; а кроме того, исследования ведущих мировых энергетических компаний; прогнозы хедж-фондов и финансовых учреждений; отчеты департаментов планирования городов, находящихся в группе риска; правительственных ведомств; частных компаний; аналитических центров и исследовательских организаций. Если вы до сих пор не верите в реальность антропогенного изменения климата, то сегодня вы в меньшинстве. Согласно опросу, проведенному Recycling Partnership в 2019 году, 96 % американцев обеспокоены изменением климата в той или иной форме, причем трое из четверых полагают, что в конечном счете оно приведет к вымиранию человечества. Несмотря на то что данные собраны при помощи самых примитивных методов (с использованием термометра XVII века и измерения уровня прибрежных вод), они демонстрируют, что планета нагревается, а уровень моря поднимается, – эти основные показатели неопровержимы. Единственная реальная дискуссия, по-видимому, может вестись о том, насколько быстро климат меняется и виновато ли в этом человечество.

Если взглянуть на социальную сплоченность в глобальном масштабе, то потенциал, которым обладают климатические изменения для создания хаоса, усугубления неопределенности и возникновения рисков, не имеет себе равных (см. вставку «Хаос климатических изменений» в конце этой главы).

Оглянувшись на историю развития технологий и те разрушения, которые они принесли за последние несколько сотен лет, мы узнáем, что, хотя некоторым людям и удавалось на какое-то время приостановить развитие различных технологий, это всё, на что они оказались способны. Никому ни разу в истории не удавалось успешно сдержать развитие какой-либо технологии и избежать ее влияния на общество[35]. То же самое можно сказать и об изменении климата.

История говорит нам: вместо того чтобы спорить о плюсах и минусах искусственного интеллекта и изменения климата, лучше потратить свое время на подготовку общества к их неизбежности и сделать всё возможное, чтобы сгладить этот переход. Как правильно подготовить общество к самым прорывным технологиям, которые мы когда-либо видели? Каким образом нам следует изменить свое поведение, чтобы будущие пандемии не били по экономике так же, как COVID-19? Как выработать глобальную политику, помогающую смягчить последствия от бегства людей из прибрежных районов, вызванного повышением уровня моря, и последующего потока иммиграции? Какое влияние эти проблемы окажут на управление государством, экономику, политику и общество в целом?

Появление паровой машины и электричества изменило правила игры в мире, положив начало промышленной революции. Трансконтинентальные железные дороги, телеграфы и автомагистрали, проложенные между штатами, позволили расцвести бизнесу благодаря выстраиванию в Соединенных Штатах общегосударственных производственно-сбытовых цепочек в 1860‐х годах. Открытие нефти и газа наряду с изобретением двигателя внутреннего сгорания привело к созданию огромного богатства и экономическому росту в начале XX века вокруг того, что мы сегодня зовем «нефтедолларом».

Многие страны, особенно развивающиеся, сегодня находятся в процессе важнейших технологических переходов[36], преобразовывающих те способы, которыми функционирует общество как в технологическом, так и в социальном плане. В настоящее время перед такими развивающимися экономиками стоит задача еще более быстрыми темпами осваивать технологические изменения, нежели это было необходимо развитому миру в XX веке.

Ключевой вопрос следующий: если бы большая группа людей или общество в целом решили отказаться от определенных технологий или идеологий (таких, как изменение климата), оказало бы это негативное влияние на общество? Если бы США отказались от паровой машины, железных дорог, телеграфа и двигателя, были бы они сегодня крупнейшей экономикой в мире? Пошло бы это на благо обществу?

В своей книге «Инновации не требуют разрешения»[37] Адам Тирер говорит, что человечество стоит на пороге величайших достижений в истории. Он утверждает, что этот технологический скачок действительно возможен только в том случае, если общество в значительной степени примет подход «невмешательства» в разработке новых технологий. Тирер заявляет, что инновации необходимо разрешить по умолчанию.

Оборотной стороной этой идеологии является «принцип предосторожности», утверждающий, что новые инновации следует сворачивать или запрещать до тех пор, пока разработчики не докажут их безопасность для общества. Тирер пишет, что предупредительный подход вреден для общества, поскольку резко снижает экономическую конкурентоспособность, объем производства и прибыль на рынке. Если мы, к примеру, ограничим внедрение ИИ до тех пор, пока не сможем доказать, что он не отнимет рабочие места у людей, то вероятность распространения этой технологии будет очень мала. Однако если мы позволим ИИ обрушиться на общество, не предусмотрев какой-либо защиты или мер предосторожности, мы также, вероятно, столкнемся с непредвиденными последствиями и массовыми разрушениями. Широкомасштабная безработица – наименьшее из таких последствий. Как же быть с этими двумя противоположными рисками?

Наши представления о риске также могут искажать слишком частые и сенсационные сообщения или тот пузырь социальных сетей, в котором мы все живем. Возьмем для примера пандемию коронавируса. В декабре 2020 года Journal of American Medical Associations заявил, что COVID-19 стал одной из главных причин высокой смертности в Соединенных Штатах, опередив сердечно-сосудистые заболевания и рак. Сообщения в СМИ и предположения, высказанные в социальных сетях о коронавирусе и терроризме, на несколько порядков превышают их реальную опасность для общества.

Рисунок 2. Сравнение показателей причин смерти по данным Шен и др. (2018) с теми данными, которые освещаются в СМИ

Как же нам отфильтровать свои собственные «основные СМИ» и круги в соцсетях, чтобы точно оценить риск, которому подвергаемся мы сами, наши семьи и друзья? Если бы нам это удалось, то мы либо сильно разбогатели бы, либо подверглись суровой критике со стороны групп с особыми интересами, которые предпочитают жить в своем собственном информационном пузыре. Теперь ясно, что социальные сети сыграли критически важную роль в продвижении теорий заговора, возникших вокруг поражения Трампа на выборах в 2020 году, что в итоге привело к нападению на Капитолий США 6 января 2021 года. Для общества это явно плохой результат. Следует ли тогда запретить социальные сети? Большинство ответит: нет.

Приход к власти Трампа и других популистов, расцвет теорий заговора, направленных против вакцинации, и версий происхождения коронавируса явно связаны с платформами социальных сетей и широким распространением трайбализма[38]. Какова же цена этих петель обратной связи для общества? Ирония судьбы в том, что распространение дезинформации через мейнстрим и социальные сети, возможно, со временем нанесет ему значительный экономический урон.

Прозрачность данных должна стать обязательной в обществе, управляемом информацией. Надежные источники и согласованность взглядов – ценные механизмы, обеспечивающие широкое признание. В конце концов, нам надо отыскать лучший способ отфильтровывать дезинформацию от поддающихся проверке фактов и данных. В гармоничном обществе нет места для альтернативной реальности. Ложную информацию необходимо удалять. Наука располагает для этого механизмами, опирающимися на экспертную оценку данных квалифицированными специалистами; но очевидно, что в случае мейнстрима или социальных сетей это невозможно. Однако в будущем искусственный интеллект способен дать нам возможность помечать информацию согласно связанным с ней данным и соответствующим ей фактам.

Давайте рассмотрим два прецедента, когда отрицание фактов приводило к серьезным негативным последствиям для экономики.

Отказ от прививок в странах типа США привел к возвращению болезней, которые, как все считали, к настоящему времени были практически побеждены, например кори. Американские Центры по контролю и профилактике заболеваний (CDC) обнаружили, что вспышки кори в 2019 году (три или более случаев) по своей частоте заняли второе место по сравнению с 2000 годом, когда страна фактически ликвидировала эту болезнь. В 2014 году наибольшее количество зарегистрированных случаев «ликвидированной» кори составило 667. Это связано с активизацией движения против вакцинации, возникшего после доклада, опубликованного в медицинском журнале The Lancet в 1998 году. Впоследствии доклад был дискредитирован, поскольку основывался на сфальсифицированных данных. По данным ВОЗ, с 2016 года заболеваемость корью во всем мире подскочила на 30 %, и эту болезнь как одну из 10 главных угроз для здоровья включили в годовой отчет за 2019 год. По мере того как в мире появляются вакцины, способные остановить распространение COVID-19, мы видим, что большие группы людей отказываются участвовать в этих здравоохранительных инициативах из-за широкомасштабных кампаний по дезинформации.

Давайте же посмотрим на историческую эффективность вакцинации с точки зрения ее полезности для экономики и производства.

1. Оспа.

Первый зарегистрированный случай оспы – 1350 год до н. э. До изобретения и распространения вакцины оспа в совокупности уносила по 300–500 млн жизней в год. В 1967 году регистрировалось от 10 до 15 млн случаев в год с летальностью 17 %. Из тех, кто не умирал от оспы, 100 000 человек в год теряли зрение. С 1958 по 1979 год ВОЗ инициировала глобальную кампанию по вакцинации. За последние 25 лет смертей от оспы не зафиксировано.

2. Корь.

Корь появилась где-то в XI–XII веках. В 1657 году первый случай зарегистрировали в Бостоне, США. Во время Гражданской войны было зафиксировано свыше 200 000 случаев кори, от которой в итоге погибло более 500 человек. До появления вакцины 95 % населения США заболевало корью к 15 годам. На протяжении XX века в среднем за год регистрировалось 500 000 случаев инфекции, при этом в США от нее ежегодно умирало 500 человек (историческое среднее значение – 2,83 случая смерти на 1000 человек). С 1978 по 2000 год проводилась всемирная кампания по вакцинации. К 2000–2017 годам корь в США была практически побеждена (2000–3000 случаев заболевания в легкой форме в год, если семья не была привита), а в период с 1990 по 2016 год число случаев заболевания корью во всем мире снизилось на 93 %. В 1998 году издание The Lancet опубликовало исследование доктора Эндрю Уэйкфилда, посвященное связи вакцины MMR и аутизма. В 2010 году от этой статьи журналу пришлось отказаться после того, как появились доказательства, что исследование было сфабриковано. К 2019 году весь прогресс обратился вспять: в мире было зарегистрировано 140 000 случаев заболевания (худший результат за всю историю наблюдений с 1950 года).

3. Полиомиелит.

Египетские иероглифические рельефы, датируемые 1400 годом до н. э., демонстрируют симптомы полиомиелита. Первый случай эпидемии этой болезни в США зарегистрирован в 1875 году. В 1916 году эпидемия полиомиелита в Нью-Йорке привела к гибели 6000 человек и развитию паралича у 20 000–30 000. Бассейны, парки развлечений, публичные библиотеки и общественные парки закрылись из-за опасности дальнейшего заражения. В 1928 году на вооружение медиков поступило «железное легкое» по цене 1500 долларов США за аппарат (в то время примерная стоимость обычного семейного дома, сегодня это около 23 000 долларов). До тех пор пока в 1955 году не изобрели вакцину, «железные легкие» оставались самым эффективным способом лечения полиомиелита. До вакцинирования вплоть до 1988 года в мире регистрировалось 350 000 случаев заболевания ежегодно. Сегодня фиксируется менее 500 случаев в год. Бóльшая часть населения США до сих пор считает доктора Джонаса Солка национальным героем. Благодаря недавней работе Фонда Билла и Мелинды Гейтс осталось только три страны, не сумевших полностью победить это заболевание.

4. Брюшной тиф.

Два президента США, а именно Уильям Генри Харрисон и Закари Тейлор, скончались от тифа. Во время Гражданской войны от этой болезни умерло 80 000 солдат Союза – больше, чем погибло в бою. В конце 1800-х годов всю армию США вакцинировали, и брюшной тиф уже не был основной причиной смерти во время Первой мировой войны. По сегодняшним оценкам, из-за плохого качества источников воды брюшным тифом ежегодно заболевают 11–20 млн человек, что по-прежнему влечет за собой 120 000–160 000 смертей в год. Хотя против брюшного тифа и существуют вакцины, Salmonella Typhi – бактерия-возбудитель этой болезни – может передаваться через сточные воды, смешавшиеся с другими источниками воды.

История невероятных успехов вакцинации для спасения жизней свидетельствует о том, что нам удалось предотвратить эпидемии десятков болезней. Только в период с 2010 по 2015 год вакцины сберегли не менее 10 млн жизней[39]. С исторической точки зрения вполне вероятно, что в общей совокупности более миллиарда человек было спасено либо от смерти, либо от долгих изнурительных болезней. Возможно, это означает триллионы долларов прибыли для экономики в целом, поскольку предотвращение массовых смертей, избежание огромных затрат на медицинское обслуживание и лечение, а также сокращение экономических потерь и прочее оказали на нее положительное влияние.

Однако недавний подъем движения антипрививочников, скорее всего, сведет на нет почти весь этот прогресс. Стоимость антиваксерского движения для мировой экономики оценивается в 2–5 млрд долларов США и ежегодно приводит более чем к миллиону смертей, которые вполне можно было бы предотвратить. Безусловно, информирование людей о научных разработках и невероятном успехе вакцин в прошлом – один из способов борьбы с дезинформацией.

Рисунок 3. Использование «железных легких» до изобретения вакцины против полиомиелита

Лечение заболеваний, которые можно было бы предотвратить с помощью вакцин, ежегодно обходится США почти в 9 млрд долларов. Сегодня вакцинация предотвращает 2–3 млн смертей в год, но, если бы мы увеличили охват и преодолели недоверие к вакцинам, возникшее за последние два десятка лет, к этому числу можно было бы смело приплюсовать еще 1,5 млн. Заболеваемость корью в Европе достигла 20-летнего максимума, и в прошлом году от нее скончалось 72 ребенка и уязвимых к болезни взрослых, хотя ранее от кори никто не умирал в течение более десяти лет. Не так давно созданный Британский национальный институт исследований в области здравоохранения сообщает, что общие затраты на подавление вспышки кори в Мерсисайде в 2012–2013 годах (4,4 млн фунтов стерлингов) более чем в 20 раз превысили стоимость прививок, которые могли бы предотвратить ту же вспышку (182 909 фунтов стерлингов). Указанные расходы включали в себя потерю работы из-за кори или ухода за больным и составили примерно 44 % (2 млн фунтов стерлингов) от общей суммы.

В апреле 2020 года исследование Kaiser Family Foundation спрогнозировало, что стоимость лечения исключительно случаев COVID-19 для незастрахованных составит от 13,9 до 41,8 млрд долларов США («Отказ от вакцины дорого всем нам обойдется», The Atlantic, 10 апреля 2021 года).

Ах да, а что с тем сомнительным отчетом The Lancet об MMR за 1998 год, который привел к отказу от вакцины против кори? Недавние исследования показали, что кишечная микрофлора ответственна за половину расстройств аутического спектра[40]. Несмотря на это, миллионы людей до сих пор верят, что вакцины вредны.

Долгосрочные издержки, вызванные игнорированием научных данных о вакцинах, вероятно, обойдутся всему миру в триллионы долларов. Как же такое вливание капитала могло бы помочь другим отраслям экономики? Сам по себе отказ от вакцины против COVID-19 нанесет экономике, уже пострадавшей от пандемии, дополнительный ненужный ущерб. Нам явно стоит лучше информировать людей о том, как работают вакцины, и предоставлять им объективный доступ к понятным и подтвержденным фактам.

Если взглянуть на то, какое влияние испытывает мировая экономика, можно выделить несколько потенциальных проблем, связанных с изменением климата, которые можно сравнить друг с другом по масштабу, устойчивости и системному риску.

США, Великобритания и Австралия – мировые лидеры по отрицанию проблемы изменения климата. Напротив, если вы живете в Китае, Аргентине, Италии, Испании, Турции, Франции или Индии, вы, вероятно, один из тех более 80 % населения, кто принимает изменение климата как факт. По данным Morgan Stanley, лишь за последние три года климатические катастрофы обошлись одной только Северной Америке в 415 млрд долларов, в основном из-за лесных пожаров и ураганов, которые, вероятно, связаны с изменением климата. В 2017 году объем убытков Техаса от урагана «Харви» составил 125 млрд долларов. В 2012 году ураган «Сэнди» нанес ущерб примерно в 71 млрд долларов.

Рисунок 4. Рост стоимости глобального потепления: увеличение частоты и стоимости стихийных бедствий (источник: EMDAT (2017); OFDA/CRED International Disaster Database)

На мировую экономику уже оказывают заметное влияние последствия более суровых и агрессивных погодных условий. Согласно оценкам Австралийского совета по климату, разрушение Большого Барьерного рифа из-за обесцвечивания в результате повышения температуры океана приведет к потерям в сфере туризма в размере 1 млрд долларов в год к 2025 году и ликвидации более 10 000 рабочих мест.

Шестнадцатого января 2019 года последние четыре главы Федеральной резервной системы, 15 бывших руководителей Совета экономических консультантов Белого дома и 27 лауреатов Нобелевской премии (в основном по экономике) подписали письмо, одобряющее постепенное повышение налога на выбросы углерода, доходы от которого будут распределяться среди потребителей в качестве «углеродных дивидендов», или компенсации.

Экономика подсчета издержек, возникающих из-за бездействия в условиях изменения климата, немного запутанна. Существуют очевидные издержки, обусловленные переменами погоды и ущербом, понесенным инфраструктурой и экономикой, а также вызванные катастрофическими событиями, такими как нехватка продовольствия или климатические изменения, ведущие к кризисам, связанным с беженцами. Но, например, модернизация энергетической инфраструктуры, несмотря на первоначально высокие вложения, позволит получить положительные экономические результаты благодаря эффективному энергосбережению в долгосрочном периоде, снижению затрат и повышению надежности. Изменение климата также приведет к увеличению имущественного неравенства, поскольку богатым, вероятно, будет легче раскошелиться на переезд и адаптацию.

В течение следующих 20–50 лет влияние климатических изменений серьезно возрастет, а их экономические последствия, скорее всего, обойдутся нам гораздо дороже, чем это было когда-либо в истории. В последний год Второй мировой войны около 40 % мирового ВВП тратилось на военные нужды. Что касается изменения климата, то только к 2050 году эта сумма может достичь 60 % от мирового ВВП. Нежелание что-то делать с климатическими изменениями сегодня не избавит нас от необходимости в определенный момент потратить огромные суммы на борьбу с ними. По иронии судьбы, когда мы наконец-то поймем, что с изменением климата пора что-то решать, те, кто переживет катастрофы первых дней, крах экономики и не сгинет в потопе, вызванном поднявшимся уровнем моря и наплывом иммигрантов, получат мощный экономический импульс. Во второй половине века, когда дело дойдет до глобального изменения климата, инвестиции в адаптацию и обеспечение выживания человечества и цивилизации, вероятно, приведут к экономическому (инженерному и инфраструктурному) «буму», даже большему, чем в годы после Второй мировой войны, однако он будет сопровождаться массовыми социальными потрясениями. Скорее всего, погибнет более миллиарда человек.

Это адская плата за бездействие. Возможно, реальные экономические последствия от изменения климата окажутся намного хуже ожидаемых. Вот что нас может ждать:

• Потеря почти 600 крупных прибрежных городов к 2050 году из‐за подъема уровня моря.

• Сокращение производства риса, пшеницы, картофеля и кукурузы на 12–25 % к 2050 году.

• Появление к середине века от 360 млн до 1 млрд климатических экобеженцев, спасающихся от растущего уровня моря и неурожаев.

• Полный коллапс глобального страхового рынка с годовым оборотом в 6 трлн долларов США из-за постоянных климатических катастроф, делающих страховое покрытие несостоятельным.

• Смертность от жары, которая вырастет на 250–300 % к 2050 году.

Тем временем исторически сложившееся сопротивление и повсеместное бездействие правительств во всем мире приведут к таким негативным экономическим и социальным последствиям, каких мир еще не знал. Сомнений в этом нет. Если смотреть во всей совокупности, то абсолютным безумием кажется, что человечество полностью не перестраивает всю глобальную экономику, как мы это описываем, чтобы тем самым исправить ситуацию. Совершенно непонятно, почему об этом ежедневно не кричат первые полосы газет и новости на кабельном телевидении.

В глобальном масштабе субсидии на добычу ископаемого топлива оставались серьезным противовесом прогрессу в области климата и составили 5,2 трлн долларов (6,5 % ВВП) в 2017 году. Крупнейшие субсидии получили Китай (1,4 трлн долларов), США (649 млрд долларов), Россия (551 млрд долларов), Европейский союз (289 млрд долларов) и Индия (209 млрд долларов). По иронии судьбы, несубсидированные цены на ископаемое топливо в 2015 году снизили бы глобальные выбросы углерода на 28 % и уменьшили бы смертность от загрязнения воздуха на 46 %, увеличив при этом государственные доходы на 3,8 % от ВВП. Когда дело доходит до производства электроэнергии, субсидии на ископаемое топливо за последние несколько лет более чем в два раза превысили субсидии, выделяемые на возобновляемые источники энергии.

Рисунок 5. Общемировые субсидии на ископаемое топливо и возобновляемые источники энергии (только для производства электроэнергии) (источник: IEA)

С 2000 по 2016 год в одних только США добывающая промышленность израсходовала почти 2 млрд долларов на лоббирование мер по предотвращению действий, направленных на борьбу с климатическими изменениями[41]. Сюда не входят деньги, десятилетиями тратившиеся на корпоративные отчеты и научное опровержение климатических изменений или глобального потепления. В эту сумму также не входят пожертвования политикам за их постоянную поддержку бездействия в борьбе с изменением климата. А кроме того, данная сумма не включает в себя миллиарды субсидий на ископаемое топливо.

Найдется ли лучший аргумент для того, чтобы продемонстрировать, как капитализмом и свободными рынками манипулируют в интересах промышленности, а не человечества? Думаем, что нет.

Сопротивление достижениям в области науки и техники, вероятно, грозит миру вымиранием, сокращает продолжительность жизни миллионов людей (из-за болезней, загрязнения окружающей среды, плохой санитарии и т. д.), снижает экономический потенциал и сдерживает развитие целых классов, пользующихся ограниченным доступом к таким основным услугам, как здравоохранение, образование и банковское обслуживание. В то же время технологии усиливают неравенство, глубоко раскалывают экономику, повышают политическую и социальную напряженность, подпитывают расизм и преступления на почве ненависти, а также становятся причиной многих проблем, с которыми мы сегодня сталкиваемся.

В ближайшем будущем генотерапия позволит нам устранять генетические нарушения и избавляться от наследственных заболеваний, но появлению «спроектированных» младенцев, конечно же, будут сопутствовать этические дилеммы. Скоро мы станем свидетелями высадки первых людей на Марсе, но многие скажут, будто тратить миллиарды на космос, когда у нас и так куча проблем на Земле, – просто издевательство. Сегодня 72 % американцев имеют возможность заказывать разные товары на Amazon и получать их на следующий день; однако до сих пор на нашей планете более чем у миллиарда людей нет доступа к чистой воде или элементарной санитарии. Наши умные часы помогают предсказать вероятность сердечного приступа, но распространение подобной информации влечет за собой массовые нарушения конфиденциальности личных медицинских данных и отказ страховщика предоставить страховку на основе такой информации. У нас появятся автономные транспортные средства, позволяющие забыть о ДТП и смертельных случаях на дороге, но взамен мы оставим без работы миллионы водителей грузовиков.

Похоже, простого ответа нет. Если мы действительно внедрим новейшие технологии, то, безусловно, столкнемся с трудностями и беспорядками; но если мы будем сопротивляться этим достижениям, то в конечном счете нанесем еще больший ущерб, особенно будущему, которое унаследуют наши дети и внуки.

Когда мы фокусируемся на том, чтó может пойти не так с технологиями типа искусственного интеллекта или генной терапии, дискуссия часто вращается вокруг сложнейшего вопроса: следует ли нам принять эту технологию, или лучше предотвратить возможный вред, который она может нанести?

Основная проблема подобных рассуждений в том, что мы, как учит нас история, всегда и неизбежно выбираем технологию. Отказ от восьмидорожечных картриджей и Betamax нельзя считать примером широкого отказа общества от технологий. Экономики, полномасштабно отвергающие новые технологии, всегда отстают в плане конкурентоспособности и в конце концов, чтобы ее сохранить, бывают вынуждены внедрять те технологии, от которых они пытались отказаться. Наборы навыков меняются, отрасли промышленности угасают. Уже сейчас мы живем во времена, когда от угля и нефти скоро откажутся по всей планете, несмотря на долгосрочные усилия политиков, отраслевых лоббистских групп и профсоюзов, десятилетиями боровшихся с изменениями в этой сфере. Кино- и звукозаписывающая индустрии сопротивлялись файлообменникам типа Napster и BitTorrent, тратили сотни миллионов долларов, пытаясь предотвратить свободную загрузку медиаконтента, и в итоге проиграли. Сегодня стриминговые сервисы стали главными медиаплеерами.

Если рассматривать ситуацию в историческом контексте, то для общества было бы гораздо полезнее попытаться договориться об упорядоченном переходе на подобные технологии, а не сопротивляться им. Мы могли бы создать программы профессионального переобучения для шахтеров, добывающих уголь, чтобы помочь им освоить работу по другим направлениям, даже привлечь их к добыче других ресурсов, таких как кристаллический кремний, или к переоснащению энергетической отрасли возобновляемыми источниками энергии и аккумуляторными системами. Тем более что получение солнечной энергии обходится любой крупной экономике мира дешевле, чем добыча угля или газа[42]. В течение следующих 20 лет вся планета с неизбежностью перейдет на системы возобновляемой энергии, так почему бы это не поощрять?

В итоге мы получаем различные варианты возможного будущего. На одном конце спектра у нас максимальное сопротивление изменениям, а на другом – оптимальный путь к внедрению новых прорывных технологий и адаптации к меняющемуся миру. В одно и то же время мы могли бы иметь четкую политическую линию, прикладывать усилия для смягчения последствий климатических изменений, способствовать усилению равенства и инклюзивности, а также укреплению строгих этических стандартов; или, наоборот, вести запутанную политику, игнорировать основные научные данные и совершенно ни во что не вмешиваться.

Перед нами стоит задача предугадать, какое общество возникнет из этого плавильного котла возможностей. Мы попытаемся ответить на данный вопрос и наметить наиболее вероятный путь или обрисовать ряд возможностей, с которыми столкнется мир. Когда мы говорим о мире техносоциализма, мы не говорим о политических стратегиях по изменению политической философии, – мы имеем в виду сочетание факторов давления, ведущих к глобальному движению, которое изменит наше общество и образ жизни.

Самый актуальный из этих вопросов – влияние климатических изменений. Если человечество как вид намерено пережить изменение климата, нам придется создавать совершенно новые отрасли для ликвидации масштабного ущерба от выбросов углерода, фильтрации из воздуха и воды загрязняющих веществ, отказа от сжигания ископаемого топлива и обезлесения планеты. Это обязательно нужно сделать ради будущих поколений, но мы вместо этого лучше поговорим о том, что уровень выбросов углерода вполне приемлем с точки зрения политики. Через сто лет ни одному человеку, живущему на Земле, не придет в голову дискутировать о теряющих работу шахтерах или производителях автомобилей, которые не могут отказаться от двигателей внутреннего сгорания, выбрасывающих в атмосферу отравляющие вещества. Пока что сегодняшние «обсуждения» лишь ускоряют наихудший сценарий для наших внуков.

Если бы человечество развилось настолько, чтобы по-другому взглянуть на распределение ресурсов, если бы денег и валюты не существовало, то, вполне возможно, в такой альтернативной вселенной изменение климата и не несло бы никакой опасности. Однако это не так, а потому нам надо исправить систему, порождающую проблемы. Не слишком ли это идеалистично, не слишком ли наивно? Подарить нашим внукам будущее, в котором их жизнь не будет зависеть от нашей порочной политики и неумелого планирования, – единственный путь, исполненный ответственности, в этичном и инклюзивном обществе.

В этот критический момент вы либо участвуете в создании решения, либо поддерживаете проблему. Либо вы отстаиваете будущее человечества как вида, либо погрязаете в политических и экономических идеологиях, созданных в совершенно другое время и способных убить больше людей, чем все вместе взятые войны в истории.

Это переломный для человечества момент. На чьей вы стороне?

По мере того как изменение климата ускоряется, но не принимается во внимание, становятся всё более вероятными его следующие возможные последствия.

В период с 1900 по 2016 год уровень моря поднялся на 16–21 см (6,3–8,3 дюйма)[43]. Спутниковые радиолокационные измерения, проведенные с 1993 по 2017 год, зафиксировали подъем на 7,3 см (3 дюйма) за этот период. Одна из причин, по которой за последние 20 лет оценки выросли, заключается в том, что вычислительная мощность, спутниковые изображения и сбор данных резко улучшились, а следовательно, модели для прогнозирования будущего повышения уровня моря стали более точными. Межправительственная группа экспертов по изменению климата (МГЭИК) еще в 2007 году предсказала, что максимальный подъем составит 60 см (2 фута), но в 2014 году они изменили свою оценку до 90 см (3 фута). Более экстремальные оценки, основанные на таянии антарктического льда (с обрушением шельфового ледника, смещающегося в океан), даются в диапазоне 200–270 см (6,6–9 футов). По самым скромным предположениям до сих пор считается, что в течение следующих двух столетий уровень моря поднимется на 2,3 метра (7,5 фута).

По большей части повышение уровня моря происходило и будет происходить за счет теплового расширения океана (42 %) и таяния ледников (21 %). Оба эти фактора явно ускоряются и легко поддаются измерению[44]. Вероятность того, что в будущем оценки получится пересмотреть в сторону понижения, представляется низкой. Спорить о том, является ли причиной этого потепления человек, в значительной степени неуместно – оно происходит, и нам необходимо снизить сопутствующие риски.

Последствия подъема уровня моря разнообразны, и среди наиболее очевидных стоит выделить широкомасштабные прибрежные наводнения, повышение высоты штормовых волн и усиление цунами, миграцию населения, потерю и деградацию сельскохозяйственных земель. Кроме того, городам придется терпеть регулярный ущерб в несколько миллиардов долларов, какой, например, испытал на себе Нью-Йорк во время урагана «Сэнди» или Новый Орлеан после урагана «Катрина». Менее очевидные последствия – изменение температуры и кислотности океана, радикально влияющие на водные экосистемы, и последующее снижение общего мирового улова рыбы примерно на 6–11 %. Наиболее тревожным следствием повышения уровня мирового океана является миграция больших популяций морских обитателей прибрежной зоны.

Вызванные подъемом уровня моря и уже мало-помалу проявляющиеся непредвиденные последствия по-прежнему весьма тревожны. Многие крупнейшие города мира, не чуждые этой проблемы, принадлежат трем ведущим экономическим игрокам, которыми к 2050-м годам станут Китай, США и Индия. Подъем уровня моря делает Майами, в котором сегодня проживает около полумиллиона человек, самым уязвимым в экономическом плане городом в мире, и, хотя губернатор Рик Скотт пытался запретить употребление таких выражений, как «изменение климата», «глобальное потепление» и «устойчивое развитие»[45], застройщики и мэр города не разделяли позицию губернатора.

Несколько лет назад застройщики бросились наперегонки скупать недвижимость в одном из беднейших районов Майами – Маленьком Гаити. Традиционно обиталище семей рабочих и иммигрантов, Маленькое Гаити располагается в самой высокой точке Майами-Сити: 2,13–4,2 метра (7–14 футов) над уровнем моря по сравнению с 0,9–1,2 метра (3–4 фута), к примеру, в Оушен-Драйв. Ожидающийся в ближайшие 20 лет подъем моря на один метр (3 фута) стал настоящей проблемой для застройщиков, поэтому они и начали массово скупать недвижимость в Маленьком Гаити[46].

Это привело к джентрификации[47] одного из последних доступных районов Майами. Стоимость жизни здесь резко подскочила, и семьи рабочих оказались вынуждены уехать из города в поисках доступной аренды. А теперь подумайте обо всех тех богатеньких пенсионерах, которые за последние несколько лет понаехали на свои прибрежные виллы, и мало того что их встретил 350-про-центный рост количества наводнений, так еще и уровень воды всего лишь за последние 12 месяцев продержался выше отметки в 30 см (1 фут) целых 65 часов[48]. Губернатор Скотт может и дальше отрицать очевидное, но предложенный план не сработает для жителей Майами, поскольку уровень моря продолжает расти.

Таблица 1. Города, которые, согласно прогнозам, больше всего пострадают из-за подъема уровня моря (Nicholls и др., 2007, ОЭСР)

Приблизительно миллиард человек населяет территории, расположенные менее чем на 10 метров (32 фута) выше уровня полного прилива, 250 млн – ниже одного метра над уровнем моря. Более точное моделирование на основе цифровой модели рельефа NASA SRTM (Shuttle Radar Topography Mission) с использованием нейронных сетей снабдило нас очень тревожными данными. В исследовании, опубликованном в журнале Nature в 2019 году, сообщается следующее.

В исследовании отмечается, что уже к 2050 году 300 млн человек могут стать вынужденными переселенцами из-за подъема уровня моря и прибрежных наводнений, а к 2100 году их число возрастет до 480 млн. И это в случае снижения уровня выбросов, достигнутом Парижским соглашением, без учета нестабильности в Антарктике. В лучшем случае – 150 млн.

Теперь подумайте о том факте, что гражданская война в Сирии привела к миграции более 13 млн человек, 6,5 млн из которых, как считается, бежали из страны. В 2015 году это привело к пику в 1,3 млн мигрантов, впервые въехавших в ЕС. А теперь представьте, что данные цифры умножаются в 10 или 100 раз. Закрыть границы или умыть руки в связи с этой проблемой коллективному Западу просто не удастся. Каков наш глобальный план по ассимиляции 150–300 млн климатических мигрантов? У нас его нет.

Критики теории антропогенного изменения климата (климатического сдвига, вызванного деятельностью человека) часто утверждают, что климат менялся всегда. Хотя это и так, именно чрезвычайные темпы изменений делают прогнозируемые оценки воздействия наиболее тревожными. Экспериментируя с сельским хозяйством на протяжении десятков тысяч лет, человечество селекционировало сорта растений таким образом, чтобы они наилучшим образом подходили под условия тех или иных регионов и областей. Для каждого сорта существуют оптимальные температуры роста и урожайности. При повышении или понижении температуры темпы роста меняются. Как правило, диапазон оптимальных температур довольно узок, что означает гибель посевов при выходе за пределы указанной нормы, если только их не переместить в районы c типичными для них условиями.

Кукуруза, например, перестает давать урожай при температуре выше 35 °C (95 °F), соевые бобы – при температуре выше 38,8 °C (102 °F). Исследование 2008 года, опубликованное в журнале Science, показало, что к 2030 году юг Африки может потерять до 30 % урожая маиса (кукурузы). Точно так же могут пострадать и урожаи риса, проса и кукурузы в Южной Азии. Примерно 83 % потребляемых человечеством пищевых калорий приходится на десять видов сельскохозяйственных культур: маис (кукуруза), рис, пшеница, соевые бобы, пальмовое масло, сахарный тростник, ячмень, рапс (канола), маниока и сорго.

Самая серьезная проблема для человечества в плане производства продуктов питания заключается в том, что спрос населения на продукты растет, а их производство увеличивается, в то время как изменение климата однозначно приведет к значительному падению урожайности. Сообщается, что норма потребления калорий уже снижается в половине стран мира, не обеспечивших себе продовольственную безопасность. Например, в Индии норма потребления калорий снижалась на 0,8 % в год, а в Непале – на 2,2 % в год. В 2014 году впервые более чем за 30 лет в мире выросло количество страдающих от недоедания людей. По оценкам Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, к 2017 году всего недоедало 821 млн человек, что на 40 млн больше, чем три года назад. Между прочим, по данным Министерства сельского хозяйства США, 37 млн американцев ежедневно борются с голодом.

Частично снизить риски можно было бы, засевая районы, которые когда-то считались слишком холодными для выращивания тех же самых сельхозкультур. Однако имейте в виду, что на сегодняшний день многие из этих районов просто не способны обеспечить нарастающие потребности в урожайности. Кроме того, из тех областей, где началось повышение температуры, переселять придется не только растения, но и многих фермеров. Несмотря на то что вино производят по всему миру, на Францию, Италию и Испанию приходится 50 % мирового объема, и они оказывают непропорционально большое влияние на мировые поставки. В 2017 году регион Бордо потерял 90 % урожая, и это худший результат с 1945 года.

Если представить себе богатство в виде воронки, то легко понять, почему кажется, будто капиталы миллиардеров и будущих триллионеров растут почти бесконечно. Например, некоторые миллиардеры, чье состояние связано с каким-либо одним бизнесом, действительно видят, как уменьшается их богатство в случае отраслевого спада или проблем, характерных для этого бизнеса, однако инвестиционные портфели большинства других продолжают с каждым днем аккумулировать всё больше и больше денег. Многие миллиардеры просто не могут потратить или раздать свое состояние достаточно быстро, чтобы остаться ни с чем – или хотя бы с половиной того, что у них есть сегодня.

В 2000 году Билл и Мелинда Гейтс учредили собственный фонд, пожертвовав на это дело 46,8 млрд долларов США. В то время Билл Гейтс был самым богатым человеком мира, чье состояние оценивалось в 60 млрд долларов, и сумма пожертвования составила почти 80 % от его капиталов. Сегодня, даже после внесения в фонд подобной лепты, состояние Билла Гейтса составляет 135 млрд долларов. В 2020 году Маккензи Скотт, соучредительница Amazon и бывшая жена Джеффа Безоса, потратила 6 млрд долларов на благотворительность и филантропические организации. За один только 2020 год ее состояние выросло на 23,3 млрд долларов.

Поскольку миллиардеры вкладывают свои деньги в инвестиции, новые предприятия, венчурный капитал и фонды прямых инвестиций, они в конечном счете расширяют себе возможности для нового обогащения. Так растут их состояния. Подобный захват богатства означает сегодня, что крупнейшие в мире финансовые ресурсы распределяются неравномерно.

Показательный пример: давайте посмотрим, как пандемия коронавируса повлияла на самых богатых и самых бедных из наших собратьев.

Рисунок 1. Прибыль богатейших миллиардеров мира (источник: Forbes, Seeking Alpha, Annual Reports и т. д.)

В период с марта 2018-го по январь 2021 года 25 самых богатых людей мира накопили состояние в размере 800 млрд долларов США[49]. PWC подсчитала, что совокупное состояние 2189 миллиардеров по всему миру увеличилось на 1,9 трлн долларов США в течение 2020 года[50]. Это означает, что впервые в истории миллиардеры в совокупности владеют более чем 10 трлн долларов по сравнению с 8,9 трлн долларов на конец 2017 года.

С другой стороны, Всемирный банк предупредил, что COVID-19 приведет к тому, что 150 млн человек окажутся за чертой бедности к концу 2021 года[51] по сравнению с примерно 80 млн в 2019 году. Подобный рост уровня крайней бедности, который мы наблюдаем во всем мире впервые более чем за 20 лет, – отрезвляющая статистика.

Всемирный социальный доклад, опубликованный Департаментом ООН по экономическим и социальным вопросам (ДЭСВ ООН) в начале 2020 года, показал, что в большинстве развитых стран неравенство доходов выросло после финансового кризиса 2008 года. Еще до того, как разразилась пандемия, неравенство уже повлияло на качество жизни более чем 70 % их населения. Ранее отмечалось, что воздействие как изменения климата, так и пандемии коронавируса сказалось на домохозяйствах с низким и средним уровнем доходов гораздо сильнее, чем на домохозяйствах, находящихся на вершине пирамиды благосостояния.

Опрос в 37 странах, проведенный Фондом «Спасем детей», показал, что с начала пандемии доходы трех из четырех домохозяйств снизились. Мы зафиксировали как минимум четыре фактора, из-за которых пандемия COVID-19 привела к росту неравенства в мире.

1. В то время как высокооплачиваемые специалисты работают из дома, низкооплачиваемые «синие воротнички», как правило, не могут себе этого позволить, а потому им приходится тратить больше денег только для того, чтобы продолжать работать, – вероятно, даже тогда, когда их реальная заработная плата снижается.

2. Более обширная доля работников с низким и средним доходом (LMI) занята в основных службах, таких как уход за больными, охрана правопорядка, обучение, уборка, санитария, а также в розничных магазинах, где вероятность контакта с инфицированным человеком гораздо выше.

3. Работники LMI значительно чаще представлены в секторах, на которых негативно сказались карантин или ограничение перемещения: это, например, гостиничный, ресторанный и туристический бизнес.

4. Пандемия ускорила рост крайней нищеты и неравенства в развивающихся странах. Особенно ярко это видно при сравнении таких стран с развитыми, где вводятся широкие программы экономического стимулирования, помогающие предприятиям и обеспечивающие безработных граждан социальной защитой.

По мере того как разворачивается пандемия, становится всё яснее, что неравенство так и останется камнем преткновения.

Среднесрочная проблема заключается в том, что рынки, похоже, претерпевают довольно серьезные структурные изменения, связанные с внедрением новых технологий и способные в будущем еще больше усложнить решение проблемы неравенства.

Девять из десяти самых ценных компаний мира сегодня – это технологические компании. В порядке рыночной капитализации на январь 2021 года это были (в долларах США):

1. Apple – 2,55 трлн

2. Saudi Aramco – 1,75 трлн

3. Microsoft – 1,7 трлн

4. Amazon – 1,6 трлн

5. Delta Electronics (Таиланд) – 1,4 трлн

6. Alphabet (Google) – 1,2 трлн

7. Tesla – 834 млрд

8. Facebook – 757 млрд

9. Tencent – 738 млрд 10. Alibaba – 620 млрд

Какая единственная компания в топ-10 самых дорогостоящих организаций не является технологической? Saudi Aramco. Поэтому неудивительно, что половина из 25 богатейших миллиардеров планеты владеют технологическими компаниями.

Рисунок 2. Капитал фондового рынка по отраслям промышленности (источники: разные)

Менее чем за десятилетие стоимость акций пяти крупнейших технологических компаний США выросла на 6,4 трлн долларов, тогда как во время пандемии их акции резко подорожали, увеличив свою совокупную рыночную стоимость на 2,6 трлн долларов всего за год. Этот тренд связан не только с пятью технологическими компаниями FAAMA (Facebook, Amazon, Apple, Microsoft, Alphabet), но и с перестройкой рынка в сторону технологического капитала и создания добавленной стоимости. Цена акций этих компаний выросла потому, что во время пандемии они стали более полезными, сильнее интегрировались в нашу жизнь и, следовательно, приобрели больший потенциал.

Единственная отрасль, которая оставалась относительно стабильной на протяжении последних 200 лет, – это финансы, но в наши дни технологии так же сильно влияют и на нее. В 2020 году на мобильные кошельки, такие как Alipay, Tencent WeChat Pay, M-Pesa, PayTm, Kakao и другие, приходилось около 55–56 трлн долларов США общей суммы платежей. На всю индустрию пластиковых карт по всему миру приходится менее 26 трлн долларов платежей.

Рисунок 3. Рост рыночной капитализации акций крупных технологических компаний за последнее десятилетие (источник: FactSet [Graphic Kara Dapena / The Wall Street Journal])

Через 20 лет чистые финтех-компании составят около трети общей стоимости рынка финансовых услуг (в настоящее время около 23 трлн долларов в год). Однако, что еще важнее, все организации, предоставляющие финансовые услуги традиционным способом, претерпят цифровую трансформацию, и в основном останутся компании, ориентированные на технологии.

Наземный транспорт станет высокоавтоматизированным и по преимуществу электрическим, на смену бензобакам придут аккумуляторы и батареи, а кроме того, появятся автономные модели на основе искусственного интеллекта. Владение личным автомобилем резко утратит популярность, а оставшиеся машины люди начнут арендовать по подписке либо сделают общественным транспортом. Медицинские технологии будут в значительной степени полагаться на генную терапию, следящие за вашим здоровьем в режиме реального времени биосенсоры, а также ИИ-диагностику. Лекарства вам будут выписывать, опираясь на данные о вашем геноме и информацию, полученную от датчиков в режиме реального времени.

Материаловедение начнет становиться всё более экзотическим, поскольку нанотехнологии и добыча полезных ископаемых на астероидах полностью изменят рынки. Что касается ресурсов, то, хотя сырье и будут по-прежнему извлекать из недр земли, сама добыча в высшей степени автоматизируется и станет определяться требованиями устойчивого развития, а также соображениями относительно ее воздействия на окружающую среду. Повторное использование сырья само по себе станет целой дисциплиной.

Будущее крупнейших компаний мира будет зависеть от развития технологий, а на фондовых рынках начнут доминировать игроки, ориентирующиеся на технологии, их рост и распространение. Способность извлекать ресурсы из земли, выращивать пищу или превращать сырье в продукты, безусловно, останется элементом экономики, но не приведет к созданию корпораций, стимулирующих рыночную доходность и рост. Фактически каждая ведущая компания XXI века станет в первую очередь технологической, а во вторую – специализированно-отраслевой, поэтому у нас будут медицинские технологии, энергетические технологии, автономный транспорт, автоматизированное производство (например, гигафабрики), алгоритмические финансы и т. д. Вот почему технологии изменят сами способы, какими предприниматели и промышленники будут зарабатывать деньги в XXI веке, не опираясь на более традиционные показатели, такие как повышение производительности (хотя это и подразумевает высокий уровень автоматизации), монополизация или доминирование бренда.

Какие же отрасли или технологии, скорее всего, будут доминировать и определять рыночный рост в ближайшие 20–30 лет? Мы, как и другие комментаторы, готовы поспорить, что сюда войдут:

1. Искусственный интеллект. Будь то AGI (общий искусственный интеллект), самоуправляемые транспортные средства, цифровые персональные помощники, медицинские диагносты или роботизированные транспортные средства – эти изменения будут преобладать на уровне маркетмейкера. Через десятилетие искусственный интеллект проникнет во все отрасли, и, хотя создать ИИ, имитирующий взаимодействие между людьми, нам, возможно, удастся лишь к 2030-м годам, существуют десятки миллионов рабочих мест, для автоматизации которых не требуется AGI.

2. Продление жизни и медицинские технологии. Эффективные лекарства от старости или хотя бы средства для продления жизни сами по себе будут стоить триллионы долларов. Генная терапия, биотехнологии, медицинские сенсорные технологии, диагностика при помощи ИИ – всё это станет серьезной движущей силой для развития рынка. Продление жизни будет очень выгодным и, по крайней мере на начальном этапе, весьма эксклюзивным и дорогим.

3. Встроенные технологии. Скоро к смартфонам добавятся смарт-очки – персональные компьютеры с дополненной реальностью, которые будут транслировать данные прямо на встроенный в линзы дисплей. У нас появятся персональные ИИ-помощники, интегрированные в нашу жизнь. Умные банковские счета возьмут на себя управление нашими деньгами. Интеллектуальный мониторинг здоровья будет связан с ИИ-услугами, генными банками и т. д. Роботы начнут бродить по улицам, а автономные дроны закроют всё небо.

4. Добыча полезных ископаемых на астероидах. Не смейтесь. Прогресс в области частного космического аппаратостроения сделает добычу на астероидах возможной в 2030-х годах. Стоимость астероида (16) Психея, одного-единственного кандидата на роль источника полезных ископаемых, оценивается в 10 000 000 000 000 000 000 долларов США – это примерно в 100 000 раз больше, чем экономика всего мира. Разработка подобных астероидов ускорит распространение человечества по всей Солнечной системе во второй половине этого века.

5. Усилия по смягчению последствий изменения климата. Озеленение планеты, переоснащение розничных предприятий по производству и распределению энергии, предотвращение таяния полярных шельфов и ледников, строительство городских дамб, защищающих от ускоряющегося повышения уровня моря, технологии связывания углерода и удаления загрязняющих веществ создадут в будущем множество рабочих мест. Несмотря на регулярную господдержку, компании, создающие уникальную интеллектуальную собственность в области смягчения последствий изменения климата, будут весьма дорогостоящими.

6. Глобальные платформы интернет-торговли. Starlink и другие технологические игроки, которые обеспечат доступ к интернету последним 10 % человечества, а также глобальные платформы, создающие совершенно новые уровни коммерции и обслуживания через смартфоны, умные очки и системы интеллектуальных помощников, будут процветать.

7. Система образования нового поколения. В XXI веке произойдет масштабная перезагрузка системы обучения, подобная появлению всеобщего образования в индустриальную эпоху. Революция в этой области назрела уже давно, и толчок к распространению повсеместного, опирающегося на технологии образования в долгосрочной перспективе приведет к преодолению классической модели. Обучение наших детей адаптивности приобретет решающее значение.

8. Автономный углеродно-нейтральный транспорт. На сегодняшний день Tesla является одной из самых дорогих компаний в мире не потому, что заменила двигатели внутреннего сгорания, работающие на бензине/дизеле, электродвигателями и литий-ионными батареями, а потому, что изменила саму автомобильную парадигму. Появление автономных транспортных средств приведет к тому, что люди будут их скорее арендовать, нежели владеть ими, а доминирование электромобилей (EV) на рынке позволит создать совершенно новые технологии зарядки аккумуляторов и хранения электроэнергии и поспособствует распространению возобновляемых источников энергии.

9. Выращенные в лаборатории продукты, роботизированное и вертикальное земледелие. Выращенные в лаборатории мясо, рыба, птица и даже вино будут преобладать в устойчивом, низкоуглеродном производстве продуктов питания и сократят цепочку поставок за счет размещения вертикальных ферм в городах. Кроме того, технология роботизированного земледелия позволит сделать коммерческие фермы высокоавтоматизированными, а чтобы происхождение продуктов было легче отслеживать, мы будем маркировать их при помощи блокчейна.

10. Метаматериалы и нанотехнологии. Новые материалы, созданные на основе нанотехнологий, таких как углеродные нанотрубки, нанофильтры, используемые для опреснения морской воды, искусственный фотосинтез и более совершенная солнечная фотоэлектрическая энергетика, – только начало. В течение следующих 20 лет мы освоим ресурсы Марса и Луны и научимся перерабатывать их прямо на месте, создадим новые материалы в условиях невесомости, такие как ZBLan – сверхпроводник, который можно изготавливать при комнатной температуре, и тому подобное.

В любом случае, за исключением добычи полезных ископаемых на астероидах, практически ни одна из этих отраслей не была известна ведущим компаниям начала 1900-х годов. Да, Форд произвел революцию в области личного транспорта, и Tesla делает сегодня то же самое, но автономные электромобили – это явное переосмысление первых принципов самого автомобиля. Если вы не водите машину, но ездите на ней в течение нескольких лет, как вы влияете на окружающую среду? Станем ли мы покупать автомобили? Или откажемся от личного транспорта? Возникновение новых отраслей промышленности приводит ко многим важным вопросам.

Рисунок 4. Рост отраслей будущего в ближайшие 30–50 лет

Миллиардеров завтрашнего дня можно условно разделить на три категории: гуманисты, новаторы и подрывники. Новаторами можно назвать Безоса, Ма и Цукерберга – они используют новые технологии для быстрого масштабирования бизнеса и его продвижения с минимальными затратами. Подрывники, такие как Стив Джобс и Илон Маск, переосмысляют роль технологий в обществе, способны коренным образом менять человеческое поведение и выстраивать компании, переворачивающие отрасли с ног на голову. Гуманисты – это те, кто, подобно Гейтсу, прилагают усилия, чтобы просвещать человечество, продвигать нас вперед как вид и бороться за интересы бедных и обездоленных (и им аплодируют за их решительность и поступки).

Ведущие «промышленники» XXI века будут нанимать работников умственного труда, тех, кто использует технологические инновации, чтобы революционизировать отрасли XX века или ускорить более широкое внедрение технологий. Самый богатый человек на планете в 2050 году, скорее всего, будет кем-либо в одной из этих развивающихся отраслей, а не производителем стали, продавцом, фермером или шахтером. Если мы ищем кого-то, кто станет триллионером, то им может оказаться даже человек, который пока неизвестен, но кто точно занимается бизнесом, основанным на ИИ.

Когда дело доходит до ИИ – и особенно до Святого Грааля AGI[52], – становится понятно: хотя в принципе и может существовать некоторая специализация различных видов искусственного интеллекта, обусловленная определенной географической региональностью или технологическими стеками, совсем не обязательно, что нам придется выбирать из миллионов разнообразных ИИ. Представим себе разработку таких видов искусственного интеллекта, как операционные системы или магазины приложений. Да, на рынке возможны многочисленные их вариации, однако наибольшую популярность завоюют именно те, что получат самое щедрое финансирование. Обширная база активных пользователей (или глубина взаимодействия) позволит таким системам получать наиболее достоверные данные и накапливать опыт, повышая точность и отзывчивость, что, в свою очередь, ускорит их внедрение и обеспечит победу в конкурентной борьбе. Таким образом, технологией искусственного интеллекта, скорее всего, будут владеть организации, способные быстро наращивать и реализовывать свой потенциал, а не маленькие технологические стартапы. Кто тогда станет хозяином ИИ, услугами которого мы пользуемся каждый день? Что ж, давайте для начала определим, что мы подразумеваем под «искусственным интеллектом».

Первые упоминания об ИИ появляются в популярной литературе в 1850-х годах. За сочинением Эдварда Эллиса «Паровой человек в прериях» 1868 года последовал роман Сэмюэла Батлера «Эревон», опубликованный в 1872 году. В более ранней статье Батлера, напечатанной 13 июня 1863 года в номере новозеландской газеты The Press, машины рассматривались как тип механической жизни, которая когда-нибудь превзойдет человека. Но даже «Франкенштейна» Мэри Шелли (1818 год) можно считать своего рода синтетическим существом. Первое употребление термина «робот» или, точнее, чешского слова robotí относится к 1921 году – Карел Чапек использовал его в своей научно-фантастической пьесе «Rossumovi Univerzální Roboti» («Россумские универсальные роботы»). К 1923 году пьесу Чапека перевели как минимум на 30 языков. Роботы, фигурирующие в «Р. У. Р», были не совсем роботами в современном смысле – они, скорее, походили на андроидов или синтетических людей. В более поздней художественной литературе они были бы кем-то вроде лейтенанта-коммандера Дейты из «Звездного пути» или андроидов из британского научно-фантастического сериала «Люди» и компьютерной игры «Detroit: Become Human». Впрочем, термин «робот» прижился, и мы используем его до сих пор. Имейте в виду, что в переводе с чешского слово «робот» означает «раб», «механический слуга».

Однако именно Алан Тьюринг первым попытался дать количественную оценку или определение машине, способной моделировать рассуждения. Тьюринг был первым, кто предположил, что «если человек не сможет отличить ответы машины от человеческих ответов, то машину можно считать „разумной“».

Организации, которые сегодня тратят огромные средства на развитие искусственного интеллекта, будь то ИИ общего назначения или какие-то его конкретные функции, например ОЕЯ (обработка естественного языка), – это чаще всего технологические гиганты Запада и Китая: GAFAM/FAANG и BATX[53]. Самый известный пример коммерческого применения ИИ в одной лишь области ОЕЯ – возможности, реализованные в домашних умных колонках, таких как Amazon Echo или Alexa. Точно так же, как и магазины приложений, работающие на платформах Android или iOS, едва ли десятки умных помощников с голосовым управлением станут коммерчески успешными. Это в основном связано с тем, что многомиллиардная разработка функций искусственного интеллекта, а затем маркетинг и распространение необходимого для него оборудования требуют мощностей огромной корпоративной машины. В конце концов те смельчаки, кто первыми рискнут вложить деньги в техногигантов, в долгосрочной перспективе, скорее всего, либо крупно выиграют, либо станут создателями определенных компонентов и навыков ИИ, которые и собираются приобрести эти технологические гиганты.

В 2018 году Oxfam опубликовал отчет, в котором указывалось, что 26 самых богатых людей мира обладали таким же состоянием, что и 3,8 млрд человек, или примерно 50 % населения земного шара. В 2013 году 86 богатейших людей мира владели такой же базой активов, что и половина остального населения. В 2020 году из-за пандемии мировое богатство сократилось на 7,2 трлн долларов США. С марта по декабрь 2020 года совокупное состояние миллиардеров всего мира увеличилось на 3,9 трлн долларов[54].

Рисунок 5. Всемирный рост благосостояния миллиардеров (источник: UBS Wealth Management and PwC)

В период с 2018 по 2020 год богатство класса миллиардеров прирастало примерно на 2,5 млрд долларов в день. Это привело к тому, что богатые стали богаче на 19 %, а бедные обеднели на 12,8 %.

В Соединенных Штатах и Великобритании, где неравенство явно бросается в глаза, среднестатистический миллиардер платит налоги по гораздо более низкой средней ставке, чем 10 % беднейших налогоплательщиков. В июне 2021 года Pro Publica сообщила, что Джефф Безос не заплатил ни цента подоходного налога в 2007, 2011 и 2018 годах[55]. В Индии неквалифицированному рабочему потребовалось бы 10 000 лет, чтобы заработать ту сумму, которую получил Мукеш Амбани всего за один час во время пандемии.

В последнее время самый сильный рост количества миллиардеров наблюдается в Китае, а не в Соединенных Штатах. Ожидается, что в ближайшие три года Китай обгонит США по общей численности миллиардеров.

Сторонники капитализма и теории эффективных рынков утверждают, будто корпорации более эффективно распределяют ресурсы, нежели отдельные люди, а миллиардеры используют финансы успешнее, чем беднейшие слои общества. В сентябре 2018 года Илон Маск заявил в подкасте Joe Rogan Experience, что миллиардеры, как правило, лучше распоряжаются ресурсами, чем обычный человек. Маск утверждал, что они более целеустремленны и способны двигать процесс эффективнее, чем те, у кого нет доступа к серьезным ресурсам, а также опыта и способностей ими управлять. Илон Маск заявил: хотя он и инженер, и самых значительных успехов его компании добились в области инноваций, но он также ясно понимает, что с наиболее сложными проблемами ему довелось столкнуться в сферах производства и переработки, где приходилось обеспечивать самое широкое и наиболее рентабельное внедрение новых технологий.

Несомненно, сегодня лучшее, что мы можем сделать в обществах со свободным рынком, – это передать богатства в руки тех, кто способен наиболее эффективно распорядиться капиталом с точки зрения как производства, так и выплаты дивидендов акционерам. Однако данный ход не означает, что подобная система будет оптимально эффективной.

Возможно, кто-то возразит, будто один-единственный популист с благими намерениями и исключительно централизованным планированием способен распределять ресурсы более эффективно, чем множество агентов, пытающихся делать то же самое. Похоже, чем сильнее мы децентрализируем распределение ресурсов, отходя от разумных механизмов контроля, тем выше вероятность того, что механизмы обмена ценностями будут менее эффективными. Совершенная конкуренция не обязательно приводит к идеальному распределению ресурсов, поскольку появлению более эффективной (по сравнению с ее конкурентами) монополии предшествует жуткий хаос.

Серьезная проблема, связанная с растущим количеством миллиардеров, контролирующих бóльшую часть национального или общемирового богатства, заключается в том, что побуждения и компетенция этих людей не обязательно соответствуют богатству и ресурсам, которыми они владеют. Например, в США братья Кох, десятилетиями считавшиеся «генераторами богатства», едва ли постарались сделать хоть что-то для борьбы с бедностью, бездомностью, нехваткой продовольствия или нанесением ущерба климату. На самом деле они, скорее всего, даже поспособствовали значительному ухудшению показателей, связанных с этими общественными проблемами.

Однако мы не придираемся исключительно к миллиардерам. То же самое можно сказать и о корпорациях стоимостью в триллионы долларов, которые владеют невероятными богатствами и монополизируют ярчайшие таланты и дефицитнейшие ресурсы на планете.

Возьмем, к примеру, Apple Inc. Сегодня Apple располагает около 200 млрд долларов США наличными – это больше, чем все валютные резервы Соединенного Королевства, и в несколько раз больше, чем у Австралии. Возможно, в Apple, как и в Google и в Facebook, работают одни из самых умных людей на планете. И всё же что приносит человечеству владение таким богатством, кроме «лучшего iPhone в истории», более тонкого Mac Book Air, экзотических пространственных наушников и сенсорных экранов, обновляющихся каждый год? В Google трудятся десятки тысяч человек с PhD в области машинного обучения, специалистов по данным и инженеров-программистов; но, за исключением функции голосового поиска или возможности идентифицировать кошку на вашей последней фотографии в Instagram, они фактически не приносят никакой пользы обществу.

В то время как перечисленные компании и отдельные люди создают на рынке невероятное богатство и стимулируют рост ВВП, уровень внедрения инноваций или улучшений в обществе (например, с точки зрения базового доступа к услугам или привлечения финансов) остается довольно низким. Мы медленнее внедряем новые технологии в области энергетики, образования, исследований и разработок, а также медицинских наук. Сколько электромобилей с низким энергопотреблением было уничтожено в прошлом из-за того, что топливные компании приобрели патенты на них или финансово задушили проекты? Сколько разработок лекарства от рака отложили до лучших времен крупные фармацевтические компании, потому что их нельзя было эффективно монетизировать?

Накопление богатства и способность разумно использовать его во имя совершенствования человечества – два совершенно разных подхода. Вот и получается, что миллиардеры и корпорации стоимостью в триллионы долларов становятся, пожалуй, источниками высокой неэффективности, поскольку, присваивая себе огромные богатства, они в конечном счете перекрывают дорогу более важным устремлениям. Эти корпорации чаще всего используют накопленные ресурсы для еще большего обогащения и получения новых прибылей, а не для совершенствования человечества или решения стоящих перед нами сложнейших проблем. Очевидно, что бывают и исключения, такие как мечты Маска о межпланетных видах, углеродно-нейтральных умных городах и транспорте на электродвигателях или «муншоты» компании Google.

Цель рынка не в том, чтобы совершенствовать человечество как таковое. Это и так ясно. Рынок растет, за что его и поощряют. Но можно ли переназначить рынку задачу или вознаградить его за то, чтобы он переключил часть внимания, которое уделяет потреблению и экономическому росту, улучшению жизни человечества в целом?

И всё же в течение последних 200 лет мир весьма эффективно боролся с проблемой крайней нищеты. Количество людей, живущих за чертой бедности (выживающих менее чем на 1,90 доллара в день в 2020 году), сократилось с 85 % в 1800 году до всего лишь 9,4 % сегодня. Реального прогресса в этом вопросе добились лишь за последние 50 лет – доля бедняков снизилась с 50 % в 1966 году до 9,1 % в 2017-м.

К сожалению, последствия пандемии могут привести к тому, что количество людей, живущих в крайней нужде, возрастет до полумиллиарда, и это станет первым случаем регресса со времен Великой депрессии. ООН поставила себе целью искоренить нищету, в которой пребывают оставшиеся 850 млн человек, во всем мире к 2030 году.

Рисунок 6. За последние 54 года мы значительно снизили мировой уровень крайней нищеты (источник: Всемирный банк, «Наш мир в данных»)

В Китае, где наблюдается самый высокий в мире экономический рост, уровень бедности сократился с 98,9 млн человек в 2012 году почти до нуля в 2020-м. Пример Китая доказывает, что политику искоренения бедности можно реализовать вполне успешно. Это также означает, что здоровый и растущий средний класс приносит пользу слоям общества, имеющим доход ниже среднего, по сравнению с экономиками, где богатство распределяется в пользу самых зажиточных домохозяйств, – например, в Соединенных Штатах, Австралии и Соединенном Королевстве.

Рисунок 7. В Китае за последнее десятилетие практически ликвидирована крайняя нищета (источник: Национальное статистическое бюро Китая)

Несмотря на важность политики, многие ключевые проблемы, стоящие перед человечеством, можно полностью решить, внедрив новые, только появляющиеся технологии. Впервые в истории человечества у нас есть как ресурсы, так и технические возможности для решения самых сложных проблем, с которыми мы сегодня сталкиваемся.

В следующих главах мы поговорим о тех технологиях, которые, по нашему мнению, можно использовать для ликвидации бездомности и нехватки продовольствия, но реальность уже такова, что человечество обладает достаточным объемом ресурсов, чтобы обеспечить каждого человека на планете одеждой, жильем, питанием, образованием и приподнять уровень его жизни над чертой бедности, – это просто вопрос распределения ресурсов.

Возможно, вопрос должен звучать так: когда мы увидим первого триллионера?

Вычислить, кто, скорее всего, станет первым триллионером и когда, – сложно, но возможно. Марк Цукерберг – относительный новичок в рядах миллиардеров, он получил этот титул в 23 года. До него самым молодым миллиардером считался Билл Гейтс, ставший таковым в 31 год еще в 1987 году. Совсем недавно, в 2017 году, рекорд Цукерберга побила Кайли Дженнер, умудрившаяся стать самым молодым миллиардером в 21 год. В феврале 2021 года – на 10 лет старше Кайли, но всё еще молодой – 31-летней Уитни Вулф Хёрд, основательнице приложения для знакомств Bumble, тоже удалось вырваться в миллиардеры.

Исторически сложилось так, что статус миллиардера получали либо наследники состояния, либо успешные предприниматели. Дженнер стала миллиардершей благодаря собственной линии косметики, а также будущей стоимости контрактов, обусловленной ее влиянием в социальных сетях. Чистый капитал Цукерберга почти исключительно формируется за счет стоимости акций Facebook, однако источник богатства таких людей, как Безос, Илон Маск и Джек Ма, – несколько компаний стоимостью в сотни миллиардов долларов. Билл Гейтс также широко инвестирует, и, несмотря на то что в наши дни ему принадлежит меньшая доля акций Microsoft, его состояние продолжает увеличиваться. Стоимость Amazon подскочила на 97 000 % с момента IPO компании, а следовательно, состояние Безоса выросло в разы.

Исторически сложилось так, что миллиардеры, управляющие семейными офисами и располагающие инвестиционными возможностями, которые большинству людей недоступны, в среднем получают несколько более высокую прибыль, чем остальные. Например, такой человек, как Билл Гейтс, может рассчитывать на годовой доход где-то в 10–15 %, если учитывать годовой доход подобных ему за последние 50 лет. Примем во внимание, что деньги, полученные за год, добавляются к их общему капиталу наряду с процентными выплатами, а значит, если у Джеффа Безоса сегодня есть 100 млрд долларов, ему потребуется около 15 лет, чтобы увеличить этот капитал до 1 трлн только за счет дохода и инвестиций. Сегодня Безос владеет 16 % акций Amazon, так что, если стоимость Amazon удвоится в ближайшие 10 лет, мы получаем совокупный эффект стоимости Amazon вместе с его личными инвестициями в наличных деньгах. Безос также инвестировал 1 млн долларов в Google еще в 1998 году. Сегодня стоимость этих инвестиций – 1 млрд долларов. К 2025 году Amazon может стоить более 7 трлн долларов, и если Безос сохранит свои нынешние инвестиции, то он будет близок к тому, чтобы стать триллионером в конце десятилетия.

Не кажется ли вам, что это слишком рано?

Рассмотрим Apple Computers, Inc. Компания Apple была основана в 1976 году Стивом Джобсом и Стивом Возняком. В 1980 году она стала публичной, продав 4,6 млн акций по 22 доллара каждая. В марте 2015 года Apple заняла место AT&T в рейтинге Dow 30, куда в то время входили такие компании, как Microsoft, Intel и Cisco. В августе 2018 года рыночная стоимость Apple впервые превысила 1 трлн долларов. А всего через два года, 19 августа 2020-го, компания стала стоить 2 трлн долларов.

Рост Apple вряд ли продолжится прежними темпами. Однако если компания со своими смартфонами будет успешно доминировать на рынках потребительских устройств дополненной реальности и если она расширит деятельность, выйдя на другие сферы, такие как автономный транспорт, то мы легко увидим, что Apple будет стоить 10 трлн долларов где-то ближе к концу этого десятилетия. Если бы семья Стива Джобса владела таким же пакетом акций Apple, каким Безос и Скотт владеют в Amazon, то на момент его смерти состояние его семьи оценивалось бы не в 10 млрд долларов, а в 300.

Рисунок 8. Apple выросла с 5 млрд долларов до 1 трлн долларов за 17 лет, но с 1 трлн долларов до 2 трлн долларов всего за два года (источник: Statista)

В то время как рост Apple и Amazon действительно впечатляет, многие из самых быстро развивающихся компаний в современном мире на самом деле находятся в Китае. Цены на акции Alibaba, Ant Financial и Tencent растут примерно на 18–25 % в год. Huawei недавно обошла Apple и стала вторым по величине производителем смартфонов в мире после Samsung. Но уникальность Alibaba, Ant Financial и Tencent по сравнению с современниками заключается в том, что их основатели владеют долями компаний, аналогично основателям корпораций США, – около 10 % и более. Если текущие темпы роста сохранятся, у Alibaba и Tencent появляется шанс в течение следующего десятилетия стать компаниями с огромной рыночной капитализацией. Ant Financial – уже крупнейшая в мире частная компания[56], стоимость которой превышает 150 млрд долларов. Если предположить, что Alibaba и Ant продолжат свой рост, Джек Ма станет богаче Безоса еще до 2027 года – а возможно, и раньше, если IPO Ant Group пройдет по плану.

Безос и Ма – наиболее вероятные кандидаты в триллионеры, как и (потенциально) некоторые китайские компании в области электронной коммерции или искусственного интеллекта, возникающие сегодня в самой быстрорастущей экономике мира. Однако в экономике США есть темная лошадка, которую можно было бы сбросить со счетов всего пару лет назад, – Илон Маск. В период с 2018 по 2021 год активы Маска увеличились примерно с 25 млрд долларов до 200 млрд. В основном это произошло из-за совокупного среднегодового темпа роста акций (CAGR) Tesla на 49 % за последние пять лет, но есть и другие элементы в собственном капитале Маска, на которые стоит обратить внимание.

Рисунок 9. Состояние богатейших миллиардеров мира к 2030 году (источник: разное)

Маск создал SpaceX в 2002 году. В 2010 году ее стоимость превысила 1 млрд долларов, а к 2015 году – 10 млрд. По состоянию на октябрь 2020 года Morgan Stanley оценивал SpaceX приблизительно в 100 млрд долларов c верхним пределом стоимости в 200 млрд в ближайшие несколько лет. Бóльшая часть этого увеличения стоимости связана с запуском расширяющейся спутниковой группировки Starlink. Одна лишь Starlink оценивается как минимум в 81 млрд долларов США, исходя из годового дохода в 30–50 млрд долларов, и это еще до запланированного IPO.

Если мы оценим текущие активы указанных в таблице людей, а также их рост за последние пять лет и экстраполируем результаты, у нас появятся восемь возможных кандидатов, которые могут стать триллионерами к 2030 году.

К 2030 году, исходя из нынешних темпов роста активов компаний указанных миллиардеров, вполне возможно, что Маск, Безос и Ма станут тремя самыми богатыми людьми на планете, а состояние каждого превысит 1 трлн долларов США.

Учитывая все обстоятельства, кажется возможным, что примерно в следующем десятилетии мы увидим первого триллионера. Будет ли этот триллионер южноафриканцем, американцем или китайцем? Или им станет кто-то новый – кто-то, владеющий технологиями на основе искусственного интеллекта или продления жизни, которые изменят мир? Наблюдаем с интересом.

Нам стоит принять тот факт, что экономическая система, актуальная для прошлого, может не отвечать требованиям человечества в будущем. Чтобы лучше это оценить, давайте для начала рассмотрим, какие экономические показатели мы использовали в прошлом и используем сейчас. При этом нам надо проанализировать, почему нынешняя экономическая система не способна продолжать работу, не подвергнувшись реформам, а также какие изменения необходимо учитывать для развития готовой к будущему экономической системы.

Не хотелось бы превращать книгу в экономический трактат, но давайте, по крайней мере, обсудим те исторические элементы, которые нам нужны, и те, которые всё больше работают против нас.

С точки зрения современных экономических принципов нам необходимо рассмотреть основы экономической политики, инфляцию, процентные ставки и то, как экономика на самом деле определяла наш курс до сих пор; сперва мы сделаем это, а затем поговорим о растущей экономической мощи Китая и Индии в исторической перспективе. Мы обсудим производительность труда и ее связь с имущественным неравенством. Нам также следует учесть огромное влияние, которое мировой финансовый кризис и COVID-19 оказали на дестабилизацию мировой экономики, а также попытки правительства решить обе эти серьезные проблемы и усиливающийся диссонанс, спровоцированный необходимостью регулировать возникший долговой кризис. Кроме того, нам стоит обратить внимание на факторы, формирующие экономику будущего, такие как блокчейн, цифровые валюты, глобализация, достижения в области технологий и связи, регулирование, рост Азиатско-Тихоокеанского региона и внедрение экономики знаний. Это много, но нам не удастся начать переосмысление экономических систем, не приняв во внимание как хорошее, так и плохое, как уродливое, так и разрушительное.

Мы не ставим своей целью в этой главе – или даже в книге – обозначить все проблемы и, конечно же, не претендуем на то, чтобы предложить все возможные решения. Скорее, становится ясным, что некоторые экономические идеи, широко распространенные в прошлом, перестанут работать в эпоху цифровых технологий и просто не смогут сослужить службу «невесомой экономике». Существует несколько действительно серьезных проблем, которые необходимо решить как можно быстрее; есть некоторые большие пробелы, и их необходимо заполнить; а кроме того, существует некоторое количество отличных идей и уже предложенных возможных решений и – чтобы стимулировать продуктивный диалог – еще несколько идей для обсуждения.

Начнем же с самого начала. Экономическая политика формирует мир. Занятость, инвестиции, денежная масса, налогообложение, расходы на инфраструктуру, социальное обеспечение, уровень государственного долга, махинации и движения на рынках долговых обязательств, торговля, исследования и разработки – и многое другое, – всё это музыканты, играющие по взмаху руки экономического дирижера, а вернее, его политической палочки.

Основные решения правительства в области экономики относятся к сфере фискальной либо денежно-кредитной политики. Для каждой из них доступны различные инструменты и тональные настройки. Идея в том, что при правильном исполнении каждый инструмент повышает благосостояние и уровень жизни в долгосрочной перспективе, хотя в краткосрочной этого может и не происходить.

Фискальная, или налогово-бюджетная, политика использует государственные расходы и налоговые поступления для стабилизации экономических колебаний и достижения целей экономической политики. Фискальная политика многих стран последние 25 лет или около того сосредотачивалась на сдерживании роста долга (не всегда успешно) и сохранении гибкости для принятия мер в случае необходимости. Такая гибкость была продемонстрирована во время глобального финансового кризиса, когда многие страны отреагировали на него целым рядом фискальных мер, включая прямые трансферные платежи гражданам и корпорациям, а также масштабные программы общественных работ для стимулирования экономики.

Однако налогово-бюджетная политика – не некое волшебство, имеющее контролируемый и предсказуемый результат. Слишком большой упор на ней может привести к тому, что государственный сектор вытеснит частный, нарушив тем самым рыночное равновесие, а это приведет к неправильной оценке риска, и затем – к неоптимальному распределению ресурсов, сокращению частных инвестиций и отчуждению активов, поскольку частный сектор будет ждать восстановления баланса.

Эффект отсроченного влияния налогово-бюджетного стимулирования, вызванный длительными сроками подготовки законодательства, задержкой в размещении капитала и задержками в начале и завершении любых программ общественных работ, означает, что к тому времени, когда мы сможем наблюдать и измерить результат этой политики, цель может измениться. Слишком мало стимулов – и экономика работает неэффективно, а возможно, стагнирует. Слишком много – и спрос на рабочую силу растет, в то время как предложение остается неизменным, а инфляция усиливается. Баланс прекрасен, но его трудно найти. Некоторые особенности экономики будущего, обрисованные в этой книге, чрезвычайно важны, когда речь идет о политике. Например, предложение рабочей силы не останется неизменным, если люди будут работать дополнительные годы и выходить на пенсию в более позднем возрасте. Это немедленно увеличит предложение рабочей силы. К тому же эффекту приведет увеличение числа работающих женщин. Вот почему доступный уход за детьми и образование сегодня имеют решающее значение[57].

Монетарная, или денежно-кредитная, политика контролирует денежную массу страны для достижения устойчивого экономического роста. Центральные банки используют фиатные деньги (валюта, установленная государственным регулированием), чтобы контролировать денежную массу. Монетарная политика может быть стимулирующей или сдерживающей. Во время фазы роста процентные ставки снижаются, и центральный банк увеличивает денежную массу, «печатая» деньги[58]. Обычно это приводит к инфляции, которая, если ее не остановить, может затормозить экономический рост и привести к серьезным проблемам с притоком капитала. В периоды спада процентные ставки увеличиваются, и центральный банк продает активы, чтобы ограничить рост денежной массы. Это может замедлить экономический рост и привести к безработице, но зато тормозит инфляцию. Со времен мирового финансового кризиса большинство ведущих экономик приняли стимулирующую политику и, согласно современным прогнозам, скорее всего, будут ее продолжать.

Идеологические аргументы часто влияют на дискуссию о том, какая политика должна быть в центре внимания и как долго. Нередко подобные дискуссии превращаются в споры о трудоустройстве. Мы утверждаем, что по ряду причин правильнее всего было бы сосредоточить внимание на создании рабочих мест, но сегодняшнее краткосрочное мышление заставляет принимать ошибочные решения, связанные с работой и трудоустройством. Идея не просто в создании большего количества рабочих мест, а в создании таких рабочих мест, которые были бы связаны с цифровой, построенной на искусственном интеллекте, невесомой экономикой завтрашнего дня.

В настоящее время сочетание масштабных расходов, налоговой реформы (которая до недавнего времени предусматривала, что США и многим другим странам следует снижать налоги, а не повышать их) и печатания денег означает, что мы определенно находимся в режиме стимулирования. Весьма вероятно, расплатой за это станет растущая инфляция, девальвация валюты, повышение процентных ставок и более высокий уровень безработицы. (Но это завтра, так что не будем беспокоиться об этом слишком сильно.)

Итак, почему инфляция важна и что случится, если она пойдет вверх по спирали? Большинство экономистов сегодня выступают за относительно низкий и устойчивый уровень инфляции, что и нашло отражение в политике центральных банков по всему миру, которые стремятся к годовой инфляции около 2 %.

Увеличение денежной массы («монетарная инфляция») в результате печатания денег обычно приводит к инфляции цен, что означает увеличение суммы, которую люди платят за вещи. Сейчас печатается много денег, и ожидается, что цены вырастут. Вопрос в том, насколько.

Если инфляция растет слишком быстро – в крайних случаях возникает гиперинфляция, – то люди не видят смысла экономить деньги, ибо их ценность с точки зрения того, что на них можно купить, испаряется. Таким образом, лучше приобрести что-то сейчас по более низкой цене, чем позже остаться внакладе. Это может привести к скупке товаров и вызвать перебои с поставками, которые еще больше усугубят проблему. Взгляните на то, как люди в панике закупали туалетную бумагу и другие предметы первой необходимости, без которых, как считали многие, было никак не обойтись во время пандемии COVID-19. Яркий пример дисфункции, вызванной подобным поведением. Теперь экстраполируйте ее на продукты питания, одежду, медикаменты, энергию, товары для здоровья и красоты, спортивные товары и т. д. … несчастливые дни.

Если, с другой стороны, происходит дефляция, то цены падают, заработная плата сокращается, реальная стоимость долга увеличивается, расходы уменьшаются, потому что у потребителей нет денег, долги растут, и, если процентные ставки тоже не снизятся, на обслуживание долга уйдет больше денег, чем у них есть. Это приведет к замедлению экономического роста, а затем цикл может повториться. Ситуация: кто быстрее пойдет ко дну.

Большинство экономистов признают, что некоторая инфляция необходима, поскольку если цены стагнируют или падают, то, вероятно, упадет и заработная плата. Кроме того, контролируемая инфляция помогает денежно-кредитной политике работать лучше, потому что она дает центральному банку некоторую власть для стимулирования экономики в случае надвигающейся рецессии, позволяя ему понижать процентные ставки, тем самым снижая стоимость заимствования денег. Это побуждает предприятия и потребителей тратить и инвестировать больше. А поскольку процентные ставки частично рассчитываются на основе уровня инфляции, то, если он слишком низкий, центральному банку нет смысла дальше снижать процентные ставки. Короче говоря, умеренный уровень инфляции дает центральному банку гибкость, необходимую для запуска экономического роста.

В настоящее время глобальная денежно-кредитная активность привела к росту инфляционных ожиданий, что вынудило многих искать убежища в ценных бумагах, привязанных к индексу потребительских цен, которые хеджируют инфляцию, таких как облигации, привязанные к инфляции. На момент написания книги разница между доходностью десятилетних государственных облигаций США и их версией с защитой от инфляции составляла 2,43 %, что стало самым большим показателем за восемь лет. Инфляция – не единственный фактор, который следует учитывать при рассмотрении перспектив мировой экономики, но он важен. И прямо сейчас некоторые признаки не слишком обнадеживают.

На момент публикации книги мы много лет жили с низкими процентными ставками, и нет никаких признаков того, что в ближайшее время ситуация изменится. ФРС США заявила, что пока не будет повышать процентную ставку для сдерживания инфляции, предполагая, что в период пандемии усилия должны сосредотачиваться на восстановлении и росте экономики. Деньги, вероятно, останутся относительно дешевыми довольно долгое время. Это также означает, что хранение наличных денег не принесет дохода. Что же делать с излишками наличности? Хороший вопрос.

Неизвестно, как поколение работников и инвесторов, которые никогда не сталкивались ни с чем, кроме низких процентных ставок, отреагирует на изменение этих самых процентных ставок. Многие из них влезли в долги, чтобы купить дома и другие активы, что разумно, пока стоимость займа низка, а цена активов растет. Но что произойдет, когда процентные ставки вырастут, а стоимость активов перестанет расти и, возможно, даже упадет?

Многое будет зависеть от того, насколько быстро всё произойдет. Но, десятилетиями обучая бизнесу университетских студентов, мы часто удивлялись тому, как много людей, не сталкивавшихся с высокими процентными ставками, казалось, были безразличны к изменению процентных ставок до тех пор, пока их не просили подумать, каким образом повышение ставки, скажем, с 2 % до 3 % повлияет на их финансы. Почти всегда находилось несколько студентов, считавших, что увеличение на 1 % не особо важно и беспокоиться не о чем. В конце концов, если что-то, даже очень большое, увеличивается на 1 %, это не приводит к катастрофе. Каждый раз подобному соображению мы противопоставляли наблюдение, что в данном контексте увеличение на 1 % на самом деле представляет собой 50-процентное увеличение цены, которую придется уплатить в деньгах. Реакция студентов, осознавших это, оказывалась самой разной.

Дело в том, что это были аспиранты, имеющие разное происхождение. Они представляли собой хороший срез общества.

Студенты с финансовым образованием или те, кто работал в смежных областях, понимали влияние процентной ставки до нашего занятия, но многие другие – нет. Что произойдет с теми, кто возьмет кредит с плавающей процентной ставкой, и она вдруг повысится? Что, если ставка вырастет с высоких 3 % до более чем 16 %, пикового уровня начала 1980-х годов? К сожалению, они кончат тем же, чем и многие во время международного финансового кризиса, – потеряют свои дома и будут вынуждены начинать всё заново. Экономика будущего должна не только гарантировать, что с ними всё будет в порядке, – она должна строиться таким образом, чтобы не допускать по-настоящему плачевных результатов.

Что касается государственной политики и управления экономикой в развитом мире, то с 1920-х годов доминируют две основные школы мысли – кейнсианская и монетаристская (Фридман). Существует множество других школ, но всесторонний их обзор едва добавит что-то с точки зрения рекомендаций относительно экономики будущего, да и выйдет за рамки настоящей работы. Каждая из двух основных школ имеет уважаемых последователей и благодаря внедрению своих учений добилась успеха, а кроме того, у каждой из этих школ есть убежденные критики.

В современную нам эпоху произошло множество событий: Великая депрессия 1930-х годов, отмена золотого стандарта, несколько серьезных рецессий, значительный рост международной торговли, огромный рост производительности, достижения в области технологий, мировой финансовый кризис, современные торговые войны, массовое количественное смягчение, недавние массовые случаи фискального стимулирования, огромные колебания процентных ставок, реальные случаи стагфляции, гиперинфляции и ловушек ликвидности, а также переход к невесомой экономике. В те времена, когда были сформулированы основы кейнсианской и неоклассической доктрин, некоторые из этих событий рассматривались только в теории и никогда не проверялись практикой, а такое явление, как невесомая экономика, даже не предполагалось.

Во время пандемии COVID-19 популярность набрали более современные подходы, такие как современная денежная теория (СДТ), которые могут поспособствовать введению безусловного базового дохода, помогающего стимулировать потребление, поскольку он предоставляет гражданам прямой доступ к стимулирующим выплатам. Никто не решается дать количественную оценку окончательным результатам, но уже ясно, что США печатают деньги, как никогда раньше, и многие другие правительства следуют их примеру. Только в 2020 году Федеральная резервная система напечатала более 20 % всего объема долларов США, находящихся в обращении, и печатные станки продолжают работать. Как мы уже отмечали ранее, это может быть хорошо в данный момент, но что насчет того, когда они остановятся?

Кейнс считал, что правительство должно увеличивать общие расходы в экономике, чтобы поддерживать ее рост. Это возможно при помощи действий, предпринимаемых правительством непосредственно в форме налогообложения и расходов – ключевых элементов налогово-бюджетной политики, – а также посредством действий центрального банка, который покупает и продает ценные бумаги для увеличения или уменьшения денежной массы – ключевых элементов денежно-кредитной политики.

Кейнсианская политика обрела популярность после Великой депрессии 1930-х годов. Считалось, что она по-прежнему ориентирована на рынок и частный сектор, но при этом допускает вмешательство правительства, когда это необходимо, для того чтобы защитить население от безработицы. Акцент на стимулировании совокупного спроса полагали благоприятным для работников, и Кейнс предложил более полный набор инструментов для управления экономикой, чем это было раньше.

Кейнсианское мышление привело к масштабной программе капитального строительства в США и других странах и вдохновило правительство на налоговую реформу. Интервенционистский подход, отстаиваемый Кейнсом, резко контрастировал с предшествовавшим ему капитализмом политики невмешательства, согласно которому деятельность государственного сектора не должна мешать рынку – короче говоря, правительство должно держаться от него подальше.

Расцвет кейнсианства длился с середины 1930-х годов до нефтяного кризиса 1973 года, когда стагфляция вынудила поменять подход на монетаристский. Кейнсианство справлялось со своими обязанностями хорошо до тех пор, пока однажды не перестало работать. Подобно многим экономическим школам, оно выполнило свою задачу на определенном промежутке времени, а затем непредсказуемые и/или беспрецедентные события потребовали нового типа мышления. В последние годы, живя в условиях мирового финансового кризиса и пандемии COVID-19, мы стали свидетелями возврата к кейнсианскому финансированию дефицита Международным валютным фондом (который Кейнс помог создать) и другими организациями, выступающими за решение этих проблем с помощью фискальных стимулов.

Монетаризм утверждает, что основная роль правительства в экономике заключается в контроле денежной массы через центральный банк. Монетаристы считают главной целью стабильность цен, отмечая, что слишком быстрое увеличение денежной массы будет иметь инфляционные последствия, а чрезмерное ее сокращение приведет к высасыванию ликвидности из экономики и вызовет дефляцию. В результате многие центральные банки установили целевой уровень инфляции – около 2 %.

Свою известность монетаризм приобрел в конце 1950-х, но по-настоящему утвердился в начале 1970-х, когда мир сотряс первый нефтяной шок, что привело к резкой инфляции, краху фондового рынка и росту безработицы. Более ограничительная денежно-кредитная политика использовалась для борьбы с инфляцией и занимала видное место в экономической политике администрации Картера и раннего Рейгана в США, а также правительства Тэтчер в Великобритании.

Многие наблюдатели теперь полагают, что монетаризм не смог поддержать обещанную стабильность цен. Они отмечают, что связь между денежной массой и уровнем цен была преувеличена, а спрос на деньги оказался более изменчив и непредсказуем, чем предполагалось первоначально, поскольку на самом деле очень важно, какую форму принимает увеличение денежной массы в экономике: форму долга или собственного капитала. Когда уровень долга и так высок, его нарастание не очень помогает с точки зрения стимулирования реальной экономической активности, если только не предполагается какого-либо государственного вмешательства.

Мы считаем, что Китай заслуживает особого упоминания, поскольку это страна со второй по величине экономикой мира, но малопонятная для многих. На самом деле на протяжении оставшейся части книги мы будем регулярно сравнивать Китай с Соединенными Штатами в связи с возможными будущими последствиями.

Китай – коммунистическая страна, управляемая одной политической партией. Он начал путь крупных экономических реформ в 1978 году и сегодня следует модели «социализма с китайской спецификой». Это означает, что основные принципы марксизма адаптированы к современной роли Китая как ведущей экономики со значительной долей экспорта во многих отраслях.

Китай играет важную роль в глобализации многих отраслей и является ключевым связующим звеном между Востоком и Западом. Основные политические инициативы, такие как проект «Один пояс, один путь» (еще известный как «Новый Шелковый путь»), а также развитие региона Большого залива с его несравненным экономическим профилем и плотностью населения, делают страну глобальным игроком, который окажет значительное влияние на формирование мировой экономики. Это становится особенно верным по мере того, как всё больше стран начинают всё сильнее зависеть от Китая, а гравитационное притяжение китайским населением ресурсов и товаров ощущается во всем мире. В последнее время китайско-американская торговая война ясно продемонстрировала экономическое значение Китая для остального мира, и продолжение этой торговой войны очень сильно влияет на формирование экономики будущего.

Экономическое развитие Китая координируется с помощью пятилетних планов; цель последней пятилетки, XIV-й, – повышение внутреннего потребления при продолжении миграции населения из сельских районов в города, предусмотренной в предыдущих планах.

Мы прожили и проработали в Большом Китае в общей сложности 40 лет, и если бы нам дали сделать лишь одно замечание относительно подъема экономики страны, то мы отметили бы, что Китай думает и планирует на долгосрочную перспективу так, как немногие другие страны. Это тот самый локомотив, на котором он несется к достижению своих целей, и, по нашему мнению, китайцы гораздо более ориентированы в будущее. Пока многие страны Запада сосредотачиваются на политике 24-часового (или более короткого) цикла новостей – и из-за этого часто пытаются увильнуть, колеблются и в конечном счете не принимают никаких решений своевременно, – Китай намечает долгосрочную стратегию во всех отраслях и регионах, а затем принимает на себя обязательства по ряду программ, включая кооптацию платформ китайских предпринимателей.

Денежно-кредитной политикой Китая ведает Народный банк Китая, задача которого – содействие экономическому росту, обеспечение стабильности внутренних цен и управление обменным курсом валюты. Во время COVID-19 Китай резко увеличил кредитование, но на момент написания книги уже начал сбавлять обороты и смягчает денежно-кредитную политику.

На уровне общей картины будущее мировой экономики, скорее всего, будет зависеть от Китая больше, чем от любой другой страны. Любая крупная инициатива по глобальному изменению климата потребует поддержки Китая; Китай, возможно, ушел дальше всех по пути развития цифровой экономики и создания цифровой валюты; Китай инвестирует огромные суммы в ИИ, генетические исследования и биотехнологии, а также квантовые информационные системы; глубокие экономические связи Китая с другими странами Азии и Африки дадут ему преимущественный доступ ко многим природным ресурсам.

Что еще нужно знать об экономике Китая, так это то, что она была крупнейшей в мире в 1820 году и задолго до этого. На самом деле за последнюю тысячу лет Китай неоднократно становился крупнейшей экономикой в течение продолжительных периодов времени. По мнению многих китайцев, возрождение страны в качестве крупнейшей экономики мира – это просто восстановление естественного порядка вещей, того порядка, что согласуется с историей.

Индия подает большие надежды. На протяжении значительной части 1800-х годов индийская экономика уступала по размеру только китайской. Индия занимает второе место в мире по численности населения. В одних только Китае и Индии проживает более 1 млрд человек. США, занимающие третье место с населением в 330 млн, сильно от них отстают. На Китай и Индию вместе взятые приходится более 36 % населения мира.

Но вернемся в 1980-й год. Экономики Индии и Китая были примерно одинакового размера с точки зрения ВВП – фактически Индия даже шла немного впереди. Однако в течение следующих 30 лет китайская экономика прирастала в среднем на 10 % в год, а Индия сильно от нее отставала. Будучи крупнейшей в мире демократией, Индия имела свои преимущества, но ее прогресс тормозился по мере того, как политическая система становилась всё более сложной и кумовской, а региональные различия сохранялись. Это привело к медленному и неэффективному принятию решений; циклам планирования, настолько длинным, что актуальность любых планов снижалась к моменту их утверждения; а также чудовищной коррупции и бюрократической волоките, которые необходимо было сократить, прежде чем можно было хоть что-то сделать. Индия также отставала от Китая по уровню грамотности населения, гендерного равенства и здравоохранения. Решения принимались медленно, а огромный человеческий капитал использовался недостаточно эффективно. Давний спор Индии с пакистанцами – еще один фактор, который, возможно, сдерживает экономический прогресс Индии (и Пакистана тоже).

С 2010 года Индия играет с Китаем в догонялки, но ее ВВП по-прежнему составляет примерно одну пятую от китайского, а с учетом того, как Индия отреагировала на пандемию, мы, вероятно, увидим, как этот разрыв только увеличивается. В пользу Индии говорит тот факт, что некоторые считают ее противовесом доминированию Китая, и она, вероятно, только выиграет от своего статуса густонаселенного демократического игрока, близкого к Китаю. Кроме того, Индия располагает крупной отраслью и опытом, связанными с обслуживанием потребностей иностранных транснациональных корпораций в офшоринге и аутсорсинге; особенно это касается крупного технологического сектора. Сектор услуг составляет значительную часть объема производства в Индии, что делает ее важной частью будущей глобальной экономики. Эта страна станет силой, с которой будут считаться в экономике будущего, если она наконец-таки приведет себя в порядок.

Двадцатый век показал, что рост производительности труда снижает бедность. Чтобы сократить разрывы в уровнях дохода и богатства, необходимо максимизировать продуктивность, а затем более равномерно распределить полученную прибыль. Короче говоря, производительность труда – ключ ко всеобщему процветанию. При условии поддержки и развития правильных отраслей вся экономическая деятельность должна быть направлена на повышение производительности труда, независимо от политики, национальных границ или выбранных стратегий развития.

Для большинства стран с развитой экономикой 1990-е годы стали периодом значительного повышения производительности труда, но с тех пор ее рост замедлился.

Восьмидесятые и девяностые годы XX века были временем крупных реформ, приведших к росту производительности, который затем начал утихать по мере того, как полученные преимущества реализовывались и внедрялись в политику, отрасли, фирмы, системы и работу сотрудников. Во многих странах такие реформы подразумевали дерегулирование финансовых рынков, реформу налогового и трудового законодательств, снижение тарифов и приватизацию многих секторов. Большие идеи и реформы, направленные на повышение производительности, на какое-то время вышли из моды и, как мы полагаем, теперь снова появились в повестке дня из-за двойного кризиса – мирового финансового и пандемии, начавшихся параллельно с появлением цифровой экономики XXI века.

Нам необходимы большие идеи, в особенности потому, что из‐за количественного смягчения мы не спеша приближаемся к более высокой инфляции. При условии, что производственные затраты не сводят на нет рост производительности труда от внедрения этих больших идей, – тогда себестоимость единицы продукции должна понижаться, и ценам нет необходимости расти. Именно поэтому более высокий уровень производства способствует снижению инфляции.

Мировой финансовый кризис вызвал волну необходимого регулирования и налогообложения, но негативно сказался на производительности в краткосрочной перспективе. В развитых странах существует «гипотеза самоуспокоенности», предполагающая, что низкая безработица, относительно высокая заработная плата, реальный и поддерживаемый рост корпоративной прибыли, а также сдвиг в сторону установки «работать для жизни, а не жить для работы» снизили уровень продуктивности.

Еще одна причина снижения прироста производительности труда заключается в замедлении роста качества рабочей силы, что легко измерить увеличением доли рабочих, обладающих квалификацией или конкретными навыками. Частично это объясняется компьютеризацией рабочего места, а это означает, что после обучения и освоения базовых компьютерных навыков качество работы и производительность работников стабилизировались на уровне, необходимом для специфики выполняемой ими работы. Очевидно, что широкая ИИ-автоматизация скоро по-настоящему перевернет эту игру.

Необходимы постоянное обучение, профессиональная подготовка и развитие рабочей силы, тем более что темпы изменений ускоряются. Цель поддержки экономики будущего состоит не только в том, чтобы создать рабочие места взамен утраченных в результате автоматизации. Целью должно быть создание стабильных хорошо оплачиваемых рабочих мест. В конечном счете, нам нужна работа, которая одновременно приносила бы удовлетворение и имела бы смысл. Нам необходимо тщательно продумать, какие рабочие места из старой экономики следовало бы сохранить, какие возникнут в новой экономике, к каким отраслям относятся эти рабочие места, где они размещаются и какое профессиональное обучение и развитие для них потребуются.

Некоторые экономисты утверждают, что определенные рабочие места и отрасли необходимо сохранять практически любой ценой. Пример подобного мышления и политического давления, оказываемого на него заинтересованными группами, – огромные субсидии в 5 млрд австралийских долларов, предоставленные с 2005 по 2015 год правительством Австралии для поддержки австралийского сектора автомобилестроения. В то время в этой отрасли трудилось около 16 000 рабочих. Базовые подсчеты показали, что правительство поддерживало занятость в этом секторе на сумму более 30 000 австралийских долларов на одного работника в год. Когда отрасль лишилась государственной поддержки, такой поворот стал для многих из них внезапным и болезненным. Но давайте отмотаем назад: что произошло бы, если бы правительство поступило дальновиднее и 5 млрд австралийских долларов потратило бы на переобучение этих работников другой специальности? Какой-нибудь более актуальной для будущей экономики Австралии. В приведенном примере ви́дение и долгосрочное мышление отсутствуют в принципе, они подчинены политическому трехлетнему циклу.

Демографическая структура большинства стран также создает проблемы для производительности труда. Выход на пенсию в 65 лет или ранее просто не обоснован, когда ожидаемая продолжительность жизни увеличивается, а пенсионные доходы – нет. В США возраст, дающий право на получение социального обеспечения по полной ставке, постепенно отодвигается, так что людям, родившимся в более поздние годы, приходится работать дольше. В настоящее время для всех, кто родился в 1960 году или позже, полный (нормальный) пенсионный возраст составляет 67 лет. Но ожидаемая продолжительность жизни для населения США в 2020 году составляла 77,8 года, а это означает, что средний рабочий проживет более 10 лет после выхода на пенсию[59]. Улучшения в области здравоохранения, новые лекарства, снижение уровня табакокурения, изменение правил питания и множество других факторов указывают на то, что разрыв между выходом на пенсию и ожидаемой продолжительностью жизни должен увеличиваться. Далее, ОЭСР отмечает, что сокращение рабочей силы наряду со старением населения поднимает вопрос о социальной справедливости для поколений, поскольку без необходимых реформ будущие работники должны будут финансировать выход на пенсию тех, кто проработал на много лет меньше, чем следующее поколение, которое их поддерживает[60].

По мере того как пенсионеры будут расходовать свои сбережения, затраты на рабочую силу и другие производственные издержки, вероятно, начнут увеличиваться, а это означает, что уровень жизни пенсионеров начнет падать по мере сокращения их накоплений. Одним из ответов на данный вызов становится повышение пенсионного возраста, как это происходит в США и других странах, что позволяет увеличить предложение рабочей силы.

Если сотрудникам, обладающим навыками для выполнения определенных задач, предоставят подходящие рабочие места, а сами сотрудники будут подготовлены и заинтересованы в постепенном повышении квалификации на протяжении всей карьеры и к тому же проявят готовность трудиться на несколько лет дольше, а также если на рынок труда выйдет больше женщин, – тогда это изменит правила игры в области производительности. Точно так же, если автоматизация и ИИ создадут богатство, о котором говорят прогнозы, – тогда ухаживать за пожилыми людьми на пенсии также станет гораздо проще.

В основе производительности труда лежат инновации. Повышая производительность по всем направлениям, мы создаем инновации и способствуем более широкому распределению богатства. Производительность стимулирует конкуренцию, и наоборот. В 1970-х годах, когда семья Ричарда переехала в западный пригород Сиднея, его матери сказали, что подключение телефона займет шесть недель. Оператору связи – монополисту – было на это совершенно плевать, поскольку он не ставил производительность во главу угла. В конце концов многочисленные жалобы клиентов на уровень обслуживания привели к реформе, и рынок открылся для конкуренции. Почти мгновенно шесть недель сократились до 48 часов; незабываемый урок производительности и конкуренции. Однако, как отмечалось в предыдущих главах, консолидация нескольких ведущих игроков в ключевых отраслях США снижает производительность по мере ослабления конкуренции.

Рост производительности труда положительно влияет на все слои общества, а кроме того, от него сильно зависят экономические показатели любой страны. В конечном счете производительность труда выросла во всем мире. В богатых странах значительный рост ВВП наблюдался после индустриализации, и особенно после того, как им удалось оседлать волну компьютеризации и внедрения технологий, которая получила серьезный импульс в конце 1970-х годов, порою параболически увеличивая производительность труда. В странах, не поймавших эту волну, производительность гораздо ниже, и они относятся к беднейшим. Разница в производительности труда объясняет широкий разброс дохода на душу населения во всем мире, а рост производительности, связанный главным образом с технологиями, объясняет усиление имущественного неравенства в развитых странах.

По сути, если нам удастся повысить производительность труда, это приведет ко многим хорошим последствиям. Здесь автоматизация – палка о двух концах. С одной стороны, она поспособствует значительному приросту производительности и благосостояния, а с другой – если не реорганизовать распределение этого богатства, уровень неравенства резко возрастет.

Мировой финансовый кризис и его последствия, а также пандемия COVID-19 изменили жизнь людей, их работу и мысли обо всем, включая экономику. Или должны были изменить.

До МФК было очевидно, какие основные силы формируют мир. Логика фиатных валют в современную эпоху ставилась под сомнение, и различные валюты периодически подвергались атакам, глобализация шла полным ходом, связи и технологии улучшались, города становились всё более важными связующими узлами, всё чаще в повестке дня упоминалась реформа регулирования, а экологическая, социальная и управленческая реформы и импакт-инвестирование воспринимались всерьез, Азиатско-Тихоокеанский регион развивался, зарождалась экономика, основанная на знаниях, инновациях и креативности. Безусловно, к тому времени, когда разразился COVID-19, эти тенденции были ясными и сильными.

Но именно две катастрофы – мировой финансовый кризис и COVID-19, – произошедшие с разницей всего в несколько лет, в сочетании с экологическими проблемами, достигшими своего апогея, закрепили идею о том, что, если нечто работало в прошлом, оно не способно работать в будущем. Это ускорило реформы, активность действий и темп изменений, превратив реализацию идей из пробежки в спринт и дав четкое понимание того, какой будет экономика будущего – быстрые циклы разрушительных изменений, сопровождающиеся ростом непредсказуемости и неопределенности.

Мировой финансовый кризис 2008 года выявил структурную слабость глобальных финансовых систем. В рамках политики, позволяющей увеличить инвестиции в американскую недвижимость, были разработаны новые виды кредитов. Такие агентства, как Fannie Mae и Freddie Mac, поощряли кредиторов предоставлять средства тем заемщикам, каким ранее их никогда не одобрили бы. Считалось, что инвестиции были, используя популярную идиому, «надежными, как домá». Были выпущены ценные бумаги, обеспеченные ипотекой, получившие такие оценки рейтинговых агентств, каких им вообще нельзя было присваивать. Рост рынка деривативов привел к быстрому подъему финансового сектора, но при этом создал целые классы активов, которые никто должным образом не понял: риски оценивались неправильно, и заключалось огромное количество сделок, которые в будущем могли бы привести к серьезным проблемам.

Спад на рынке жилья в США стал началом хаоса. Предполагалось, что «правильная» упаковка ценных бумаг приведет к диверсификации рисков, но ошибочность такого взгляда стала очевидной, как только весь класс активов устремился вниз, будто свинцовый шар. Ситуация ухудшилась, когда выяснилось, что многие крупные финансовые учреждения застраховали свои ценные бумаги в AIG[61]. Один крупный страховщик взвалил на себя почти весь «мешок рисков», который с каждой секундой становился всё тяжелее. Сначала рухнул Bear Stearns, затем Lehman Brothers, а вскоре зашаталась и вся мировая финансовая система. Риск контрагента был неизмерим. Кредитование иссякло. Без кредитов, служивших экономике смазкой, колеса остановились и разразилась паника. Доллар США ослаб, а цены на сырье резко подскочили. Единственным способом предотвратить развал мировой экономики стало доселе невиданное по своим масштабам вмешательство правительства – в противном случае была бы почти гарантирована еще одна глобальная депрессия.

Финансовый кризис 2008 года показал, насколько тесно оказалась переплетена и взаимозависима мировая экономическая система; до какой степени, несмотря на продвинутое финансовое моделирование некоторых суперумных и высокообразованных людей, был недооценен риск. Изменения в финансовом секторе опережали регулирующие системы, большинство политиков плохо разбиралось в механизмах современной финансовой инженерии, рейтинговые агентства были ослеплены и не поспевали за ними, работники финансового сектора получали вознаграждение, по-видимому, непропорциональное по сравнению с другими отраслями, а их интересы и стимулы не совпадали с интересами остальной экономики.

В результате МФК сумма государственного долга чудовищно выросла, финансовые учреждения очень сильно сократили долю заемных средств и ужесточили условия кредитования во всем мире, уничтожив тем самым миллионы рабочих мест и огромные состояния. Кризис сожрал сбережения многих людей вместе с их надеждой на лучшее будущее. Система дала серьезный сбой.

В США массовое количественное смягчение создало огромные долги и обесценило доллар США, оставив страну в гораздо худшем конкурентном положении, чем было до кризиса. Вливание средств в банки правительством США и других стран, а также пакеты стимулирующих мер, призванные предотвратить дальнейшую трагедию, улучшили ситуацию в краткосрочной перспективе, но ухудшили в долгосрочной. «Завтра» продали ради выживания «сегодня». Мы не спрашивали, стоило ли оно того, просто не было времени. Кризис требовал немедленных действий.

Этот кризис можно было предсказать и предотвратить. Мы могли бы подготовиться лучше, и если бы это сделали, то избежали бы МФК – и мировая экономика пребывала бы в лучшей форме для борьбы с неизбежными будущими потрясениями, такими как пандемия[62].

Другим странам тоже пришлось несладко. Например, Греция начала подавать первые признаки того, что ее экономическую жизнедеятельность придется поддерживать искусственно. По мере осознания этой реальности потенциальное воздействие МФК на европейские банки и другие государства еврозоны заставило основные страны ЕС, Европейский центральный банк и МВФ поспешно разработать массивные пакеты финансовой помощи, чтобы попытаться сохранить порядок. За тысячи миль, в Японии, мировой финансовый кризис разорвал экономику, годами пребывавшую в стагнации. С государственным долгом, значительно превышающим ВВП, с внутренней экономикой, которую не хотели или не могли реформировать и менять, у страны осталось слишком мало рычагов, чтобы попытаться исправить ситуацию, а разногласия по поводу того, какие рычаги следует использовать и в какой мере, сковали ее политическим параличом.

Проблемы, созданные МФК, заставили правительства самозабвенно печатать деньги и форсировать экспорт; но во многих случаях это привело лишь к появлению новых сложностей.

Если у мирового финансового кризиса и был какой-либо положительный эффект, так это тот, что громче зазвучали призывы к созданию нового пути и новой экономической модели. Теперь подобные призывы стали более организованными и исходят от гораздо большего числа людей и организаций. Когда же разразилась пандемия COVID-19, мир всё еще ощущал на себе последствия МФК.

COVID-19 оказался разрушительным. Это огромная человеческая трагедия, затронувшая все народы мира. Оцените масштаб: общее количество смертей от COVID-19 в США в настоящее время превышает общее количество потерь американских военных в Первой мировой, Второй мировой и войне во Вьетнаме вместе взятых[63].

С экономической точки зрения пандемия COVID-19 привела к новому раунду эмиссии денег и государственного вмешательства. Увеличение госдолга вызвало кризис, последствия которого будут ощущаться еще долгие годы. В США несколько раундов стимулирования, вливаний и количественного смягчения привели к росту и без того огромных долгов и существенной девальвации доллара США. Всё это вместе взятое уже значительно ослабило страну, но американцам, вероятно, еще только предстоит ощутить на себе самые серьезные последствия кризиса. Необходимы решительные действия.

На момент написания книги существует надежда, что некоторые шаги в правильном направлении всё-таки предпринимаются. Предлагается пакет законодательных мер на сумму 3 трлн долларов, который должен улучшить инфраструктуру, включая высокие технологии, такие как 5G, а также помочь сократить выбросы углерода и снизить экономическое неравенство. Однако на момент публикации книги этот вопрос еще не решен, и нам предстоит пройти долгий путь, прежде чем такие расходы, если их одобрят, должным образом скажутся на экономике и занятости. Положение Японии еще хуже, поскольку ее госдолг растет, а экономику, по-видимому, невозможно реформировать с функциональной точки зрения.

Неопределенность в сфере государственных финансов, огромное бремя госдолга и ослабление доллара США и других фиатных валют сильно повлияют на занятость, совокупный спрос, торговлю и инвестиции. Вероятно, именно неопределенность станет характерной чертой мировой экономики в течение следующих десяти или более лет, и, поскольку правительства печатают деньги и пытаются форсировать экспорт в то время, как многие экспортные поставки ограничены из-за COVID-19, международная конкурентная среда, вероятно, станет более жесткой, чем когда-либо.

Всемирный финансовый кризис 2008 года и пандемия коронавируса 2020 года (и далее) – две очень разные проблемы.

Мировой финансовый кризис стал настолько серьезной проблемой финансовой системы, что трудности возникли у всей мировой экономики. Но эта проблема не затронула всех напрямую – люди, не владевшие финансовыми активами, не лишились столь многого, как богачи, которым было что терять. Однако при этом богатые люди обладали гораздо большей властью и пользовались доступом к политикам, способным найти способы облегчить их страдания.

Большинство людей, читавших заголовки новостей, понимали, что Уолл-стрит столкнулась с большой проблемой; они были шокированы многими историями, масштабами вливаний денег и потерями банков, но на интуитивном уровне ничего не ощущали. Школьный учитель в Бостоне по-прежнему преподавал тем же ученикам, получая ту же зарплату и оплачивая те же счета, как и медсестра в Айдахо, чиновник из Сингапура и продавец продуктового магазина в Торонто.

Большинство людей не улавливают причинно-следственных связей между МФК и часто отсроченным повышением цен и налогов, сдерживанием роста заработной платы, ужесточением условий кредитования и сокращением общего числа рабочих мест либо потому, что они не обучены этому, либо из-за разницы во времени между чтением заголовка и наступившими последствиями, которые они ощущают на себе, либо потому, что они просто пытаются сделать максимально возможное в имеющихся обстоятельствах.

Пандемия COVID-19 оказалась совсем другой. Это был кризис, который не только создал проблемы для мировой экономики, но также и затронул каждого человека в каждой стране: локдаун, запрет на поездки, ограничения на посещение ресторанов, шопинг и другие развлекательные мероприятия, не говоря уже о страхе и беспокойстве из-за того, что произойдет, если сам человек или кто-то, о ком он заботится, заболеет.

Итак, обе проблемы были большими и глобальными, а кроме того, это были совершенно разные экономические проблемы. В 2008 году мировая экономика пережила коллапс совокупного спроса, а в 2020 году пандемия негативно сказалась на совокупном предложении.

Однако правительства и политики во всем мире предложили решать обе проблемы примерно одинаково. Печатать деньги, проводить фискальное стимулирование, печатать больше денег, объявить о некоторых расходах на инфраструктуру (не всё так уж плохо) – о! – и напечатать еще денег. Масштабы эмиссии Федерального резерва в ответ на МФК превратили ее в крупнейшую программу экономического стимулирования, осуществлявшуюся когда-либо и где бы то ни было, вплоть до пандемии. В 2008 году ФРС добавила к денежной массе почти 4 трлн долларов, увеличив баланс Федерального резерва более чем в четыре раза, хотя до мирового финансового кризиса он составлял 1 трлн долларов.

В краткосрочной перспективе решение о проведении мягкой денежно-кредитной и фискальной политики, по-видимому, сработало в условиях пандемии успешнее, чем во время мирового финансового кризиса. Заметьте, что реакция США на пандемию оказалась на порядок сильнее реакции на МФК, как и во многих других странах.

Двадцать третьего марта 2020 года ФРС опубликовала заявление, в котором указала, что количественное смягчение будет осуществляться без ограничений. За семь недель баланс ФРС вырос до 7 трлн долларов. Дополнительное печатание денег плюс бюджетно-финансовые меры, предпринятые президентом(ами) США и Конгрессом и, вероятно, превысившие 5,3 трлн долларов за счет поддержки бизнеса, домашних хозяйств и экономики в целом, привели к буму ликвидности. После первоначального падения фондовые рынки в целом показали очень хорошие результаты во время наихудшего периода пандемии; показатели занятости восстанавливаются, крупные банки пересматривают более ранние оценки неплатежей по кредитам, и ходят разговоры об эпохе экономического успеха и роста потребления, которая начнет конкурировать с «ревущими двадцатыми» по мере ослабления последствий пандемии.

Более быстрое, чем ожидалось, улучшение состояния экономики США в 2021 году подтверждает мнение о том, что фискальные стимулы оказались чрезмерными.

Усиливаются споры о том, будет ли неизбежная инфляция лишь временной, отражающей резкое восстановление после рецессии, вызванной COVID-19, либо постоянной, отражающей стимулирующие факторы как спроса, так и затрат. Ликвидность, предоставляемая центральными банками, уже привела к краткосрочной инфляции активов, а легкий доступ к кредитам будет стимулировать потребительские расходы по мере ускорения восстановления.

По состоянию на начало 2021 года инфляция не поднималась выше годового целевого показателя большинства центральных банков, который вот уже более десяти лет составляет 2 %. Резкий рост инфляции создал бы серьезные проблемы и привел бы к эпохе макроэкономической нестабильности. Вероятность того, что это может произойти, более чем велика – мы уже наблюдаем давление на цепочку поставок в ключевых областях. Стимулирование позволит увеличить частные сбережения, и по мере ослабления ограничений, связанных с COVID-19, вероятно, произойдет всплеск спроса и инфляционного давления. Наша молодежь говорит о том, как тратит свои «стимисы» на криптовалюту Dogecoin в Robinhood Crypto и на новые смартфоны.

Сценарий конца света предполагает возвращение стагфляции 1970-х годов. Тогда, как и сейчас, негативный шок предложения потряс мировую экономику. В 1970-х годах к хаосу привела нехватка нефти; в 2020-х многие отрасли испытали проблемы с поставками, начал усиливаться протекционизм, возникли торговые блоки, а две крупнейшие экономики мира встали на пороге торговой войны. Кроме того, цепочки поставок фрагментировались и изменились из-за факторов, не зависящих от стоимости, таких как надежность поставок и формирование новых политических союзов, что привело к более высоким производственным издержкам. Не говоря уже о недавних кибератаках на ключевые элементы промышленности США, включая поставки газа и производство мяса.

Сохраняющееся неравенство в доходах и владении имуществом затрудняет принятие ответных политических мер, потому что в инфляционной среде, где повседневные предметы первой необходимости дорожают, а проблемы изменения климата и девальвации валюты усугубляются, поддерживать общественный порядок становится всё сложнее. Популярный призыв «застраховаться от краха бумажных денег, купив биткойн», когда он стоит около 50 000 долларов США или более, лишь вызывает раздражение тех, кто в состоянии отложить на черный день всего пару сотен долларов[65]. Растущее ощущение отчужденности, понимание, что их оставили за бортом, усиливают разрыв между неимущими и имущими. Сегодня мы бьем баклуши. Завтра эти баклуши ударят по нам.

Но давайте не будем переживать обо всем этом сейчас, потому что краткосрочная перспектива неплоха, да и среднесрочная тоже… но что с долгосрочной? Вот в чем проблема. Нам нельзя цепляться за прошлое, увязать в настоящем и отрываться от будущего, потому что скоро это будущее навалится на нас.

Учтите, что после МФК было принято множество регуляторных изменений. Проблема решена, верно? Что ж, многие новые правила оказались полезными и необходимыми и могли бы предотвратить мировой финансовый кризис, будь они приняты несколькими годами ранее, но пандемия – это проблема иного рода, и многие изменения, внесенные для «исправления» мирового финансового кризиса, ухудшили экономические последствия пандемии.

В то же время, в период между 2008 и 2020 годами, мы стали свидетелями масштабного развития технологий и «квантовых скачков» в естественных науках. С точки зрения общих долгосрочных последствий для мировой экономики широкое распространение получил блокчейн, а параллельно этому шло развитие биткоина и других децентрализованных цифровых валют, а также децентрализованных финансовых сервисов (DeFi) и, помимо прочего, умных контрактов, серьезно сокративших количество традиционных посредников в транзакциях. Произошло переосмысление ценности и обмена информацией в цифровом мире.

Совсем недавно мы стали свидетелями появления невзаимозаменяемых токенов (NFT), которые способны изменить подход к оценке и вознаграждению творческих усилий. Закрепление этих достижений продемонстрировало, что появилась альтернатива «старой» системе. Данная альтернатива жизнеспособна и неоднократно проверена, а это означает, что многие люди теперь думают иначе и оценивают вещи по-другому. Добавьте сюда тот факт, что в последние десятилетия весьма старая идея безусловного базового дохода была модернизирована, более тщательно изучена и популяризирована. Самое время для перемен.

В начале 2020 года общая рыночная стоимость биткоинов составляла примерно 200 млрд долларов США, а к февралю 2021 года она превысила 1 трлн долларов. Многие теперь рассматривают биткоин как глобальный цифровой резервный актив, электронный способ хранить капитал, конкурирующий с более традиционным золотом, а не как валюту для обмена. Всё уже совсем не так, как было чуть более 10 лет назад, когда 10 000 биткоинов можно было приобрести за две пиццы. Несмотря на то что за последние 20 лет мы стали свидетелями масштабных сдвигов, политика и мышление ответственных лиц остались теми же самыми. Просто посмотрите, как Марк Цукерберг отвечает на вопросы в Конгрессе США, и сразу же всё поймете. Когда разразится следующий кризис, что станется с мышлением и ответными мерами, застрявшими в XX веке? Как сильно обесценится доллар? Будут ли всё больше и больше игроков отказываться от фиатных денег в пользу криптовалют? Сможет ли денежно-кредитная политика центрального банка как-либо влиять на децентрализованные финансовые рынки?

Проблема последних двадцати или около того лет заключается в том, что государственные деятели, советники, многие уважаемые бизнес-лидеры и политики строят планы на завтра, как если бы оно было вчера. Они используют экономические инструменты и политику, которые Кейнс, Фридман и другие разработали для иного времени. Кейнс и его последователи не могли предвидеть невесомую экономику, а потому, конечно же, и не планировали ее!

После двух недавних потрясений возникли новые экономические силы, формирующие глобальную экономику. Их необходимо понять и использовать для обеспечения будущего процветания.

В то время, когда государственный и частный долг растет по сравнению с и без того высоким базовым уровнем (425 % ВВП в странах с развитой экономикой и 356 % в мире), лишь сочетание низких краткосрочных и долгосрочных процентных ставок способно поддерживать долговое бремя более или менее устойчивым. При условии низких процентных ставок и растущего инфляционного давления перспективы неутешительны.

В США отношение долга к ВВП на конец 2020 года составляло 129 %. Это выше, чем отношение долга Греции к ВВП в 2010 году, когда Международному валютному фонду пришлось спасать Грецию от экономического краха[66]. Если в данный расчет включить необеспеченные обязательства, как того требуют от частных компаний, но не от правительства США, то долг раздувается до более чем 500 % ВВП. Если бы Соединенные Штаты были корпорацией, то они потерпели бы техническое банкротство.

В глобальном масштабе сочетание налогово-бюджетного стимулирования и количественного смягчения гарантировало, что ни одну крупную страну (и, вероятно, ни в один из периодов) в ближайшее время не ждет снижение отношения долга к ВВП. К концу 2021 года прогнозировалось, что это соотношение в Японии составит 172 %, в Италии – 144 %, в Европе – 106 %, в Индии – 99 %, в Австралии – 49 %, и т. д.

Увеличение уровня государственного долга в сочетании со снижением производительности, старением населения, разрушением инфраструктуры, ухудшением отношений между некоторыми из самых могущественных стран в мире, а также необходимость бороться с изменением климата и грядущим снижением огромных налоговых поступлений от добычи ископаемого топлива[67], – вот рецепт катастрофы, встроенной в экономику грядущих поколений. Поскольку жилье становится всё более недоступным для специалистов среднего звена, в течение десятилетия это приведет к кризису. При нынешних темпах бремя долга, ложащееся на будущие поколения, вероятно, окажется чрезмерным и потребует создания радикально новой экономической модели.

Будущее денег в долгосрочной перспективе – это не бумажная валюта, которую печатает центральный банк. Хотя доллар США пока и остается королем фиатных валют, скорость, с которой его печатают, быстро обесценивает его корону. Экономисты давно признали, что фиатные деньги обладают не внутренней ценностью, а только согласованной, основанной на доверии и вере в Федеральную резервную систему и правительство США. Судя по многим показателям, эти доверие и вера постепенно угасают.

Да, наличные по-прежнему в ходу. Лишь совсем недавно они впали в немилость. Исторически сложилось так, что других жизнеспособных вариантов не было. В начале XX века пытались экспериментировать с кредитными картами, но они не пользовались популярностью до 1970-х. В 2018 году во всем мире в обращении находилось 22,11 млрд кредитных, дебетовых карт и карт предоплаты, а общие расходы в 2019 году составили 35 трлн долларов США[68]. Многие инсайдеры отрасли считают, что некоторые рынки достигли «пика пластика»[69].

Предприятия, выпускающие кредитные карты, всё чаще приобретают финтех-компании по мере того, как цифровые одноранговые сети становятся всё более популярными из-за растущей простоты их использования, невысокой стоимости и низкого риска мошенничества по сравнению с кредитными картами и другими формами оплаты. Такие игроки, как Stripe, Square, PayPal, Klarna, Affirm и другие, быстро растут, в то время как использование карт сокращается. Как мы к этому пришли?

Раньше стоимость бумажных денег была напрямую связана с золотом. Такая система известна как «золотой стандарт». Поскольку золото требовалось для обеспечения любой денежной эмиссии, возможность печатать деньги была ограничена, потому что центральному банку необходимо было покупать и хранить золото, эквивалентное деньгам, которые он печатал. Это помогло сдержать инфляцию, но привело к проблемам, поскольку процентные ставки повысились, а правительство США переоценило золото в попытках улучшить экономику. Когда золотые запасы хлынули в США, а добыча золота резко увеличилась, было заключено Бреттон-Вудское соглашение, согласно которому доллар США стал мировой резервной валютой с фиксированным курсом конвертации в золото в размере 35 долларов США за унцию. Со временем опасения, что другие страны начнут требовать оплаты золотом, и различные другие факторы привели к отвязке валюты от золота. Сегодня ни одно правительство не пользуется «золотым стандартом». Великобритания отказалась от него в 1931 году, а США – в 1973-м, заменив его фиатными деньгами.

Сегодня мы почти не носим наличные деньги. Многие из нас не испытывают в них нужды целыми неделями или месяцами. Наличными не оплатишь онлайн-транзакции, а это бóльшая часть наших расходов. Многие продавцы не любят их брать, даже местный бариста отказывает нам в утренней дозе кофеина, если мы не платим электронными деньгами. На кассе висит табличка: «Наличные не принимаются».

Рисунок 1. Всё чаще можно увидеть, как офлайн-магазины отказываются принимать наличные (изображение принадлежит автору)[70]

Нашим детям тоже не нужны наличные. Старая и проверенная временем схема «убери как следует кухню, и я дам тебе пять баксов» просто больше не работает. Детишки хотят, чтобы карманные им выплачивали в V-Bucks для Fortnite, Robux для Roblox и, возможно, PayPal для онлайн-покупок, но уж никак не наличными.

Довольно скоро центральные банки перестанут печатать бумажные деньги. В некоторых странах, прежде всего в Финляндии, Швеции, Сингапуре и Китае, подавляющее большинство платежей уже осуществляется в электронном виде. По данным GlobalData, в начале 2023 года Швеция может полностью перейти на безналичные расчеты. Платежи через Alipay и Tencent WeChat Pay в Китае в 2019 году составили 53 трлн долларов (347 трлн юаней), что почти в пять раз превышает ВВП Китая[71] и почти в два раза больше, чем оплата по пластиковым картам во всем мире.

Технология способствует этой революции. МФК, создание блокчейна, биткоина и других криптоактивов, появление децентрализованных финансов и пандемия COVID-19 – всё это в течение 12-летнего периода – привели к невиданному прежде циклу изменений в плане денег.

Горы, и их количество растет как снежный ком. За 12 месяцев, начиная с февраля 2020 года, когда пандемия начала по-настоящему охватывать США, количество денег в экономике увеличилось на 26 %, или на 4 трлн долларов. Это самый большой ежегодный прирост с 1943 года[72], который можно сопоставить со среднегодовым показателем всего в 5,9 %, начиная с 1982 года. Ожидается, что денежная масса вырастет еще примерно на 12 % в 2021 году. Если это произойдет, количество долларов США в обращении увеличится почти на 40 % всего за два года! Так дальше продолжаться не может, но изъять эти доллары из обращения не столь просто, как влить их в экономику. Перспектива того, что доллар США сохранит свою ценность в такой ситуации, туманна.

Что произойдет, когда стоимость доллара упадет из-за этого увеличения предложения, а инфляция ударит по стоимости долларовых сбережений США? Люди бросятся искать альтернативы и постараются хеджировать свой риск. Есть свидетельства того, что многие уже делают это, покупая золото и всё чаще вкладываясь в биткоин и другие криптовалюты.

Исторически сложилось так, что многие экономисты считали золото надежной защитой от инфляции и ослабления фиатных валют. Хотя и верно то, что цены на золото в целом выросли на фоне снижения курса доллара США, есть данные, позволяющие предположить, что лучше держать международные акции за пределами США. Однако привлекательность золота выходит далеко за рамки воспоминаний о том времени, когда его роль заключалась в поддержке доллара США; у него есть своя ценность в качестве предмета роскоши, компонента различных технологий, резервного актива и инвестиции. А еще его мало, в отличие от бумажных денег. Подсчитано, что за всё время добыто около 201 000 тонн золота, причем примерно две трети этого объема были добыты начиная с 1950 года, а 50 000 тонн всё еще находятся под землей[73]. Этого достаточно, чтобы наполнить чуть более четырех плавательных бассейнов олимпийского размера[74].

Цены на золото резко выросли с тех пор, как США отказались от «золотого стандарта» в начале 1970-х годов, и достигли максимума в 2048 долларов в августе 2020 года (см. рис. 2). Совокупная стоимость всего золота, находящегося в обращении, по сегодняшним ценам[75] составляет более 10 трлн долларов.

Рисунок 2. История роста цен на золото с тех пор, как США отказались от «золотого стандарта»

Вполне вероятно, что золото так и останется надежной гаванью и страховкой от инфляции и падения стоимости доллара США. Его дефицит, практическое применение, а также исторические и культурные факторы, – всё это указывает на долгосрочный рост стоимости золота.

Наблюдать за взлетом биткоина с момента его изобретения в 2008 году и выпуска в начале 2009 года было невероятно. Его создание стало, возможно, самым быстрым в истории накоплением стоимости для одного класса активов. Биткоин разрабатывался как одноранговая версия электронных денег. Эта технология позволяет отправлять платежи напрямую от одной стороны к другой, минуя финансовое учреждение. Биткоин является глобально суверенным, хотя и децентрализованным. Транзакции могут проводиться без участия третьих лиц, включая правительство.

Пандемия COVID-19 стала плохой новостью для фиатных валют, но хорошей для биткоина. Пандемия вынудила людей всё чаще внедрять и использовать технологии, вырабатывать привычку к онлайн-транзакциям и повышать доверие к ним, что в противном случае заняло бы гораздо больше времени. Возможно, вы, подобно нам самим, слышали, как старшие родственники впервые начали использовать продуктовые онлайн-магазины и т. д. Такой быстрый переход к онлайн-транзакциям в сочетании с ростом доверия к ним оказался полезным для всех криптовалют, включая биткоин. Они стали частью общего языка.

На момент написания книги общее количество биткоинов, находящихся в обращении, составляет 18,7 млн, а их совокупная стоимость – примерно 1,2 трлн долларов. Таким образом, общая стоимость биткоина, созданного всего 12 лет назад, сейчас составляет более 10 % от стоимости всего когда-либо добытого золота. Кроме того, она равняется стоимости активов крупнейшего суверенного фонда в мире – Государственного пенсионного фонда Норвегии – в размере 1,2 трлн долларов[76] (суверенный фонд Китая находится на втором месте, имея активов на немногим больше 1 трлн долларов). Те, кто всё еще скептически относится к биткоину, едва ли усомнятся в его нынешней общей стоимости. В отличие от фиатной валюты и, более того, золота, биткоинов мало. После окончательного завершения майнинга будет существовать всего 21 млн биткоинов. Количество биткоинов, выпускаемых в обращение, уменьшается вдвое каждые четыре года. Согласно этому протоколу, предполагается, что последний биткоин намайнят до 2140[77] года.

Рисунок 3. Цена биткоина в долларах США, 2012 – июнь 2021 года (источник: CoinDesk)

В последнее время несколько компаний, в том числе Tesla с капиталом в 2,5 млрд долларов и MicroStrategy с 3 млрд долларов, зарекомендовали себя как крупные инвесторы в биткоин, а весьма уважаемые частные инвесторы, включая Пола Тюдора Джонса и Билла Миллера, высказались в поддержку биткоина как законного средства хранения сбережений. В то время как Tesla прекратила принимать распечатки транзакций, проведенных при помощи биткоина, в качестве оплаты за свои автомобили, лишь в первом квартале 2021 года она получила 101 млн долларов прибыли благодаря своим BTC-активам. Поддержка криптовалюты со стороны институциональных инвесторов также растет: недавние опросы показали, что 60 % из них считают, что цифровые активы заслужили свое место в сегодняшнем портфеле[78]. Биткоин всё сильнее встраивается в глобальную финансовую систему, и многие биткоин-аналитики ожидают, что его стоимость удвоится, а то и вырастет еще сильнее в течение следующих двух лет.

Чтобы извлечь выгоду из возросшей стоимости и активной торговли биткоинами и другими цифровыми валютными активами, был создан ряд криптовалютных бирж. Некоторые из них зарегистрированы и жестко контролируются, находясь в тесном сотрудничестве с регулирующими органами типа банков и других учреждений. Это позволяет обеспечить строгое соблюдение требований AML и KYC. Вся подобная деятельность создает новую финансовую экосистему, которая сосредотачивается вокруг технологии блокчейна и всё чаще и чаще предлагает нам больше привычных финансовых продуктов и услуг, только в цифровой форме.

Теперь биткоин – это мейнстрим, ребята. Даже Mastercard заявила, что начнет поддерживать его и другие криптовалюты непосредственно в своей сети[79], а в апреле 2021 года Mastercard объявила о партнерстве с криптовалютной платформой Gemini[80] для запуска «первой в своем роде кредитной карты с вознаграждением за использование криптовалют»[81].

Что это означает для мировой экономики XXI века? Во-первых, биткоин, скорее всего, превзойдет золото в качестве средства хеджирования фиатной валюты, а это приведет к тому, что экономики и потребители будут рассматривать криптовалюты как сильных конкурентов в плане меновой стоимости. Такое доверие к крипте, несомненно, ускорит развитие цифровых валют центральных банков, которые пытаются конкурировать с децентрализованными системами. Мы говорим о большем количестве валюты, большем количестве систем ценностей. С появлением смарт-контрактов и смарт-денег мы также начнем привязывать свои валюты и инвестиции к таким явлениям, как углеродно-нейтральные операции, устойчивое развитие и инклюзивность.

Рисунок 4. Эволюция криптовалют за последнее десятилетие (источник: автор)

Децентрализованные финансы (DeFi) продолжат освобождать финансовую систему от привычек старого мира. DeFi – это альтернативная финансовая инфраструктура, выстроенная с использованием блокчейна Ethereum. Смарт-контракты используются для создания протоколов, позволяющих осуществлять прозрачный, операционно-совместимый финансовый обмен более открыто, чем в случае с существующими финуслугами, которые предлагают банки и другие посредники.

DeFi основываются на протоколах с открытым исходным кодом и децентрализованных приложениях (DApps). Транзакции фиксируются в общедоступном блокчейне и совершаются безопасным и проверяемым способом, устраняющим потребность в большей части традиционной инфраструктуры финансовых услуг, такой как хранение, услуги условного депонирования или центральный клиринг и т. д. Смарт-контракты заботятся обо всем этом.

Система DeFi невелика, но она растет. На рисунке 5 показано, что общая сумма средств, объединенных смарт-контрактами, связанными с DeFi, в апреле 2021 года достигла 62,4 млрд долларов по сравнению с 833 млн долларов годом ранее. Подобные темпы поразительны, и далее они будут лишь расти по мере того, как цифровые активы и смарт-контракты начнут обретать всё большую популярность.

Рисунок 5. Общий объем средств (в долл. США), распределенный в DeFi, годовой график до 10 июня 2021 года (источник: defipulse.com)

Экосистема DeFi способна революционизировать большинство аспектов финансовой системы, в том числе выпуск долговых обязательств и управление ими. Многие протоколы позволяют использовать криптоактивы для кредитования и займов. DeFi позволит людям напрямую кредитовать других, не нуждаясь в банке как посреднике, и, помимо полного возвращения суммы основного долга, получать еще и проценты от его погашения. Выдача кредитов с помощью DeFi не нуждается в идентификации вовлеченных сторон – всё фиксируется в децентрализованном распределенном общественном реестре. Пользователи остаются анонимными и при этом ничем не рискуют, поскольку существует постоянная запись о владении активами и подтверждение того, что платежи были произведены. Это очень новаторское решение – впервые за 550 лет каждый может стать сам себе банком или кредитной организацией.

DeFi порождает новые финансовые инструменты, такие как быстрые кредиты, NFT (см. ниже), стейблкоины и атомарные свопы, которые были бы невозможны без технологии блокчейна. Инновации, основанные на DeFi, создают более прозрачную и надежную финансовую систему, которая бросает вызов существующей финансовой отрасли. В настоящее время DeFi ориентируется на молодое поколение, использующее смарт-контракты и доверяющее им, а продукты, доступные в мире DeFi, определят, как он будет развиваться дальше.

Технология блокчейна также привела к созданию невзаимозаменяемых токенов (NFT). NFT – это токен, удостоверяющий уникальность цифрового актива. Первый NFT был создан в 2014 году, но вот что действительно поражает воображение, так это то, что в конце февраля 2021 года NFT-токен, запечатлевший момент лучшего броска Леброна Джеймса, игрока NBA, был продан за 208 000 долларов; вскоре за ним последовал NFT, основанный на произведении Beeple, – его продали в начале марта 2021 года за ошеломляющие 69,3 млн долларов, а затем произошла продажа за 2,9 млн долларов первого в истории твита соучредителя Twitter Джека Дорси. Эти цифры оказались достаточно большими, чтобы привлечь внимание почти всех, кто умел читать.

Аппетит к NFT растет, и возможности для художников, музыкантов, геймеров и других представителей творческого мира монетизировать свои таланты кажутся безграничными. Это связано с тем, что технология блокчейна позволяет доказать происхождение, подтвердив уникальность объектов криптоискусства, что оставляет в прошлом риск подделки. Создатели контента могут заключать роялти-соглашения о продаже своих работ, предоставляющие им процент от стоимости транзакции каждый раз, когда продается какой-либо цифровой актив, что создает поток дохода для них и их наследников теоретически на неограниченный срок. NFT – это не только слом стереотипов о том, как отслеживать активы в реальном мире, но и о том, как управлять интеллектуальной собственностью. Система товарных знаков и патентов индустриальной эпохи недостаточно надежна для XXI века.

Быстрый рост NFT имеет большое значение для формирования экономики будущего по нескольким причинам.

1. NFT сосредотачивают внимание на цифровых активах и сообщают, что они имеют ценность, продаются, безопасны, популярны, охватывают широкий спектр идей и работ и имеют больший потенциал к масштабированию и применению, чем думали многие.

2. NFT выводят цифровые активы за пределы владения биткоинами и другими криптовалютами, которые хороши как средство хранения сбережений, но не уникальны – в случае с биткоином тот, которым вы владеете, будет одним из 21 млн.

3. Владелец NFT получает право хвастаться своим токеном. Часто токены связаны с цифровыми развлечениями – спортом, искусством, музыкой; они придают статус и обладают фактором «крутизны».

4. NFT решают проблему, связанную с тем, что художникам мало и плохо платят за их работу, а потому, если заключить правильный смарт-контракт, творец сможет зарабатывать на своей оригинальности по мере того, как ее цена будет расти с течением времени. Вспомните споры, разгоревшиеся по поводу интеллектуальной собственности на музыку Тейлор Свифт.

5. Рост NFT заставляет людей задаваться вопросом: «Что будет дальше с цифровой экономикой?» – и интересоваться, какие возможности могут открыться в будущем.

Переход к цифровым технологиям, ставшим основой экономики будущего, свершился задолго до того, как NFT превратились в цифровые бриллианты, однако рост их популярности закрепил понимание того, что экономика будущего – цифровая. Фиатные валюты, а также законы об интеллектуальной собственности появились в 1800-х годах, а классы активов почти не изменились с 1600-х годов.

Криптовалюты, которые мы обсуждали, такие как биткоин, etherium, tether и doge, сегодня являются «деньгами без гражданства». Но они показали, что могут быть полезны и служить хранилищем для ценности и средством ее передачи, а также использоваться для оплаты покупок. Это становится серьезной проблемой для правительства, потому что, если оно теряет контроль над деньгами, его влияние на экономику снижается. Государство утрачивает способность отслеживать и контролировать, кто чем занимается в экономике, как и возможность облагать эти активы налогом. Какой выбор тогда встает перед правительством? Оно может запретить биткоин и другие «валюты без гражданства».

Ну, это всё равно что пытаться перекрыть интернет. Китай запретил биткоин в 2017-м, а затем еще раз в 2019 году. Но сегодня около 65 % всего майнинга биткоинов осуществляется именно в Китае.

Предупреждение о том, что биткоин однажды могут запретить во всем мире, высказал миллиардер, управляющий хедж-фонда Рэй Далио; он отметил:

Далио также отметил преимущества и положительные стороны биткоина. Свидетельством вышесказанному – правительство Индии, рассматривающее вопрос о том, следует ли объявить все криптовалюты вне закона. Вокруг как их достоинств, так и способности правительства фактически сделать это, а также судебных исков к тем, кто находится в криптоэкосистеме, развернулось множество политических споров. Это привело к тому, что Сидхарт Согани, генеральный директор компании Crebaco Global, занимающейся исследованиями криптовалют, заметил: «Если правительство запретит криптовалюту, осуществить такое решение будет невозможно, поскольку для этого нет необходимой инфраструктуры»[83].

И вот представьте на мгновение: Индия запретила биткоин. Что тогда? Что ж, если все остальные страны в свою очередь его не запретят, эта мера не сработает. Индия начнет отставать, поскольку другие страны попытаются найти способы регулировать и облагать биткоин налогом, а также получать выгоду от судебных разбирательств, которые обязательно возникнут, если одни страны запретят эту криптовалюту, а другие нет.

Ответом могут стать государственные цифровые валюты, своего рода фиатный эквивалент криптовалюты. Правительства ясно видят их преимущества и долгосрочную жизнеспособность. Китай и Россия даже предложили создать новую цифровую глобальную валюту вскоре после мирового финансового кризиса. Глобальную резервную валюту, «не связанную с отдельными странами и способную оставаться стабильной в долгосрочной перспективе, что устранит недостатки, присущие национальным валютам, основанным на кредитовании»[84].

Возможно, именно поэтому Китай и стремится внедрить свою собственную криптовалюту. Четырнадцатая пятилетка, утвержденная в марте 2021 года, дополнительно определила цели для его цифровой валюты. Китай, как страна с крупной экономикой мирового значения, явно претендует на то, чтобы стать первопроходцем в области государственных цифровых денег и получить все сопутствующие этому преимущества. Он обрабатывает самый большой объем электронных платежей в мире, является домом для крупнейших платежных онлайн-платформ (Alipay и Tencent WeChat) и имеет все основания для того, чтобы попытаться разрушить гегемонию доллара США. Быстро растущие внутренняя экономика и средний класс, наряду с такими инициативами, как «Один пояс, один путь», также делают логичным шагом создание цифровой валюты центрального банка (CBDC). А поддержка Народного банка Китая (НБК) способна немедленно обеспечить ей необходимый масштаб и признание как на внутреннем, так и на международном рынке.

Рисунок 6. Китай – мировой лидер по развитию цифровой валюты центрального банка (Central Bank Digital Currency, CBDC) (источник: автор)

Цифровая валюта центрального банка обладает тем преимуществом, что является законным платежным средством в силу своего происхождения, и платежи, совершенные с ее использованием, не будут обратимыми, как в случае с большинством других форм электронных платежей. Таким образом, она обеспечивает определенность и более оперативна в реальном времени, чем другие способы оплаты, такие как трансграничные переводы и трансферы. Вероятно, это приведет к новой мировой борьбе за цифровую валюту с другими странами, которые будут стремиться отобрать у Китая пальму первенства в сфере разработки цифровых валют. Проблемы индийского YES Bank подкинули идею о том, что Индия должна ускорить разработку CBDC, и привели к заявлениям о том, что потребность Индии в CBDC даже выше, чем у Китая[85]. Для США также крайне важно прояснить свою политику в отношении CBDC.

Как отмечалось выше, Китай находится на пути к широкому внедрению CBDC. Работу над ней он начал в 2014 году и уже опробовал в дюжине городов. Собственная CBDC позволит Китаю собирать важные экономические данные (в том числе о транзакциях), а также следить за деятельностью своих граждан и частично вернуть под контроль некоторые крупные финтех-компании, рост которых Китай, по-видимому, хочет отслеживать и контролировать.

Валюта Китая плохо конвертируется, и в результате на юань приходится чуть более 10 % международных расчетов, а по состоянию на первый квартал 2020 года центральные банки мира держали юаней на сумму всего 267 млрд долларов (по сравнению с 7 трлн долларов в долларах США)[86]. Таким образом, юань пока не может претендовать на роль основной международной валюты. Однако с развитием собственной CBDC Китай получит возможность совершать все трансграничные платежи в юанях через систему расчетов, контролируемую НБК, а это означает, что такие платежи больше не будут зависеть от глобальной банковской сети SWIFT. Это позволит создать платежную сеть, способную конкурировать с существующей торговой инфраструктурой, выстроенной вокруг доминирования доллара США. И что важнее всего, подобный ход лишит Штаты возможности накладывать санкции и контролировать экспорт[87]. В 2017–2020 годах мы видели, как США ввели санкции против нескольких компаний материкового Китая, таких как Huawei, а также против ряда официальных лиц из Китая и Гонконга. Понятно, что Китай достаточно мотивирован для успешного развертывания CBDC и что ослабление финансовой гегемонии США, зависящей от доллара США, может играть здесь ключевую роль.

Соединенные Штаты на несколько лет отстают от Китая в разработке CBDC. До сих пор все усилия ограничивались «Проектом Гамильтон» – совместной инициативой Федеральной резервной системы и Массачусетского технологического института (MIT) по изучению того, каким образом цифровая валюта может работать в США. «Технологические достижения открывают новые возможности также и для центральных банков, включая ФРС, – сказал председатель ФРС Джером Пауэлл. – Несмотря на то что, возможно, будут использоваться различные структуры и технологии, CBDC может разрабатываться для использования широкой публикой»[88]. Совершенно ясно, что США еще далеко до перехода на CDBC.

Откуда такая нерешительность? Возможно, отчасти это связано с размером американского долга Китаю. В январе 2021 года Китай был вторым по величине держателем казначейских ценных бумаг США на сумму 1,1 трлн долларов (на первом месте находилась Япония с 1,28 трлн долларов). Для сравнения: позиция Китая в казначейских активах США превышает стоимость суверенного фонда благосостояния Китая (1,04 трлн долларов) и составляет более 7 % от всей китайской экономики, которая, по прогнозам, на 2020 год составит более 17 % общемировой экономики[90], – это означает, что долг США перед Китаем составляет около 1,2 % мировой экономики. Эта высокая ставка связывает Китай и США, и китайцам стоит обеспокоиться тем, что американские доллары, которыми они владеют, начнут обесцениваться по мере роста инфляции.

Для Китая владение долларами США – палка о двух концах. С одной стороны, покупкой американского долга Китай поддерживает стоимость доллара и облегчает себе периодическую девальвацию юаня, что делает его экспорт более конкурентоспособным и тем самым укрепляет внутреннюю экономику. С другой стороны, появляются признаки того, что на фоне обостряющейся торговой войны, технологических битв и негативного отношения обеих сторон друг к другу из-за пандемии коронавируса Китай пытается отделить свою экономику от экономики США, и резервы в американских долларах мешают достижению этой цели за счет усиления, а не снижения взаимозависимости Китая и США. Возможно, именно поэтому Китай неуклонно сокращает свои запасы валютных резервов в долларах США.

Часто между валютным контролем и конвертируемостью существует компромисс. На практике это означает, что без большей свободы относительно контроля за движением капитала и конвертации юаня Китай столкнется с трудностями, пытаясь преодолеть доминирование доллара США в качестве резервной валюты. Управляющий Народным банком Китая И Ган заявил, что содействие более широкому использованию юаня продолжится одновременно с открытием рынков. «Основная задача регулятора – ослабить ограничения на трансграничное использование валюты и позволить ей следовать своим курсом», – сказал И[91]. Любая китайская CBDC столкнется с такой же необходимостью поиска баланса. До какой степени торговля должна быть свободной для того, чтобы суметь перейти к китайскому eRMB, вместо того чтобы подвергаться более строгому контролю со стороны правительства? Сейчас команда CBDC Китая, похоже, больше сосредоточена на том, как обеспечить использование цифрового юаня, нежели на том, как обогнать доллар США с точки зрения торговли, – но с учетом комментария от Центрального банка эта ситуация, вероятно, изменится.

Преобладает мнение, что доля Китая в казначейских облигациях США достаточно велика и, вполне вероятно, он не станет ничего предпринимать, чтобы серьезно подорвать влияние доллара США. На данный момент это, возможно, и правильно. Но если доля участия Китая в долговых обязательствах США значительно сократится, это, скорее всего, станет знаком, что Китай собирается занять совершенно иную позицию.

Рисунок 7. Хронология основных событий, повлиявших на фиатные валюты

Рисунок 8. Доминирование валюты всегда было связано с торговлей (собственность автора)

Теперь у нас есть модель того, что может прийти на смену фиатным деньгам. Несколько месяцев назад Сальвадор даже выбрал биткоин в качестве своей официальной валюты. Мы знаем, что бумажные деньги выйдут из обращения. Всего 20 лет назад это было немыслимо для большинства экономистов, особенно из США.

Когда же существующая парадигма устареет? Если это и произойдет, то исключительно благодаря ветрам техносоциализма – более глобальной системе управления, более коллективной политике и финансированию, крупномасштабным глобальным программам государственного сектора по адаптации к изменению климата и смягчению его последствий, влиянию ИИ и, конечно, децентрализации.

Глобализация ускорилась благодаря улучшению коммуникационных и информационных систем, снижению барьеров для торговли и инвестиций, открытию новых стран в качестве рынков и производственных площадок, международным финансовым потокам и улучшению транспорта и логистики. Это создало новые возможности, но также и усилило конкурентное давление. В наши дни ожидается, что компании должны становиться «глобальными» гораздо раньше и с меньшими затратами, чем это было возможно в прошлом.

Цифровая глобализация означает, что отдельным странам больше нет необходимости размещать у себя все основные виды деятельности или создавать инфраструктуру, в которой нуждается компания. Для развивающихся стран это меняет правила игры. Появление интернета и международных перевозчиков позволило небольшим компаниям из отдаленных мест проникать на международные рынки ранее немыслимыми путями.

Глобализация породила то, что экономисты назвали «плоским миром» (нет, не тем). В этом мире глобализация компаний и отраслей, усовершенствованные технологии, более дешевые и быстрые средства связи, а также развитие рыночной экономики в ранее периферийных регионах приводят к выравниванию цен на факторы производства. Это означает, что компании и частные лица больше не будут получать более высокие доходы только потому, что они находятся в определенном месте. Во время пандемии некоторые работники даже предпочли переехать в дальнее зарубежье, но продолжали трудиться на своих работодателей, базировавшихся в стране проживания[92].

Глобализация вызвала более прямую, чем когда-либо прежде, конкуренцию между компаниями и работниками. Исторически сложилось так, что в финансовом отношении работник чувствовал себя намного лучше, если имел среднюю квалификацию, но жил в развитой стране, чем если обладал высокой квалификацией и жил в относительно отсталой. Сегодня благодаря идее «плоского мира» это уже не так. Неквалифицированные рабочие в развитых странах в итоге столкнулись с падением заработной платы в реальном выражении, и компании решили перенести многие виды своей деятельности в развивающиеся страны. COVID-19 на какое-то время замедлил глобализацию, поскольку сосредоточение внимания на проблемах внутреннего снабжения привело к перестройке цепочек поставок, однако заключение новых «нетрадиционных» торговых сделок[93] и реализация Китаем инициативы «Один пояс, один путь» свидетельствуют о том, что тенденция к глобализации продолжит формировать экономику будущего.

До пандемии COVID-19 МСП (малые и средние предприятия) представляли более 90 % бизнес-населения, обеспечивали более 60 % занятости и 55 % ВВП в развитых странах. МСП составляют основу мировой экономики[94]. Без восстановления малого и среднего бизнеса невозможно восстановление экономики, и нельзя представить себе экономическое будущее без динамично развивающегося сектора малого и среднего бизнеса. Но понять, а затем и соблюдать многочисленные режимы регулирования становится для МСП всё труднее и дороже[95]. Это усугубляет и без того неравные условия игры между малыми и средними предприятиями и крупными компаниями с более глубокими карманами – расхождения в нормативных требованиях наносят ущерб мировой экономике, но также создают экономическое неравенство и привносят в систему несправедливость.

Общей целью должно стать понимание того, как регулирование влияет на развитие экономики, а также на другие аспекты жизни общества, и установление правил, которые будут согласовываться с оптимизацией мировой экономики и развитием общества во имя интересов граждан мира. Разумное регулирование имеет важное значение, поскольку оно повышает доверие и стимулирует экономическую активность. Но расхождения в нормативных требованиях обходятся мировой экономике более чем в 780 млрд долларов США в год[96]. Использование крупных отраслевых лоббистских групп в США для замедления инноваций в сфере финансовых услуг, криптографии и медицинских технологий сегодня совершенно очевидно – это всего лишь один из примеров.

По мере того как мы перейдем к крупномасштабной автоматизации и создадим регулятивную ИИ-инфраструктуру для правительства XXI века, нам нужно будет переориентировать политику и избавиться от устаревших и демонстрирующих предвзятое отношение законов.

Призыв к гармонизации нормативного регулирования звучит уже много лет, и в условиях растущей глобализации нам удалось достичь значительного прогресса. Например, в области бухгалтерского учета Международная федерация бухгалтеров (IFAC) и связанные с ней организации добились огромных успехов в создании общемировых стандартов для бухгалтерской профессии, которые уже принесли пользу мировой экономике[97]. Искусственный интеллект и многие другие глобальные структуры управления, связанные с проблемой загрязнения окружающей среды и адаптации к изменению климата, заставят нас переосмыслить привычные способы регулирования и то, как наши правовые системы и системы соблюдения нормативных требований работают в цифровой среде.

На Азию уже давно приходится самая большая доля мирового населения. В 2021 году она составляла примерно 60 % населения мира. Хотя до промышленной революции Азия была ведущей экономикой мира, ее доля в мировом экономическом производстве начала снижаться примерно в 1820 году. В 1960-х и 1970-х годах азиатские экономики начали восстанавливаться, но по состоянию на 2019 год доля Азии в мировом ВВП всё еще составляла менее 35 %, при том что численность ее населения составляла около половины населения всего мира.

В 2000 году лишь одна азиатская экономика – японская – входила в четверку крупнейших (по ВВП). Всего 20 лет спустя три азиатские страны (Китай, Япония и Индия) вошли в первую пятерку. В 2010 году на Азию приходилось всего 26 % мирового ВВП, но к 2050-му ее доля превысит половину от общемирового объема производства[98]. Это феноменальный сдвиг за относительно короткий период. Азиатский банк развития также прогнозирует, что к 2050 году городское население в этом регионе вырастет с 1,6 млрд до 3 млрд человек и что азиатские города станут движущей силой мировой экономики. Двадцать первый век станет веком экономического роста в Азии.

Экономика Китая с самого начала программы экономических реформ, принятой в 1979 году, росла в среднем примерно на 10 % в год в реальном выражении. Даже во время мирового финансового кризиса рост замедлился лишь до 8,5 %. К 2010 году Китай стал второй по величине экономикой мира, ведущим экспортером, лидером по объему международных резервов, третьим ведущим импортером, лидером по привлечению прямых иностранных инвестиций в новые проекты, а также ведущим производителем и рынком для многих отраслей. Всемирный банк утверждает, что к 2030 году Китай станет крупнейшей экономикой мира при рыночных обменных курсах.

О так называемой «экономике знаний» впервые заговорили в конце 1960-х годов. Еще до появления персональных компьютеров. Деятельность, которую осуществлял бизнес в то время, была очень разнообразной, но основной принцип сохранялся – создавать ценности головой, а не руками.

На данный момент история такова, что в более развитых экономиках мира (т. е. представляющих примерно 16 % населения мира или около того) произошел переход от производства как источника богатства к производству как товару. От упора на жесткую инфраструктуру к упору на мягкую инфраструктуру. От конкуренции, основанной на контроле затрат, к конкуренции за идеи и интеллектуальную собственность. От акцента на материальные активы к акценту на нематериальные активы. Большинство развивающихся стран работают сверхурочно, пытаясь наверстать упущенное в плане инфраструктуры, профессиональной подготовки, исследований и разработок, а также инноваций.

Рост экономик, способных осуществлять производственную деятельность так же эффективно и с меньшими затратами, чем страны с развитой экономикой, вынудил развитые страны сосредоточиться на знаниях, инновациях и творчестве как источниках ценности. Основные источники создания богатства постепенно смещаются от производства промышленных активов (таких, как заводы и оборудование) к созданию нематериальных активов (таких, как программное обеспечение, технологическая инфраструктура, искусственный интеллект и быстрорастущие интернет-стартапы).

В странах с развитой экономикой преобладают люди, которые работают головой, а не руками. Об этом свидетельствует доминирование в этих странах сектора услуг, а рыночная стоимость компаний, производящих нематериальные активы, таких как Microsoft и Facebook, превысила стоимость традиционных лидеров производства.

Топ-10 крупнейших компаний мира по рыночной капитализации на момент написания книги представлен в таблице ниже. Рядом с ними топ-10 крупнейших компаний мира по рыночной капитализации за 10 лет до этого.

К 2021 году количество компаний, связанных с наукоемкими и нематериальными активами, в топ-10 увеличилось с двух до семи, если исключить Tesla[99], и их общая стоимость составляет примерно 9,46 трлн долларов США. Совокупная стоимость одних только Apple и Microsoft всего за 10 лет выросла до 3,98 трлн долларов (увеличение рыночной стоимости на 745 %). Этот ценностный сдвиг символичен для того, что происходит в экономике в целом. Сейчас и в будущем самыми крупными и наиболее ценными компаниями будут технологические. Они уже появляются во многих странах с развитой экономикой, и темпы, с которыми происходят изменения, ускоряются.

Рисунок 9. Десять крупнейших компаний мира по рыночной капитализации в 2021 году по сравнению с 2011 годом

Источники: https://companiesmarketcap.com https://en.wikipedia.org/wiki/List_of_public_corporations_by_market_capitalization#2011 https://www.visualcapitalist.com/chart-largest-companies-market-cap-15-years/

Пандемия форсировала данный процесс. COVID-19 серьезно изменил привычки работников, появившиеся со времен Второй мировой войны, и простимулировал многочисленные прорывные инновации. Пандемия позволила быстрее перейти к удаленной работе, онлайн-обучению, телемедицине, новым формам развлечений и общения, а также выявила готовность людей меняться и их способность делать это быстро. Пандемия доказала, что структура экономики XXI века будет принципиально иной и что потребители и рынки быстро к ней адаптируются.

Чтобы перейти от нынешних экономических систем к экономике будущего, нам необходимо контролировать инфляцию, сокращать долги, повышать производительность, адаптироваться к быстро развивающейся цифровой экономике, пользоваться множеством новых технологических достижений и привыкать к более разумному нормативному регулированию. Сегодняшние читатели также должны понимать важность Азиатско-Тихоокеанского региона, и особенно экономик Китая и Индии. Осознавать, что экономическое влияние США и игроков Еврозоны ослабевает, а правила и драйверы роста меняются. Прежде всего, поиск экономических способов борьбы с изменением климата (как наиболее вероятной надвигающейся глобальной катастрофы) и использование искусственного интеллекта для переосмысления работы и коммерции – критически важные стратегические вопросы, которых сегодня не видно за некой политической риторикой. Мы вернемся к экономике будущего в главе 9 – оставайтесь с нами!

Хорошо, пора задать главный вопрос. Какова цель человечества? Делать деньги или создавать богатство? Что ж, господствующая экономическая система, безусловно, именно на это и рассчитана.

Как вид мы могли бы разумно полагать, что наша цель – учиться и развиваться. Полностью раскрывать свой потенциал и сделать такое будущее возможным для человечества в целом. Должна ли цель человечества зависеть от того, достигнут ли все люди состояния реализации, или допустимо, если только небольшая их часть будет процветать и полностью раскрывать свой потенциал? Следует ли нам защищать и ценить человечество и интеллект, или мы должны просто жить настоящим, не обращая внимания на более серьезные вопросы, которые подкидывает нам жизнь?

Как мы заявили в начале книги, существует множество вариантов возможного будущего человечества; они зависят от того, насколько мы готовы планировать и насколько всеобъемлющие цели ставим перед самим обществом. Во время мозгового штурма – работы над «Техносоциализмом» – мы несколько недель проработали у «белой доски» (whiteboarding). Мы попытались составить карту различных вариантов возможного будущего, которое ожидает человечество: от антиутопического и хаотического до утопического и организованного, от позитивного до негативного. От наиболее инклюзивного, запланированного и объективного сценария будущего до самых противоречивых, хаотичных и маргинальных исходов.

В конечном счете наиболее вероятный, по нашему мнению, путь лежит где-то посередине. Описывая его, мы руководствуемся давно установившимися человеческими поведенческими реакциями, наряду с доказанной коллективной волей к выживанию, проявляющейся тогда, когда риск становится очевидным. Но это также заставляет задавать насущные вопросы о том, как нам сформулировать результаты, которых мы хотим добиться. Существует ли общая или коллективная цель, к которой мы должны стремиться? Или наше будущее, скорее всего, будет определяться самой успешной моделью управления и планирования, которая появится со временем?

Рисунок 1. Возможные варианты будущего в социально-экономическом плане

Мы обсудили множество способов наметить возможное будущее человечества. Одна тема преобладала над всеми остальными: сколько внимания и сил мы уделяем коллективному планированию нашего будущего и соответствующим действиям.

Мы определили четыре возможных исхода: Луддистан, Техно-социализм, Неофеодализм и Банкротостан (см. матрицу).

Мы уже наметили ключевые, дестабилизирующие общество, а также экзистенциальные с точки зрения будущего человечества и крайней экономической неопределенности риски. Наша способность сообща реагировать на них требует, как минимум, какой-то договоренности относительно судьбы планеты и человечества.

Единственный из всех четырех сценариев, который, по нашему мнению, обеспечивает равенство в большей мере, – это построенное по плану, в целом справедливое общество, основанное на использовании технологий для смягчения климатических рисков и неравенства одновременно (техносоциализм).

Рисунок 2. Вероятные системы, появляющиеся в результате проигрывания разных сценариев (источник: автор)

Макрорезультаты для общества часто усложняются тем, как мы идеологически подходим к целому ряду фундаментальных вопросов, таких как:

1. Права человека.

a) Все рождаются равными с определенными неотчуждаемыми правами, которые в конечном счете должны приравниваться к базовому качеству жизни, и наоборот:

b) Выживает сильнейший! Если люди по праву рождения получают определенные преимущества или работают усерднее других, пусть так и будет.

3. Экономика/Деньги/Богатство.

a) Свободный рынок – лучший из изобретенных человечеством организующих принципов, способствующий росту благосостояния, и наоборот:

b) Деньги – условность, и, если бы мы избавились от них, стало бы гораздо лучше.

3. Глобализм vs национализм (коллективизм vs индивидуализм).

a) Будущее зависит от того, сможем ли мы объединить человечество, и наоборот:

b) Бог благословил мое племя и землю, на которой мы родились, любой другой – конкурент, претендующий на наши ресурсы.

4. Этика.

a) Человечество должно стремиться жить в соответствии с определенными моральными нормами, и наоборот:

b) Пусть Бог разбирается с этим в жизни сей или грядущей.

В любой нормальный период человеческой истории мы просто обсуждали бы данные точки зрения в рамках академического процесса или в кулуарах власти. Но такой подход требует времени и редко приводит к консенсусу. К примеру, философы всего мира спорят о существовании Бога с незапамятных времен, но мы едва ли пришли к согласию даже в этом вопросе.

Наши убеждения и предположения влияют на личный процесс принятия решений, но в совокупности они формируют государственную политику. История показала, что в целом наши решения приводят к непредвиденным последствиям, как позитивным, так и разрушительным. Однако сегодня на нас обрушивается целый каскад потенциально экстремальных макроуровневых рисков, для решения которых требуется гораздо теснее увязывать наши усилия с нашими же намерениями. Дебаты потеряли свою эффективность – просто взгляните на климат планеты Земля. Нам нужно действовать хотя бы на минимальном уровне, чтобы добиться менее катастрофических результатов, поскольку само человечество становится на грань вымирания. Предполагаем, что фундаментальные риски, которые мы определили ранее, реальны. Остаются вопросы: сможем ли мы договориться о коллективных стратегиях по смягчению указанных рисков – или будем обсуждать достоинства действий до тех пор, пока наихудшие последствия не станут по большей части неизбежными? Сможем ли мы действовать коллективно на благо человечества – или попытаемся получить какое-то преимущество для своего племени, что сделает достижение консенсуса маловероятным? Готовы ли мы пойти на потенциальные жертвы сейчас, чтобы обеспечить успех будущим поколениям, или просто продолжим переливать из пустого в порожнее?

Греческий философ Аристотель (384–322 гг. до н. э.) утверждал: предназначение человека состоит в том, чтобы обрести индивидуальную цель, и если идти к ней путем добродетели, то ее достижение осчастливит как отдельного человека, так и всё общество. Это такое же базовое допущение, лежащее в основе гуманизма, как и любая другая философия.

Если рассуждать логически, то всё, что обеспечивает человеческому роду выживание в долгосрочной перспективе и увеличивает наши шансы на личный успех, процветание и долголетие, следует поддерживать, верно? Какой живой вид хотел бы чего-то другого, кроме лучшего будущего для своих потомков через десятилетия и столетия? Если это базовое предположение разумно, то совершенно очевидно, что сегодня мы идем не самым верным путем.

На самом деле мы не пытаемся ответить на вопрос, какова цель человечества, – это было бы самонадеянно или, в лучшем случае, бесполезно. Однако разумно предположить, что чем меньшего консенсуса мы достигнем относительно действий, необходимых для построения здорового и процветающего будущего, тем хуже будет для человечества. Что же касается климата, то чем меньше мы сделаем сейчас, тем более негативно это скажется на наших внуках.

Мы могли бы задаться вопросом, является ли капитализм лучшей моделью, которую можно придумать для развития нашего вида в целом, если рассматривать его в контексте способности человечества к процветанию. Существует разумный аргумент, что капитализм действительно стимулирует инновации и развитие отраслей, экономики и рынков на макроуровне; но это ли лучшая модель, которую мы можем концептуализировать, и точка? Возможно, нет. Вероятность того, что через 1000 лет капитализм в его нынешнем виде всё еще будет существовать, крайне мала, учитывая уроки истории. Но у него есть еще один фундаментальный недостаток.

Можно утверждать, что капитализму по его природе свойственно реже учитывать интересы различных экономических классов, особенно домохозяйств с низким и средним уровнем дохода. Кроме того, капитализм обычно приводит к постановке краткосрочных экономических целей, менее рациональному принятию решений в области социальной политики и появлению сеющих рознь политических идеологий. Политики и информационные сети, вещающие круглыми сутками, также заставляют нас сосредотачиваться исключительно на краткосрочных проблемах вместо решения долгосрочных.

Когда люди пытаются коллективно планировать что-то в долгосрочной перспективе, им, как правило, бывает сложно идти на компромиссы в течение нескольких поколений или объединяться для достижения единой цели, если только к этому их не принуждают экстремальные обстоятельства, такие как войны, голод, пандемии и т. д. Это редкие исключения, и даже они не обязательно приводят к консенсусу.

Великая Китайская стена может служить примером долгосрочной приверженности достижению результата. Другие примеры – это исследования генома человека, космическая программа «Аполлон», проект национальной системы автомагистралей США и многовековая любовь наших предков к строительству великих соборов в Европе. Однако на протяжении большей части истории человечества мы объединяли политику и государственные расходы с гораздо более краткосрочными целями.

Естественная тенденция сосредотачиваться на краткосрочных результатах, помимо прочего, создает множество личных проблем. Мы мечтаем о следующей зарплате, не откладывая достаточно денег на черный день или для выхода на пенсию.

Мы едим чересчур много обработанной пищи, постоянно слишком заняты, чтобы ходить в спортзал, и наши биометрические характеристики неизбежно скатываются куда-то не туда. Мы инвестируем в акции компаний, показавших хорошие результаты в одном квартале, и продаем их, когда они не достигают целевых показателей в другом. Мы покупаем новый iPhone, как только он выходит, или берем кофе в Starbucks каждый день, вместо того чтобы отложить эти деньги на будущее образование для наших детей.

Большинство философов утверждают, что индивидуальность и индивидуальное самовыражение жизненно важны для самореализации человека. Мы хотим независимости и права на собственное определение; но также верно и то, что чем больше личных свобод мы требуем, тем более вероятно, что мы посягаем на свободы других. Индивидуальные права часто являются компромиссом с правами окружающих нас людей.

Противоречие между Биллем о правах США и Декларацией прав человека ООН связано со спецификой прав граждан в отношении «жизни, свободы и счастья». Конституция США оставляет данные вопросы для открытого обсуждения, тогда как ООН утверждает, что эти основные права являются функцией современной экономики. Единственный способ, которым указанные права могли бы реализоваться в США, – если бы более широкие слои населения принудили правительство к действию, поскольку эти права не гарантированы конституцией и, следовательно, воспользоваться ими трудно.

Шансы на успешное самоубийство с помощью огнестрельного оружия почти в 20 раз выше, чем смерть из-за передозировки наркотиков или ножевого ранения. В Великобритании на 100 000 жителей приходится около 0,06 случаев насильственной смерти от огнестрельного оружия, а в США на то же количество человек – примерно 4,43 случая. Даже с учетом разной численности населения уровень убийств с применением огнестрельного оружия в Соединенных Штатах в 73 раза выше, чем в Великобритании. На США приходится примерно 4 % населения планеты и половина всего личного оружия в мире. Хотя некоторые и утверждают, будто владение оружием предотвращает преступность, около 30 проведенных исследований доказали неверность данного утверждения: чем больше оружия, тем больше преступлений[100].

Закрепление права отдельных лиц на владение оружием в США ограничило право общества в целом чувствовать себя в безопасности и защищенным от риска массовых расстрелов, насилия с применением огнестрела дома и гораздо более высокой вероятности смерти от самоубийства. Если вы считаете, что отказ от личного оружия создаст угрозу вашим «личным правам», то, как его владелец, вы будете изо всех сил бороться за сохранение своего права, а не рассматривать доказательства, свидетельствующие о том, что обществу было бы лучше, если бы право собственности на оружие регулировалось более жестко.

Владение оружием – яркий пример приоритета индивидуальных прав перед коллективными. Конституция США явно подчеркивает права личности и тесно согласуется с собственными философскими убеждениями Джефферсона. В большинстве развитых стран коллективные права гарантируются в первую очередь, а индивидуальные – во вторую. В этом плане США уникальны.

В Декларации независимости ясно указывается, что люди обладают «неотчуждаемыми правами» и что управление государством допускается лишь с коллективного согласия управляемых. Однако во время разработки конституции эти неотъемлемые права распространялись только на белых мужчин-землевладельцев – женщины и афроамериканцы явно исключались. Таким образом, конституция на самом деле не отвечает коллективным потребностям американцев в целом, поскольку предполагает, что если вы гарантируете права отдельным лицам, то они в конечном счете воспользуются свободой и сами себе выберут лучшее для себя. Но стремление к «жизни, свободе и счастью» на самом деле регулируется в обществе разумным компромиссом между правами личности и коллективным благом, и конституция как документ не пытается решить эту проблему.

Права, гарантированные конституцией Соединенных Штатов, включают право на свободу слова, свободу печати, свободное вероисповедание, суд присяжных и свободу от необоснованных обысков и конфискаций. Организация Объединенных Наций формулирует более широкий взгляд на человеческие права и включает гораздо более широкий спектр социально-экономических принципов, в том числе право на труд, право на равную оплату за одинаковую работу (независимо от расы или пола), основное право на охрану здоровья и доступ к образованию, право на социальное обеспечение и т. д.

Конституция США недвусмысленно гарантирует данные уступки только тогда, когда люди встают и навязывают свою волю правительству. Это не основная функция Билля о правах.

Обострение аналогичной проблемы мы увидели во время всемирной пандемии COVID-19, когда люди отстаивали свое право игнорировать правила самоизоляции и отказывались носить маску, так как это их «личное право», – не считаясь с окружающими и с тем, что последствия такого решения могут способствовать дальнейшему распространению вируса. Единственный гарантированный способ более эффективно справляться с подобными пандемиями в будущем – это подчиняться науке, ограничивать собственные действия и поступать в соответствии с рекомендациями органов здравоохранения, особенно в отношении вакцин, масок и социального дистанцирования. Но это также предполагает обучение наших граждан должным образом, чтобы они могли доверять доказательной науке.

Мы могли бы достичь необходимого уровня иммунитета толпы[103], который защитит всех, если бы придерживались этих ограничений.

Но постоянный акцент на личном праве гражданина отказаться от вакцины или не носить маску до сих пор приводил исключительно к смертям, которые можно было бы предотвратить. Когда мы действуем как личности, для которых не существует коллективных рамок, это приводит к печальным результатам для вида.

В конечном счете тот факт, что некоторые считают маски нарушением своих свобод, тогда как другие полагают защиту сограждан и соседей личной обязанностью, станет еще одним элементом продолжающихся споров о том, как следует поступать во имя общего блага.

Сегодня фундаментальным правом свободы слова пользуются члены большинства обществ. Однако социальные сети позволяют процветать и более радикальным примерам свободы слова, таким как феномен QAnon, группы ненависти, экстремизм и фейковые новости. Хотя и это замечательно – не давать правительству бороться с критикой, однако, если у нас также не будет инструментов, чтобы запрещать группы, подстрекающие к насилию, мы как коллектив можем оказаться в гораздо худшем положении. Безусловно, беспорядки, прокатившиеся в январе 2021 года, и штурм Капитолия являются неоспоримым доказательством данных утверждений. Свобода слова, которая привела к указанным волнениям, в том числе выражалась и в неких сомнениях относительно итогов президентских выборов 2020 года, признанных судами США необоснованными. Именно свобода слова заставила разозленных протестующих устремиться на штурм Капитолия, – но не будь у них этой свободы, они так и остались бы группкой маргиналов.

Очевидно, политическая и экономическая сплоченность общества требует подобных компромиссов. Чем более инклюзивным становится общество, тем меньше богатства концентрируют в своих руках богатые. Чем больше защиты предоставляет правительство, тем меньше свобод становится у каждого из нас. Чем больше безопасности обеспечиваем мы сами, тем более навязчивой становится полиция. Чем сильнее мы полагаемся на технологии и науку, тем быстрее рушатся исторически сложившиеся нормы и больше сложностей возникает с трудоустройством. Чем больше мы допускаем гендерного равенства и равенства полов, тем активнее размываются сложившиеся социальные и религиозные традиции.

Судя по всему, попытки предсказать, как будет организовываться и формироваться общество в ближайшие десятилетия, вращаются вокруг двух ключевых философских вопросов: первый – верим ли мы, что способны своими действиями повлиять на будущие результаты? И второй – должны ли мы жертвовать личными правами людей ради дальнейшего развития всего общества?

Мы утверждаем, что человечество должно взять на себя обязательство дать нашим детям наилучшие шансы для решения этих проблем, но только в том случае, если мы считаем будущее счастье и потребности наших детей эквивалентными нашей самоактуализации и текущим потребностям.

Многим жизнь кажется соревнованием на спортивной олимпиаде, результаты которого двояки: ты выигрываешь, кто-то другой проигрывает. Мир полнится маркетинговыми посылами, подчеркивающими привилегии, награды, первоклассный сервис и эксклюзивность.

Бóльшая часть дискуссий сегодня возникает из-за того, насколько многие готовы и желают делить мир на «нас» и «них». Подобный образ мысли приводит к тому, что мы полагаем результаты выигрышем или проигрышем для нашего племени или нашей группы, даже если такие группировки часто произвольны и аморфны.

Если человек искренне полагает, что ради того, чтобы его племя выиграло, другие должны проиграть, как можно ждать, что тот же самый человек пожертвует чем-то на благо своих правнуков, которых он, вероятно, никогда и не встретит, не говоря уже о тех, кто родился на другом конце планеты? Такая склонность действовать в собственных интересах, а не в интересах других, или даже вопреки общественному благу, известна в экономике как «трагедия общин». В 1833 году британский экономист Уильям Форстер Ллойд, будучи преподавателем в Оксфордском университете, написал брошюру, где осветил проблему чрезмерного выпаса скота на общественных землях некоторыми пастухами. Он описал ситуацию, когда отдельный пастух злоупотребляет общественным благом, пуская на пастбище больше своего скота, чем положено. Несмотря на то что данный пастух извлекает выгоду и рационально обосновывает свое решение, приводящее к личной экономической выгоде, общее благо от этого страдает, и это приводит к пагубным последствиям для всего остального общества.

В 1968 году эколог Гаррет Хардин опубликовал в журнале Science статью «Трагедия общин»[104], в которой социальная дилемма Ллойда исследуется с точки зрения использования природных ресурсов Земли и неограниченного роста населения. Хардин утверждает, что если люди продолжат действовать индивидуалистически, не принимая во внимание интересы общества в целом, то, когда мы истощим все ресурсы Земли, произойдет «мальтузианская катастрофа»[105]. Хардин полагает, что совесть – неэффективный метод контроля за общественным достоянием, потому что эгоистичные люди всегда побеждают тех, кто более альтруистичен. Он завершает свою статью заявлением, что «свобода есть осознанная необходимость»[106] – и для того, чтобы человечество не вымерло, ему необходимо признать планету и ее ресурсы во всей их полноте общим достоянием. Хардин утверждает, что управление этими конечными общими ресурсами – единственный способ «сохранить и взрастить другие, более ценные свободы».

Некоторые говорят, что данные науки о климате неубедительны, что мы не знаем, какое влияние искусственный интеллект окажет на общество в долгосрочной перспективе, что, если компьютеры когда-нибудь достигнут равного нам уровня сознания, нет никаких оснований полагать, будто они будут злонамеренными. Эта позиция «адвоката дьявола» заставляет вновь и вновь по кругу спорить о том, что нам необходимо предпринять.

Мы ограничиваем свои «убеждения» не только рамками философских и религиозных воззрений, но и политической идеологией или морально-нравственными установками, соответствующими нашим племенным нарративам. Ранее в книге мы обсудили экономическую неопределенность и то, как она стала основным драйвером недавних политических дебатов; однако психологи указывают и на другие проблемы, заставляющие людей постоянно идти наперекор собственным интересам и интересам общества в целом.

Американские фермеры, живущие в «красных» штатах, где популярна Республиканская партия, на президентских выборах 2016 и 2020 годов решительно голосовали за Дональда Трампа, несмотря на потерю 14,4 млрд долларов[107] в результате торговой войны бывшего президента с Китаем. На выборах 2016 года 62 % белых женщин проголосовали за Трампа, а не за Хиллари, несмотря на то что Трамп якобы оскорблял женщин и даже попался под запись, когда говорил о жестоком обращении с ними[108], а затем, присоединившись к республиканцам, изменил свои взгляды на аборты и права женщин. Беднейшие слои белых американцев также голосовали за Трампа, зная, что Республиканская партия исторически поддерживает снижение налогов для богатых, выступает против всеобщего здравоохранения и бесплатного образования, часто разрабатывает законы, учитывающие интересы лоббистских групп, и что статистически президент-республиканец с большей вероятностью увеличит долг и замедлит рост ВВП, чем кандидат от демократов[109].

Зачем фермерам, женщинам и беднейшим американцам из «ржавого пояса»[110] голосовать за президента, который, по статистике, скорее всего ухудшит их жизнь? Когда девять из десяти экономистов предсказывали, что Великобритания, вероятно, испытает экономический спад в результате выхода из Евросоюза, почему слои, страдающие из-за самого высокого уровня безработицы, проголосовали за Brexit, который мог привести к общему сокращению рабочих мест и замедлению экономического роста?

В статье для журнала Psychology Today д-р Бобби Азарян выделил 14 ключевых психологических феноменов, повлиявших на тех, кто голосовал против собственных интересов. Среди прочего он упоминает: эффект Даннинга – Крюгера, воздействие страха на ум консерватора, теорию управления страхом, относительную депривацию, расизм и т. д. Однако в психологии консервативных избирателей постоянно возникали три ключевые темы: во-первых, предполагаемые моральные рамки политической платформы кандидата; во-вторых, господство патриархальных семейных ячеек; и, наконец, страх и неуверенность в будущем процветании.

Исследование 2008 года, опубликованное в Национальной библиотеке медицины США (NLM), предполагает, что политические пристрастия на самом деле могут иметь биологическую основу в плане того, как мозг реагирует на угрозы.

Научные данные свидетельствуют о том, что мозг консерваторов воспринимает страх и неуверенность иначе, чем мозг более прогрессивных избирателей. Испытываемый ими «страх» гораздо более интуитивен, обрабатывается как нечто более личное и индивидуальное, – они реагируют на угрозы так, как если бы те были адресованы их ближайшим родственникам. В то время как либеральный мозг с большей вероятностью воспринимает угрозы как коллективное воздействие на общество и менее чувствителен к индивидуальным угрозам.

Чисто логически: чем сильнее вы напуганы, тем выше вероятность того, что вы проголосуете за более консервативную политику, и неизбежно – за сохранение статус-кво как узнаваемой формы безопасности или нормальности. Это одна из причин, по которой политики часто упоминают об иммиграции, преступности или угрозах экономике, – она стара, как само время. «Плохие парни» – там, и они идут, чтобы забрать вашу работу, деньги, землю и т. д. Давайте построим стену, чтобы их не пустить. Подобный подход сработал у китайцев, тогда была построена Великая стена (с 700 г. до н. э. до 1644 г. н. э.), и, возможно, он помог Борису Джонсону осуществить Brexit и прийти к власти Трампу с его лозунгом MAGA (Make America Great Again).

Исследование, проведенное в 2003 году Стэнфордским университетом в сотрудничестве с Калифорнийским и Мэрилендским университетами, показало, что коллективное социальное познание может быть связано с неопределенностью, нестабильностью системы, сложностью, реакцией на угрозу и страх. Они предоставили доказательства того, что после 11 сентября в Америке в целом произошел консервативный сдвиг – избиратели начали больше одобрять политику Джорджа Буша-младшего и прямое военное вмешательство. Эти результаты обеспечивают поддержку модели консерватизма, мотивированного социальным познанием[111], а не прогнозами, полученными на основе исторических моделей. Исследование Йоста (2003) проводилось в пяти странах с использованием 22 отдельных тестов, и все они подтверждают гипотезу о том, что страх и неуверенность подпитывают более консервативные взгляды. Согласно исследованию, проведенному в 2011 году Национальным центром биотехнологической информации, у тех, кто чаще всего идентифицирует себя как консерватор, более крупная и активная правая амигдала[112], область мозга, которая отвечает за чувство страха. Для некоторых это чисто биологическая реакция, но также и реакция на происходящее вокруг: «бей или беги».

В этом контексте 11 сентября, глобальный финансовый кризис, «Аль-Каида» и даже пандемия стали действенными факторами стресса, способствовавшими усилению более консервативной политики и росту количества избирателей, которые с большей вероятностью поддержат Трампа и Brexit. Популистские движения явно использовали триггеры страха и угрозы, связанные с беспрепятственной иммиграцией, ухудшением экономических условий, преступностью и проблемами здравоохранения. По иронии судьбы более прогрессивные левые избиратели ответили на то же самое давление, поддержав таких, как Берни Сандерс, и тех, чьи взгляды можно было бы считать социалистическими. Хотя и может показаться логичным, будто позитивные сообщения должны способствовать объединению людей для коллективного ответа, недавние результаты продемонстрировали, что необходимость реагировать на страх и угрозу способна сплачивать людей гораздо эффективнее.

Можно ли считать страх человеческим фактором, который в конце концов приведет нас к антиутопическому, разобщенному и хаотичному будущему? Подтолкнут ли нас хаос, изменения климата, вопиющее неравенство, всё более жуткие пандемии, протесты и конфликты к объединению ради лучшего будущего? Способны ли мы вообще действовать в интересах друг друга, пока существуют подобные угрозы?

Давайте сформулируем этот вопрос по-другому. Что нужно, чтобы побудить человечество постараться в течение нескольких поколений устранить ущерб, нанесенный нашему климату? Обратимся к истории и взглянем на крупнейшие проекты и те усилия, которые человечеству постоянно приходилось прикладывать на протяжении всего своего существования: что обычно мотивировало большие группы людей действовать сообща?

• Великая пирамида в Гизе, Египет: завершена в период наивысшего процветания общества, воздвигнута в знак поклонения египетским фараонам, обретавшим после смерти божественный статус. В сегодняшних долларах США это около 5–10 млрд (религия).

• Великая Китайская стена: строилась на протяжении 2000 лет для защиты от вторжений племен из Внутренней Азии. В сегодняшних долларах – около 65–90 млрд (страх вторжения, признак богатства).

• Программа «Аполлон», США: проведена высадка американцев на Луну. В сегодняшних деньгах 146 млрд долларов (24,5 млрд в 1970-х) (страх перед доминированием русских, разведка).

• Проект «Геном человека»: 19-летний глобальный проект (1984–2003) по расшифровке первого человеческого генома. Около 5 млрд долларов США в сегодняшних деньгах (инновации в здравоохранении, долголетие, научные усилия).

• Международная космическая станция: 100 запусков, 100 выходов в открытый космос, вместительность более 1000 м³, масса около миллиона фунтов (420 000 кг), размер футбольного поля, скорость 28 000 км/ч. Более 150 млрд долларов, потраченных за 20 лет 18-ю странами-участницами (космические исследования, глобальное развитие науки).

• Панамский канал: построен между 1881 и 1914 годами сначала с участием французов, а затем американцев. Около 9,5 млрд долларов в сегодняшних деньгах (коммерция).

• Система автомагистралей между штатами США: 62 года усилий, 46 000 миль автомагистралей между штатами, проложенных для укрепления внутренней торговли и обороны; стоимость проекта составила примерно 450–500 млрд долларов в сегодняшних деньгах (инфраструктура, оборона).

Что может побудить человечество объединиться ради решения проблем с климатом и искусственным интеллектом?

Координация действий для реагирования на климатические изменения, вероятно, ближе к национальной системе автомагистралей, проекту «Аполлон», Панамскому каналу или плотине Гувера, – сочетание развития инфраструктуры, глобального научно-технического реагирования и стратегий национальной обороны. Она будет включать переориентирование производства энергии на возобновляемые источники в распределенных сетях, новые методы хранения энергии, геоинженерию, системы защиты от поднятия уровня воды в прибрежных регионах, перемещение населения, обеспечение производства достаточного количества продуктов питания и улучшение цепочек поставок, экологически безопасную промышленность, сокращение выбросов, а также секвестрацию и улавливание углерода, массовую переработку и т. п.

Рисунок 3. Крупномасштабное сотрудничество людей приводит к прогрессу быстрее, чем одни только рыночные инновации (источник: проект «Геном человека»)

К 2025 году эксплуатация угольных электростанций станет слишком дорогостоящей по сравнению со схемами использования возобновляемых источников энергии по всему миру. Фактически сегодня дешевле было бы полностью заменить 75 % существующих угольных электростанций, чем поддерживать их в рабочем состоянии[113], включая сюда затраты на строительство с нуля новых, не субсидируемых солнечных и ветряных электростанций. Замена всех мощностей по производству ископаемого топлива на всей планете потребует десятилетий развития инфраструктуры, но объем средств, который при этом сэкономят правительства только в течение следующих двух десятков лет, легко окупит данные действия. По оценкам, к 2030 году заброшенная угольная инфраструктура стоимостью не менее 255 млрд долларов будет бездействовать. Нам стоило бы сделать это исключительно исходя из соображения о затратах, независимо от выбросов углерода; но, честно говоря, стоимость не должна стоять здесь на первом месте.

Согласимся ли мы все с тем, что в будущем никто не поставит под сомнение необходимость возобновляемых источников энергии, независимо от соображений, диктуемых капиталом? Очевидно, есть те, кто еще не согласен (угольные компании и проплаченные ими политики), но бóльшая часть человечества – как только поймет, что такой подход создаст десятки миллионов новых рабочих мест, спасет миллионы жизней в год и при этом окажется дешевле и чище, – должна будет встать за него горой, не так ли?

Всякий раз, когда вы обсуждаете смягчение последствий изменения климата, мы сразу же говорим о квадриллионах долларов, которые пойдут на это в течение следующих 50–100 лет. Думать о данной проблеме слишком тяжело, и, безусловно, подобные траты в течение столь долгого периода времени станут политическим самоубийством в обычном смысле слова. Вот почему мы предлагаем списать государственный долг, чтобы собрать необходимый объем финансирования, который может реально повлиять на борьбу с изменением климата в течение следующих 30–50 лет. Но ясно, что, если мы собираемся как-то реагировать на климатический риск, нам придется думать шире. Намного шире.

Разработка искусственного интеллекта больше похожа на проект «Геном человека» или на Международную космическую станцию – глобальный совместный научный проект, но с более понятным ближайшим коммерческим результатом. Применение ИИ будет включать в себя инвестиции в исследования и разработку, основополагающие этические принципы работы ИИ, стратегии снижения рисков, влияющие на занятость, национальную базовую технологическую инфраструктуру, государственную политику и т. д.

Реально ли возможен глобальный консенсус по климату и ИИ?

В канун Рождества 1968 года астронавт Билл Андерс успел быстро щелкнуть появившуюся в поле зрения Землю, когда CSM-103[114] обогнул темную сторону Луны и вновь установил радиосвязь с центром управления полетами в Хьюстоне, штат Техас. Андерс и экипаж «Аполлона-8» не осознавали, насколько глубоко этот снимок – «Восход Земли» – повлияет на человечество, поскольку именно благодаря ему мы впервые увидели нашу родную планету с подобного ракурса. На самом деле фотограф-натуралист Гален Роуэлл назвал ее «самой влиятельной из когда-либо сделанных фотографий, посвященных борьбе за сохранение окружающей среды»[115].

Рисунок 4. Как «Восход Земли» изменил взгляд человечества на мир (источник: архив НАСА «Аполлон-8»)?

Менее чем через два года, 22 апреля 1970 года, мир отметил самый первый День Земли, чему способствовало пробуждение движений за охрану окружающей среды. «Гринпис» также появился через несколько лет после «Восхода Земли». Второе декабря 1970 года – дата основания Агентства по охране окружающей среды, возникшего после того, как в июле того же года президент Никсон сделал это направление приоритетным для себя. Вскоре после появления снимка «Восход Земли» по всему миру почти одновременно прокатилось множество протестов и выступлений против загрязнения окружающей среды, ядерных испытаний и экологических проблем. Вид нашего дома из космоса сильно изменил нас; но что еще важнее – этот снимок показал, что мы в состоянии осознать более высокую коллективную цель, выходящую за рамки капиталистического чистогана и экономических результатов.

Каким в XXI веке может быть наш момент «восхода Земли»? Будет ли это затопление Нью-Йорка, Бангладеш или Мальдивских островов? Будут ли это 10 лет подряд самых страшных, из всех которые видел мир, лесных пожаров? Будет ли это коллапс мировой отрасли страхования, случившийся из-за непрекращающихся стихийных бедствий? Главная проблема для человечества здесь в том, что все эти события начнутся слишком поздно для того, чтобы мы могли как-то смягчить наихудшие последствия изменения климата, потому что они уже заявят о себе в полную силу.

Глобальная координация усилий для решения проблемы нашего будущего заставит нас выявить силы, которые препятствуют прогрессу, усиливают неравенство и изоляцию, поддерживают политику, приносящую пользу небольшим группам населения, и приводят к тому, что страх используется в качестве политического рычага. Нам надо стремиться устранить те системные элементы экономики и политики, которые по своей природе продемонстрировали долгосрочное негативное влияние на прогресс, благополучие и процветание человечества. По иронии судьбы сюда могут входить элементы капитализма и демократии там, где они противоречат процветанию человечества.

В то время как за последние несколько лет страх, возможно, и парализовал нашу способность давать коллективный политический ответ, существуют и другие силы, которые упорно трудятся, стараясь ограничить прогресс в определенных ключевых областях, сообща тратят триллионы долларов, чтобы предотвратить ущемление своих коммерческих интересов посредством регулирования, финансирования лояльных политиков и наложения ограничений на реформы. К ним относятся:

• Военно-промышленный комплекс (ВПК). Примерно 1,7–1,8 трлн долларов ежегодно тратится на так называемые «оборонные» расходы. Военное кейнсианство – это экономическая теория, согласно которой война заставляет экономику расти, хотя недавние набеги США на Ближний Восток работают против этой теории.

• Крупные табачные компании, торговцы алкоголем, оружием и лекарствами. Многочисленные разоблачения и утечки выявили масштабное коммерческое лоббирование этими группами законодательства, субсидирования, финансирования и исследований в интересах своих отраслей. Одним из классических примеров является Национальная стрелковая ассоциация США (NRA), спонсирующая одобрение Конгрессом США законов, запрещающих исследование случаев насилия с применением огнестрельного оружия и смертей от огнестрела[116].

• Обработанная и нездоровая пища. Одни только американцы тратят на нездоровую пищу более 200 млрд долларов в год. К 2022 году мировое потребление этого вида пищи в денежном исчислении составит более 700 млрд долларов. Употребление нездоровой пищи всего раз в неделю становится причиной ожирения, а если вы едите фастфуд два раза в неделю, это приводит к диабету второго типа, смерти от ишемической болезни сердца, депрессии, повышению риска заболевания раком и грозит когнитивными проблемами[117].

• Коммерческое рыболовство. Более 50 % пластика, загрязняющего Мировой океан, выбрасывают коммерческие рыболовные суда, и это вовсе не одноразовые соломинки или пакеты[118]. Менее чем за 50 лет поголовье пресноводной рыбы сократилось на 76 %[119]. При нынешних темпах коммерческого рыболовства морепродукты, возможно, полностью исчезнут со стола к 2048 году.

• Нефтяные, угольные, газовые промышленные гиганты и энергетика. Недавние расследования показали, что такие компании, как Exxon, Royal Dutch Shell и BP, знали об изменении климата еще в 1970-х годах и неустанно срывали проведение научных исследований, посвященных климатическим изменениям, а также тратили миллиарды на распространение дезинформации. Пять крупнейших нефтегазовых компаний, котирующихся на фондовых биржах, выделяют почти 200 млн долларов в год на лоббирование своих интересов в правительственных кругах с целью отсрочки, контроля или блокировки политики, направленной на борьбу с изменением климата.

• Австралийские угольные промышленники (в частности). Недавние лесные пожары в Австралии привлекли внимание к серьезным инвестициям гигантов угольной промышленности в консервативную либеральную партию и ее представителей. Это мелкая сошка по сравнению с лоббистскими группами в США, но их совокупные расходы на продвижение угля как топлива и противодействие внедрению возобновляемых источников энергии исчисляются десятками миллионов.

• Бигтех. В 2018 году Facebook, Amazon, Microsoft, Apple и Google потратили почти 70 млн долларов США на подкуп политиков в Вашингтоне. Comcast и AT&T – еще 30 млн долларов. С 2005 года Бигтех-компании спустили более полумиллиарда долларов, пытаясь повлиять на решения Капитолийского холма[120].

• Расходы на общую политику и лоббирование. К президентским выборам 2020 года только лишь на рекламу и подкуп СМИ Соединенные Штаты потратили 14 млрд долларов, что в два раза больше, чем было потрачено на выборы 2016 года[121]. В США всего 0,26 % населения жертвуют 68 % денег, идущих на политические кампании, благодаря таким организациям, как Citizens United. Но, возможно, настоящим победителем (или проигравшим) на выборах 2020 года стал Facebook.

Это лишь некоторые лежащие на поверхности примеры. Мы могли бы включить сюда запланированное устаревание потребительских товаров, борьбу с наркотиками, благотворительность и мошенничество с НПО, масонов…

Дело в том, что всех денег, потраченных на корыстные интересы, более чем достаточно для оплаты любых корректирующих действий, которые могут понадобиться для борьбы с изменением климата, или для развития системы всеобщего здравоохранения, строительства жилья для бездомных, или сокращения рабочих мест, смягчения последствий автоматизации. Уменьшите расходы на оборону вдвое – и в течение двух лет мы сможем ликвидировать студенческий долг в США. Сократите расходы на предвыборную рекламу – и мы обеспечим бесплатным образованием примерно миллион студентов ежегодно. Перенаправьте усилия по лоббированию ископаемого топлива обратно на развитие возобновляемых источников энергии – и мы будем каждый год создавать десятки тысяч новых рабочих мест. Уменьшите суммы в 1,3–2,6 млрд долларов, необходимые для вывода на рынок нового лекарства, – и мы сократим текущие расходы на лекарственные препараты, отпускаемые по рецепту.

Что нужно сделать, чтобы обеспечить необходимое противодействие корыстным интересам и провести настоящую системную реформу?

Изменение климата подстегнет некоторое перераспределение средств. Возьмем армию США. В отчете Королевского географического общества за 2019 год[122] сказано, что вооруженные силы США – один из мощнейших загрязнителей окружающей среды в истории. Армия, флот и морская пехота вместе потребляют больше топлива и выбрасывают больше газов, изменяющих климат, чем большинство стран среднего размера. Если бы вооруженные силы США были страной, то одно только потребление ею топлива (8,7 млрд долларов и 98 268 950 баррелей нефти в год) сделало бы ее 47-м по величине источником выбросов парниковых газов в мире. Именно по этой причине правительство Соединенных Штатов настаивало на исключении военных выбросов из Киотского соглашения в 1997 году.

Здесь может помочь сокращение вооруженных сил США и упор на наращивание сил кибербезопасности, а не физических вооружений.

Смена политической системы? Это сложнее. Может быть, электронные онлайн-выборы, основанные на реальной, коллективно курируемой политике, когда расходы на кампанию резко ограничиваются в расчете на одного кандидата для обеспечения более равных условий игры? Возможно, политика и законы, за которые голосуют граждане или где голос делится поровну между законодателями и избирателями? Мы приближаемся к созданию технологии, которая позволит сделать всё это возможным, – поговорим о ней в нашей заключительной главе. В какой-то момент в будущем из-за нехватки ресурсов мы решимся использовать ИИ для более оптимального их распределения, и данный шаг может перерасти в целую политику, гораздо более тесно коррелирующую с социальными результатами с точки зрения здоровья, богатства и доступности, поскольку логичнее всего будет запрограммировать именно их в алгоритмы ИИ-управленца.

Возможно, реальные изменения в политике начнутся из-за коллективного страха перед социальным коллапсом, выраженным виртуальной революцией и подпитываемым капитализмом нового типа, в котором приоритет отдается технологиям, работающим на общее благо, а не просто приносящим прибыль для удовлетворения рынков капитала.

Когда Дональд Трамп объявил, что баллотируется на пост президента Соединенных Штатов, то первым делом пообещал устроить веселую жизнь иммигрантам, которые, как предполагалось, въезжали через южную границу США и Мексики. «Когда Мексика посылает своих людей, они посылают не лучших, – пошутил Трамп. – Они посылают людей, у которых много проблем, и те несут эти проблемы нам [sic]. Они везут наркотики, они везут преступность, они насильники». По сути, «иммигранты пересекают границу, чтобы убить вас», – так Дара Линд из Vice охарактеризовала основной постулат республиканца Трампа.

На протяжении всех праймериз Республиканской партии[124] Трамп утверждал, что мигранты отнимают рабочие места у американцев и способствуют экономическому замещению, «в то время как некоторых из них мы считаем хорошими людьми». Зная о растущем беспокойстве бедных американцев и представителей среднего класса по поводу экономических показателей США, а также учитывая долгую память о мировом финансовом кризисе, Трамп создавал мишень, на которую можно было выплеснуть гнев и другие эмоции толпы. Это сработало.

Рисунок 1. Найджел Фарадж яростно боролся с иммигрантами во время дебатов о Brexit (фото: SkyNews)[125]

Борис Джонсон и Найджел Фарадж столкнулись с теми же проблемами и неопределенностью, что и движение Brexit в Великобритании, которое в конечном счете привело к успешному голосованию за выход из состава ЕС, а также к избранию Бориса Джонсона премьер-министром. Когда цитируют Фараджа, ссылаются на его слова, будто Brexit не «перешел бы черту», если бы только не вопрос иммиграции. Фарадж утверждал, что массовая иммиграция безнадежно вышла из-под контроля и усугубится, если Великобритания останется в ЕС.

Рисунок 2. Твит Фараджа о том, что иммиграция «вышла из-под контроля» (источник: Twitter-аккаунт @Nigel_Farage, 26 мая 2016 года)[126]

На самом деле такие экономики, как США и Великобритания, отчаянно нуждаются в иммигрантах, чтобы продолжать поддерживать экономический рост в течение следующих нескольких десятилетий. Кроме того, изменение климата и автоматизация создадут огромный миграционный потенциал, поэтому такого сценария, при котором мы могли бы просто игнорировать данную проблему, пытаясь закрыть границы, просто не существует. Одни только цифры свидетельствуют о том, что этот план нереален.

В конечном счете, есть три основные причины, почему иммиграция станет острым вопросом для экономики в течение следующих двух десятилетий.

PA Media. #Срочно Согласно официальным данным, долгосрочная миграция в Великобританию в 2015 году составила 333 000 человек, что является вторым по величине показателем за всю историю наблюдений».

1. Экономический стимул. Исторически сложилось так, что иммиграция всегда способствовала очевидному экономическому росту, который без нее никак не возможен.

2. Снижение уровня рождаемости. Китай достигнет пика численности населения в середине этого десятилетия, США – уже к 2040 году (в зависимости от уровня безработицы, влияющего на рождаемость); население десятков стран уже сокращается, и это явно скажется на экономическом росте.

3. Взрыв климатического экобеженства. В 2017 году 68,5 млн человек[127] уже были вынуждены переехать из-за изменения климата и региональных конфликтов, а к 2050 году данная цифра может вырасти до одного миллиарда человек. Как отмечалось в предыдущих главах, по предварительным оценкам только 300 млн человек будут переселены из прибрежных районов из-за повышения уровня моря.

За последние 40 лет, несмотря на различие политических точек зрения, многочисленные исследования доказали, что иммиграция приносит значительную экономическую выгоду таким странам, как США[128]. Недавнее исследование Американского института предпринимательства (AEI) показало, что факты не подтверждают позицию Трампа или UKIP[129] относительно иммиграции. Исследование AEI демонстрирует, что в период с 1990 по 2014 год экономический рост США был бы на 15 % ниже, если бы не преимущества, обеспеченные въездной миграцией. То же исследование показывает, что экономический рост в Великобритании был бы на 20 % ниже без иммиграции, а в странах ЕС – на 20–30 пунктов ниже. Учитывая мировой финансовый кризис 2008 года, почти все посткризисные успехи в экономике США можно связать именно с иммиграцией.

В 2019 году Фонд исследований новой американской экономики обнаружил, что 45 % компаний из списка Fortune 500, котирующихся на фондовой бирже США, были основаны иммигрантами, – сравните это с 40 % в 2011 году. Только в 2018 году их выручка составила 16,1 трлн долларов из 20,58 трлн долларов ВВП. Очевидно, что без иммиграции экономика США выглядела бы совсем по-другому.

Рисунок 3. Некоторые иммигранты, возглавлявшие американские компании из списка Fortune 500 в последние годы (источник: разное)

Общее влияние иммиграции на экономику уже давно стало предметом жарких споров. Большинство экономистов согласны с тем, что она является сильным положительным фактором роста. Уортонская школа бизнеса, альма-матер президента Трампа, в июне 2016 года опубликовала исследование, посвященное долгосрочным последствиям. Исследование показало, что иммиграция (как легальная, так и нелегальная) приводит к большему количеству инноваций, более образованной рабочей силе, большей профессиональной специализации, лучшему соответствию навыков рабочим местам и более высокой общей экономической производительности. Кроме того, иммиграция оказывает положительное влияние на совокупный федеральный, государственный и местный бюджеты. Однако исследование также показало, что в регионах с большой численностью менее образованных иммигрантов с низким доходом наблюдается негативное влияние на общие расходы, связанные с государственными услугами, особенно образованием. Исследователи пришли к выводу, что нелегальная иммиграция оказала на экономику США незначительное положительное влияние, тогда как легальная иммиграция, наоборот, принесла очень хорошие результаты.

ОЭСР[130] в ходе исследований, проведенных в нескольких странах с использованием множества различных показателей и методов, обнаружила значительные экономические выгоды, связанные с иммиграцией. В частности, она выяснила следующее.

• Иммиграция увеличивает долю занятого населения. Повышение доли работников в экономике или рост населения за счет иммиграции приводят к увеличению доходов на душу населения. Специализация, которую обеспечивают высокообразованные мигранты, дополнительно стимулирует рост подушевого дохода.

• Вклад иммигрантов в создание добавленной стоимости часто превышает их долю в численности населения. Вклад рабочих иностранного происхождения в экономику колеблется от примерно 1 % ВВП (в Гане) до почти 19 % (в Кот-д’Ивуаре). В большинстве исследованных стран оценки добавленной стоимости ВВП коррелируют с долей занятых иностранцев.

• Эконометрические модели иллюстрируют вклад рабочих иностранного происхождения в ВВП. Даже там, где работники-иммигранты обладали низкой квалификацией, их внедрение в экономику повышало производительность низкоквалифицированных рабочих в целом. В таких странах, как Южная Африка, высококвалифицированные работники иностранного происхождения увеличили ВВП на душу населения на 2,2 %, а низкоквалифицированные – на 2,8 %.

• Иммигранты улучшают культуру и производительность на уровне отдельных фирм. Компании, нанимающие иммигрантов, обычно развиваются быстрее, чем те, которые их не нанимают; а кроме того, компаниям с иммигрантами требуется меньше капитала в расчете на одного работника. Иммигранты, как правило, учат существующих работников новым навыкам, тем самым повышая производительность. Общая производительность труда увеличивается на целых 25 %, если иммигранты составляют всего 5 % рабочей силы.

США строились на притоке иммигрантов и, возможно, экономическом стимуле, который иммиграция же и обеспечивала. В XIX и XX веках 15 % населения США были выходцами из других стран. Хотя в первой половине XX века иммиграция значительно снизилась, сегодня США вернулись к этой отметке в 15 %.

Рисунок 4. Доля населения США, родившегося за границей (с 1850 года по настоящее время) (источник: Брукингский институт)

Почти половина (49 %) населения Австралии сегодня – иммигранты или дети иммигрантов. Прогнозируют, что население Австралии к 2050 году составит 38 млн человек; к тому времени доля иммигрантов составит 1,6 трлн долларов в ВВП Австралии. В целом, к 2050 году каждый отдельный мигрант будет в среднем вносить в экономику Австралии примерно на 10 % больше, чем ее местные жители.

В 2018 году Министерство финансов Австралии подготовило обширный отчет о долгосрочном влиянии иммиграции на страну. В отчете было установлено, что иммиграция оказала сильное положительное влияние на общество. Фактически нападки консервативного либерального правительства на иммиграционную политику во время выборов 2019 года были предприняты с полным осознанием того факта, что сокращение иммиграции в Австралию обойдется национальному бюджету в миллиарды долларов и значительно сократит рост рабочих мест.

Как сообщили исследователи из Уортона, иммигранты «стоят в авангарде инновационной и изобретательской деятельности в Соединенных Штатах, на их долю приходится непропорционально высокое количество патентных заявок, людей с учеными степенями в области науки и техники и руководителей ведущих фирм, финансируемых венчурным капиталом». Что касается налогообложения, исследование показало: иммиграция «улучшает финансовое положение правительства, поскольку многие иммигранты в течение жизни платят налогов больше, чем потребляют государственных услуг». Влияние на безработицу? В то же время иммигранты увеличивают предложение рабочей силы на рынке, покупают и строят дома, а также потребляют продукты питания, покупают телевизоры, электронику и другие товары и услуги, что приводит к широкому росту рабочих мест для коренных американцев. Иммиграция всегда была одним из секретных оружий США в создании самой инновационной страны в мире. Вот уже 50 лет мы слышим о великой американской мечте и о том, почему следует иммигрировать именно в США. Этот голливудский посыл оказался чрезвычайно успешным для привлечения лучших талантов со всего мира.

Исполнительный приказ Трампа (EO) от 22 июня 2020 года, ограничивающий ряд лиц, желающих въехать в страну по неиммиграционным рабочим визам, запретил въезд почти 200 000 иностранных рабочих и их иждивенцев. Брукингский институт подсчитал, что немедленным эффектом от этого стала потеря стоимости ведущих компаний США в размере 100 млрд долларов, которые полагаются за работников с визами H1-B. В июле 2020 года Институт Гэллапа сообщил, что 34 % американцев желают роста иммиграции, тогда как 28 % хотели бы, чтобы она снизилась; 77 % американцев говорят, что иммиграция полезна для страны. Несмотря на это, иммиграция сократилась в среднем с одного миллиона человек в год примерно до 200 000 в 2019 году, в основном из-за административных изменений в иммиграционной политике и плохого пиара, связанного с публичной позицией администрации в отношении иммигрантов. По оценкам Moody Analytics, если в течение следующего десятилетия иммиграция останется на том же уровне, это снизит ВВП США как минимум на 1 трлн долларов.

Несмотря на длящиеся десятилетиями нападки политиков, вполне вероятно, что привлечение иммигрантов станет ключевой особенностью и даже тем фактором, за который экономики будут конкурировать в XXI веке.

Вернемся к самому большому слону в комнате. Демонизация иммигрантов – это проблема. Во-первых, иммиграция любого рода, как правило, выгодна с экономической точки зрения и создает рабочие места, а не уничтожает их. Но серьезная проблема заключается в том, что изменение климата и автоматизация должны будут спровоцировать миграцию огромного количества людей. По мере снижения рождаемости в развитых странах одна из стратегий, которую им, несомненно, придется принять, будет заключаться в борьбе за привлечение квалифицированных иммигрантов, особенно тех, кто разбирается в таких технологиях, как ИИ, инженерия, возобновляемые источники энергии, и владеет компетенциями, необходимыми для борьбы с климатическими изменениями. Почему? Потому что мир заставит развитые страны принимать большее количество иммигрантов, спасающихся от изменений климата, и каждая из стран будет бороться за то, чтобы выловить из этого потока как можно больше квалифицированных рабочих.

Если у нас не будет плана того, как справиться с бóльшим в 20–50 раз уровнем глобальной миграции, нежели тот, который мы наблюдаем сегодня, мы столкнемся с серьезными проблемами. Что это за проблемы?

• Более прозрачные границы. По мере увеличения числа мигрантов и беженцев, ищущих новые дома, будет расти количество нарушений целостности границ. Закрытие границ не принесло долгосрочного успеха, поскольку оно связано с сокращением нелегальной иммиграции. Несмотря на жесткую иммиграционную политику президента Трампа во время его пребывания у власти, количество иностранцев, проживающих в стране, выросло с 43,7 млн до 45 млн (примерно на 3 %). И это несмотря на то, что из США уезжает больше мексиканцев, чем в нее прибывает (в первую очередь благодаря экономическому росту в Мексике).

• Международное давление на программы помощи беженцам. Вполне вероятно, что ООН, ВОЗ и ОЭСР будут всё сильнее и сильнее подталкивать те страны, что традиционно производят больше всех CO₂, принимать бóльшую долю «климатических» беженцев, – возможно, даже пропорционально общему объему выбросов углерода. Фактически Билл Гейтс уже горячо это поддерживает.

Рисунок 5. Смогут ли международные органы надавить на крупнейших загрязнителей, чтобы те приютили бóльшую часть «климатических» беженцев (источник: Союз обеспокоенных ученых UCS, 2020[131] года)

• Конфликт из-за ресурсов. Помощь, которую необходимо будет оказывать массам «климатических» беженцев, и глобальные попытки смягчить крупнейший в истории гуманитарный кризис могут потребовать выделения ресурсов, по объему сравнимых примерно с 15 % мирового ВВП. Сокращение пахотных земель из-за глобального потепления, усиливающаяся нехватка продовольствия и растущая потребность в ресурсах могут привести к серьезному конфликту.

Практический результат: к 2050 году нам потребуется на глобальном и национальном уровнях планировать то, как принимать иммигрантов.

Объем мирового рынка высшего образования составляет более 2 трлн долларов в год и быстро растет. К 2030 году глобальные расходы на образование и обучение должны перевалить за 10 трлн долларов США по мере роста экономики развивающихся стран и по мере того, как технологии будут стимулировать переподготовку и повышение квалификации в развитых странах, что эквивалентно примерно 6 % мирового ВВП. В период с 2020 по 2030 год ожидается выход на рынок дополнительных 350 млн выпускников высших учебных заведений и еще почти 800 млн выпускников системы 12-летнего обучения в школе. Азия и Африка – это места, где по естественным причинам рост будет самым сильным.

В 2017 году общий международный рынок образования во всем мире по количеству студентов превысил 5,3 млн человек против 2 млн в 2000 году (ЮНЕСКО, 2019). Более половины из них проходили обучающие программы всего в шести странах: США, Великобритании, Австралии, Франции, Германии и Российской Федерации. Среди стран, отправляющих своих студентов учиться за рубеж, особо выделяются: Китай, Индия, Германия, Южная Корея, Нигерия, Франция, Саудовская Аравия и ряд других стран Центральной Азии.

За последние 40 лет США проделали огромную работу по привлечению талантов в американские школы и колледжи. С 1950 по 2020 год в США доля иностранных учащихся выросла на 600 % от общего числа студентов колледжей. В 2018 году иностранцы принесли экономике США 45 млрд долларов (источник: Министерство торговли США). Как правило, иностранные студенты платят за обучение больше, чем местные, что всё более повышает зависимость многих американских университетов от тех денег, которые иностранцы платят за обучение. В 2018 году в одной лишь Калифорнии колледжи и университеты посещало около 162 000 иностранных студентов, в основном из Азии. Во время администрации Трампа число зачисленных в учебные заведения иностранцев неуклонно снижалось, упав примерно на 10 % по сравнению с 2015 годом. Пандемия еще больше ускорила эту тенденцию, сократив число новых иностранных студентов на 43 %[132].

Рисунок 6. «Эффект Трампа», повлиявший на приток иностранных студентов в США (2016–2020 годы)

Австралия еще сильнее зависит от иностранных студентов, чем Соединенные Штаты: 21 % всех учащихся высших учебных заведений составляют иностранные студенты, спонсируемые из‐за рубежа; на их долю приходится около 40 млрд долларов в год наличными, вливающихся в австралийскую экономику. По словам министра образования Австралии, именно образование является «крупнейшим экспортным продуктом, основанным на услугах, и поддерживает 240 000 рабочих мест, возможности для бизнеса и экономический рост»[133].

В 2010-х годах Великобритания занимала второе место в мире после США по популярности среди желающих получить образование иностранцев. В 2017 году в США проживало 26 % всех иностранных студентов университетов / высших учебных заведений, обучающихся в зарубежных вузах. На Великобританию приходилось 12 %. Однако доля Великобритании на международном образовательном рынке в последнее время снижается, а Австралия, Новая Зеландия и Канада, наоборот, увеличивают свою долю. По оценкам университетов Великобритании, в 2014–2015 годах иностранные студенты внесли около 26 млрд фунтов стерлингов в валовой оборот экономики Великобритании. Подобный взнос как компонент сферы услуг в большинстве современных экономик стал предметом горячих споров.

В 2014 году ЮНЕСКО сообщила, что к 2030 году понадобится еще 69 млн преподавателей, чтобы удовлетворить глобальную потребность в образовании. Но эта отрасль также созрела для структурных изменений. По большей части на нынешнем рынке высшего образования по-прежнему доминируют учреждения, не поспевающие за глобализацией; большинство университетов не соответствуют изменившимся потребностям в обучении и поведенческих установках, изменениям в технологиях и на рынках – и до сих пор выпускают специалистов, которых большинство работодателей считают не готовыми к работе.

До промышленной революции классы, которые мы видим в современных школах, были редкостью. Само образование в Древнем Египте, Китае, Греции и Риме в значительной степени ограничивалось обучением элиты, а в средневековой Европе вас, скорее всего, отправили бы учиться в монастырь или к мастеру-ремесленнику, а не к ученому.

Университеты впервые начали появляться по всей Европе примерно в XI и XII веках. Аль-Карауин, расположенный в Фесе, Марокко, является старейшим действующим с VIII века университетом и первым в мире учебным заведением, присудившим ученую степень. С IX по XIII век самым главным местом для обучения была Большая библиотека Багдада, известная как Дом мудрости.

Основной целью обучения в большинстве образовательных систем было обретение грамотности, хотя помимо этого преподаватели просвещали учеников в вопросах культуры и религии, не оставляя без внимания изобразительное искусство, музыку, скульптуру и архитектуру. Вплоть до XVIII века, когда правительства начали рассматривать возможность институционализации образования, оно оставалось в основном частным либо церковным. Появление во Франции в 1880-х годах государственного светского образования было связано с деятельностью министра народного просвещения, который стремился вырвать молодежь из-под власти католической церкви и монархии.

Государственные системы общественного образования начали возникать во времена промышленной революции вместе с модернизацией общества. Развертывание системного образования происходило параллельно с введением законов о детском труде. Если раньше обучение в значительной степени зависело либо от вашего ученического прилежания, либо от академической успеваемости, либо от богатства вашей семьи, то системы всеобщего образования должны были предложить гораздо более последовательные учебные программы и методологию. Кроме того, правительства рассматривали образование как механизм формирования упорядоченного социального и политического поведения. И правда, многие сравнивают сегодня современную классную комнату с системой снабжения заводских производственных линий, возникших в начале XX века. Учеников начальных и средних школ обучали быть послушными трутнями, получать инструкции от начальника, запоминать процесс или набор правил, выполнять поставленную задачу, а затем переходить к следующему предмету в производственной цепочке. Вам приказывали поднимать руку, чтобы вы могли поделиться своими мыслями, а экзамены и тестирование подкрепляли необходимость заучивания наизусть, а не подпитывали творческое мышление.

Возможно, за последние 150 лет современная система образования и подтвердила свою эффективность, но всё более и более мы приходим к тому, что сегодня она не способна подготовить наших детей к следующим двадцати и более годам. Есть несколько факторов, вызывающих изменения в секторе образования, в том числе избыточность существующей модели, новые технологии, новые рынки, изменение требований работодателей, а также самих учащихся и увеличивающийся разрыв между имеющимися возможностями учителей и учебных заведений и потребностями рынка.

Повсеместное распространение и демократизация образования привели к той ситуации, когда большее ведет к меньшему: больше программ, больше студентов, больше времени на обучение; но менее актуальные курсы, меньше студентов, изучающих то, что действительно необходимо для работы в настоящем и будущем мире, и меньше времени тратится на развитие навыков, которые сохранят свою устойчивость и полезность в экономике, управляемой ИИ. Причина этих неудач кроется отчасти в финансах, отчасти в социуме, а отчасти – в равнодушии многих из тех, кто контролирует образовательное будущее студентов.

В 2014 году Илон Маск забрал своих пятерых сыновей из лосанджелесской школы Мирмана для одаренных детей. В кампусе SpaceX в Хоторне, штат Калифорния, Маск решил создать образовательный кампус нового типа, который будет обучать его детей и детей других сотрудников SpaceX жизни в грядущем мире. Маск нанял одного из лучших мирманских учителей, Джошуа Дана, управлять этой новой школой, которую он назвал Ad Astra[134].

Некоммерческая школа Маска отказалась от уроков физкультуры, музыки и языков. Маск утверждает, что в ближайшие пару лет технологии сделают перевод мгновенным, – поэтому лучше изучать машинные языки, чем какие-то иностранные. Дети занимаются такими проектами, как создание огнеметов и роботов, запуск метеозондов, а также изучают политику, связанную с ядерными технологиями, и стратегии борьбы со злонамеренными ИИ. В заявлении о создании некоммерческой организации в Налоговую службу США (IRS) говорится, что Ad Astra была основана, чтобы «превзойти традиционные школьные показатели по всем соответствующим предметам за счет уникального опыта обучения на основе проектов». Ученики участвуют в формировании учебной программы, и ежегодные проверки приводят к тому, что сама программа из года в год сильно различается. Еженедельное задание под названием «Фолиант» требует интенсивных исследований по какому-то конкретному предмету. На одной неделе это может быть круизная индустрия, на следующей – джентрификация. Дети, окончившие Ad Astra, получат совершенно иной набор навыков, нежели обычный выпускник средней школы в Соединенных Штатах. Но самое главное, они научатся легко адаптироваться и приобретут инженерные умения.

Помимо горстки всемирно известных университетов с большими фондами и способностью адаптироваться, многие современные университеты, скорее всего, останутся не у дел по следующим причинам.

1. Доступ к контенту мирового уровня всё чаще будет бесплатным или недорогим. Такие организации, как Coursera, Udacity, Khan Academy, Codeacademy, Masterclass и другие, уже демонстрируют то, как лучший контент можно преподавать удаленно.

2. Существующая модель, подразумевающая лекции, переполненные аудитории и структурированное расписание, подвергнется пересмотру. За исключением редких случаев, когда личный опыт или общение в сети критически важны, эффективность обучения в классе всё чаще будет казаться спорной. Пандемия коронавируса ускорила эту тенденцию.

3. Академические степени потеряют свою значимость, и, вероятно, их будут рассматривать как устаревшие, оторванные от реальности и считать сигналом о плохом качестве подготовки выпускников. В последнее время мы видим, что такие компании, как SpaceX, Google и Facebook, отказываются от требования об университетском образовании.

4. Создание сообществ и сетей выпускников остается ключевым аргументом в пользу университетов, но налаживать связи таким образом получается далеко не у всех. Сегодня это пространство захватили социальные сети.

5. Новые технологии, такие как виртуальная реальность (VR), способны расширить возможности модели обучения в классах более дешево и эффективно, чем обучение в кампусе. Самые быстрые и дешевые способы масштабирования образования в будущем появятся благодаря технологиям, а не физическому расширению кампусов.

Многим учебным заведениям придется взять на себя роль агрегатора, а не создателя контента. Чтобы сделать образование более актуальным, инновационно мыслящие создатели программ могут начать разрабатывать такие учебные программы, в которых материалы авторитетных учебных заведений будут обогащены материалами для внутреннего пользования глобально значимых профессиональных объединений, а также центров, уже накопивших большое количество собственного обучающего контента.

Выпускники подобных программ будут, по сути, уже готовы к трудоустройству. Таким образом, студенты, изучающие соответствующий контент и получающие квалификацию, а также соответствующее профессиональное признание, будут напрямую подключены к профессиональному сообществу, которое отвечает их задачам и потребностям.

Но некоторые спросят, а нужны ли вообще университеты в этом новом мире. Такие компании, как Apple, Google, IBM, Tesla, SpaceX, Bank of America, Hilton и другие, последние несколько лет не требуют наличия диплома о высшем образовании при трудоустройстве.

Двое самых одаренных предпринимателей мира утверждают, что посещение университета не может быть решающим фактором в подготовке наших детей к деятельности в грядущем мире. Недавно Маск предложил людям подавать заявки на работу в SpaceX и Tesla, не высказав требования о наличии университетского образования; вместо этого он подчеркнул, что ищет «доказательства исключительных способностей». Как видно из вступительных вопросов[135] в школу Ad Astra, а также из отзывов о процессе собеседования в SpaceX, Маск и его команда уделяют большое внимание навыкам решения проблем и образу мысли соискателя.

Google сделал еще один шаг вперед. Четырнадцатого июля 2020 года компания объявила о запуске серии новых программ профессиональной сертификации в области анализа данных, управления проектами и UX-дизайна, созданных в сотрудничестве с Coursera. Хотя Coursera обычно взимает ежемесячную плату в размере 49 долларов, Google предоставляет 100 000 учитывающих потребности стипендий для покрытия расходов. Сертификация специалиста по ИТ-поддержке, например, занимает от трех до шести месяцев, и 80 % выпускников, успешно прошедших ее, получают либо новую работу, либо повышение. Шестимесячное обязательство стоимостью около 300 долларов США дает выпускникам доступ к работе с зарплатой в 93 000 долларов США в год, – да кому вообще нужен этот университет? Кент Уокер, старший вице-президент Google по корпоративным вопросам, объявил в Twitter: «при приеме на работу мы теперь будем рассматривать эти новые сертификаты как эквивалент четырехлетнего обучения на соответствующие должности».

За две недели до того, как свое объявление сделал Google, Microsoft запустила глобальную инициативу по повышению профессиональных навыков 25 млн человек, написав об этом в блоге 30 июня 2020 года.

Джек Ма также сказал, что нынешняя система образования из рук вон плохо развивает навыки, необходимые для успешной жизни в течение следующих 20–50 лет. Ма полагает, что гораздо больше стоит инвестировать в детей младшего возраста, только приобретающих навыки и впитывающих ценности, и гораздо меньше – в университеты, поскольку к этому возрасту ценности уже жестко запрограммированы. Ма утверждает, что Alibaba и Ant Financial регулярно проводят переподготовку выпускников университетов, а согласно одному его высказыванию, университетский диплом – это не более чем «квитанция за оплаченное обучение».

В интервью, которое мы взяли у Джека Ма для нашей книги, он подчеркнул, что разница в структуре образования XIX и XXI веков будет заключаться в возможности отличать способности людей от умений машин. Таким образом, как и Маск, Ма утверждает, что современные системы образования предполагают заучивание знаний наизусть, а не способность мудро применять эти знания.

Доказательства этого уже сегодня можно увидеть в Европе, где Финляндия с собственной системой общеобразовательных школ бесспорно возглавляет рейтинги ЕС на протяжении последних 16 лет. По сравнению с другими странами в Финляндии дети начинают ходить в школу очень поздно, часто даже не посещают начальные классы для учеников до семи лет. В дошкольном возрасте детей не учат математике, чтению или письму; акцент делается на творческих играх и развитии социальных навыков, таких как дружба и уважение к другим. Учителя подчеркивают, что обучение идет через игру, и это, в свою очередь, формирует понимание ценности обучения, а не опасения по поводу высоких отметок. При поступлении в университет абитуриенты вообще не сдают экзамены.

Один из важнейших аспектов образования – конкуренция с искусственным интеллектом. Сегодня мы часто говорим о компетенциях STEM: наука, технология, инженерия и математика. Однако в ближайшее время технология не станет отдельной дисциплиной, она будет встроена в каждую программу, каждый курс. Жизнь и работа с роботами станут навыком, который не только выделит вас в развитом мире, но также будет иметь решающее значение для развертывания новой инфраструктуры в развивающихся странах, например странах Африки. Энергетические системы станут умными. Города станут умными. Здравоохранение, транспорт, сельское хозяйство и цепочка поставок будут опираться на крупномасштабные автоматизированные интеллектуальные системы. Таким образом, образование также должно быть разумным. Мягкие навыки, такие как креативность, EQ и LQ (коэффициент любви), как выразился Джек Ма, будут отличать нас от машин; но в той или иной мере всем придется работать с ИИ. Следовательно, учащиеся начнут знакомиться с технологиями в самом раннем возрасте и не станут выбирать «технологию» в качестве отдельной дисциплины, а программирование будет похоже на сегодняшнюю математику – его станут преподавать на всех уровнях базового образования.

Ма утверждает, что любовь, человеческое чувство товарищества и способность к состраданию в конечном счете и отличают нас от искусственного интеллекта с его холодной логикой.

Однако реальное будущее образования заключается в значительном снижении затрат и повышении эффективности учителей. По мере того как учителя начнут подключаться к технологическим системам распределения, таким как виртуальная реальность, можно будет ожидать, что их доходы возрастут, поскольку вспомогательные обучающие системы помогут им увеличить количество учащихся в классе. Необходимость личного общения во время совместной деятельности, развития социальных навыков и навыков тимбилдинга по-прежнему потребуют от студентов физического присутствия, но всё это может происходить при помощи компьютеризированных систем реестров или встроенного наставничества и фасилитации сообщества. Мы предполагаем, что ко второй половине века дошкольники всё еще будут учиться в классе, но для детей средней школы в возрасте от 9 до 16 лет обучение по большей части станет комбинированным из очного и виртуального. Это позволит сделать государственное школьное образование не только более эффективным с точки зрения затрат, но и гораздо более инклюзивным.

В таких городах, как Сан-Франциско, неравенство сделало жилье малодоступным для семей с низким и средним достатком. Наиболее запущенные случаи вылились в эпидемии бездомности, разразившиеся в Сан-Франциско, например район Миссии и другие районы, или Скид-Роу в Лос-Анджелесе. Но дело не только в крайностях, таких как Миссии или Скид-Роу, где главная проблема – это бездомность.

Благодаря сводным национальным отчетам, составленным Habitat for Humanity, ООН и другими организациями, удалось подсчитать, что более 150 млн человек во всем мире страдают от хронической бездомности, а 1,6 млрд не имеют нормального жилья – это около 20 % населения Земли в настоящее время.

В Маниле, столице Филиппин, самая высокая концентрация бездомных в мире: по оценкам, без крова там живут 3,1 млн[136] человек, в том числе 1,2 млн детей. Последние данные свидетельствуют о том, что сегодня в США из-за экономических последствий пандемии коронавируса остались без крова более двух миллионов человек. Треть от этого общего числа составляют перемещенные семьи. Что еще более важно, во время пандемии коронавируса в США десятки миллионов домохозяйств не смогли оплатить аренду. По оценкам Института Аспена, выселение всё еще грозит 30–40 млн домохозяйств[137].

Бездомность тесно связана с доступностью жилья, поэтому в таких городах, как Сан-Франциско и Лос-Анджелес, много бездомных. Недавнее исследование показывает, что в американских городах, где люди более трети своего дохода тратят на аренду жилья, проблема бездомности становится всё более серьезной[138].

Сообщается, что в Соединенных Штатах ежегодные расходы на охрану, питание и оказание экстренной физической и психологической помощи бездомному составляют 35 578 долларов на человека в год. Недавние исследования, проведенные в округе Ориндж[139] и различных городах, показали, что эти затраты можно существенно снизить, если создать для тех, кто не может обеспечить себя жильем, более структурированную среду и чаще давать им возможность вернуться к оплачиваемой работе. Министерство жилищного строительства и городского развития США сообщает, что средние расходы правительства на бездомных фактически можно было бы сократить на 49,5 %, если размещать их в ночлежках. Исследование, проведенное Мельбурнским университетом в Австралии, показало, что только 19 % бездомных австралийцев продолжают ходить на работу, а по статистике они бросают ее на 30 % чаще, чем обычный австралиец. В округе Кинг, Сиэтл, 50,2 % бездомных, опрошенных в 2018 году, были безработными в течение предыдущих 12 месяцев, а 64 % заявили, что на момент опроса они уже год как бездомные.

Такие компании, как Icon, Sunconomy, Baby Steps, APIS Cor, XTreeE и CyBe Constructions, разработали технологии 3D-печати простых домов с одной – тремя спальнями за 10–48 часов. Например, Icon пользуется такой же технологией, по которой работают домашние 3D-принтеры: насосы выдавливают Lavacrete II (смесь на основе портландцемента с запатентованными ингредиентами). Говорят, его прочность на сжатие составляет 6000 фунтов на квадратный дюйм, что значительно превосходит большинство привычных нам строительных материалов. На самом деле печатать дома при помощи 3D-принтера – и дешевле, и быстрее; такие дома экологичны, они, как правило, прочнее обычных домов и лучше выдерживают землетрясения и пожары.

Стартап AI SuperFactory недавно выиграл конкурс NASA 3D-Printed Habitat Challenge, когда менее чем за 30 часов напечатал примитивный демонстрационный образец марсианского жилища. Их концепция подобного обиталища под названием Marsha была разработана для использования на месте ресурсов, полученных прямо из марсианской среды: она позволяет роботам, отправленным на Марс, создавать 3D-печатный биополимерный базальтовый композит, который после затвердевания становится на 50 % прочнее и долговечнее, чем бетон. А кроме того, это сырье подлежит вторичной переработке.

Демонстрационный образец Additive Manufacturing Integrated Energy (AMIE) – это проект Окриджской национальной лаборатории Министерства энергетики США. Задачей такого напечатанного на 3D-принтере дома было присоединить энергонезависимую конструкцию здания к гибридному электромобилю, создав таким образом интегрированную энергетическую систему. Встроенные фотоэлектрические солнечные элементы обеспечивают конструкцию энергией, заряжая транспортное средство в течение дня, а сам транспорт выступает в качестве накопителя, продлевающего время работы дома, когда наступает вечер.

Микроквартиры также набирают всё большую популярность в области городского планирования, поскольку плотность населения, а также стоимость аренды постоянно растут. В таких городах, как Гонконг, Сидней, Нью-Йорк и даже Остин, штат Техас, тестируются микроквартиры площадью от 10–16 кв. футов (1–1,5 кв. м, или меньше тюремной камеры) до 70–250 кв. футов (6,5–23 кв. м). Дома-клетки Гонконга в среднем имеют площадь всего 4 кв. фута (0,37 кв. м). Тем не менее в разрабатываемых микроквартирах всё чаще используется масса технологий, которые делают пространство более пригодным для жизни.

Рисунок 7. Дома на Земле и Марсе, напечатанные при помощи 3D-принтера (изображение предоставлено: Icon/AI SpaceFactory)

Дело в том, что по всему миру существуют десятки компаний, способных построить дом менее чем за 10 000 долларов США (а многие и в половину этой стоимости). Финансовая нагрузка, которой проблема бездомных ложится на плечи общества, – весьма серьезный аргумент в пользу снижения уровня бездомности до нуля в каждой развитой стране современного мира. Кроме того, нам стоит тщательнее планировать рост городского населения и более эффективно использовать городские пространства для размещения этого растущего населения.

По мере того как затраты на строительство продолжат снижаться, наступит момент, когда экономически выгоднее будет предоставить бездомным постоянное жилье. Независимо от того, к кому вы себя относите в политическом спектре, приютить миллионы бездомных просто-напросто дешевле, чем оставлять их на улице.

Согласно некоторым оценкам, примерно у двух миллиардов человек во всем мире сегодня нет доступа к основным видам финансовых услуг, предоставляемых регулируемыми финансовыми учреждениями и банками. Ранее эта цифра была даже выше. Всего десять лет назад около половины населения земного шара не имело доступа к банковским услугам и не обслуживалось большинством финансовых учреждений, потому что эти люди не соответствовали классическому пониманию порога прибыльности.

Если вы жили в Кении в 2005 году, то с вероятностью 70 % у вас не было банковского счета, вы не могли безопасно хранить деньги и, скорее всего, не имели сбережений. Сегодня, если вы взрослый кениец, вы с вероятностью 98 % пользуетесь счетом для мобильных денег (хранящихся на SIM-карте вашего телефона) и можете мгновенно перевести необходимую сумму любому другому взрослому в Кении. Данные показывают, что кенийцы доверяют своему телефону больше, чем наличным деньгам, с точки зрения безопасности и полезности: люди вшивают сим-карты себе в одежду или прячут их в обуви, чтобы более безопасно носить с собой деньги. Всё это стало возможным благодаря сервису мобильных денег под названием M-Pesa, созданному оператором связи Safaricom. В настоящее время не менее 40 % ВВП Кении приходится на M-Pesa[140].

Что касается финансовой доступности, то Кения за последние 10 лет сделала в этом плане для своего населения больше, чем США за последние 50 лет. Действительно, сегодня в Кении финансовая доступность выше, чем в Соединенных Штатах, – умопомрачительная и явно неудобная статистика. В США Федеральная резервная система сообщает, что примерно 20 % американских домохозяйств не пользуются банковскими услугами или пользуются ими недостаточно регулярно. Тем не менее концентрация банковских отделений в Соединенных Штатах одна из самых высоких в мире. Как можно при такой плотности не охватывать банковскими услугами пятую часть домохозяйств? Ответ кроется в предоставлении идентификационных данных.

Одной из главных причин финансовой изоляции сегодня является не доступ к банковским услугам, а наличие документов, удостоверяющих личность и необходимых для открытия банковского счета или голосования. После 11 сентября требования к документам для открытия банковского счета в Соединенных Штатах ужесточились в соответствии с Патриотическим актом и Программой идентификации клиентов (CIP), закрепленными в банковском законодательстве и законах США. Однако более половины населения Штатов не имеет паспорта (всего 42 % по состоянию на 2018 год[142]), и только у 76 % населения есть водительские права. Даже добравшись до отделения банка, вы всё равно не сможете открыть собственный счет.

В Индии до 2014 года банковский счет был менее чем у 30 % населения. Резервный банк Индии пытался расширить доступность отделений – фактически они ввели правила, согласно которым развивающиеся индийские банки, желающие открыть новые отделения, должны были размещать четверть своих офисов в сельских районах, которые в тот момент не обслуживались банком. Такая политика велась в течение почти десяти лет, но едва ли способствовала улучшению доступа к финансовым услугам до тех пор, пока Нандан Нилекани (соучредитель Infosys) не объяснил президенту Моди, что проблема заключается не только в доступности банковских отделений, но и в приемлемой форме удостоверения личности, которую можно использовать для открытия банковского счета[143].

Вот почему инициатива Индии по внедрению карты Aadhaar оказалась настолько важна для обеспечения финансовой доступности – она изменила правила игры. По состоянию на 2017 год более 1,17 млрд человек зарегистрировались в программе Aadhaar. Это 88 % населения Индии. В результате данной реформы резко возросло количество индийцев, подключившихся к финансовой системе. Самый выключенный из старой банковской системы сегмент населения – домохозяйства с низкими доходами и женщины – продемонстрировал 100 % рост в годовом исчислении с момента запуска инициативы Aadhaar. По состоянию на 2015 год более 358 млн индийских женщин (61 %) обзавелись банковскими счетами по сравнению с 281 млн (48 %) в 2014 году. Это самый большой рост численности женщин – клиентов банка из всех восьми стран Южной Азии и Африки. Вы можете либо снизить требования к предоставлению необходимых документов, либо создать новые структуры идентификации личности для поддержания инклюзивности, но нельзя требовать от человека, который не водит машину и не путешествует, водительское удостоверение или паспорт для проверки его личности. Открывать новые банковские отделения в этом случае бесполезно, поскольку даже если вы приведете туда кого-нибудь, исключенного из финансовой системы, он всё равно не сможет завести себе банковский счет. Подобная модель – отличный рецепт для того, чтобы отрезать от финансовых услуг кого угодно. Его уже прочувствовали на себе 25 % американских домохозяйств, не имеющих достаточного доступа к банковским сервисам.

Исследование, проведенное Standard Bank и Accenture еще в 2016 году, показало, что примерно из одного миллиарда людей, не имеющих доступа к банковским услугам в странах Африки к югу от Сахары, 70 % человек пришлось бы потратить всю месячную зарплату лишь для того, чтобы добраться до ближайшего отделения. Такая статистика явно указывает на серьезные инфраструктурные проблемы в вопросе финансовой интеграции континента, основная причина которых – традиционный банкинг.

Как сообщается, граждане Кении, где примерно 48,76 % ВВП проходит через M-Pesa[144], сегодня сберегают на 26 % больше, чем в те времена, когда они пользовались только наличными.

В результате сегодня 60 % кенийцев доверяют M-Pesa больше, чем наличным деньгам. Преступность снижается, сбережения растут, но интереснее всего дела теперь обстоят с бедностью, кредитованием и занятостью. Доступ к мобильным деньгам вывел 2 % кенийских домохозяйств (194 000 семей) из крайней бедности, 185 000 женщин, занятых в натуральном хозяйстве, начали свой бизнес. Кроме того, новые меры облегчили получение кредитов для открытия бизнеса или борьбы с последствиями чрезвычайных ситуаций[145].

Понятно, что доступное финансирование должно стать основной целью глобальной экономической системы, но банки его избегают. Отсутствие цифровых технологий делает обслуживание сегментов с доходами ниже среднего неприбыльным. Если мы хотим, чтобы торговля и дальше развивалась, то из соображений равенства необходимо предоставить любому свободный доступ к основным финансовым услугам. Однако банковская система, созданная Медичи в Италии XIV века, не давала элементарного доступа к финансовым услугам более 500 лет. В то время как банкиры убеждают нас, будто банковские отделения позволяют решить проблему доступности финансовых услуг, в странах с самой высокой их плотностью, таких как США, Испания и Франция, получить необходимые финансовые услуги до сих пор сложнее, чем в сегодняшней Кении! Кения и Индия всего за несколько лет выросли с менее чем трети взрослого населения, включенного в классическую банковскую систему, до немногим более 90 %, однако отнюдь не благодаря банкам или их отделениям. Всё сводится к двум простым изменениям: созданию национальных схем идентификации личности и доступу к основным технологиям мобильной связи. Данные механизмы и провели самую крупную финансовую мобилизацию, которую когда-либо видел мир.

Следующим этапом этой революции станет создание коммерции, основанной исключительно на мобильном интернете. Охват населения цифровыми технологиями теперь должен стать одной из основных задач правительств во всем мире. Им следует признать, что доступность финансовых услуг, торговля и рост экономики тесно связаны с эволюцией смартфонов и интернета.

Похоже, возможность пользоваться цифровыми технологиями станет одним из основных прав человека наряду с доступом к электричеству, элементарной санитарии, пресной воде, образованию и базовому здравоохранению.

Рисунок 8. Уровень проникновения интернета к 2030 году (источник: ООН/Викимедиа)

Ожидается, что к 2030 году более 95 % населения мира смогут получить доступ к интернету через мобильные устройства. Внедрение и производство смартфонов становится всё дешевле. Сегодня совершенно новые базовые модели смартфонов, не дороже 40 долларов США, можно встретить на улицах Индии, Южной Африки и Нигерии. Ожидается, что к 2030 году подобные устройства с базовыми услугами по подписке, дающими доступ в интернет, станут практически бесплатными – к 2025 году проникновение смартфонов в Нигерию достигнет 65 %. Ожидается, что технологические гиганты, такие как Facebook, Google, Tencent, Alibaba и Amazon, предоставят смартфоны людям, которые подписываются на основные услуги через их инфраструктуру. К 2050 году доступ к базовой интернет-инфраструктуре станет повсеместным, а это означает, что каждый сможет воспользоваться услугами, доступными в цифровой экономике.

За последние 100 лет основные услуги здравоохранения улучшились для большинства граждан развитых стран. Детская смертность резко упала. Продолжительность жизни увеличилась более чем вдвое с 1850-х годов. Болезни, которые мы когда-то считали неизлечимыми, такие как оспа, почти искоренены, в то время как от других болезней, например лихорадки Эбола, появились вакцины, предотвращающие смерть десятков тысяч людей. Посетить врача или лечь в больницу теперь так же просто, как сесть в машину и поехать в город. Для большинства.

Рисунок 9. Ожидаемая продолжительность жизни в основном выросла за последние 100 лет (источник: Райли, Клио, ООН)

Соединенные Штаты сопротивлялись закономерным попыткам внедрить систему всеобщего здравоохранения, будучи единственной развитой страной в мире, не имеющей подобной системы и обладающей самыми высокими расходами на здравоохранение среди всех современных стран. Сообщается, что более 65 % всех банкротств в США так или иначе связаны с расходами на лечение[146]. Разум подсказывает: никто не должен умирать только потому, что не может позволить себе медицинские услуги в самой богатой и процветающей экономике в мировой истории. Тем не менее, согласно оценкам, 45 000 американцев ежегодно умирают[147] от предотвратимых причин смерти исключительно из-за того, что у них нет базовой медицинской страховки или необходимых лекарств. США – не единственная страна, где серьезно сомневаются в целесообразности всеобщего здравоохранения. Например, Австралия, Великобритания и другие страны считают рост расходов на здравоохранение сражением, которое на каком-то этапе они могут и проиграть.

Организация Объединенных Наций полагает охрану здоровья одним из основных прав человека. Более половины стран мира обязались защищать это право своих граждан либо посредством соглашений о правах человека, либо при помощи национальных законов. Исследование Pew, проведенное в 2018 году, показало: более 60 % американцев считают, что правительство обязано гарантировать охрану здоровья. В отличие от остальных стран большой двадцатки, в США нет национальной системы здравоохранения, здесь существует национальная схема медицинского страхования, которая возлагает заботу о здоровье человека на работодателей, а не на правительство.

Аргумент, к которому часто прибегают политики в США, заключается в том, что, если человек не может позволить себе медицинское обслуживание, он просто недостаточно усердно работает. Но в основе подобных утверждений лежит система, которая просто-напросто недоступна для значительной части населения из-за высоких цен на частное обслуживание. Есть люди, работающие на трех работах по 16–18 часов в день, и они до сих пор не могут позволить себе базовую медицинскую помощь. Утверждать, будто они недостаточно усердно трудятся, нельзя. В 2020 году средняя стоимость медицинской страховки в США составляла 456 долларов на человека и 1152 доллара на семью в месяц. При минимальной заработной плате в 7,50 долл./час это примерно 91,5 % от месячной зарплаты. Однако учтите, что человек с минимальной заработной платой не может позволить себе сегодня арендовать квартиру с одной спальней в любой точке США.

Исключительно работодатель решает за многих американцев, получат ли они медстраховку или нет. Во многих крупных компаниях, таких как Walmart, большой процент работников трудятся неполный рабочий день, что позволяет избежать расходов на здравоохранение. Чтобы получить право на медицинскую помощь, вы должны проработать в Walmart не менее одного года и трудиться не менее 36 часов в неделю[148]. Примерно половина сотрудников Walmart сегодня не подпадает под эти условия[149]. В большинстве развитых стран мира работа по 30–35 часов в неделю считается полной занятостью, дающей возможность получать льготы.

В 1980-х годах расходы на здравоохранение в Америке начали стремительно расти. До 1980-х платежи Medicare и страховых компаний были привязаны к затратам на процедуры: если аппендэктомия стоила больнице 5000 долларов США, то ей компенсировали такую же сумму (с некоторым запасом прибыли). Но в начале 1980-х страховщики и правительство Рейгана решили переложить финансовые риски на поставщиков медицинских услуг. Medicare стала платить больницам фиксированную цену за посещение. Это резко сократило прибыль, поэтому больницы и врачи начали искать доход на стороне.

В 1990-х годах реформа здравоохранения в США стала предметом многочисленных споров, поскольку стоимость предоставления медицинских услуг, как статья госбюджета, продолжала расти. Поначалу считалось, что приватизация системы здравоохранения – решение успешное, однако расходы с тех пор продолжали только расти, что привело к массовому сокращению количества граждан, получающих базовые медицинские услуги.

Рисунок 10. Общие расходы на здравоохранение за последние 50 лет (источник: данные NHE) по сравнению со странами ОЭСР (источник: ОЭСР)

Одной из основных причин, почему расходы на здравоохранение в Соединенных Штатах выросли примерно до 17 % ВВП, было не улучшение его качества, а увеличение количества услуг на одного пациента. В США появление коммерческого здравоохранения привело к тому, что вам с высокой долей вероятности могли навязать дополнительные ненужные процедуры, новые услуги, а также взимать с вас лишние сборы. Например, именно в США самый высокий уровень инвазивных (и рискованных) операций на сердце в мире – на 45 % больше, нежели в другой стране. Тем не менее все эти дополнительные диагностические процедуры не помогли американцам улучшить здоровье сердца – на самом деле по многим показателям оно ухудшилось, если взять для сравнения другие современные экономики.

• Доступность и качество медицинской помощи в США ниже, чем в Нидерландах, Австралии, Швеции, Японии, Германии, Франции и Великобритании, при тех же расходах на душу населения[150].

• Количество хронических заболеваний в США намного выше по сравнению с другими ведущими экономиками (почти вдвое больше, чем в Японии), что измеряется стандартизованным по возрасту показателем годов жизни, скорректированных по нетрудоспособности (DALY) на 100 000 населения, а ожирение является серьезной причиной более высокого процента хронических заболеваний.

• Госпитализация (по сравнению с дневным стационаром) людей с поддающимися профилактике заболеваниями в США[151] на 37 % выше для четырех основных категорий болезней (застойная сердечная недостаточность, астма, гипертония и диабет).

• В США более высокий, чем в других странах с развитой экономикой, уровень медицинских и лабораторных ошибок: от них страдают 19 % взрослых американцев по сравнению с 7 % населения в таких странах, как Германия и Франция[152].

• Смертность от респираторных заболеваний в США выше, чем в сопоставимых по уровню странах.

• В большинстве стран с развитой экономикой у взрослых более быстрый доступ к медицинской помощи, чем в США.

• Загруженность отделений неотложной помощи в больницах США (для состояний, поддающихся лечению у обычных врачей общей практики) в три раза выше, чем во Франции, Великобритании, Австралии, Нидерландах и Германии.

• Затраты на административную деятельность в США, составляющие 35 % от общих годовых расходов на здравоохранение, вдвое превышают средний показатель по ОЭСР.

В большинстве развитых стран здравоохранение считается основной функцией правительства – и на него определенно необходимо платить налоги, наряду с образованием, дорогами, аэропортами, канализацией, энергетикой и т. д. С экономической точки зрения всё это и есть общественные блага – базовые элементы общества, доступ к которым государство обеспечивает своим гражданам. В Соединенных Штатах – а в последнее время это наблюдается и в популистской политике – правые консерваторы пытаются перевести здравоохранение из категории основных или общественных благ в сферу личной ответственности отдельных лиц.

Общая аргументация состоит в том, что расходы на здравоохранение – одна из наиболее дорогих статей общественных расходов и что это просто слишком тяжелое бремя даже для самых эффективных форм правления. Нельзя, чтобы одновременно с низкими налогами и невысоким уровнем государственного вмешательства все граждане получили доступ к такой услуге, как всеобщее здравоохранение, – поэтому в обмен на более эффективное правительство (читай: низкие налоги) необходимо согласиться с худшими показателями системы охраны здоровья. Такой аргумент предполагает, что стоимость здравоохранения продолжит расти. К счастью, теперь мы понимаем, что это вряд ли будет волновать нас после 2030 года, а возможно, и раньше.

К ключевым проблемам роста расходов на здравоохранение во всем мире относятся:

1. Ошибочный диагноз. Неправильный диагноз обходится экономике США примерно в 750 млрд долларов в год (около 3,5 % ВВП) и является причиной 40 000–80 000 смертей в год.

2. Поздняя диагностика. Недавние исследования показали, что ранняя диагностика значительно снижает общие затраты на лечение.

3. Затраты на разработку лекарств. Госрегулирование, хотя и необходимое, привело к повышению затрат на разработку и производство новых лекарств. Для широкой публики они становятся доступны после того, как Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств (FDA) выдаст свое одобрение, стоимость которого взлетела до 2,6 млрд долларов за новое лекарство; к слову, только 12 % из них проходят клинические испытания.

4. Административные расходы и системы с замкнутым циклом. Согласно оценкам, приведенным в исследовании компании Optum, в США неэффективность администрации ежегодно обходится в 200 млрд впустую потраченных долларов. Американские налогоплательщики и поставщики медицинских услуг не в состоянии сократить эти расходы самостоятельно, но их поможет устранить искусственный интеллект.

5. Старение населения и увеличение продолжительности жизни. К тому времени, когда вам исполнится 65 лет, средние расходы на здравоохранение составят 11 300 долларов США на человека в год.

6. Ожирение и неправильное питание. Институт Милке-на оценивает общую стоимость хронических заболеваний в США, вызванных ожирением и избыточным весом, в 1,72 трлн долларов (что эквивалентно 9,3 % валового внутреннего продукта США в 2019 году).

Как обсуждалось в «Эпохе дополненной реальности»[153], технологии здравоохранения сейчас бурно развиваются, и это обещает изменить наши представления о здравоохранении и связанных с ним расходах. Однако, чтобы воспользоваться этими экономическими преимуществами, требуется коренная реорганизация медицинского сектора, государственного регулирования и Бигфармы.

Рисунок 11. Эволюция здравоохранения ускорилась благодаря развитию вычислительной техники

Первые кардинальные изменения в здравоохранении происходят в области генной терапии. Раньше мы диагностировали болезни, глядя на симптомы. Часто они могли быть скрытыми, что затрудняло точную диагностику заболевания, либо же эти симптомы действительно наличествовали, но их проявление могло указывать на целый ряд болезненных состояний. Однако, если устранить вероятность вирусных и бактериальных инфекций, становится намного проще диагностировать наследственные заболевания, закодированные в геноме. Если у вас есть определенные гены, то в сочетании с симптомами диагностировать болезнь становится намного проще. В ноябре 2019 года Мэтт Хэнкок, тогдашний министр здравоохранения Соединенного Королевства, объявил о плане секвенирования генома каждого ребенка, родившегося в больнице Национальной службы здравоохранения, начиная с пилотного проекта, в котором приняли участие 20 000 детей. Хэнкок назвал свой план «геномной революцией», пообещав, что секвенирование всего генома и геномика сыграют огромную роль в обеспечении того, чтобы каждый ребенок получал «прогностическую, профилактическую, персонализированную медицинскую помощь».

Такие страны, как Китай, Япония и Корея, уже запустили программы по секвенированию генома каждого новорожденного, чтобы внести полученные базовые наборы данных в будущую систему здравоохранения граждан. Всего за последние десять лет стоимость секвенирования генов снизилась в 10 000 раз и продолжает снижаться.

Рисунок 12. Резкое снижение стоимости секвенирования генов (источник: Национальные институты здравоохранения, Национальный институт исследований генома человека, апрель 2018 года)

Секвенирование генов позволит значительно улучшить диагностику, поскольку мы сможем сопоставлять симптомы с унаследованными генетическими признаками, и в конечном счете это приведет к генной терапии, которая поможет устранить из нашего генома известные болезни.

Второе кардинальное изменение касается диагностики, сбора данных и технологий моделирования. Компьютерная визуализация, микрофлюидика, лазерная интерферометрия и методы моделирования в сочетании с использованием искусственного интеллекта приведут к революции в диагностике заболеваний. Поскольку одиозный медицинский стартап Theranos так и не смог коммерциализировать микрофлюидную диагностику, такие компании, как HP, сейчас работают над портативными лабораториями, способными мгновенно в режиме реального времени диагностировать ряд заболеваний, передающихся через кровь. Мы начинаем понимать, какую роль в целом ряде состояний играют бактерии, кишечный микробиом, зубной налет и токсины, в основном благодаря более качественным данным и компьютерному моделированию. Быстрое улучшение диагностики произошло согласно закону Мура: увеличение вычислительной мощности приводило к прорыву за прорывом в медицинских исследованиях.

Рисунок 13. Диагностические лаборатории HP, интегрированные в смартфоны (изображение предоставлено HP Healthcare)

Третья область, в которой медицина претерпевает коренные изменения, – это подходы к лечению. По мере того как мы сочетаем секвенирование генов, регулярные и недорогие анализы крови, датчики внутри и снаружи нашего тела с искусственным интеллектом для объединения всех этих данных, медицина переходит на превентивные методы. Теперь не нужно будет ждать появления симптомов: на самом деле то, во что через десять лет превратится наш смартфон, вероятно, будет знать, когда мы заболеем, задолго до того, как это с нами произойдет. Когда дело дойдет до решения проблем со здоровьем, мы будем использовать как генную терапию, чтобы включать и выключать вредные белки, так и генные переключатели, чтобы удалять серьезные заболевания из нашей ДНК, используя собственную защитную систему организма для выработки антител и необходимых белков и предотвращения развития болезни. Когда потребуется вмешательство – например, в случае рака или серьезной вирусной инфекции, – мы сможем производить персонализированные лекарства на основе генома человека (это называется фармакогеномикой) и генома самого рака или вируса. Эра персонализированной медицины, очевидно, будет сильно отличаться от эпохи запатентованных лекарств массового производства, которые мы сегодня находим на полках аптек.

Хотя чрезмерная дороговизна многих технологий и увеличила стоимость здравоохранения за последние 20–30 лет, искусственный интеллект является ключом к быстрому снижению затрат на диагностику и лечение, поскольку с его помощью мы научимся лучше понимать системные реакции и создавать наиболее эффективные для человека схемы лечения. Исследование Accenture продемонстрировало потенциал ИИ в здравоохранении для получения к 2026 году ежегодной экономии в размере 150 млрд долларов в одних только Соединенных Штатах.

Мы собираемся использовать ряд технологий, чтобы значительно сократить расходы на лечение и улучшить диагностику; в их числе:

• Технологии виртуальной и дополненной реальности. От хирургов, которые носят AR-очки для повышения точности операций на раковых опухолях, позвоночнике и сердце, до использования виртуальной реальности в качестве альтернативного лечения посттравматического стрессового расстройства, стресса и психических расстройств.

• Робототехника. От роботизированной хирургии и компьютер-ассистированной хирургии до дистанционно управляемых роботов-помощников, которые путешествуют по палатам, выдавая лекарства и проверяя пациентов.

• Носимые и проглатываемые датчики. От встроенных в часы носимых датчиков сердечного ритма, которые уже выявляли аномальные состояния сердца и спасали жизни, до проглатываемых датчиков, которые смогут отслеживать артериальное давление, уровень сахара в крови и даже регулировать уровень инсулина, объединяя в режиме реального времени данные о состоянии здоровья с диагностикой ИИ, что будет иметь огромное значение для раннего выявления и снижения стоимости лечения.

• Телемедицина и удаленное управление здоровьем. Согласно исследованию The American Journal of Emergency Medicine [154], перенаправление пациентов из отделений неотложной помощи с помощью телемедицины может сэкономить более 1500 долларов США за посещение. Медицинские приложения, установленные в нашей личной умной экосистеме для определения того, достаточно ли телемедицинской консультации или необходима экстренная госпитализация, значительно повысят эффективность системы.

• ИИ-диагностика. Этот вид диагностики уже используется в различных областях и не уступает по точности специалистам-людям, а вскоре она вырастет и еще сильнее. Анализ 25 диагностических исследований ИИ, проведенный журналом Lancet Digital Health, показал, что машина правильно диагностирует заболевания с той же или большей скоростью, чем специалисты в области здравоохранения. Точность алгоритмов глубокого обучения составила 93 % по сравнению с 91 % у людей.

• Медицинские трикодеры. От муншота Verily, спин-оффа Google, до трикодера DxtER Medical мы наблюдаем рост вычислительных мощностей портативных устройств и улучшение датчиков, приближающий нас к созданию мобильного диагностического девайса. Всё это позволит в любом месте и в любое время отслеживать сотни переменных в состоянии здоровья на основе генома, семейной истории болезни и показаний датчиков в реальном времени.

• 3D-биопечать. К концу этого десятилетия трехмерная биопечать позволит нам заменять органы, реконструировать суставы и, возможно, улучшать функции органов. При помощи 3D-принтера мы уже успешно напечатали мочевой пузырь, пищевод и почки и использовали эту технологию для реконструкции лица. В 2020 году инженеры представили первые полностью напечатанные на 3D-принтере модели сердца для хирургических упражнений, но уже к концу этого десятилетия мы сможем печатать тонкие сети сосудов, необходимые для таких сложных органов, как сердце и печень.

• Нанотехнологии. С 2030 по 2050 год мы будем испытывать и совершенствовать медицинских наноботов, или крошечных микроскопических роботов, которые смогут лечить вас изнутри. Экспериментальные наноботы уже умеют доставлять лекарства узкой направленности в определенную область: например, лекарства от рака к раковому новообразованию или опухоли. К 2050 году наноботы смогут в режиме реального времени восстанавливать клетки, сломанные кости, разорванные мышцы, поврежденные кровеносные сосуды и т. д.

Самой серьезной экономии общих затрат на здравоохранение можно достичь за счет сокращения вариативности лечения и количества рабочих часов врача. В США 30 % общей стоимости лечения ложатся на плечи всего 1 % пациентов[155] при проведении некоторых процедур. Использование искусственного интеллекта в диагностике уже показывает, что глубинное обучение позволяет значительно снизить количество ошибок и лучше, чем 95 % врачей, справляется с диагностикой рака, сердечно-сосудистой визуализацией и даже с такими базовыми задачами, как анализ эхокардиограммы (ЭКГ).

Совместное использование медицинских данных также уменьшит количество ненужных процедур и ложных предположений, поскольку история болезни будет составляться намного точнее. В сочетании с данными по истории генов возможность сужать схемы лечения, опираясь на генетический анализ, а не на симптомы вирусных или бактериальных инфекций, превзойдет все те методы, которые мы используем сегодня. Она станет в разы точнее.

Рисунок 14. Хирурги уже используют дополненную реальность в хирургии позвоночника, сердца и рака (изображение предоставлено: Augmedics xvision™ Spine System)

Таким образом, к 2030-м годам, осознав потенциал резкой оптимизации сферы здравоохранения, мы, создавая государственные системы управления охраной здоровья, будем ориентироваться на данные и опираться на ИИ. Люди будут жить дольше и здоровее, и в качестве основного метода работы мы перейдем к профилактическому поддержанию здоровья, а не к лечению симптомов и массовому производству лекарств. На смену медицинской страховке придут услуги управления здоровьем по подписке на разные уровни обслуживания, соответствующие данным о вашем геноме и медицинским показаниям.

При текущей модели ожидается, что расходы на охрану здоровья будут ежегодно опережать рост ВВП на 0,8 %. В период с 2000 по 2019 год, до пандемии COVID-19, расходы на здравоохранение в США увеличивались на 5,6 % в год. Сокращение ежегодных государственных расходов – плохой ответ, поскольку данные Национальных институтов здравоохранения (NIH) показывают, что лишь 3,86 % из них составляют государственные административные расходы. Однако технологическая реформа обладает хорошим потенциалом в плане снижения затрат.

К концу 2030-х – началу 2040-х годов в странах с централизованными государственными базами данных о состоянии здоровья затраты на здравоохранение в пересчете на одного гражданина потенциально снизятся вдвое по сравнению с сегодняшним днем. Это произойдет благодаря следующим механизмам.

1. Генная терапия хронических заболеваний (снижение общих ежегодных трат на лечение на 18–30 %[156]).

2. Автоматизация административной нагрузки (экономия 10–15 %[157]).

3. Применение ИИ для повторяющихся задач / диагностики (экономия 20–60 %[158]).

4. Более целенаправленное лечение и персонализированные лекарства (увеличение эффективности на 20–30 %).

5. Улучшение профилактики / раннего лечения (системное снижение затрат на 30–40 %[159]).

6. Снижение количества проблем, связанных с ожирением (450–1,7 трлн долларов США (2018) потенциальной экономии).

7. Усовершенствование лечения хронических заболеваний (сокращение затрат только на Medicare на 20–30 %).

Рисунок 15. Потенциальное снижение национальных расходов на здравоохранение с использованием технологий (источник: собственные данные автора, опирающиеся на исходные данные NIH и ОЭСР, в свете анализа тенденций и потенциальной экономической выгоды ИИ, генной терапии и связанных с ними технологических достижений)

Примечания. (1) Улучшение диагностики за счет использования ИИ, вероятно, сократит как минимум на 20 % или 3,5 % ВВП расходы на здравоохранение в США к 2050 году. (2) Роботизированная автоматизация процессов избавит не менее чем от 80 % административных расходов и снизит их до 40 % к 2050 году, хотя этот момент здесь немного обесценивается отставанием законодательной базы. (3) Генная терапия уменьшит или вообще устранит затраты на лечение многих генетических заболеваний, с которыми мы сталкиваемся сегодня, таких как болезнь Альцгеймера, болезнь Паркинсона, множественные виды рака, наследственные болезни сердца и т. д. Общий потенциал снижения затрат составляет более 40 %, но об этом рано говорить до начала 2030-х годов. (4) Персонализированная медицина – это цифровые медицинские услуги: профилактическое лечение плюс диагностика в режиме реального времени. Лекарства будут назначаться индивидуально, на основе вашего генома, анализа крови, биома кишечника и генов вирусов и бактерий, что обеспечит лечению гораздо бóльшую эффективность.

Благодаря технологической реформе самые передовые умные экономики забудут о росте расходов на здравоохранение. Фактически, как только в развитие этих основных технологий и систем начнут инвестировать, национальные базы данных в сочетании с приватизированными службами управления здравоохранением смогут сократить расходы на национальном уровне на 30–50 % в год, при этом значительно повысив эффективность результатов.

Это позволит нам обратить внимание на самую серьезную болезнь XXI века, а именно – старение. По некоторым оценкам, к 2040 году мы достигнем «скорости убегания от старости» (longevity escape velocity) и сможем сначала нейтрализовать старение, а затем обратить вспять связанные с возрастом изменения. В 2015 году международная группа генетиков и ученых опубликовала статью под названием «Пришло время классифицировать биологическое старение как болезнь»[160]. В статье утверждается, что исторически старение рассматривалось как естественный процесс, но научные исследования последних двух десятилетий показали, что мы можем замедлить и даже обратить вспять элементы этого естественного процесса; следовательно, клиническое старение в конечном счете будет рассматриваться как любое другое предотвратимое или управляемое состояние.

В подтверждение этого ВОЗ в 2018 году добавила в базу данных Международной классификации болезней специальный код-расширение, идентифицирующий «возрастные» заболевания, определяемые как «вызванные патологическими процессами, которые стабильно приводят к потере адаптации организма и прогрессируют в старшем возрасте».

Мы могли бы написать целую книгу о лечебных процедурах, влияющих на долголетие и прекращение старения, но пока что повременим. Долголетие как элемент будущего общества рассматривается в последующих главах книги.

Мы по-прежнему ожидаем, что на доступность определенных услуг, таких как терапия продления жизни, будет сильно влиять неравенство, поскольку первыми к этим дорогостоящим методам лечения или возможности диагностики на дому, доставке персонализированных лекарств с помощью дронов, биопечати органов, вариантов их замены и т. д. доступ получат богатые. Однако возможность управлять здоровьем граждан при меньших затратах – желаемый результат данных системных изменений, и доказательства этого очевидны. Здравоохранение станет значительно дешевле, как только мы подвергнем весь сектор технологической реформе.

С 1975 года государственные расходы на здравоохранение, измеренные в процентах от ВВП, росли во всех странах ОЭСР. К 2030 году они начнут выравниваться. К 2040 году наверняка пойдут на убыль.

Рисунок 16. Обри де Грей, один из ведущих мировых ученых в области изучения долгожительства, предсказывает, что 2036 год станет тем моментом, когда мы перестанем стареть (фото: Twitter @aubreydegrey)[161]

В конечном счете, речь идет о простой экономике.

В то время как период с 1980 по 2010 год в развитых странах привел к «буму» частного здравоохранения, частного образования и финансовых систем, чрезвычайно выгодных для богатых, очевидные неудачи во всем социальном спектре заставляют нас признать одну тенденцию: результаты деятельности на свободном рынке поляризуются в зависимости от вашего экономического положения. Это противоречит как основной цели самой экономики, так и философским движущим силам человечества в целом.

Важнейшие социальные проблемы современности, а именно образование, здравоохранение, доступность финансовых услуг и бездомность, имеют технические и стратегические решения, которые, вполне возможно, в течение следующих двадцати лет резко снизят стоимость удовлетворения этих основных потребностей наших граждан. Во второй половине текущего десятилетия наступит момент, когда политики, которых мы привыкли называть «социалистами», смогут компетентно утверждать, что национальные государства способны устранить социальные проблемы при помощи масштабных систем, опирающихся на массивные наборы данных и искусственный интеллект. Как только бóльшая часть населения поверит, что эти решения вполне можно реализовать без дополнительного налогового бремени, сопротивление более социально ориентированной политике неизбежно уменьшится.

Средства, выделенные на всеобщее здравоохранение и жилье для бездомных, будут гораздо эффективнее тратиться, если следовать принципам техносоциалистов, чем если направить их на де-мотивированный и неэффективный частный рынок. К 2035 году образование станет гораздо доступнее и качественнее. В конечном итоге благодаря технологиям стоимость предоставления основных товаров и услуг будет намного ниже в пересчете на душу населения (ВВП), нежели сегодня.

Поскольку автоматизация повлияет на занятость, то не исключено, что многие медицинские учреждения обанкротятся, доступность частного здравоохранения резко упадет, а приобретение жилья и возможности получить образование и добыть пропитание станут весьма ограниченными. Чтобы смягчить социальный бунт, государство должно будет гарантировать населению, что оно предоставит им эти услуги в качестве основного элемента экономического продукта. Встав перед выбором, инвестировать ли в технологическую реформу для обеспечения более низких цен на основные блага, такие как здравоохранение, жилье и образование, вместо того чтобы просто отдать их стихии свободного рынка, правительство может столкнуться с тем, что население начнет всё чаще выражать ему свое недоверие из-за его неспособности решать основные проблемы. Вероятность того, что граждане просто примут такие условия, при которых политика не подразумевает борьбу с неравенством и отчуждением, становится всё меньше. Благодаря интернету, повысившему уровень прозрачности, информированность и вовлеченность граждан заметно возросли.

Мы вплотную подходим к тому моменту, когда революция становится весьма и весьма возможной, если перечисленные базовые услуги так и не встроятся в экономику.

От Гонконга до Ирака и Чили, от Нью-Йорка до Лондона, от Москвы до Сиднея – в последние годы протестующие по всему миру вышли на улицы, чтобы выступить против своих правительств. Тенденция это или аномалия? Хотя за всю историю мы знаем несколько крупных протестов, публичные демонстрации – в основном современное явление.

Рисунок 1. Интенсивность протестов по всему миру в 2014 году (источник: проект GDELT)

Дюрант утверждал, что в прошлом, когда наблюдалось финансовое неравенство, подобное тому, что мы видим сегодня в мире, выходов обычно было два: революция, вызывающая политические изменения, и законодательные меры, предвосхищающие революцию и перераспределяющие богатство до того, как это произойдет насильственным путем. Однако сегодня мы видим, как революцию разжигают 160 символов в Twitter – приложении, использующем сквозное шифрование для организации протестов и в режиме реального времени транслирующем видеопотоки, которые переносят нас на место действия, усиливая тенденции, наблюдаемые Дюрантом.

«Арабская весна», вопреки распространенному мнению, началась не в Аравии и не в Египте, а в Тунисе, омываемом Средиземным морем и окруженном пустыней Сахара. Тунис пережил серию конфликтов за небольшое время перед началом протестов в Алжире, Иордании, Египте и Йемене, которые стали известны как «Арабская весна». Всем этим протестам был свойственен своего рода хаотический коллективизм. У движения не было централизованного руководства, люди бунтовали исключительно из-за общего недовольства. Первые протесты начались с митингов, сидячих и обычных забастовок, а затем переросли в столкновения, которые привели к ранениям, смертям и арестам.

Быструю эскалацию ранних протестов в тунисском городе Сиди-Бу-Зиде спровоцировала смерть Тарека эль-Тайеба Мохамеда Буазизи, уличного торговца, который поджег себя 17 декабря 2010 года. Буазизи, также известный как «Басбуса», на протяжении многих лет подвергался преследованиям и жестокому обращению со стороны местной полиции и муниципальных властей. За день до смерти полиция потребовала с него взятку под предлогом того, что у Буазизи не было разрешения, хотя оно и не требовалось по закону. Через несколько минут появилась сорокапятилетняя женщина Файда Хамди, муниципальный представитель, и конфисковала у него продукты, перевернула уличную тележку, ударила Буазизи по лицу и осыпала его оскорблениями за то, что он отказался платить «штраф». Накануне бедняга взял в долг 200 долларов США (что эквивалентно месячной заработной плате), чтобы купить продукты, которые затем были изъяты полицией. Буазизи сразу же отправился в городскую администрацию, чтобы пожаловаться и попросить вернуть его товар. Когда ему отказали в аудиенции с высокопоставленными чиновниками, он, как утверждают очевидцы, прокричал: «Если вы меня не примете, я сожгу себя».

Буазизи ушел, купил канистру бензина, вернулся к зданию городской администрации, встал посреди прохода и закричал: «Как вы думаете, я должен зарабатывать на жизнь?!» Он облил себя бензином, зажег спичку и загорелся. Время было 11:30, ровно сутки прошли с момента его ссоры с полицией.

Через несколько часов начались протесты. «Арабская весна» распространилась из Туниса в Ливию, Египет, Йемен, Сирию и Бахрейн. В каждой стране прокатились восстания и люди вышли на массовые митинги против правительств. Уличные демонстрации проходили в Марокко, Ираке, Алжире, Иране, Ливане, Иордании, Кувейте, Омане и Судане и продолжались вплоть до 2012 года. Во время пика египетской революции 2011 года интернет и социальные сети сыграли огромную роль в распространении информации. Хосни Мубарак, бессменный президент Египта в течение 30 лет, настолько обеспокоился тем, какую власть имеют интернет и социальные сети для мобилизации людей против его режима, что правительство решило их отключить.

Менее чем за год протесты распространились по всему миру, и к сентябрю 2011 года движение «Захвати Уолл-стрит» (Occupy Wall Street) обосновалось в Зуккотти-парке, Нью-Йорк. Хотя у новых обитателей Зуккотти-парка были разные планы, все они соглашались с тем, что социальное и экономическое неравенство достигло неприемлемого уровня. Среди протестующих 64 % были моложе 35[162] лет, из них 26,7 % учились в школе или колледже. В то время как консервативно настроенные новостные агентства рассказывали об этих молодых людях как о недовольных, разочарованных студентах колледжей, правда состояла в том, что большинство из них были работающими специалистами, сильно пострадавшими от глобального финансового кризиса 2008 года. Но они явно были злы и напуганы.

Протесты в Гонконге свидетельствовали о еще большей степени гнева и тревоги у местной молодежи[163]. В то время как предложенный закон об экстрадиции стал той спичкой, что зажгла пожар, топливом для него послужило десятилетнее ускорение роста неравенства и стоимости жизни. В течение десяти лет цены на недвижимость в Гонконге оставались самыми высокими в мире. Эмигрант, снимающий здесь квартиру среднего размера, платит более 10 000 долларов США в месяц. Местный житель выкладывает примерно 2200 долларов США за квартиру с одной спальней. На те деньги, которые просят в Гонконге[164] за небольшую квартиру площадью 37,1 квадратного метра (400 квадратных футов), можно купить замок во Франции или в Италии. В Сиднее и Токио, двух городах с очень дорогой недвижимостью, вы всё равно получите квартиру как минимум с двумя спальнями, в два раза больше за тот же бюджет. В настоящее время ребенок, родившийся на этой возвращенной территории Китая, вряд ли когда-либо сможет владеть собственным домом.

До успешного принятия спорного закона об экстрадиции протесты в Гонконге, начиная с марта 2019-го, непрерывно шли более года. За этот период было арестовано более 4000 человек. Сообщается, что во время самых жестоких столкновений с протестующими полиция Гонконга за один день произвела более 1500 выстрелов со слезоточивым газом. Первоначально протесты вспыхнули из-за законопроекта об экстрадиции, который продвигал Законодательный совет Гонконга под руководством правительства материкового Китая. Девятого июня 2019 года свыше миллиона протестующих (около седьмой части населения) выступили против предложенного законопроекта. Толпа бросала в полицию кирпичи, бутылки и зонтики, а полиция в ответ применила перцовые баллончики, дубинки и слезоточивый газ. Агрессивная реакция полиции спровоцировала два миллиона протестующих вернуться обратно на улицы всего через неделю.

По мере роста протестов штаб-квартиру Законодательного совета взяли штурмом, аэропорт закрыли, глава исполнительной власти Гонконга был вынужден отозвать законопроект (хотя и временно), университеты стали полем битвы между студентами и полицией, а протестующих расстреляли. Двадцать четвертого ноября 2019 года состоялись выборы в районный совет, которые многие считают референдумом о будущем Гонконга. Продемократическим антипекинским кандидатам достались 90 % мест.

Через два дня после выборов Пекин оставался непоколебим. «Что бы ни случилось, Гонконг всегда был частью Китая, и любые попытки создать хаос или поставить под угрозу его процветание и стабильность не увенчаются успехом», – заявил на пресс-конференции во время визита в Японию министр иностранных дел Китая Ван И. Социальные сети стали центром этих протестов. Двадцать первого мая 2021 года положение статьи 23 о борьбе с подстрекательством к мятежу получило статус закона в Гонконге, несмотря на возражения значительной части населения.

Двадцать третьего сентября в солнечном Нью-Йорке Генеральная Ассамблея ООН провела Саммит по борьбе с изменением климата. Кульминацией дня, по сообщениям прессы, освещавшей мероприятие, стало выступление молодой шведской климатической активистки Греты Тунберг. После страстной и драматической речи социальные сети взорвались – и родилось так называемое движение #howdareyou.

До Саммита у Греты было 4,5 млн подписчиков в Instagram. С тех пор это число увеличилось более чем вдвое и, вероятно, вскоре превысит 20 млн (в Facebook, Twitter и Instagram). Но что еще более важно, ее речь была посвящена активности участников климатических кампаний в социальных сетях, в основном через Instagram и Twitter.

После протестов в Судане, Алжире и Боливии в 2019 году многие президенты покинули свои посты, а правители Ливана и Ирака ушли в отставку. Беспорядки в Иране, Индии и Гонконге продолжались вплоть до конца декабря и грянули с новой силой в начале 2020 года.

Шестого января 2021 года сторонники президента Трампа взяли штурмом здание Капитолия США, требуя отмены результатов выборов, повешения вице-президента Майка Пенса за измену (он не поддержал призыв Трампа остановить голосование коллегии выборщиков) и ареста членов Демократической партии Нэнси Пело-си и Чака Шумера за их преступления против народа. В результате пять человек погибли, 138 полицейских получили ранения, еще как минимум 15 госпитализированы, некоторые с тяжелыми травмами. Одному офицеру выбили глаз, другому сломали ребра, а двум другим перебили позвонки. Часть офицеров получила черепно-мозговые травмы из-за ударов свинцовыми трубами и иным оружием. Ущерб зданию Капитолия превысил 30 млн долларов США.

За последние два десятилетия мы наблюдаем глобальный всплеск активности протестных движений после периода относительной стабильности в геополитике. Судя по данным GDELT Project[165] и ForeignPolicy.com, «Арабская весна» спровоцировала 25-процентный рост протестной активности во всем мире. Столь повышенный уровень протестов, казалось, стабилизировался в середине десятилетия, но вновь вспыхнул, когда дело дошло до популистских и климатических движений. Это указывает на то, что гражданские протесты начали играть более важную, чем когда-либо прежде, роль в мировой политике благодаря социальным сетям и выходу интернет-новостей.

Многие даже утверждали, что само по себе популистское движение – это в значительной степени протест против традиционных политических идеологий и конструктов. Однако мы, вероятно, увидим, как изменение климата и ИИ начнут влиять на нас всё больше, и причиной протестной мобилизации всё чаще будет становиться гнев на политические системы, которые подвели своих граждан, и на лидеров, не сумевших действовать правильно в интересах широких масс.

Эпидемия гнева, которую мы наблюдаем сегодня, определенно носит глобальный характер. Хотя коррупция, расизм, антиэлитаризм и другие локальные проблемы выступают в качестве триггеров, сегодняшние протестные движения призывают к более представительному обществу и необходимости социальных и экономических свобод для разных экономических классов[166].

За последние 20 лет частота протестов выросла более чем в два раза[167], а общее количество их участников – примерно на 1000 %. Протесты XXI века, безусловно, носят гораздо более глобальный характер и связаны с бóльшим количеством триггерных событий, чем, скажем, в 1960-е годы, когда война во Вьетнаме и проблемы с гражданскими правами в США привели к массовым протестам. Хотя не все выступления за последние два десятилетия носили антиправительственный характер, именно антиправительственные настроения стали причиной среднегодового роста протестов на 11,5 %. В этом более широком контексте движения типа «Арабской весны» и «Захвати Уолл-стрит» не были изолированными, они положили начало более частому использованию протестов в качестве инструмента для выражения недовольства, чему в том числе и способствовали социальные сети.

Риск для общества сегодня заключается в том, что эти протесты больше напоминают об исторических периодах революционных потрясений, а не просто политических перемен. Можно также утверждать, что даже при продолжающемся десятилетиями росте массовых протестов по всей планете они очень мало влияют на реальную политику. С большой вероятностью это приведет к тому, что частота и широта поддержки протестов будет нарастать до тех пор, пока озвученные на них требования не удастся навязать политической системе. Популизм Трампа и Brexit в Великобритании – примеры того, как это происходит.

Революционные перемены человечеству не в новинку, но мы уже наблюдали, как «Захвати Уолл-стрит», а затем и другие популистские движения распространялись гораздо быстрее и имели более драматичные последствия, чем протесты 1960-х и 1970-х годов.

Рисунок 2. За последние десятилетия масштабы и частота протестов увеличились (источники: GDELT, Википедия и другие)

Технологии всё чаще становятся инструментом для мобилизации недовольных масс, и по мере того, как миллениалы начнут входить в политическую сферу, они будут использовать социальные сети, лидеров мнений и вирусные видео для массовой поддержки перемен в политике. Но насколько возможен в наше время революционный переворот? Не исторический ли это анахронизм?

Давайте посмотрим, что приводило к революциям в прошлом.

Голдстоун объяснил всё лучше нас. Исторически революциям предшествовали следующие общие моменты.

1. Крайнее экономическое неравенство или экономический кризис.

2. Недовольство богатых и раскол элит.

3. Рост народного недовольства, в основном связанного с несправедливостью.

4. Растущее сопротивление сложившемуся в стране статус-кво.

5. Международные связи и коллаборации.

Если вы поставили галочки напротив каждого пункта, то да, у нас определенно проблемы.

Первые два – простая экономическая неопределенность. Чтобы справиться с возмущением из-за несправедливости, нужны долгосрочные социальные реформы, которые следует проводить по мере взросления и развития общества. Международные связи, помимо прочего, имеют ключевое значение для борьбы с последствиями изменения климата.

Неравенство и недовольство политическими элитами становятся причиной общественного раскола наряду со всё более поляризующимися политическими идеологиями, особенно когда речь идет о возможных вариантах решения экономических проблем. Однако в какой-то момент толпа понимает, что призывы к досрочным выборам и попытки создать перекосы в национальной торговле не работают. Экономический рост, если он и происходит, не приводит к увеличению реальной заработной платы или улучшению качества жизни большинства; средний класс продолжает сокращаться; растет число бедных или недовольных; сохраняются экономические последствия мирового финансового кризиса и пандемии COVID-19.

Опасность того, что острое недовольство обернется крупными неприятностями, весьма реальна. Мы видим, как эхо-камера и петли обратной связи в социальных сетях уже оказывают уродливое, злое, вносящее раздор влияние, которое угрожает расколоть нас, и как протесты становятся всё более громкими и частыми. Мы видели, как это разочарование выливалось в такие волнения, что за несколько последних лет правительства были вынуждены уходить в отставку. Неужели подобное не может случиться и в более развитых демократиях? Штурм Капитолия США доказывает, что эскалация протестов во всем мире останется проблемой даже для самого «демократического» общества.

Теперь давайте добавим сюда масштабную безработицу из-за повышения уровня автоматизации, резкий рост числа «климатических» беженцев вследствие изменения климата, неурожай и разорение сельскохозяйственных угодий, годовые циклы столетних потопов в прибрежных городах, ежегодные лесные пожары, утрату основных экосистем (коралловых рифов и тропических лесов), острый дефицит продовольствия и т. д. Следует признать, что глобальные протесты будут только усиливаться. И намного.

Рисунок 3. Поисковые запросы Google по слову «протесты» демонстрируют в последнее время значительный всплеск (источник: Google Trends)

Единственный способ предотвратить революцию – решить некоторые из наиболее фундаментальных проблем, вызванных эпидемией ненависти, раздутой усилиями соцсетей и фейковыми новостями. Нам необходимо как можно скорее понизить уровень неравенства, обеспечить социальную инклюзивность и разработать стратегии, помогающие справиться с усилением влияния автоматизации на занятость. Нам нужно устранить саму причину недовольства широких слоев населения, а не просто «заклеивать ее пластырем» каждый раз во время выборов. Разрыв между политикой, требованиями и способностью управлять, похоже, увеличивается, а не сокращается.

Нам придется либо снизить эти риски, либо революция в той или иной форме может стать следующей главой, которую мы впишем в учебник истории XXI века.

В Австралии, откуда мы родом, тех, кто не работает и живет за счет господдержки, называют «паразитами на пособии»[168]. В США обычно используют такие выражения, как «королева пособия», «социальный паразит», «нахлебник», «пиявка», «халявщик» и «велфарианец», чтобы описать кого-то, кто «живет за счет правительства». В Великобритании есть «ленивые дармоеды» «на госпособии», но в Шотландии о тех, кто получает пособие по безработице, говорят «отправился в богадельню». Как правило, к людям, живущим на пособие, в обществе относятся весьма негативно и клеймят их как «безработных».

По-видимому, это и мешает «продавать» концепции универсальной выгоды, такие как ББД (безусловный базовый доход) или некоторые формы поддержки основных активов. Именно так всё и будет до тех пор, пока вы не станете безработным, ИИ не отберет у вас работу – и вам вдруг не хватит денег, чтобы купить обед или оплатить аренду. Или пока не придет пандемия.

В своем отчете за 2017 год McKinsey Global Institute подсчитал, что к 2030 году мы потеряем до 73 млн рабочих мест; там также утверждается, что эту цифру можно уменьшить примерно на 20 млн за счет переподготовки и переквалификации кадров. В отчете Брукингского института за 2019 год[169] указано, что по меньшей мере 25 % рабочих мест в США, особенно «скучных и однообразных», скорее всего будут автоматизированы. По оценкам PricewaterhouseCoopers, 38 % всех рабочих мест в течение следующих 15 лет попадут под сокращение по той же причине.

Оксфордский университет провел еще более обширное исследование и пришел к выводу, что такие рынки, как США, потеряют 47 % своих рабочих мест из-за автоматизации. Оксфордское исследование, завершенное в 2013 году и пересмотренное в 2018-м, включает в себя более 700 профессий, на которые приходится около 97 % рабочей силы США[170]. В группу экспертов вошли специалисты по машинному обучению (ML). Они проанализировали то, как алгоритмы способны повлиять на эти 700 профессий. Пять лет спустя те же самые исследователи оценили вероятность потери рабочих мест из-за внедрения ИИ как еще более возможную, по мере реализации других, более совершенных форм машинного обучения.

Этот потенциальный вывих традиционных занятий в течение следующих 20 лет, наряду с заморозкой заработной платы и неуклонным ростом стоимости жизни, делает весьма актуальной потребность в подушке безопасности или системе социальной защиты. Мы можем либо подождать, пока крупномасштабная безработица приведет к революции, либо смоделировать потенциальные системы, способные смягчить последствия негативного сценария.

Убежденные капиталисты утверждают, будто капитализм способен справиться с большинством наших проблем. Однако он не только не решил проблему неравенства, но оказалось, что рынки капитала, движимые доходностью акционеров, просто не заинтересованы решать социальные проблемы наподобие тех, которые спровоцировали протесты по всему миру, – ведь у свободного рынка не возникало никаких проблем с политикой, ускорившей глобальное расслоение.

Капиталистам, утверждающим, будто свободный рынок способен повлиять на проблемы неравенства и изменения климата, труднее всего осознать, что до сего дня капитализм плохо справлялся с этими вопросами. Конечно, если бы энергия из возобновляемых источников была дешевле, чем ископаемое топливо, инвесторы могли бы вкладывать деньги в переоснащение энергетической инфраструктуры; но мы по-прежнему видим, как рынки в США, Индии, России и Австралии сопротивляются, несмотря на то что энергия солнца и ветра – «самая дешевая» в истории[171]. Те же самые игроки энергетической отрасли за последнее столетие сделали очень мало, хотя, казалось бы, и знали, что загрязнение окружающей среды уже убивает миллионы людей. Сегодня из-за загрязнения воздуха в результате инсульта, сердечных заболеваний, рака легких, а также острых и хронических респираторных заболеваний[172] ежегодно умирает от семи до девяти миллионов человек. Это больше, чем ежегодно погибает от курения и COVID-19 вместе взятых.

Рисунок 4. Кажется ужасно наивным полагать, будто капитализм решит проблему изменения климата (источник: Twitter)[173]

Есть основания утверждать, что корпорации, добывающие ископаемое топливо («угольные» и «нефтяные» гиганты и т. д.), и рынки постоянно борются с более широкими социальными потребностями и делают выбор в пользу своих доходов и прибыли. От финансирования медицинских работников, отрицающих «черное легкое»[174], и аналитических центров, не признающих изменений климата, до PR-кампаний, основная цель которых – подрыв официальной науки о климате[175], свободный рынок отвергает вмешательства, способные радикально реструктурировать энергетические рынки (если только они не разрешены ими же самими). В частности, что касается загрязнения окружающей среды и особенно изменения климата, это всё не имеет особого смысла, если забыть на время о рынке и со стороны взглянуть на разумные компромиссы между энергетическими нуждами и потребностями планеты в сфере здравоохранения. Если ваша единственная система отсчета – рост ВВП или прибыли акционеров, то можете ли вы действительно сказать, что девять миллионов ежегодных смертей из-за загрязнения окружающей среды – это приемлемые издержки ради увеличения доходов акционеров? Давайте подсчитаем.

В глобальном масштабе стоимость загрязнения воздуха, вызванного ископаемым топливом, оценивается в 8 млрд долларов США в день, то есть примерно 2,9 трлн долларов США в год, или эквивалентно 3,3 % всего мирового экономического производства[176]. Китай, США и Индия несут ответственность за 900, 600 и 150 млрд долларов в год соответственно. Отчет Центра исследований энергетики и чистого воздуха (CREA) показал, что твердые частицы, загрязняющие воздух, ежегодно вызывают около 4,5 млн преждевременных смертей, в том числе 1,8 млн в Китае и один миллион в Индии. Это согласуется с более ранними оценками ВОЗ, согласно которым погибало около 4,2 млн человек.

Негативное воздействие в 2,9 трлн долларов США в год возвращает в отрасль 200–260 млрд долларов прибыли при 1,2 трлн годового дохода – это без учета глобальных субсидий, которые в 2017 году составили 5,2 трлн. Сюда не входит негативное влияние на климат, стоимостью в триллионы долларов, за которое несут ответственность эти компании. Таким образом, 2,9 трлн долларов воздействия на здоровье плюс 5,2 трлн долларов субсидий налогоплательщиков против, скажем, 250 млрд долларов годовой прибыли. Это оставляет нам глобальные альтернативные издержки в размере 8 трлн долларов США в виде ежегодных списаний, которые ложатся на плечи общества грузом чистых убытков, понесенных отраслью ископаемого топлива.

Цифры просто не сходятся. Учитывая столь серьезные издержки для общества и долгосрочное влияние на рынок, нам надо как можно скорее потребовать отказа от использования ископаемого топлива, не позволяя свободному рынку самому решать, когда ему это выгодно с точки зрения прибыли.

Точно так же, поскольку роботы и автоматизация увеличивают продуктивность компаний, рынки не станут жаловаться на то, что дивиденды и прибыль растут в геометрической прогрессии, в то время как люди увольняются миллионами. Можете ли вы представить, как, например, на фондовом рынке дешевеют акции Uber, когда они объявляют о развертывании своего долгожданного парка беспилотных автомобилей и о том, что постепенно отказываются от водителей-людей? Ждете ли вы падение акций Amazon, если Безос объявит, что их склады станут полностью автономными? Если Apple решит вернуть свои фабрики в США, но они, по сути, будут роботизированными и не приведут к значительному росту занятости, станут ли рынок или правительство сопротивляться, потребовав больше рабочих мест?

Судя по прецедентам, нет абсолютно никакой уверенности в том, что свободный рынок сумеет приспособиться к меняющимся условиям, связанным с высоким уровнем автоматизации рабочих мест, вытесняющей человеческий труд, а также озаботится тем, как уменьшить свое воздействие на климат уже сегодня или улучшить здоровье отдельных граждан.

Билл Гейтс, и не он единственный, говорит, что нам придется облагать налогом роботов, чтобы финансировать выплату ББД. На самом деле предприниматели всё чаще и чаще выступают за введение ББД. Эндрю Янг, кандидат в президенты от Демократической партии на выборах 2020 года, баллотировался под лозунгом внедрения ББД, или, как он назвал это, «Дивиденды свободы».

Концепцию безусловного базового дохода придумала не Демократическая партия США в 2020 году и не современные бизнесмены. Мартин Лютер Кинг-младший, экс-президент Ричард Никсон и экономист Милтон Фридман – все они в прошлом отстаивали разные версии ББД.

Ниже перечислены некоторые предприниматели, одобрившие ту или иную форму базового дохода, необходимого для решения проблемы неравенства и разрушения рабочих мест.

• Илон Маск (Telsa/SpaceX): «Это будет необходимо»[177].

• Джефф Безос (Amazon): «[Безос] отказался от мысли, что наша экономика или [Amazon] способна поддерживать один из столпов американской идентичности – хорошо оплачиваемую работу»[178].

• Джек Ма (Alibaba / Ant Financial): «Универсальный базовый доход также должен сыграть важную роль… он значительно сократит бедность и безработицу»[179].

• Марк Цукерберг (Facebook): «Нам надо изучить такие идеи, как безусловный базовый доход, чтобы дать каждому возможность попробовать что-то новое»[180].

• Джек Дорси (Twitter): «…очарован идеей ББД как, возможно, наиболее эффективным способом перераспределения богатства»[181].

• Пьер Омидьяр (eBay): пожертвовал 493 000 долларов США на эксперимент с ББД в Африке под названием GiveDirectly[182].

• Рэй Курцвейл (Google/Singularity): «В будущем вы будете делать то, что вам нравится»[183].

• Ричард Брэнсон (Virgin Group): «В Европе и Америке необходимо ввести базовый доход»[184].

• Тим О’Рейли (O’Reilly Media): ББД «изменит само понимание работы и позволит людям стать более гибкими, чтобы они могли делать то, что приносит им личное удовлетворение»[185].

• Крис Хьюз (Facebook): «Вместо того чтобы пытаться реструктурировать нашу экономику на манер 1950-х… нам нужно подумать, какие системы потребуется создать, если исчезнут миллионы рабочих мест»[186].

• Сэм Альтман (Y Combinator): первопроходец, предложивший месячные выплаты по 2000 долларов США во время пробного периода в LMI-сегменте[187].

• Стюарт Баттерфилд (Slack): «…не обязательно много, но, если предложить людям даже очень маленькую подстраховку, это откроет огромный простор для предпринимательства».

• Эндрю Ын (Coursera/Baidu): «Больше чем когда-либо нам нужен базовый доход, чтобы сгладить недостатки каждого»[188].

Всё это чрезвычайно умные, высококонкурентные предприниматели и бизнес-деятели. Эти люди достаточно умны, чтобы владеть компаниями, совокупная стоимость которых составляет многие триллионы долларов, и они не отвергают ББД как безумную идею, предложенную экономистами-марксистами. Они всерьез рассматривают возможность ББД и даже одобряют его необходимость. Почему?

Эти предприниматели не только понимают вероятность массового сокращения занятости из-за автоматизации, но и активно строят предприятия, которые в ближайшие десятилетия будут всё меньше и меньше зависеть от человека. Они понимают, что по мере того, как автоматизация начнет лишать всё больше людей их рабочих мест, нам понадобится план, чтобы успокоить тех, кто больше всего от этого пострадает. Если не ББД, то что еще?

Широкая общественность также поддерживает введение безусловного базового дохода. Недавнее исследование, проведенное Оксфордским университетом, показало, что 71 % европейцев выступают за тот или иной вариант ББД[189], а 84 % европейцев поддерживают обязательную минимальную заработную плату. В своем пасхальном письме 2020 года к католикам всего мира папа Франциск даже согласился, что, возможно, пришло «время подумать о всеобщей базовой заработной плате».

Как мы говорили ранее, в последнее десятилетие или около того живые работники всё меньше привлекают работодателей из-за стагнации производительности труда. В среднем производительность росла всего на 1,1 % в год в период между четвертым кварталом 2007 года (когда начался мировой финансовый кризис) и третьим кварталом 2016 года. Фактически бóльшая часть этого прироста за период 1990–2007 годов была связана с расходами на ИТ и технологическими улучшениями, а не с производительностью собственно человеческого труда. Таким образом, разумно предположить, что компании продолжат добиваться повышения эффективности с помощью технологий, а не совершенствования процессов, в которых задействованы люди.

Сегодня налоги на заработную плату в США составляют более одной трети годового федерального бюджета, или примерно 1,3 трлн долларов. Согласно Управлению по налоговым и таможенным сборам Великобритании, в 2019–2020 годах объем налогов составил примерно 634,64 млрд фунтов стерлингов (890 млрд долларов США). Если половину рабочей силы заменят роботы, налоговые поступления в ведущих экономиках мира сильно сократятся. Чтобы иметь возможность финансировать какой-либо вариант ББД без привлечения новых источников дохода, правительствам придется серьезно ограничить бюджет. Избежать смены парадигмы соотношения труда и налогообложения доходов в XXI веке невозможно – старая система просто нежизнеспособна.

В Испании минимальный прожиточный минимум (Ingreso Mínimo Vital, IMV) – первая национальная программа выплаты минимального дохода, которую собираются реализовать в Европе. Хотя его утверждение специально ускорили, чтобы быстрее преодолеть социальные и экономические последствия пандемии коронавируса, IMV уже одобрили в соглашении коалиционного правительства, подписанном Испанской социалистической партией, PSOE и Podemos. В мае 2020 года опрос по поводу введения ББД в Испании показал, что 56 % испанцев его поддерживают. Из тех, кто зарабатывает менее 1000 евро в месяц, 67 % высказались за ББД.

Национальная программа IMV представляет собой денежное пособие, не предусматривающее взносов. Данное пособие не привязано к стажу работы и в первую очередь выплачивается домохозяйствам, доход которых ниже порогового уровня. Этот минимальный доход не помогает выкарабкаться из бедности, но он предназначен для поддержки почти одного миллиона домохозяйств. На данный момент это 2,3 млн человек (из 47 млн населения). Испанское учреждение по социальному обеспечению подсчитало, что около 550 000 семей в Испании живут в условиях крайней нищеты, то есть их доход ниже 230 евро в месяц (275 долларов США в месяц). Хотя IMV вполне может в какой-то момент превратиться в программу выплаты минимального дохода всему испанскому населению, в настоящее время это базовая поддержка для самых бедных людей в стране. Приведет ли IMV к внедрению ББД для всех испанцев? Время покажет. Программа уже изменила жизнь тех, кто сегодня получил к ней доступ.

В Калифорнии еще в 2019 году город Стоктон запустил небольшую пилотную программу выплаты ББД. Соучредитель Facebook Крис Хьюз, технологический предприниматель, ответственный за данную идею, вместе со своими приятелями из Кремниевой долины профинансировали этот пробный выход – деньги налогоплательщиков не пострадали. Согласно программе, ста двадцати пяти случайно выбранным лицам с доходом ниже 46 033 долларов США в год (средний уровень дохода городского населения) ежемесячно приходило на счет 500 долларов. Никаких особых условий, никаких квалификационных требований, кроме дохода ниже среднего, для этого не требовалось.

Когда начался эксперимент, лишь у 28 % избранных была постоянная работа. К концу первого года программы их стало более 40 %. Если бы программа отражала общий рост занятости в Стоктоне за тот же период, она достигла бы лишь 24 %. По завершении проекта 62 % участников выборки заявили, что теперь регулярно выплачивают долг, тогда как годом ранее этот показатель составлял всего 50 %.

Деньги приходили участникам эксперимента на дебетовую карту. Анализ транзакций показал, что в плане ежемесячных расходов в первой по объему категории оказались расходы на еду, а во второй – обычные покупки в таких магазинах, как WalMart и Target, которые, конечно, тоже продают продукты. Следующим пунктом расходов стали ЖКХ, автоплатежи и проезд. Последнее место заняли табак и алкоголь, на их долю выпало менее одного процента.

Финляндия – очередная европейская страна, в которой проводится один из крупнейших в мире экспериментов по внедрению ББД. Двухлетний пилотный проект, осуществлявшийся в 2017 и 2018 годах, предусматривал выплату регулярного ежемесячного дохода в размере 560 евро двум тысячам случайно выбранных по всей стране безработных. Затем это сравнили со стандартной госпрограммой, по которой пособия выплачивались 173 000 безработных финнов. Хотя исследование, проведенное правительством Финляндии, и привело к неоднозначным результатам как по мнению сторонников, так и критиков ББД, зато оно позволило значительно улучшить благосостояние участников по сравнению со стандартными программами поддержки безработных.

Исследователи Хельсинкского университета, которые провели 81 подробное интервью с участниками проекта, пришли к выводу, что, несмотря на значительную разницу в опыте, реципиенты в целом были больше довольны жизнью и испытывали меньше умственного напряжения, депрессии, грусти и одиночества, чем контрольная группа. По иронии судьбы доступ к ББД оказал чистый стимулирующий эффект на занятость, особенно у определенных категорий, таких как семьи с детьми, что противоречит утверждению о том, будто безусловный базовый доход может стать сдерживающим фактором для работы. Участники интервью помимо прочего набирали больше баллов по другим показателям благополучия, в том числе по ощущению автономии, чувству финансовой безопасности и уверенности в будущем.

Рисунок 5. Точки мира, где ББД прошел успешные испытания (источник: разное)

Проект также дал некоторым участникам «возможность попробовать и воплотить в жизнь свои мечты, – сказала профессор Хелена Бломберг-Кролл, руководитель исследования. – Фрилансеры, художники и предприниматели более позитивно отнеслись к получению базового дохода, который, по мнению некоторых, дал им возможность открыть бизнес». Другие использовали ББД, чтобы более активно участвовать в жизни социума, взяв на себя волонтерскую общественную работу.

Короче говоря, ББД помог участникам преодолеть ощущение финансовой нестабильности, предоставив им иные варианты помимо прожиточного минимума в виде минимальной заработной платы. Учитывая общую неопределенность в экономике, вызванную изменением климата, автоматизацией и бушующими пандемиями, ББД кажется наиболее гуманным решением в среднесрочной перспективе, если вам нужны счастливые и довольные граждане. Остается только один вопрос: как всё это оплатить?

Мы полагаем, что есть четыре возможных способа финансирования программы безусловного базового дохода, помимо средств из государственного бюджета.

Рисунок 6. Средства на безусловный базовый доход

Финансируется Бигтехом? В главе 3 мы рассмотрели потенциальное увеличение стоимости ведущих технологических компаний до десятков триллионов долларов и рост капитала их основателей, которые, возможно, уже недалеки от статуса триллионеров. Легко себе представить, как эти компании становятся мишенью для черного пиара из-за того, что технологическая автоматизация, которую они внедряют, негативно влияет на занятость. Даже сейчас мы видим, что такие компании, как Google и Apple, начинают инвестировать в общественно-ориентированное образование, поддержку и лоббирование ББД, облегчение доступа к ранним разработкам STEM и т. д. Это явное свидетельство того, что они понимают: им необходимо оставаться на стороне потенциальных конечных пользователей своих технологий, ведь внедрение ИИ и технологический прорыв могут сказаться на некоторых из них негативно.

Когда воздействие на климат начнет ощущаться по-настоящему, также можно ожидать, что крупные игроки, например Билл и Мелинда Гейтс, Уоррен Баффет, Илон Маск, Джек Ма, Маккензи Скотт и Джефф Безос, вложат сотни миллиардов долларов в программы по смягчению последствий изменения климата. К 2050 году подобные программы станут одной из крупнейших областей, где будет наблюдаться серьезный рост занятости.

Илон Маск объявил о том, что стал спонсором (на сумму 100 млн долларов США) программы Gigaton Carbon Removal, которая стартовала 22 апреля 2021 года (День Земли) и продлится четыре года. Главный приз состоит из 25 стипендий на сумму 200 000 долларов для участвующих в программе студенческих команд, а также кошельков на 50, 20 и 10 млн долларов, которые передадут тем, кто предложит лучшие технологические решения.

Билл и Мелинда Гейтс ранее заявляли, что уже к 2030 году одной трети американцев придется сменить работу. Это также подтверждает исследование, проведенное McKinsey. Выступая на мероприятии в 2018 году, Мелинда Гейтс заявила, что новые отрасли, такие как робототехника, машинное обучение и искусственный интеллект, уже формируют новые типы рабочих мест, которые станут доступны в течение этого десятилетия. Она утверждает, что приобретение опыта в новых отраслях будет ключевым фактором, который определит, сможем ли мы и дальше работать в будущем. Их фонд уже выделил 54,8 млрд долларов в виде грантов, позволивших создать рабочие места в 135 странах.

Рисунок 7. Маск уже выделил 100 млн долларов на разработку технологии секвестрации углерода (изображение: веб-сайт XPrize)[191]

Богатство, созданное ИИ А вот и новая концепция. Что, если кто-то, кто потерял работу из‐за внедрения искусственного интеллекта, просто продолжит получать зарплату, а работать вместо него будет ИИ? Кто-нибудь будет против такого?

Сэм Альтман из OpenAI утверждает, что нам не придется беспокоиться о том, где изыскивать средства для безусловного базового дохода. ИИ принесет мировой экономике столько денег, что мы не только с легкостью решим проблему выплаты ББД, но и «согласуем стимулы» относительно наиболее важных проблем человечества, таких как изменение климата. Однако и в этом случае нам не стоит переживать из-за потери работы по вине ИИ.

Рисунок 8. Соучредитель OpenAI Сэм Альтман утверждает, что ИИ оплатит ББД[192]^*

Альтман утверждает, что к 2030 году внедрение ИИ позволит выплачивать по 13 500 долларов в год каждому взрослому, проживающему в Соединенных Штатах. Но он также заявляет, что для этого потребуется коренной сдвиг в государственной политике. Альтман подсчитал: чтобы получить озвученные им цифры, стоимость ведущих американских компаний к 2030 году должна будет составлять 50 трлн долларов (рассчитывается по рыночной капитализации). А кроме того, им понадобится частная собственность на землю в США стоимостью 30 трлн долларов. Альтман выступает за создание Американского фонда акций, который обложит достаточно крупные компании налогом в 2,5 % от их рыночной стоимости (в форме собственного капитала) и 2,5 % от стоимости всей земли (в виде долларов). Компании с капитализацией в один миллиард долларов США и более, использующие ИИ, также должны будут вносить свою лепту в этот фонд.

Альтман утверждает, что по мере ускорения темпов своего развития ИИ «создаст феноменальное богатство», но в то же время стоимость труда «упадет до нуля… Звучит утопично, но технологии на такое способны (а в некоторых случаях уже это доказали). Представьте себе мир, где на протяжении десятилетий всё – жилье, образование, еда, одежда и т. д. – дешевеет вдвое каждые два года».

Это техносоциализм, однозначно.

Цифровые валюты центральных банков (CBDC) сегодня набирают всё бóльшую популярность и вызывают интерес во всем мире. Многие спорят о том, сможет ли цифровой юань Китая подорвать господство всемогущего нефтедоллара США. Хотя китайская CBDC предназначалась для совершенно иной цели, она продемонстрировала успех в прямой привязке потребления к цифровым валютам.

Китайская цифровая валюта уже позволила создать четыре типа государственных мобильных кошельков при поддержке Alipay и WeChat Pay с увеличенными лимитами транзакций и многочисленными этапами развертывания. К настоящему времени уже проведено четыре крупных испытания по два этапа в каждом. Испытывали CBDC в четырех китайских городах: Шэньчжэне, Сучжоу, Чэнду и Сюнъане. Кошельки по большей части были анонимны и позволяли проводить платежи суммой не более 500 юаней (77 долларов США), с дневным лимитом в 1000 юаней (154 доллара США) и месячным в 10 000 юаней (1536 долларов США). Шэньчжэнь, самый южный город, граничащий с Гонконгом, уже приступил к третьему этапу испытания eCNY CBDC. В ходе последнего пробного этапа сто тысяч человек получили по 200 юаней каждый.

Цифровые кошельки в юанях тестировались на сервисах проката велосипедов Meituan и Qingju Bicycle, а совсем недавно супер-приложение и сервис райдшеринга Didi Chuxing начали поддерживать платежи в eYuan для заказа такси, доставки еды, отправки посылок, бронирования билетов в театр, путешествий и т. д. Игрок из сферы электронной коммерции JD.com, а также его приложение для групповых покупок Jingxi и служба обмена видео Bilibili тоже активно участвуют в проекте.

Правительство Макао внедрило в свою местную экономику стимулирующие платежи – раздало жителям бесконтактные смарт-карты Macau Pass, на которые заранее было зачислено по 3000 патак (377 долларов США) с условием потратить их с мая по июль 2020 года. А с августа по декабрь на карты сделали дополнительные выплаты в размере 5000 патак (629 долларов США). Macau Pass нельзя было использовать в казино, ломбардах или финансовых учреждениях, а также для покупки авиабилетов или билетов на паром, туристических расходов за пределами Макао или для оплаты счетов за коммунальные услуги. CBDC для выплаты ББД можно было бы легко превратить в умные деньги с возможностью потратить их исключительно на аренду, еду, медицину, одежду и образование. Однако со временем ББД, вероятно, станет базовым для домохозяйств с доходами ниже среднего, пострадавших от безработицы, и не будет ограничиваться таким образом.

Фактически CBDC может стать вторичной денежной массой, специально созданной для выплаты безусловного базового дохода. Она будет стимулировать потребление, создавая рабочие места и экономическую активность, но не обязательно повлияет на более широкую торговлю и коммерцию. CBDC способна эффективно создавать замкнутые экосистемы, в которых деньги на ББД можно было бы тратить на повседневные нужды, но только не за пределами страны.

Как упоминалось ранее, мы предлагаем глобальное списание государственного долга, если эти средства будут направлены на усилия по смягчению последствий изменения климата в течение следующих 30 лет (см. также главу 9). Этот шаг послужит двум великим целям: во-первых, побудить мир всерьез взяться за борьбу с изменением климата; и, во-вторых, создать национальные инфраструктурные проекты, которые предоставят рабочие места для тех, кто потерял работу из-за автоматизации и вынужденной смены навыков. Тем не менее не исключено, что мы могли бы развернуть массовые национальные программы по смягчению последствий изменения климата вместо простого внедрения ББД или предоставить работникам, выбравшим новые отрасли, способствующие смягчению таких последствий, более серьезные стимулы.

Международное агентство по возобновляемым источникам энергии прогнозирует, что к 2050 году в энергетической инфраструктуре будет создано более 42 млн новых рабочих мест в связи с масштабными экономическими выгодами и программами реформирования и модернизации, которые широко известны как «энергетический переход».

Мы прогнозируем, что к концу XXI века на планете не будет ни одной работающей угольной, газовой или атомной электростанции (некоторые атомные еще могут остаться на Марсе и Луне, но даже там, вероятнее всего, в качестве долгосрочного решения выберут использование солнечной энергии). На самом деле вполне возможно, что где-то в 2050-х годах мы на 100 % задействуем возобновляемые источники энергии для производства электричества. Для этого нам потребуется переоборудовать всю энергетическую сеть, чтобы распределить по всему миру добычу солнечной, ветровой, геотермальной и гидроэнергии, а также создать систему ее аккумулирования (батареи), где энергия будет храниться для последующего использования. Инновационные технологии, такие как батареи на расплавах солей, позволят накапливать электроэнергию в масштабе такой сети, эффективность которой будет от пяти до двадцати раз выше, чем у литий-ионных (Li-ion) аккумуляторов[193].

Благодаря литий-ионной технологии Tesla успешно обеспечила электроэнергией аккумуляторную ферму мощностью 100 МВт в Аделаиде, Южная Австралия. Эта аккумуляторная ферма появилась в результате пари, которое Илон Маск публично заключил в Twitter с тогдашним австралийским премьер-министром Малкольмом Тернбуллом и нынешним премьером Скоттом Моррисоном, свалившими вину[194] за веерные блэкауты в южном штате на производство возобновляемой энергии. Одним из центральных аргументов стал тот, что аккумуляторные батареи не смогли удовлетворить потребность в электроэнергии во время пиковых нагрузок на сеть и что только электростанции, работающие на ископаемом топливе, сумели разогнаться достаточно быстро, чтобы удовлетворить спрос, с которым столкнулась Южная Австралия, когда ураганы сильно повредили ее энергосеть.

Маск не только построил и запустил 100-мегаватную (129 МВтч), укомплектованную гигантскими батареями, аккумуляторную ферму Tesla за необходимые 100 дней, но и впервые продемонстрировал, что подобное хранилище может заменить электростанции, работающие на природном газе, когда речь идет о профилях пиковой нагрузки и защите сети от перегрузок. Специализированная аккумуляторная ферма способна обеспечить электричеством 30 000 домов вплоть до того часа, когда нагрузка на сеть в жаркие летние дни снижается и наиболее вероятен сбой. Только в 2019 году возможность сглаживать нагрузку сэкономила жителям Южной Австралии около 116 млн австралийских долларов (76 млн долларов США) за счет снижения эксплуатационных расходов на сеть. По словам Гарета Херона, руководителя отдела развития южно-австралийского оператора Neoen, внедрение аккумуляторов также сократило расходы на управление энергосистемой Южной Австралии на 91 %. Вероятно, поэтому в конце 2019 года правительство решило увеличить количество аккумуляторных батарей еще на 50 %.

Вот несколько других областей, которым потребуются глобальные инвестиции из-за изменения климата, что, в свою очередь, приведет к созданию совершенно новых секторов роста.

1. Секвестрация (улавливание) углерода. По оценкам МГЭИК, к 2100 году из воздуха потребуется удалять от 100 до 1000 гигатонн углекислого газа, и это лишь для снижения уровня углерода, уже выброшенного в атмосферу за последние 20 лет. Такие кампании, как Trillion Tree, Musk XPrize за поглощение углерода и т. д., – всё это примеры данного глобального сдвига.

2. Защита морских дамб. В 2014 году в городе Нью-Йорк стартовала инициатива по охране морских дамб, стоимость которой составила 335 млн долларов[195]. Ее цель – защитить город от таких стихийных бедствий, как ураган «Сэнди», в результате которого Нью-Йорк понес ущерб в размере 19 млрд долларов.

3. Инфраструктура, устойчивая к изменению климата. Укрепление для защиты от частых наводнений существующей инфраструктуры, куда входят электроснабжение, канализация и водоснабжение, дороги, мосты и система общественного транспорта, а также больницы и службы экстренной помощи, будет иметь жизненно важное значение в прибрежных городах.

4. «Зеленая» промышленная реформа. В ноябре 2019 года стартап Heliogen, спонсируемый Фондом Билла и Мелинды Гейтс, при помощи направленной солнечной энергии сумел нагреть солнечную печь до температуры выше 1000 градусов по Цельсию, что обеспечило прорыв, необходимый для производства стекла, цемента, стали и других промышленных процессов, основанных на использовании ископаемого топлива.

5. Перенос поселений и промышленности. К 2050 году 95 % северной Джакарты окажется под водой, поэтому в августе 2019 года президент Индонезии Джоко Видодо, сославшись на опасение по поводу этого наводнения, объявил, что на проект строительства новой столицы в провинции Восточный Калимантан выделено 33 млрд долларов США.

6. Устойчивое потребление. От еды, выращенной в лаборатории, и вторичной переработки высокого порядка до веганской кожи (кожзам на основе мицелия[196]), – всё позволяет ожидать, что мир взглянет на продукцию, создание которой немыслимо без невозобновляемых компонентов, через призму, аналогичную той, сквозь которую мы сегодня смотрим на «кровавые алмазы» или ядерные отходы. Компании будут оцениваться по их способности перерабатывать вторсырье и использовать экологически чистые материалы, а фондовые рынки внедрят более безопасные для климата рейтинги, чем просто цена акций и чистая прибыль.

Но, как обсуждалось ранее, наибольшее влияние на занятость окажет высокий уровень техногенной безработицы. В то время как в экономике сохранится нехватка технических должностей, многие существующие рабочие места изменятся до неузнаваемости благодаря технологиям. Как автоматизация в более широком плане повлияет на роль труда в странах с развитой экономикой? Чтобы ответить на этот вопрос, нам следует обратиться к истории.

Полный рабочий день[197] – это историческая аномалия. До индустриальной эпохи его не существовало. Ранние промышленники, которым для повышения эффективности было нужно, чтобы несколько рабочих одновременно трудились на производственной линии, скорее всего, и несут ответственность за создание концепции структурированной рабочей недели. В течение последних 100 лет работа по 40 часов в неделю была центральным элементом трудовой жизни просто потому, что для людей не было лучшего способа собраться в одном месте в одно и то же время, чтобы общаться, сотрудничать и создавать продукцию.

Большинство людей затрачивают на работу от 90 до 120 тысяч часов в течение всей жизни, что эквивалентно 13–14 годам непрерывной деятельности в режиме 24/7. Вполне разумно, что именно работа дает ответ на вопрос «чем мы занимаемся?» в часы бодрствования и на самом деле определяет то, как мы чаще всего идентифицируем себя. Наша профессиональная деятельность и идентичность взаимосвязаны. Вот почему занятость и работа остаются критически важными показателями в экономике, и именно здесь люди обретают самоуважение. Поскольку автоматизация всё больше и больше влияет на общество, ответ на этот вопрос должен претерпеть фундаментальные изменения.

Если мы правы относительно автоматизации и ее воздействия на общество, то к 2050 году бóльшая часть людей перестанет работать с девяти до пяти по 40 часов в неделю, как это принято сегодня. Имея базовые средства к существованию, обладая энергией, едой, пользуясь медицинскими и образовательными услугами, предоставляемыми как часть конкурентоспособной инфраструктуры умного города, вы, вероятно, сможете сводить концы с концами и не работая полный рабочий день. Конечно, если вы захотите путешествовать, покупать новейшие гаджеты, питаться в престижных ресторанах и т. д., вам, вероятно, придется вносить больший вклад, чем если бы вы были счастливы обойтись и без всего этого. Основная идея в том, что мы все будем работать меньше. Но насколько меньше?

Если долгосрочные тенденции сохранятся на прежнем уровне, можно ожидать, что к 2050 году большинство людей будут работать около 25 часов в неделю или даже меньше[198]. Добавим сюда тот факт, что ожидаемая продолжительность жизни в развитых странах, по некоторым оценкам, вырастет в среднем до 90–95 лет, причем продуктивные рабочие годы останутся в возрастном диапазоне от 20 до 70 лет, – а значит, через 30 лет пенсионные предложения будут совсем другими. Во-первых, на свои сбережения вам надо будет протянуть в два раза дольше, чем ожидается при сегодняшних пенсионных сценариях. Во-вторых, сокращение рабочего времени в течение всей вашей трудовой жизни может с течением времени привести к снижению заработной платы и сокращению сбережений. Независимо от последствий из-за внедрения искусственного интеллекта и безработицы, вызванной технологическим прорывом, нам по-прежнему будет необходимо расширять инфраструктуру социальной защиты, особенно для пожилых людей.

Изучая исторические данные о занятости, мы видим, что, хотя в целом постоянное соотношение занятого населения к общей его численности сохраняется, длительность рабочего дня продолжает снижаться с 1950-х годов, сократившись примерно на 25–30 % только за последние 50 лет.

Эти данные опираются на текущие тенденции и не учитывают безработицу, вызванную внедрением технологий. Исследование Федерального бюро статистики труда США показывает, что участие в рабочей силе снижается начиная с пика в 1970-х годах, когда ежегодный рост составлял с 2,6 %, до 0,5 % в будущем десятилетии. Кроме того, к 2050 году замедление роста населения приведет к старению рабочей силы и удвоит долю работников в возрасте 55 лет и старше (с 13 % до 24 %[199]).

Япония в 2019 году повысила пенсионный возраст до 65 лет. Австралия и другие страны к 2023 году собираются увеличить возраст доступа к национальным пенсионным планам до 67 лет, исходя из старения населения и сокращения пенсионных фондов. По оценкам Американского законодательного совета (ALEC), в одних только Соединенных Штатах необеспеченные обязательства, основанные на тенденциях доходности пенсионных фондов, в ближайшем будущем превысят 6 трлн долларов.

Рисунок 9. Отношение уровня занятости в глобальном исчислении к общей численности населения в сравнении со средней продолжительностью рабочего времени (источники: ОЭСР, Гронингенский университет)

В какой-то момент конфликтующие тенденции, такие как старение рабочей силы, зависящее от постоянной занятости, продолжающееся сокращение рабочего времени, рост безработицы, связанной с технологиями, и бóльшая зависимость от сбережений, необходимых для того, чтобы дожить до 90 лет, – всё вместе обрушится на нас кошмаром политического хаоса. В отсутствие сложной политики планирования и за недостатком предусмотрительности крупнейшие и самые старые демографические сегменты общества могут быть массово брошены из-за простой неспособности капиталистической системы предвидеть подобный уровень системных изменений.

Нельзя смотреть на эти тенденции и не понимать, что работы на всех не хватит. Занятость и труд в целом не принесут результатов, необходимых обществу для упорядоченного и справедливого функционирования, если мы не переосмыслим, как они сами должны работать. И неважно, готовы ли вы усердно трудиться или безропотно примете то, что останется в доступе. Даже если работа найдется, вам едва ли сумеют предложить достаточное количество рабочих часов по разумной ставке, чтобы вы смогли обеспечить себе приемлемый уровень жизни, тем более в пенсионном возрасте. Вспомните цифры из глав 1 и 2, которые ясно показывают, что в Соединенных Штатах человек с минимальной заработной платой, работающий по 40 часов в неделю, сегодня не может позволить себе даже простую двухкомнатную квартиру[200].

«Чем вы занимаетесь?»

Что отвечать на этот вопрос в будущем?

Вполне вероятно, что к 2050 году ответить на него будет намного сложнее, чем сегодня. Подобно тому безработному из Лос-Анджелеса, который вынужден представляться то продюсером, то писателем, то режиссером и актером, в будущем нам, возможно, придется освоить целый набор занятий, которые будут поглощать наше время. Мы либо устроимся на работу, увеличивающую наш безусловный базовый доход, либо сможем всю жизнь учиться, либо со страстью отдадимся какой-то более широкой социальной деятельности, а можем и посвятить жизнь нивелированию ущерба, нанесенного нашей планете.

Сама по себе работа для большинства из нас отойдет на второй план, в основном из-за того изобилия, которое создаст ИИ, и разрушения традиционного уклада труда, основанного на процессах, доминировавших со времен промышленной революции. Но что, помимо работы, будет формировать системы ценностей XXI века?

Великая депрессия 1929 года опустошила мировую экономику. Треть всех банков в США обанкротилась. К 1933 году валовой внутренний продукт (ВВП) на душу населения в США упал на 47 %. В большинстве крупнейших экономик мира уровень безработицы составлял 20–25 %. В промышленных и горнодобывающих районах Великобритании безработица достигла почти 70 %, более 3,5 млн британцев остались без работы. Количество бездомных резко возросло. Цены на жилье обрушились на 67 %, международная торговля в Соединенных Штатах упала на 65 %, а торговля в Великобритании сократилась вдвое. В целом фондовому рынку потребовалось почти 25 лет, чтобы восстановиться.

После финансового краха 1930-х годов экономическая политика стала гораздо более коллективно-ориентированной. Как и сегодня, экономисты страстно отстаивали различные политические подходы. Бóльшая часть правительств отказалась от консервативной политики начала XX века, поскольку считалось, что она тесно связана с рыночными сбоями во время Великой депрессии. Основной стратегией стали усилия по поддержанию низкой стоимости рабочей силы для поощрения занятости и стабилизация стоимости валюты. В США был создан «Новый курс», призванный вернуть американцев к труду посредством обширных программ общественных работ для безработных.

Великая депрессия сильно повлияла на общество, и поколение, пережившее ее, навсегда изменилось. Депрессия 1930-х годов и Вторая мировая война заставили людей максимально сосредоточиться на сбережениях. Лишь в середине 1960-х потребительство вновь вошло в моду. Те, кто пережил депрессию, помнили, как из-за краха банковской системы люди теряли целые состояния, и всё это жило в народной памяти до конца XX века. Как и Великая депрессия, Великая рецессия 2008–2009 годов в сочетании с недавней пандемией повлияет на поведение граждан XXI века, наряду с интернетом, изменением климата и такими явлениями, как «фейковые новости».

К 2030 году представители поколения Y составят самую большую демографическую группу и начнут определять макроэкономическую политику или, по крайней мере, требовать места за столом переговоров. Великая мечта о собственном доме (с белым забором или без него) явно недостижима для большинства представителей поколений Y, Z и Alpha (родившихся с начала 2010-х годов). Если работа до пенсии только ради того, чтобы погасить ипотеку, не станет для наших детей миссией всей жизни, то что же тогда ею станет?

Наши дети будут гораздо меньше сосредотачиваться на активах, а вместо этого начнут максимизировать свой опыт, и гораздо больше, чем мы, сфокусируются на построении лучшего будущего в качестве вида, чьи представители связаны друг с другом на глобальном уровне. Это поколение выросло, видя множество разногласий по вопросам экономического статуса, рас, полов и сексуальной ориентации, но оно сыграло большую роль в борьбе с такой дискриминацией. Это поколение росло на ожесточенных дебатах об иммиграции, конфиденциальности данных и благосостоянии для старшего поколения, но вместе с тем оно поддерживает дружеские связи по всему миру благодаря интернету, социальным сетям и видеоиграм. Они гораздо более ориентированы на коллектив, беспокоятся о мире, который им передают родители после столетий пренебрежения к окружающей среде и безудержной эксплуатации ресурсов. Их родители спорят о капитализме и социализме и видят цель экономики в том, чтобы сначала удовлетворить свои основные потребности, прежде чем миллиардеры нарисуют новые нули на своих банковских счетах.

Это поколение не в восторге от того, что его страна создала самую мощную экономику в мире, самую большую армию или победила в торговой войне. У них есть национальная гордость, но они понимают, что являются частью глобальной семьи, члены которой зависят друг от друга не только в плане хрупкого сосуществования. Они пережили два финансовых кризиса в первые два десятилетия века и видят тщетность экономической политики, когда не могут позволить себе съехать от родителей или получить степень бакалавра, потому что для этого необходимо взять студенческий кредит в 100 000 долларов и нет никаких гарантий устроиться на работу. Они слышат, как экономисты говорят о росте ВВП и компаниях стоимостью в триллионы долларов, а также видят, как рынки образования, здравоохранения и жилья рушатся из-за растущей бесхозяйственности, пороков системы и отсутствия развития и финансирования.

Что отличает цифровое поколение, родившееся в XXI веке, так это то, что они в значительной степени считают XX век неудачным для человечества. Они стали свидетелями неравномерного накопления богатства, которое привело к самому серьезному неравенству в современной истории. Они видели, как стоимость жилья резко упала во время мирового финансового кризиса, а затем наблюдаликак миллионы семей, которые не могли вносить арендную плату, были выселены во время пандемии, в то время как богатые «бумеры» зарабатывали деньги. И, что хуже всего, они видели, как поколение их родителей устраивало споры о том, реально ли вообще изменение климата, в то время как надвигалось шестое великое массовое вымирание[201], призывая их к коллективным действиям.

«Иерархия потребностей» Абрахама Маслоу (1943) – мотивационная теория в психологии. Модель в классическом понимании разбивает человеческие потребности на пять иерархических уровней, которые обычно представляют в виде пирамиды. Хотя позднее Маслоу добавил еще три уровня, классическая модель состоит из пяти, где четыре нижних уровня составляют дефицитарные потребности, а пятый (самоактуализация) – потребность роста. Четыре дефицитарные потребности: уважение; любовь и принадлежность к общности; безопасность и защищенность; благополучие в физиологическом смысле.

Удовлетворение дефицитарных потребностей относится к областям, которые Маслоу классифицировал как те, где люди обычно испытывают дефицит (например, у меня есть ребенок, и мне нужен дом побольше; я голоден; я одинок; я не чувствую себя в безопасности, я ощущаю лишний вес и т. д.). Маслоу утверждал, что, прежде чем подняться по ступеням пирамиды и полностью раскрыть свой потенциал, человеку необходимо закрыть беспокоящую его недостачу. Он предположил, что чем дольше вы отрицаете основные потребности, тем более повышается мотивация их удовлетворить.

Потребности поколений, родившихся после поколения X, определялись миром, в котором они родились. Сегодня довольно легко закрыть основные физиологические потребности (если у вас есть деньги), поэтому стремление к их удовлетворению в качестве движущего фактора трансформировалось благодаря внедрению технологий, доступу в интернет, большей информационной открытости и общению, а также усилению социального давления и экономической неопределенности.

Иерархия Маслоу обеспечивает основу для личных философских убеждений. Американский психолог разрабатывал свою структуру с учетом трансцендентности, способности постоянно улучшать себя. Однако он утверждал, что наш личный рост ограничивается тем, что сначала нам надо восполнить недостающее.

Когда посткоронавирусные поколения вступят в эпоху масштабной дестабилизации климата и изменения человечества при помощи ИИ, они постараются замедлить накопление активов и богатства, стремясь при этом несколько стабилизировать собственное будущее. Бенджамин Манн из SnapMunk предложил свой вариант иерархии потребностей Маслоу, основанный на новом поведении в сегменте миллениалов.

В этой новой интерпретации концепции Маслоу приоритеты миллениалов в XXI веке определенно меняются. Позже, продолжая работать над своей иерархической моделью, Маслоу говорил о «пиковых переживаниях», имея в виду, что чем выше вы поднимаетесь по пирамиде, тем более глубокое удовлетворение получаете. Первоначально модель отделяла психологические потребности от потребности в безопасности, но для миллениалов этого различия больше не существует. Безопасность предшествует счастью, поэтому она соответствует базовым потребностям в еде, тепле и крове – что и воплощается в стабильности. В сегодняшних условиях пиковой «экономической неопределенности» миллениалы ищут способ избавиться от беспокойства по поводу денег и достатка.

Следующий уровень относится как к цифровой, так и к социальной доступности. Миллениалы уникальным образом взаимодействуют с миром при помощи средств коммуникации, которых не существовало в эпоху Маслоу. Но они остро реагируют на неравенство, предвзятость и невозможность получения информации.

Рисунок 10. Иерархия Маслоу, перестроенная под вызовы XXI века (пересмотренный вариант модели Маслоу: Бенджамин Манн, SnapMunk)

Миллениалы гораздо шире смотрят на здоровье. Им мало того простого факта, больны вы или нет, их больше интересует психическое здоровье и способность использовать ресурсы для личного прогресса и роста. На самом деле ограничение доступа к базовым услугам часто тормозит возможности роста.

Социальный мир, возникающий в топе интернета, создал петлю обратной связи для молодых миллениалов, где их собственная самооценка в некоторой степени зависит от количества подписчиков в TikTok или популярности в Instagram. Именно здесь для цифровых аборигенов важны любовь и более широкое общественное признание; обратная сторона медали в том, что они же могут стать для них мощным стимулом роста.

Так мы подходим к последнему уровню – наследию. Однако речь здесь не о том наследии, которое оставляет президент к концу своего срока; это, скорее, коллективное наследие нашего вида – предельная трансцендентность, выход за пределы себя. Нынешнее поколение обладает стремлением к этому, но они на личном опыте убедились, что людям необходимо более эффективно работать сообща, чтобы сделать планету и человечество лучше.

Всё это подводит нас к сути основных изменений в экономическом поведении, возникающих в XXI веке.

Вы могли бы подумать, что для подростков, одержимых новейшим iPhone или игровой приставкой, потребность приобретать самые современные и лучшие вещи будет основным стимулом, – но нет, это не так. Обладать приличным смартфоном – всё равно что иметь достаточно еды или теплую постель. Это не вспомогательное средство, а необходимость для объединения и процветания миллениалов. Однако они не очень заинтересованы в крупных активах, таких как автомобили или дома.

Исследование Harris Report[202] показало, что 72 % миллениалов отдают предпочтение ярким впечатлениям, а не покупке активов или чего-то желаемого. Когда миллениалы говорят о FOMO (страх пропустить), они не имеют в виду «упустить новую PlayStation PS5» – они говорят об упущенном опыте!

Это, в свою очередь, способствует росту услуг, связанных с «экономикой впечатлений». Uber, AirBnB, WeWork выигрывают у старых предприятий розничной торговли, которые сегодня объявляют о банкротстве согласно главе 11[203]. Понятно, что это макроэкономический сдвиг. Если оглянуться на периоды быстрого роста в Китае за последние два десятилетия и в США в 1950-х и 1960-х годах, можно увидеть, что бум на рынке жилья и недвижимости стал мощным двигателем экономического роста и потребления. Но экономика, основанная на технологиях, с высоким уровнем автоматизации определенно подходит для «экономики впечатлений».

Мы видим, что движущей силой человечества в следующем столетии станут стабилизация жизни, обращение вспять климатических изменений и устранение неравенства. Оставаясь сосредоточенными и мотивированными, миллениалы будут стремиться получать жизненный опыт, а не пускать корни. В какой-то момент удовлетворяющим всех решением станет общественное жилье; мы сосредоточимся на долгосрочном использовании тех товаров, которые потребляем, возможности их повторного использования и переработки, а не просто на ежегодном обновлении iPhone. Всё это приведет к меньшему потреблению товаров и большему потреблению услуг. Это поколение возглавит ключевой сдвиг в экономическом поведении, что также, естественно, приведет к усилению глобальной согласованности, поскольку всё больше людей начнут принимать мультикультурализм, богатую культуру различий и действительно взаимосвязанное существование. Вместе мы исправим мир, и вместе мы его познаем. Это наша миссия.

Но если всё это так, каким же образом тогда измерять экономический рост? Если сделать упор на многоразовую, устойчивую экономику, потребление вполне может выйти из моды. Инвестиции в инфраструктуру и удовлетворение основных потребностей будут расти, но они не настолько прибыльны, как продажа смартфонов во всех уголках планеты или постоянный рост количества активных пользователей в месяц.

На смену излишкам и дефицитам придет углеродная нейтральность, помогая обратить вспять неравенство и ущерб, нанесенный климату. Экономика в одно и то же время будет очень интроспективной и сильно связанной на глобальном уровне. Это красиво, если подумать. Всё, что до сих пор позволяло нам развивать торговлю и создавать рынки, теперь можно использовать для будущего улучшения человечества.

Экономика XXI века попытается отдать приоритет основным потребностям граждан, а не простому созданию богатства.

Можно сказать, Сократ и Платон предугадали появление «фейковых новостей». Сократ утверждал, что для участия в демократическом голосовании требуется минимальный уровень образования и способность вдумчиво рассматривать вопросы. В противном случае демократию было бы легко испортить.

В диалоге Платона «Государство» VI (488a–489d) Сократ вступает в спор с Адимантом, убеждая его в том, что демократия как форма правления неэффективна. Раскрывая свою позицию, он использует метафору: государство – это корабль. Сократ сравнивает население в целом с сильным, но неискушенным судовладельцем, чьи познания в мореплавании ограниченны. Корабельный штурман (философ) грамотно управляет судном, но моряки ругают его за бесполезность, потому что он всё время смотрит на звезды.

Моряки (демагоги и политики) делают всевозможные заявления относительно своей способности управлять кораблем и пытаются использовать различные схемы, чтобы заставить судовладельца отдать им место капитана. Они накачивают владельца корабля (людей) наркотиками и вином, чтобы привлечь его на свою сторону.

А затем избавляются от звездочета-штурмана – единственного, кто владеет необходимыми навыками и способен провести корабль сквозь опасные воды.

Сократ не считал право голоса и участия в демократическом правлении дарованными от рождения и привилегией гражданина. Он утверждал, что, если уровень образования граждан не будет чрезвычайно высоким и они не станут вдумчиво заниматься политикой, демократия потерпит неудачу из-за отсутствия у граждан навыков критического мышления, необходимых для принятия решений, влияющих на государство.

Томас Джефферсон (1743–1846) также считал, что сильная система образования жизненно важна для эффективного функционирования демократии. Джон Шарп Уильямс писал, что Джефферсон сильно повлиял на образование, ибо видел, насколько «демократия и образование взаимозависимы» и, следовательно, коль скоро «образование необходимо для ее [демократии] успеха, демократия должна его обеспечивать»[204]. Тот факт, что за последние несколько десятилетий сравнительные показатели образования в Соединенных Штатах столь сильно снизились, плюс еще и манипулирование политикой и правительством ради корыстных интересов, подтверждает мнение Джефферсона о том, что демократию ослабляет отсутствие качественной национальной системы образования.

Если оставить в стороне тот факт, что Сократ и Платон, по сути, утверждали, будто такие философы, какими были они сами, и есть наиболее компетентные лидеры, становится ясно, что нам необходимо лидерство «в целом» по всему миру, чтобы успешно справляться с возникающими кризисами, которые надвигаются на нас. Не случайно, что во многих современных демократиях по мере снижения уровня грамотности, счетных навыков и научных знаний начинают процветать фейковые новости и теории заговора, такие как «плоскоземелье», «фальшивые» высадки на Луну и тому подобное. Социальные сети и интернет уравняли доступность фактов и чепухи для широкой публики и сделали их в какой-то степени равноценными. «Альтернативные факты», как назвала их пресс-атташе Трампа Келлиэнн Конуэй, – не то же самое, что настоящие факты, но и те и другие распространяются сегодня столь же широко. На самом деле во время выборов 2016 года 20 самых популярных фейковых новостей, опубликованных в Facebook, обогнали 20 наиболее популярных новостей из основных СМИ: 8,7 млн репостов против 7,3 млн[205].

Трамп утверждал, что мексиканцы приезжают, чтобы украсть у американцев рабочие места, и привозят с собою преступность, но ни одно из этих заявлений так и не было доказано. Трамп поторопился с обещанием вернуть рабочие места в угольной промышленности, которые он назвал полезными для экономики, а затем заявил: «Угольные гиганты возвращаются!»[206]. Он сделал это тогда, когда несубсидируемая солнечная энергия упала в цене до одной шестой стоимости электроэнергии, получаемой при помощи угля[207]; когда количество новых рабочих мест, связанных с возобновляемыми источниками энергии, в 100 раз превысило число вакансий на предприятиях угледобычи, а использование самого угля снизилось на 35 % (сократив 10 % рабочих мест в угольной отрасли США).

Сегодня у нас нет механизмов, способных ограничить распространение фейковых новостей, «альтернативных фактов» или просто дезинформации. Но они нам понадобятся, особенно для того, чтобы усилить влияние искусственного интеллекта на курирование и контекстуализацию в будущем, а также для восстановления доверия к основным институтам, таким как правительство и СМИ.

Проблема цифрового контента в отсутствии репутационной ответственности. В прежние времена, если вы были журналистом или ведущим новостей и предоставляли ложную информацию, вас вызывали «на ковер», увольняли или отстраняли от работы. Источники были защищены не только потому, что вы хотели оградить сам источник от негативных последствий, но и потому, что они отвечали за достоверность информации. Вспомните Марка Фелта, информатора ФБР, известного как «Глубокая глотка», который помог Бобу Вудворду и Карлу Бернштейну раздуть Уотергейтский скандал в администрации Никсона. Или Фрэнка Серпико, офицера полиции Нью-Йорка, разоблачившего массовую коррупцию среди полицейских. Или Джеффри Виганда, который в 1996 году в телешоу «60 минут» рассказал о том, что табачные компании давно знали о вызывающем привыкание эффекте никотина в сигаретах и работали над его усилением. Как журналисту, вам не удалось бы раскрыть эти важные тайны без проверенных фактов и надежного источника, который вы защищали бы любой ценой.

Однако сегодня основные СМИ стали меньше рассказывать о последних новостях и журналистских расследованиях, но начали больше говорить о рейтингах. Это привело к тому, что некоторые из крупнейших новостных кабельных сетей на планете искажают информацию, пользуются кликбейтом, не брезгуют «раскруткой» или даже откровенно врут, чтобы заручиться поддержкой определенной аудитории. К примеру, источниками могут быть сторонники теорий заговора с их диковинными позициями, выступающие вместе с настоящими учеными, которые посвятили всю жизнь изучению своей области. Другая проблема заключается в том, что такие технологические платформы, как Facebook и Twitter, явно усугубили отупение граждан и породили поставщиков фейковых новостей и «альтернативных фактов». Трамп гораздо менее преуспел бы в натравливании части населения Америки на мексиканцев и Китай, если бы не способность социальных сетей разносить любую информацию без разбора. Неудивительно, что исследование, проведенное Балтиморским университетом и израильской фирмой по кибербезопасности CHEQ, показало: фальшивые новости уже обходятся мировой экономике более чем в 78 млрд долларов США в год.

Если мы хотим создавать демократические режимы с открытым доступом к информации и полным участием, нам нужно будет эффективно мобилизовать науку против корыстных интересов, дезинформации и политики. Для этого необходим совершенно новый уровень точности и доступности информации. Во время COVID-19 политика вновь и вновь вмешивалась в фундаментальную науку. То же самое касается и изменения климата, но добавьте к этому миллиарды долларов, брошенные ради корыстных интересов на сокрытие фактов, и вы получите серьезное сопротивление гласности. Интернет, хотя и стал благом для коммерции и предоставил доступ к совокупным знаниям человечества, помимо прочего разрушил некоторые основные концепции, которые позволяли противопоставлять факты слухам и дезинформации в реальном мире. Социальные сети, создав невероятные возможности для роста числа и вовлечения пользователей, также стали причиной разобщения, цифрового буллинга и остракизма, что часто приводило к самоубийствам, преступлениям на почве ненависти и еще худшим последствиям.

Само собой разумеется, что фейкньюз и «альтернативные факты» воздействуют гораздо лучше, когда их сообщает видный общественный деятель, а не обычный тролль в Facebook или Twitter. Хотя QAnon, безусловно, и стала примером вышедшей из-под контроля фейковой новости, как и всплеск числа «плоскоземельщиков», сторонников теории, что высадки на Луну не было, а также тех, кто отрицает коронавирус, верно и то, что сегодня африканский фермер со смартфоном в руке владеет большей информацией, чем Билл Клинтон в конце своего президентского срока.

В сети даже есть термин для обозначения того, как идеи маргинальных онлайн-субкультур доводят до широкой аудитории на основных платформах и в новостных агентствах, – это называется «нормификация». Большое исследование феномена QAnon (Zeeuw et al., 2020[208]) показало, что, начавшись как маргинальная идея на 4chan вокруг Pizzagate (теория о том, что ведущие деятели Демократической партии состоят в сети педофилов, занимающихся торговлей детьми[209]), Q затем переросла в серьезное движение, продвигаемое самим президентом.

Рисунок 1. Beehive-график видео QAnon на YouTube. Данные запрошены 2 декабря 2019 года с конечной точкой поиска API YouTube v3. Размер определяется количеством просмотров видео и окрашивается в зависимости от доступности на 22 октября 2020 года (источник: Zeeuw et al., 2020[210])[211]

Очевидно, что облегчение доступа к дешевому и качественному образованию с помощью технологий жизненно важно для развития нашего вида в целом. На протяжении большей части XX века совокупные показатели IQ человека улучшались, прибавляя примерно по три балла за десятилетие (см.: эффект Флинна), но с 1975 года наблюдается обратная тенденция[212]. Нам необходимо обратить на это внимание, а также улучшить свой интеллект при помощи технологий, – хотя, как утверждает Илон Маск, мы уже это делаем благодаря постоянному доступу в интернет через окружающие нас устройства.

Высококачественное доступное образование, безусловно, позволит бороться с фейковыми новостями, но кроме него нам понадобятся бóльшая информационная доступность и подотчетность. Если вы постоянно публикуете ложную информацию или пропагандистские материалы, вас просто-напросто надо лишить привилегии влиять на кого-либо. Кроме того, нам надо четко понимать, откуда взялась информация.

Никогда еще у гласности не было столько возможностей, как сегодня. Но для ее реализации необходим новый способ представления информации и источников данных в соответствии с некой базовой этической конструкцией, которая измеряет правдивость, точность и фактологичность. Данная этика не должна зависеть от политики и коммерческих интересов – ее надо честно оптимизировать под нужды человечества в целом. Кроме того, гласность необходима, чтобы обеспечить беспристрастность и справедливость искусственного интеллекта.

Будет ли мягкая автократия, которую предлагал Платон, способствовать прогрессу человечества? Возможно. Сингапур, к примеру, действует приблизительно так, как и описывал философ, и имеет очень хорошие экономические показатели. Эта страна лидирует в области образования: у нее сильные математическая и естественно-научная школы, а также высокая общая грамотность. Экономика Сингапура также за последние 50 лет была одной из самых эффективных в Азии. Интересно, как показывают исследования, что успех Сингапура, достигшего пика экономического развития в своем регионе за этот период (наряду с более высоким уровнем ВВП на душу населения, чем в США), в основном связан с массовым накоплением капитала и последующими инвестициями в рабочую силу. Тогда как рост производительности, который в большей части западных стран считается мерой экономического роста, сыграл меньшую роль в экономическом успехе Сингапура.

Однако же не всё так солнечно и радужно. Шестьдесят процентов сингапурцев в целом довольны своим правительством, но в рейтинге мирового счастья они уступают американцам и австралийцам. Имейте в виду, что только 17–18 % населения США довольны своим правительством.

Во Всемирном докладе о счастье (ежегодный отчет, подготавливаемый при поддержке Института Гэллапа, Оксфордского университета, Колумбийского центра по вопросам устойчивого развития и других организаций) страны Северной Европы, в том числе Дания, Норвегия, Швеция, Финляндия и Исландия, постоянно занимают первые места в списке самых счастливых на земле. И это несмотря на долгие зимы, большие налоги и группу ABBA.

Что же тогда радует граждан? Лежит ли свобода в основе счастья?

Ежегодно Freedom House публикует отчет «Свобода в мире»[213], который фиксирует, как от страны к стране меняется количество свобод. На 2020 год «свободной» или «частично свободной» считалась 141 страна, а 54 были «несвободными». Новая Зеландия, которая блестяще показала себя во время пандемии коронавируса, оказалась в 2020 году одной из стран с самым высоким уровнем свободы (99 баллов по свободометрической шкале). Финляндия, Норвегия и Швеция набрали по 100 баллов, а Соединенные Штаты – 83. США, страна, которая гордится своей свободой, даже не входит в топ-20 стран по этому показателю.

К сожалению, глобально «свобода» пребывает в упадке, и пандемия коронавируса 2020 года стала спусковым крючком для самого большого измеримого снижения количества свобод, которое мы наблюдали за последние 15 лет. Если пандемию и можно считать хоть каким-то показателем, это чревато проблемами для мира XXI века, поскольку затяжные кризисы как нельзя более благоприятны для политических игр, и, следовательно, количество наших свобод будет сокращаться.

Дело вот в чем. Пандемия позволила власть имущим злоупотребить политическими полномочиями, что не было связано ни с самим коронавирусом, ни с научными приоритетами. В худшем случае это была просто оппортунистическая политика, а в лучшем – административная некомпетентность.

Рисунок 2. Последние 15 лет свобода пребывает в упадке (источник: Freedom House)

Заявленная Пекином доктрина невмешательства (в то, что они называют внутренней политикой) и применение статьи 23 Основного закона Гонконга, где говорится о противодействии подстрекательству и мятежу, превратили Гонконг из одного из самых свободных государств в частично свободное. В Соединенных Штатах за последнее десятилетие наблюдался значительный спад демократических свобод, из-за чего рейтинг страны по версии Freedom House понизился с 93 до 83 пунктов. Он был вызван политической коррупцией, отсутствием прозрачности в правительстве и, в последнее время, карательными миграционной политикой и политикой предоставления убежища. Венгерский премьер-министр Виктор Орбан воспользовался пандемией, чтобы получить чрезвычайные полномочия, а затем заставить прессу отказаться от критики в адрес своей администрации. Дутерте, президент Филиппин, запретил распространение «ложной информации», критикующей реакцию его администрации на коронакризис.

Почему это важно? Свобода довольно сильно связана со счастьем граждан. Двенадцать из двадцати самых свободных стран также входят в двадцатку наиболее счастливых стран для жизни.

И как же экономические показатели соотносятся со счастьем? Макроэкономика почти никак не связана ни со свободой, ни со счастьем. Лишь две страны фигурируют во всех трех топ-20 индексах (свобода, ВВП на душу населения и рейтинг счастья). И что же это за страны? Норвегия и Люксембург. Между прочим, две крупнейшие экономики мира, США и Китай, не входят в первую десятку с точки зрения критериев свободы, экономики или счастья.

Экономические показатели, по-видимому, значат для среднего гражданина гораздо меньше, чем политические и социальные свободы, эффективное управление, хорошее здоровье, долголетие и система социальной поддержки. Даже в этом случае китайские граждане – возможно, пользуясь меньшими личными свободами, чем в западных демократиях, – также в целом более довольны правительством и чувствуют, что сегодня у них гораздо больше свобод, нежели в прошлом, во многом благодаря улучшению экономических условий. Издание Harvard Gazette опубликовало исследование, основанное на опросе, проведенном Ash Center. Темой его стал уровень удовлетворенности центральным правительством Китая с 2003 по 2016 год. Выяснилось, что уровень удовлетворенности центральным правительством у китайцев весьма высок: 95,5 % респондентов ответили, что они «относительно удовлетворены» или «весьма удовлетворены» Пекином.

Рисунок 3. Топ-20 стран по уровню свободы, ВВП на душу населения и уровню счастья (рисунок автора)

Глядя на самые успешные экономики со счастливыми гражданами, вы просто не замечаете, что та привлекательная картинка, которую рисуют СМИ относительно достоинств жизни в той или иной стране, на самом деле совпадает с тем, о чем говорят исследования и отзывы. Жители скандинавских стран могут время от времени жаловаться на высокие налоги, но в целом они понимают, что именно налоговая система дает им такое качество жизни, которое просто недостижимо где-либо еще. В этом они похожи на китайцев: те безмерно гордятся прогрессом, которого достиг Китай в качестве ведущей мировой экономической державы, но еще больше они гордятся тем, что рядовой китаец видит, насколько усердно работает правительство над улучшением жизни и благосостояния среднего класса.

Ведущие экономики будущего не только обеспечат людям такой уровень жизни, при котором те будут чувствовать себя счастливыми, но и попытаются дать гражданам больше свобод независимо от их работы или собственного капитала. Для этого потребуется, чтобы людям предоставили доступ к качественной жизни, разнообразию опыта и возможностей для саморазвития, которые их удовлетворят.

Рисунок 4. Индекс развития человеческого потенциала (ИЧР) Программы развития ООН

С этой целью Индекс развития человеческого потенциала (ИЧР) Программы развития Организации Объединенных Наций пытается отразить характеристики, связанные с уровнем жизни, которые выходят за рамки чистой экономики. Чтобы получить общее представление о том, где в настоящее время предлагают наилучший уровень развития человеческого потенциала, индекс сочетает в себе оценки продолжительности жизни, здоровья, образования, «осведомленности» и наличия достойного уровня жизни.

Норвегия заняла первое место в рейтинге ИЧР[214] за 2019 год, Ирландия и Швейцария – второе, Гонконг и Исландия разделили четвертое место, Германия заняла шестое, Швеция – седьмое, Австралия и Нидерланды – восьмое, а Дания – десятое[215].

И Гонконг, и Швейцария входят в первую десятку как по ИЧР, так и по Глобальному индексу знаний (ГИЗ) за 2020[216] год, новейшему мировому рейтингу экономической свободы Института Фрейзера и современнейшему ИЧР. Гонконг и Швейцария – те страны, на которые другие могут равняться в плане современной экономики знаний.

Государства с хорошими результатами в глобальных рейтингах человеческого развития, знаний и экономической свободы, скорее всего, способны обеспечить такое качество жизни, которое сделает их рабочую силу относительно счастливой и может использоваться для привлечения специалистов со всего мира. Чем больше интересных, умных и творческих людей сумеет привлечь та или иная страна, тем вероятнее возникновение эффекта снежного кома: всё больше и больше талантливых людей устремятся в нее, повышая вероятность ее дальнейшего успеха.

Как выглядит оптимальная экономика, ориентированная на собственных граждан? Первый критерий – приоритетное удовлетворение их основных потребностей. В терминах XIX века мы могли бы назвать эту модель «коммунистической» или «социалистической», и она действительно имеет тенденцию к социальной приоритизации; однако с чисто экономической точки зрения она, по сути, похожа на ромбовидную модель Дюранта, в которой экономические стимулы нужны для создания рабочих мест, роста потребления и заработной платы по всем направлениям, а не просто для создания богатства. Ромбовидная экономика всё еще может быть откровенно капиталистической, как мы видели на примере Соединенных Штатов 1950–1970-х годов. Но после Второй мировой войны США уделяли первостепенное внимание возвращению ветеранов к мирному труду, развитию инфраструктуры для обеспечения конкуренции и попыткам расшевелить экономику для нужд среднего класса после мер жесткой экономии, принятых во время войны.

Рисунок 5. Как экономика должна работать на благо граждан по сравнению с тем, как она работает сегодня (рисунок автора)

Мы можем привести довольно веский аргумент в пользу того, что указанная оптимальная модель экономического водопада в целом более эффективна, нежели та, в которой предпочтение отдается богатым людям и корпорациям. Особенно если учесть, что кривая Лаффера (снижение налогов для богатых и корпораций, при котором излишки должны «стекать» к среднему классу) неизменно не способствовала росту среднего класса в США, – это простой вывод о том, что накопление богатства на вершине рынка не обязательно создает рост ВВП по сравнению с простым ростом заработной платы в масштабах всей экономики.

Еще один важный компонент – инвестиции в будущее государство. Очевидно, что глобальная экономика развивается так, как невозможно было предположить, когда Адам Смит или Джон Мейнард Кейнс писали свои экономические тезисы. И хотя Фридман дожил до появления коммерческого интернета, это, конечно, не повлияло на его самую известную работу «Капитализм и свобода» (1957). Фридман стал любимым экономистом консерваторов, потому что говорил о минимальном госвмешательстве и был против государства всеобщего благосостояния. Взгляды Фридмана на бедность и неравенство заключались в том, что все более богатые и обеспеченные люди должны согласиться сделать какой-то вклад, чтобы им больше не приходилось видеть бедняков по соседству. Это, конечно, упрощение, но его общий аргумент состоял в том, что экономика в первую очередь должна приносить доход, а беспокоиться о социальных проблемах правительство может и потом.

Но вернемся к интернету. Ясно, что в современном мире глобальная торговля – норма, а не исключение; американец может заказать что-то на Amazon, а торговый посредник затем закажет это на Alibaba и доставит самолетом из Китая в США всего через 24 часа. Так работает всемирная экономика, построенная на взаимосвязях, но ее процветание явно зависит от значительных инвестиций в технологии и инфраструктуру. Экономика, основанная на возобновляемых источниках энергии, станет не только чище и дешевле, но и перспективнее, потому что будет постоянно создавать всё больше рабочих мест. Экономика, инвестирующая в здоровье общества, способна при помощи более совершенной политики, а также целенаправленного управления данными, такого как секвенирование генома населения и использование ИИ, создать более здоровых граждан-долгожителей. Подобные инвестиции противоречат модели Фридмана, потому что рынок только тогда изменит основные методы работы и инвестирования в промышленность, когда существующая система перестанет приносить максимальную отдачу.

Учитывая, что технологии, искусственный интеллект и интеллектуальная инфраструктура получают принципиальное значение для конкурентоспособности в XXI веке, необходимость уделять приоритетное внимание инвестициям в указанные системы и поддерживать агрессивное переоснащение экономики и отдельных наборов навыков потребует гораздо бóльших первоначальных инвестиций, чем позволяет фридманская форма капитализма. Возможно, этим и объясняется, почему экономика США стремительно отстает от китайской. Важно не только потребление, но и экономические стимулы.

Странам, в которых непрестанно спорят о свободе, неравенстве и демократии, всё еще сложно обеспечить равные условия игры, и условия жизни среднего человека в них ухудшаются. В Китае таких споров меньше, потому что средний избиратель просто счастливее. В Финляндии, Норвегии, Дании и Швеции их еще меньше, поскольку граждане знают, что их потребности важнее интересов корпораций и богатых. В США надоевшие всем уже споры о том, что, если бездомные действительно хотят иметь крышу над головой, им нужно работать усерднее или что единственная причина, по которой медицинские расходы заставили кого-то вылететь в трубу, связана с тем, что ему надо было лучше учиться, чтобы найти более высокооплачиваемую работу, базируются на ошибочной предпосылке. Состоит она в том, что большинство американцев работают в экономике, предназначенной для обогащения небольшого процента населения, а не в той, где во главу угла ставится облегчение доступа к основным услугам по мере ее роста.

Посмотрим правде в глаза: сегодня, когда мы имеем доступ к ресурсам, ни один гражданин не должен лишаться возможности усовершенствовать себя или обеспечить здоровую жизнь себе и своей семье.

В 2019 году общее мировое богатство оценивалось в 360,6 трлн долларов США. Хотя это всего лишь примерно по 50 000 долларов на человека, ценность, которую экономика добавляет каждому, следует отделять и отличать от данной суммы.

Мы возвращаемся к фундаментальному вопросу, заданному в главах 1 и 4: какова реальная цель экономики? Состоит ли она в обеспечении экономического роста или в удовлетворении потребностей людей? Если вам нужны счастливые, состоявшиеся граждане, выбирайте второе. Если вы хотите иметь успешную экономику XXI века, то по иронии судьбы это также может быть второй вариант. Что поддерживает данную точку зрения?

Как говорилось ранее, период с конца Второй мировой войны до начала 1970-х годов стал одной из величайших эпох экономического роста в мировой истории. ВВП США вырос с 228 млрд долларов (1945 год) до примерно 1,7 трлн долларов (1975 год) всего за 30 лет. К 1975 году на экономику США приходилось 35 % всего мирового промышленного производства, и она была в три раза больше, чем японская (вторая по величине экономика мира). Но настоящим секретным ингредиентом стал рост среднего класса. Экономический рост в США был довольно равномерно распределен по экономическому спектру, что и стимулировало потребление, жилищное строительство, производство, автомобильную промышленность и сектор электроники. По большей части стимулом для этого роста стал переход малообеспеченных сельскохозяйственных рабочих на более высокооплачиваемую работу в городах. Америка отправила людей на Луну, добилась невероятных успехов в медицинской науке и техническом прогрессе. Открывающиеся возможности вдохновляли население, и люди знали, что их дети будут жить еще лучше.

В 1950-х годах 90 % мирового среднего класса проживало в Европе или Соединенных Штатах, а в Китае его процент был ничтожен. Но сегодня примерно 20 % мирового среднего класса проживает в Китае. К 2027 году 1,2 млрд китайцев станут относиться к среднему классу, что составит не менее 25 % от общего числа жителей планеты[217].

Китай уже создал крупнейший единый потребительский рынок, а это означает, что его экономика начинает во многом походить на экономику США после Второй мировой войны с точки зрения широты роста на низовом уровне. Сделав это, Китай получил значительные преимущества перед экономикой США 70-летней давности, а кроме того, китайцы явно вкладывают гораздо больше средств в инфраструктуру и навыки XXI века, которые позволят их экономике оставаться релевантной. Китай переходит от классической пирамидальной системы (просуществовавшей всю середину XX века) к ромбовидной, характерной для наиболее прибыльных экономик прошлого.

Давайте бегло сравним США, Китай, Японию, Индию и Европейский союз (ЕС) по таким показателям, как развитие инфраструктуры, искусственный интеллект, исследования и разработки, развитие основных навыков и рост среднего класса.

Что касается инвестиций в инфраструктуру, то Китай тратит на них почти в два раза больше, чем Япония и Индия, и в три раза больше, чем США и ЕС. Еще в 2013 году в паре своих выступлений президент Си Цзиньпин предложил инициативу «Один пояс, один путь». Сегодня Китай инвестировал около 3,5 трлн долларов в 2881 проект в 70 странах мира[218]. По некоторым оценкам, к моменту завершения инициативы в 2050 году расходы Китая на инвестиции составят порядка 8 трлн долларов. «Один пояс, один путь» объявлен крупнейшим и наиболее амбициозным инфраструктурным мегапроектом современности. После завершения этот путь будет простираться от Восточной Азии до Восточной Африки и Центральной Европы.

Очевидно, что проект предусматривает развитие торговых путей, таких как сети железных и автомобильных дорог, а также возможность осуществления морских перевозок и инвестиций. Инициатива «Один пояс, один путь» изменит евразийскую территорию и мировую торговлю и приведет к сильной конкуренции юаня с долларом США. Инфраструктура этого мегапроекта затронет 70 стран, более 60 % населения планеты и 40 % мирового экономического производства.

Для сравнения: согласно новому инфраструктурному плану Джо Байдена предлагается потратить около 2 трлн долларов на обновление американской инфраструктуры.

Рисунок 6. Глобальные потребности / расходы на инфраструктуру в процентах от ВВП (источник: автор)

Бóльшая часть финансирования инфраструктуры крупных глубоководных портов, высокоскоростных железных дорог и экологически чистых электростанций поступит из казны китайских государственных компаний. Какие-то деньги будут выдаваться в виде грантов, но многие – в виде кредитов, и, если страны не выполнят своих обязательств, это может иметь для них самые серьезные последствия. В период с 2006 по 2017 год Кения взяла у Китая инфраструктурных кредитов на сумму около 9,8 млрд долларов (1043,77 млрд шиллингов). Сегодня на китайский долг приходится примерно пятая часть внешнего долга Кении и более двух третей двухсторонней торговой задолженности. Эти средства пошли на строительство автомагистралей и железной дороги, протянувшейся от Момбасы до Найроби.

Сообщается, что в конце декабря 2018 года Кения была близка к дефолту по китайским кредитам, взятым на развитие крупнейшего и самого прибыльного порта в Момбасе. Дефолт мог вынудить Кению передать контроль над этим портом Китаю[219]. Точно так же пакистанский глубоководный порт в Гвадаре финансировался за счет кредитов, взятых в китайских банках на сумму около 16 млрд долларов. Проблема в том, что при процентной ставке более 13 % резко возрастает риск дефолта. В этом случае Китай может потребовать в качестве компенсации какое угодно обеспечение. В залог, уже полученный китайскими игроками, входит всё: от угольных шахт, аэропортов и автострад до нефтепроводов и железных дорог.

Но едва ли Китай потребует возвращения этих кредитов, разве что возникнут исключительные обстоятельства. Китайцы не хотят владеть инфраструктурой при своего рода неоэкономическом колониализме, они хотят доминировать в мировой торговле. Откровенно говоря, стремление стимулировать участие в мировой экономике в Китае гораздо сильнее, чем в остальном мире, и намного сильнее, чем возможность взять под контроль государственные активы и инфраструктуру на местном уровне. Конечно, без дефолтов не обойтись, но Китай понимает, что чем большим их количеством он воспользуется, тем меньше вероятность того, что инициатива «Один пояс, один путь» поможет стимулированию торговли с Китаем в долгосрочной перспективе, поскольку развивающиеся страны будут бояться, если увидят, как Китай захватывает их основные экономические активы.

Кроме того, китайское руководство понимает, что торговля и развитие очень тесно связаны с развертыванием возможностей ИИ. На самом деле мы могли бы рассматривать развитие ИИ как часть осуществляемой Китаем программы по совершенствованию инфраструктуры, не только в плане расходов на НИОКР и инвестиции в стартапы, но даже и в том, как они обучают школьников и студентов навыкам работы с ИИ и рассказывают о его потенциальном влиянии на их жизнь.

В 2017 году Государственный совет Китайской Народной Республики опубликовал План развития искусственного интеллекта[220]. Это основа будущих экономических планов Китая, а также неотъемлемая часть инициативы цифрового Шелкового пути, параллельная инвестициям в «Один пояс, один путь». В документе очень четко сформулирована заявленная цель Китая: к 2030 году или ранее стать мировым лидером в использовании, разработке и применении искусственного интеллекта.

Некоторые исследования показывают, что за последние 5– 10 лет США потратили на искусственный интеллект чуть больше, чем Китай, но эти исследования касались венчурных инвестиций США в стартапы в области ИИ и инвестиций в разработку ИИ для военных целей и т. д. Данные исследования не принимают во внимание более широкие инвестиции в ИИ в масштабе всего общества (где, возможно, лидирует Китай). Министерство обороны США неоднократно выражало обеспокоенность тем, что Соединенные Штаты значительно отстают в плане инвестиций в искусственный интеллект. По оценкам американских военных, в 2020 году расходы Китая на ИИ вырастут как минимум до 70 млрд долларов, тогда как Пентагон в том же году планировал инвестировать около 4 млрд долларов в исследования и разработки в области искусственного интеллекта и машинного обучения.

Еще в июле 2017 года The Economist выразил обеспокоенность тем, что Китай уже обгоняет США в критическом применении возможностей глубокого обучения[221], назвав его «Саудовской Аравией данных» (если учитывать, что данные – это новая нефть). В Китае 730 млн интернет-пользователей, что более чем вдвое превышает 312 млн пользователей в США. Таким образом, когда дело доходит до использования возможностей глубокого обучения или искусственного интеллекта, Китай постоянно демонстрирует гораздо более быстрое освоение технологий на основе ИИ. Рассмотрим как пример мобильные кошельки. Apple ожидает, что к 2025 году объем платежей, проходящих через мобильные кошельки, приблизится к 1 трлн долларов, в то время как Китай превзошел этот показатель еще в 2013 году, в результате чего США потенциально отстали от Китая на 12 лет с точки зрения внедрения мобильной оплаты. По некоторым оценкам, мобильные платежи, совершенные исключительно через Alipay и Tencent WeChat Pay, составили в 2020 году от 52 до 58 трлн долларов. Напротив, общемировые платежи по пластиковым картам (включая кредитные и дебетовые карты, а также карты предоплаты и подарочные карты) в 2017 году превысили 25 трлн долларов, а по самым амбициозным оценкам к 2023 году общий объем оплат по картам составит 45 трлн долларов. Математика подсказывает, что в Китае совершается почти в два раза больше мобильных платежей, чем во всем мире платежей по пластиковым картам.

Рисунок 7. Функционал мобильных кошельков в Китае включает распознавание лиц в масштабе всей страны (источник: автор)

Бурный рост мобильных платежей в Китае явно зависит от их подключения к интернету, но увеличение количества мобильных кошельков также демонстрирует разумное использование технологий распознавания лиц и искусственного интеллекта, помогающего отслеживать мошенников и предотвращать кражу личных данных. Одиннадцатого ноября 2020 года Alibaba побила все свои предыдущие рекорды, увеличив продажи на 56 млрд долларов за один день, причем подавляющее большинство этих транзакций прошло через сеть мобильных платежей Alipay, снабженную системой биометрической безопасности. Использование данной ИИ-технологии означает, что даже в моменты пиковой нагрузки, когда Alipay приходилось обрабатывать 459 000 транзакций в секунду, было зафиксировано лишь 0,0006 базисного пункта мошенничества (бит/с)[222].

Рисунок 8. Джек Ма демонстрирует технологию платежей с распознаванием лиц в 2014 году (источник: Ant Group/Alipay)

Для сравнения: кредитные карты США получили в среднем 2,92 базисного пункта для транзакций с предъявлением карты и 11,44 базисного пункта для транзакций без предъявления карты (которые, как правило, представляют собой онлайн-платежи в электронной коммерции)[223] за последнее десятилетие. Исходя из этого, можно заключить, что технология распознавания лиц на порядок безопаснее, чем чип и пин-код или транзакции по пластиковым картам с использованием подписи. Это означает, что в ближайшее десятилетие мы должны будем отказаться от наличных денег и пластика из-за неприемлемого уровня мошенничества и преступности. Тогда как США и ЕС до настоящего момента публично отвергали использование технологии распознавания лиц (якобы из-за проблем с гражданскими правами), реальность такова, что они широко применяют эту технологию в деятельности правоохранительных органов, а также для оформления водительских прав, паспортов и осуществления пограничного контроля. Рядовой гражданин этого, вероятно, не понимает.

К 2030 году национальные схемы идентификации на основе биометрических данных станут обычным делом везде, где мы используем интернет для доступа к повседневным услугам, а равно и паспорта, выпущенные с использованием таких технологий, как распознавание лиц и блокчейн. К тому времени, когда Запад дойдет до этого, китайцы уже накопят полуторадесятилетний опыт использования данной технологии.

Амбиции Китая в отношении искусственного интеллекта, а также исследований и разработок (НИОКР) в целом ясны. В 1999 году Всемирная организация интеллектуальной собственности (ВОИС) получила всего 276 патентных заявок из Китая; в 2019 году этот показатель вырос до 58 990 патентов[224]. В том же году в США было зарегистрировано 57 840 патентов, а Япония заняла третье место с 52 660 патентами. Одна только Huawei зарегистрировала 4411 таких заявок. Инвестиции и патентные заявки из Китая в области искусственного интеллекта демонстрируют приоритет в следующих категориях, связанных с ИИ.

В августе 2020 года Китай также опередил США по количеству научных статей. На него пришлось 19,9 % научных работ, а США заняли второе место с 18,3 %[225]. По расходам же на исследования и разработки Китай пока что остается на втором месте в мире, но ожидается, что к 2022 году он обгонит США и по этим расходам.

Рисунок 9. Глобальные расходы на НИОКР за последние два десятилетия (источник: данные ОЭСР)

В чем Китай действительно впереди планеты всей, так это в своей приверженности развитию граждан, ориентированных на будущее. Хотя Индия (78 млн) и опережает Китай (77,7 млн), а также США (67,4 млн) по общему количеству университетских студентов, к 2016 году китайцы каждую неделю строили один новый университет в эквивалентном исчислении. Это позволяет им устранить пробел в обучении студентов технологической отрасли и экономики услуг.

На Всемирном экономическом форуме было заявлено, что в 2016 году в Китае насчитывалось 4,7 млн новых выпускников STEM, в Индии – 2,6 млн, а в США – всего 568 000 за тот же период. По некоторым оценкам, начиная с 2020 года в Китае будет ежегодно выпускаться около 40 млн специалистов STEM. Хотя кое-кто и может утверждать, будто китайские научные и инженерные программы не столь сложны и развиты, как в США, факт остается фактом: в обычный год 40–50 % китайских выпускников со степенью бакалавра – это те, кто изучает дисциплины STEM, тогда как в США данный процент измеряется однозначными числами. Это говорит о том, что к 2030 году численность рабочей силы в сфере STEM в Китае вырастет на 300 % по сравнению с США, где она увеличится всего на 30 %. Стоит учитывать и тот факт, что США по-прежнему сильно зависят от иммигрантов с визой H1-B, пополняющих общее число специалистов (хотя на них обычно приходится всего 0,5–0,7 % рабочей силы, которую составляют выпускники колледжей США).

Для экономик, существенно ориентированных на техническое доминирование, переоснащение производственных мощностей в сторону автономной работы, массовое проектирование систем с использованием глубокого изучения общенациональных наборов данных и переоснащение энергетических систем в сторону умного распределенного хранения энергии и возобновляемых источников энергии, а также увеличение количества STEM-талантов, подготавливаемых в стране, всё это является первоочередными задачами, решение которых простимулирует появление инновационной рабочей силы. В США зависимость от специалистов с визой H1-B в высшем сообществе STEM очевидна. Известный американский физик-теоретик доктор Мичио Каку назвал программу H1-B секретным экономическим оружием США. Вот почему.

Более трети американских химиков, имеющих докторскую степень, – неграждане США либо натурализованные иностранцы; 53 % инженеров-докторантов не являются гражданами США; 76 % иностранцев, получивших докторские степени в области естественных и технических наук, надеются остаться в Соединенных Штатах; и в 24 % американских заявок на патент в качестве изобретателя указан как минимум один негражданин США. По состоянию на 2017 год[226] ученые и инженеры, получившие высшее образование за границей, составляли почти 30 % всей научной и инженерной рабочей силы в США.

Рисунок 10. Процент американских ученых и инженеров иностранного происхождения по роду занятий (источник: Национальный научный фонд)

Как отмечалось ранее, в целом у США низкие показатели в области математического и естественно-научного образования. Согласно самым последним результатам Программы международной оценки учащихся (PISA) за 2018 год из 79 стран, Соединенные Штаты заняли 36-е место по математике, 24-е место по естественным наукам и 13-е место по чтению. Среди 35 членов ОЭСР (основного спонсора PISA) по математике США занимают пятое место снизу. Более серьезная проблема заключается в том, что, согласно стандартизированной системе оценки PISA, на показатели учащихся из США сильно влияет их экономическое положение.

В Соединенных Штатах среднюю оценку самых бедных школ от самых богатых отделяют 93 балла. Это примерно три уровня образования или разница между обычными результатами десятого класса и результатами седьмого. Около 27 % учащихся из обеспеченных семей, и лишь 4 % из неблагополучных (по сравнению со средними показателями по ОЭСР 17 % и 3 % соответственно) показали лучшие результаты в чтении (достигнув одного из двух самых высоких уровней владения языком).

Когда дело доходит до будущего экономики, зависящей от навыков STEM, у США появляется проблема. Мало того, что относительное качество образования в этой области за последние 30 лет не улучшило показатели PISA, – еще и значительно увеличилась зависимость от STEM-специалистов иностранного происхождения в составе рабочей силы. В то время как визовая программа H1-B позволила расцвести крупнейшим технологическим компаниям США, давление на эту форму иммиграции сегодня обострилось, а это означает, что страна вынуждена полагаться на навыки местных специалистов. Единственный способ для США быстро изменить ситуацию – предоставить широкий и бесплатный доступ к программам STEM по всей стране и стимулировать программы трудоустройства в ведущие технологические гиганты, чего сегодня почти не происходит.

Китайцы, однако, весьма привержены идее того, что они называют «основными компетенциями» или «hexin suyang» в отношении STEM и AI. Образовательная цель, которую Китай поставил перед собой, опирается на фундаментальное понимание взаимосвязи между ИИ и человеческим интеллектом, сотрудничества людей и машин, а также того, насколько сильно ИИ связан с будущими разработками. Система образования в Китае переходит от традиционного акцента на полноту академических знаний к гораздо большему акценту на обучение навыкам, направленное на повышение способностей учащихся, качества их мышления и умение решать проблемы[227]. Китайская учебная программа по информационным технологиям для старших классов, например, больше не сосредотачивается просто на компьютерах и интернете (так называемых ИКТ в школьных системах США, Австралии и Великобритании). Вместо этого основное внимание уделяется данным, алгоритмам, информационным системам и информационному обществу. Адаптация Китаем своей школьной программы, его агрессивные расходы на исследования и разработки, патенты, развертывание ИИ, а также технологическую интеграцию опровергают полнейшее невежество тех, кто утверждает, будто Китай просто копирует или имитирует интеллектуальную собственность США[228].

В любом случае, если вы хотите, чтобы ваша экономика соответствовала требованиям XXI века, следуйте примеру Китая. Его внимание к фундаментальным навыкам, инфраструктуре и развитию базовых технологий на следующее десятилетие и далее демонстрирует серьезный подход, доселе невиданный нигде в мире. Вот почему к 2030 году Китай станет не только крупнейшей экономикой мира, но и основным поставщиком наиболее значимых технологий, которые будут использоваться во всем мире на протяжении оставшейся части века. Возможно, первым триллионером всё-таки станет китайский создатель ИИ.

Четыре ведущие из так называемых развивающихся стран – это Бразилия, Россия, Индия и Китай, или страны БРИК, как мы их называем. Но к 2050 году эти «развивающиеся» страны опередят всех, кроме США, когда речь зайдет о самых высоких показателях ВВП в мире.

Хотя в 2050 году Соединенные Штаты и останутся третьей по величине мировой экономикой, Китай на этом этапе, вероятно, будет в 1,5–2 раза больше экономики США. Goldman Sachs прогнозирует, что к 2027 году ВВП Китая должен сравняться с американским, а затем продолжить неуклонно расти. К 2030 году ВВП Индии сравняется с американским или даже превзойдет его. Совокупный ВВП четырех стран БРИК, вероятно, достигнет сегодняшнего ВВП ведущих западных стран к 2032 году. Всемирный банк прогнозирует, что к 2025 году доллар США потеряет свое глобальное господство, когда юани станут равноценными в «мультивалютной» денежной системе.

Рисунок 11. Доля доллара США в мировых резервах находится на самом низком уровне с 1995 года (Фото: Bloomberg)

Ясно, что в XXI веке необходимо провести переоценку понятий «развитая» и «развивающаяся» страна. Департамент по экономическим и социальным вопросам ООН создал систему классификации государств по степени их экономического развития – «Мировое экономическое положение и перспективы» (WESP), – взяв за основу исследования, начатые в 1975 году. Сегодня в «большую семерку» входят крупнейшие развитые экономики Канады, Японии, Германии, Франции, Италии, Великобритании и США. К 2018 году в список WESP вошли и другие страны с развитой экономикой, такие как Австралия, Южная Корея, Нидерланды, Испания, Швейцария и Тайвань. «Большую двадцатку» дополняют крупнейшие экономики стран, которые WESP до сих пор классифицирует как «развивающиеся». Сюда входят Россия, Китай, Бразилия, Аргентина, Индонезия, Мексика, Саудовская Аравия, Южная Африка и Турция.

«Большая двадцатка» – это международный форум, который ежегодно собирает представителей крупнейших экономик мира для обсуждения формирования макроэкономической политики и сотрудничества. Сегодня на членов «большой двадцатки» приходится более 80 % мирового ВВП, 75 % мировой торговли и 60 % населения мира.

Рисунок 12. Рост ВВП и рейтинг стран в 2050 году (источники: PwC, ВЭФ, ОЭСР)

Но если в долгосрочной перспективе посмотреть на следующие 30 лет, что может измениться? Какие экономики способны стать сверхмощными, как экономика США после Второй мировой войны?

Очевидно, что Китай лидирует по нескольким ключевым показателям. Мало того, что страна уже находится на пути к доминированию в мировой экономике, – Китай также вложил значительные средства в глобальную инфраструктуру, которая поддерживает мировую торговлю и способствует экономическому доминированию в будущем. Инициатива «Один пояс, один путь» предоставляет Китаю почти совершенную платформу для развития улучшенного управления цепочками поставок и дает ему мощные экономические рычаги влияния на партнеров, включая крупномасштабные кредиты и инвестиции на развитие инфраструктуры, а также привилегированный торговый статус в широком диапазоне трансграничной торговли.

Кажется, Китай намного лучше, чем США и Европа, понимает, как ИИ будет определять его экономику и развитие отраслей в течение следующих двух-трех десятилетий. Это означает, что его экономическое лидерство к концу данного столетия может стать неоспоримым.

Согласно нашим оценкам, к 2050 году ИИ будет генерировать 25 % мирового ВВП. Наибольшую экономическую выгоду от ИИ в пересчете на страну получат Китай (увеличение ВВП на 26 % к 2030 году) и Северная Америка (увеличение на 14,5 %), что эквивалентно 10,7 трлн долларов США, причем на оба эти региона придется почти 70 % глобального экономического влияния искусственного интеллекта. В целом наибольший абсолютный прирост произойдет в секторах розничной торговли, финансовых услуг и здравоохранения, поскольку ИИ повысит производительность, ценность продукта и потребление.

В 2050 году на преодоление последствий, связанных с изменением климата, таких как наводнения, потребуется не менее 7,9 трлн долларов в год. Мы уж и не говорим о связанных с этим проблемах в сельском хозяйстве, массовой миграции, смягчении последствий изменения климата как растущей отрасли и т. д. Потеря 3–7 % мирового ВВП в год – довольно консервативная оценка негативного воздействия изменения климата на экономический рост. К 2050 году все основные направления государственной политики начнут определяться климатической повесткой. Поколения Y и Z будут четко отвечать за политику, развивать глобальное сотрудничество и увеличивать расходы в ответ на климатические катастрофы во всем мире. Вполне вероятно, что к этому этапу 20 % мировой экономики уже будет направлено на реагирование и смягчение последствий изменения климата.

Рисунок 13. Типичная умная экономика XXI века требует полного пересмотра конкурентного мышления и инвестиций (источник: автор)

На самом деле уже ясно, что в следующем десятилетии углеродная нейтральность, показатели «зеленой» энергетики и прозрачные обязательства по устойчивому развитию пойдут рука об руку с показателями ВВП. На страны будет оказываться массовое международное давление с целью заставить их стать углеродно-нейтральными и активно участвовать в программах по смягчению последствий изменения климата как за границей, так и у себя дома. Устойчивое производство, внедрение технологий переработки, углеродно-нейтральное умное управление энергопотреблением, удаление пластика из водных источников и улучшение качества воздуха и воды, – всё это станет теми критериями, согласно которым глобальное сообщество будет оценивать страны и привлекать их к ответственности.

Ключевой момент следующий: фундамент успешной экономики явно меняется. Технологии, наука, инженерные навыки и инвестиции станут основными элементами конкурентоспособной экономики в XXI веке. Для этого потребуется адаптация к новым нормам, и, как мы увидели на примере пандемии коронавируса, кое-кто оказался чрезвычайно устойчив к подобному уровню адаптации. Консервативные взгляды, возникающие в некоторых частях США, Великобритании и Австралии, подогреваемые ностальгией по 1950-м и 1960-м годам, нашептывающей, будто нам нужно вернуться к более простым временам, являет собой пример психологии, создающей всё больше проблем для адаптации технологий и самой продажи этой идеи гражданам. Однако, не адаптировавшись, вы не получите экономическую систему, которая живет в ладу с искусственным интеллектом и изменением климата.

Вы получите хаотическое сопротивление, ослабляющее экономику в долгосрочной перспективе, поскольку политика противоречит основным экономическим движущим силам. Как сказал Томас (не Милтон) Фридман:

Таким образом, мы получаем четкое представление о том, каковы перспективы мировой экономики в 2050 году. На протяжении всего этого периода продолжится массовое внедрение научных и инженерных навыков; в следующем столетии будут нарастать технические навыки, а не количество рабочей силы, за исключением тех случаев, когда они будут пересекаться для реализации программ по повышению устойчивости к изменению климата и смягчению его последствий. Смягчение последствий изменения климата станет огромным благом для создания нового спроса на рабочую силу, но, опять же, основная часть необходимых навыков по-прежнему будет зависеть от STEM-образования. Экономика сместит акцент с простого потребления ресурсов на максимизацию их использования, задействуя то, что имеем, наиболее эффективными и не наносящими ущерба окружающей среде способами.

Рост ВВП, хотя и не является единственным мерилом успеха экономики, будет очень зависеть от основных возможностей STEM. Китай это понимает. США, Великобритания и ЕС, возможно, тоже знают об этом, но их системы образования и инвестиции в своих граждан в настоящее время не отражают данного знания.

Экономика XXI века будет служить в первую очередь своим гражданам, поскольку наши дети и внуки, разуверившись в правильности экономики XX века, станут активно участвовать в формировании новой политики. Базовые требования будут заключаться в том, чтобы экономика в первую очередь заботилась о населении, во вторую – об окружающей среде, а о корпорациях, военно-промышленном комплексе и политике – в последнюю. Если корпорации не обзаведутся планом по активной замене работников, уволенных из-за автоматизации, они столкнутся с бойкотами, что сильно ударит по репутации их брендов. То же самое относится и к их реакции на изменение климата.

Думайте об этом, как думали в Китае, когда строили Великую стену, в США, когда старались раньше всех отправить людей на Луну, или в целом мире во время Второй мировой войны. В те времена экономика сосредотачивалась на чем-то другом, а не только на экономическом росте, потому и достигались невероятные успехи. Конечно, целью глобальной экономики должно быть выживание и долголетие нас как вида.

Ожидайте, что с 2030-х годов и до конца века у человечества произойдет коллективное прозрение. Мы поймем, что работа над защитой планеты, оживлением окружающей среды, спасением вымирающих или даже возрождением вымерших видов, установлением некоего баланса между человечеством и миром природы, не просто приятна – она станет основной философией человечества, вызванной по необходимости тем разрушением, которое мы уже причинили планете.

Это не «адаптируйся или умри». Это «адаптируйся либо вымри как вид». И едва ли у нас есть выбор.

Ранее мы обсудили, почему нынешняя экономическая система не сможет продолжать работу, существенно не преобразившись. В этой главе мы хотим определить, какие конкретно изменения понадобятся, чтобы экономика будущего функционировала должным образом. Особенно для создания общего и устойчивого процветания.

Это будущее не столь туманно, как можно было бы себе вообразить. Если мы рассмотрим возможные тенденции и силы, которые должны будут сформировать экономику будущего, мы получим неполную картину; но если учтем, что необходимо сделать для достижения человечеством максимальной экономической эффективности, всё станет намного яснее. Мы попытались создать модели-прототипы, помогающие стимулировать необходимое умонастроение относительно сил, которые мы обсуждали ранее в главе 1. Начнем мы с основного предположения: цель экономики – устойчивое создание счастливых и здоровых граждан, а не голый экономический рост без какой-либо высшей цели. В «Заключении» мы объясним, почему предложенный нами подход не может быть игрой с нулевой суммой и какие действия, по нашему мнению, необходимы для устранения долгосрочной экономической неопределенности.

Некоторые из тех идей, которые мы исследуем, уже были кем-то предложены в прошлом, и мы надеемся развить их в свете бóльших проблем, ждущих своего решения. Мы также предлагаем новые идеи, которые можно обсудить и изучить, погрузив их тем самым в питательную среду. Мы пытаемся найти реальные решения самых сложных проблем, потому что, как отметила лауреат Нобелевской премии мира Бетти Уильямс, «бесполезно говорить о проблеме, если вы не предлагаете ее решения».

Без глобального экономического будущего, инклюзивного и предоставляющего каждому возможность вносить свой вклад и ощущать цель, мы останемся разобщенными как вид, что в конце концов приведет к конфликтам и распаду общества. Если это и произойдет, то, вполне возможно, появится более совершенная система. Но революция и несостоявшиеся государства не способствуют упорядоченному переходу к оптимальному для человечества состоянию управления и производительности.

Возьмем капитализм. Он был доминирующей экономической моделью для многих стран в течение многих лет, но это не единственная модель. Возможно, не лучшая, а может быть, ей просто необходимо обновление. Представить, что через тысячу лет капитализм в своей нынешней форме будет лучшей системой, которая только может существовать для организации и вознаграждения человеческих усилий, – большая натяжка. Изменение существующей экономической системы неизбежно, вопрос только в том, как и когда оно произойдет. Так почему бы именно сейчас не попытаться разработать что-то, что функционирует лучше; зачем ждать, пока система рухнет? Нам необходимо сбросить оковы прежнего экономического и политического мышления и не ограничиваться прошлым.

Ключ к предотвращению мрачного будущего, погруженного в хаос, – спланировать нечто, что покоится на необходимых для успеха столпах. Это:

• равные возможности;

• инклюзивность;

• распределение богатства и изобилия, способное обеспечить весь мир;

• сосредоточение внимания на том, что будет способствовать развитию человечества, а не на том, что выглядит привлекательно, но при этом преходяще и рассчитано на краткий срок;

а также:

• система, которая уважает планету и принимает во внимание, что ресурсы, которыми мы обладаем, конечны.

Не волшебная таблетка, не быстрое решение, а способ достичь оптимальных для человечества и планеты результатов, выбрав правильный путь.

Совершенно очевидно, что мировой финансовый кризис и COVID-19 выявили слабые места существующей системы, такие как количественное смягчение, подстегивающее инфляцию, а также меры стимулирования и глобальная «блокировка» перемещений и торговли. Всё это станет для наших детей огромным долговым бременем, которое им придется нести всю свою жизнь. Без внешних потрясений в 2008 и 2020 годах инфляция и долг, возможно, не были бы такими большими, как сейчас, но неравенство и другие проблемы оставались бы самыми слабыми звеньями.

Пандемия ускорила некоторые тенденции и выявила спорные вопросы, в том числе подъем нефиатных валют; переход к цифровым отраслям; рост политической и торговой напряженности; изменения в характере глобализации и в том, как предприятия и правительства планируют ее осуществлять; а также прорывы в области искусственного интеллекта, технологий и коммуникационных возможностей. Двойной кризис выявил потребность в гармонизации регулирования, чтобы большее количество людей дольше оставалось в составе рабочей силы и – особенно с приходом ИИ – обладало более технологически ориентированными навыками, когда рабочий больше работает головой, а не руками. Нам нужны экономики, в которых рабочая сила, будучи инновационной и творческой, не смотрит в прошлое, пытаясь найти там помощь для решения проблем XXI века. Не будем также забывать, что внедрение ИИ может значительно повысить производительность и усилить накопление богатства, но не обязательно на благо всех.

Проблемы роста имущественного неравенства и деградации окружающей среды обсуждались на протяжении десятилетий, но в последнее время им уделяется повышенное внимание – возможно, потому, что COVID-19 заставил многих людей глубже задуматься об этих проблемах и о том, что же на самом деле имеет приоритетное значение, – и всё больше людей убеждается, что оба эти вопроса необходимо решать на политическом уровне. Отсутствие политической воли и рыночных возможностей для решения указанных проблем в прошлом становится не только своего рода обвинением человечеству, но также и свидетельством того, что мировая экономика никогда прежде не сталкивалась с проблемами подобного масштаба.

Как мы уже отмечали ранее, для цифровой «невесомой» экономики инструменты из старого набора сами по себе бесполезны и не помогут исправить ситуацию, потому что были разработаны для другого времени, других задач и возможностей. Эта пьеса сыграна до конца.

Что произойдет, если мы не изменим систему, а просто пойдем ва-банк с экономической политикой XX века на руках? Вот кое-что из того, что нас ждет:

1. Эпоха разрушительной и трудно контролируемой инфляции, когда денежно-кредитная политика будет уже не столь эффективной, как раньше.

2. Снижение производительности.

3. Разрушение связей между крупнейшими экономиками по мере торможения глобализации.

4. Совершенно неуправляемые масштабы глобального долга: если бы долг вырос в ответ, скажем, на изменение климата, это было бы одно, но причина задолженности сегодняшнего масштаба кроется отчасти в бездействии и неэффективном управлении[229].

5. Смерть денег в том виде, в каком мы их знаем.

6. Резкое ухудшение окружающей среды, что приведет к падению качества жизни и миллионным жертвам, которых можно было бы избежать.

7. Ускорение роста неравенства в доходах из-за технологических сдвигов.

8. Рост и более долгая продолжительность жизни населения планеты.

9. Постепенная замена роботами, алгоритмами и ИИ тех работников, чья деятельность ориентирована на процесс и решение проблем, что приведет к крупномасштабному сдвигу.

10. Дефицит специалистов, способных занять новые рабочие места, возникший из-за недостаточного STEM-образования и ограничения иммиграции.

11. Потенциальная потеря мотивации и жажды жизни для тех, кто больше не работает, вызванные крупномасштабной технологической безработицей, и внедрение ББД[230].

Давайте же углубимся в рассмотрение лежащих на поверхности решений, а также некоторых радикальных идей, которые могут приблизить нас к оптимизации человеческого потенциала и обеспечению устойчивого процветания, которые и станут результатами в глобальном масштабе.

Все тенденции и силы, которые мы обсудим в этом разделе, помимо блокчейна и цифровой экономики, которую он создал, в том или ином виде были очевидны и до мирового финансового кризиса. Когда Сатоши Накамото (или его создатели) написал первый технический документ о биткоинах, мы и не подозревали, что это изобретение всего за десятилетие приведет к экономической активности общим объемом более 1 трлн долларов. Но, опять же, XXI век, вероятно, в любом случае потребовал бы переосмысления денег, рынков и активов.

Если данные – новая нефть, то периферийные вычисления, ИИ и блокчейн – нефтеперерабатывающие заводы и трубы для этой нефти. Изобретение блокчейна войдет в историю как крупное событие. Он сделал возможным быстрый рост цифровых денег, включая криптовалюты, цифровые валюты центральных банков, смарт-контракты, DeFi и NFT. Однако значение блокчейна практически для каждой отрасли гораздо шире. Эта технология, скорее всего, разрушит и/или преобразует всё: от энергетики до недвижимости, здравоохранения, государственных услуг, логистики и банковского дела. Для оцифровки цепочек поставок и торговли потребуются блокчейн-конструкты для защищенной работы и соблюдения правил кибербезопасности. Рассмотрим только один аспект финансового сектора, фиатные деньги, и то, что поддается прогнозированию.

Как обсуждалось ранее, фиатные деньги позволяют правительству управлять объемом денежной массы, обращающейся в экономике[231]. Этот механизм долгие годы обеспечивал гибкость и относительную экономическую стабильность. Он поддерживал рост многотриллионной финансовой системы, люди легко понимали его смысл, а деньги было просто хранить в банке, брать взаймы и использовать. В свое время он работал как надежный механизм обмена ценностями.

В последнее время неизменное снижение стоимости доллара, а также технологии, бросающие вызов адаптивности, контролируемости и безопасности бумажной валюты, подталкивают нас к переосмыслению того, как сами деньги должны работать в будущем. Печатать еще больше явно не стоит.

Если нас просят спрогнозировать, когда же раздастся предсмертный хрип бумажных денег, мы говорим не о конкретном годе, но об ослаблении их влияния. Не потому, что смерть наличных – это вопрос дискусионный (будущее денег явно не в фиате), а потому, что в уравнении так много переменных и так много неизвестных, что точно предсказать, когда по ним прозвонит колокол, невозможно. В будущем, которое предвидел Уильям Гибсон, – то, что мы представляем себе как наиболее вероятный сценарий, – фиат не объявят вне закона, просто в обычной жизни будем пользоваться чем-то получше.

Однако мы не недооцениваем ни решимости тех, кто заведует фиатными деньгами, ни огромных ресурсов, находящихся в их распоряжении. Скорее всего, мы станем свидетелями того, как фиат стремится по долгой нисходящей траектории по мере популяризации существующих заменителей, развития технологий, смены поколений и по мере того, как правительства, регулирующие органы и политики будут покупать себе время, чтобы обеспечить переход к тому нефиатному миру, который лучше всего поддержит их политические и экономические идеалы. Но не заблуждайтесь, основные механизмы обмена стоимостью уже развиваются.

В дополнение к остальным своим преимуществам технология блокчейна – это инновация, которая повысит производительность, произведет революцию в области идентификации, здравоохранения и управления цепочками поставок, и это далеко не всё.

Повышение производительности труда продемонстрировало свою способность сокращать разрывы в доходах и богатстве, и в прошлом наблюдалось более равномерное распределение полученной прибыли между экономическими классами. Например, производственная линия Ford Model-T прославилась созданием шаблона, который привел к самому быстрому росту среднего класса за всю историю. Со временем показатели производительности труда в странах с развитой экономикой и странах с развивающимся рынком должны будут сблизиться. Этого требует техносоциализм. В противном случае более развитые страны продолжат накопление богатства за счет роста производительности, а развивающиеся будут еще больше от них отставать.

Общепринятое мнение состоит в том, что производительность труда измеряется соотношением полученного на выходе к тому, что было на входе. Физическая производительность труда – это количество продукции, произведенной на единицу затрат, скажем, за один час рабочего времени. Многофакторная производительность труда измеряет экономическую эффективность путем сравнения стоимости итоговой продукции с суммой совокупных затрат капитала и труда, использованных для ее производства. Итак, если рабочий при помощи станка производит пять изделий в час и каждое изделие стоит 20 долларов, то многофакторная производительность составит 100 долларов.

Переход к цифровым отраслям и замена значительной части человеческого труда алгоритмами меняет наше понимание спроса и предложения и того, как следует измерять производительность труда. Экономика XXI века будет в основном состоять из нематериальных товаров и услуг – по крайней мере, с точки зрения стоимости и затрат. Если спрос увеличится, то предложение может быть просто циклами обработки на гигафабрике, управляемой людьми, но больше не зависящей от человеческого труда для повышения производительности. Как нам измерить производительность труда, когда материалом на входе является, скажем, лечение, которое продлевает трудовую жизнь человека? Стоимость ли это более длинной карьеры? Как отделить лечение, которое обеспечит более долгую трудовую жизнь, от других переменных, таких как работа, отношения, наше окружение или отказ от злоупотребления алкоголем?

Это трудно сделать, и подобные вопросы заставили исследователей задуматься о том, какую роль в повышении производительности труда играют социальные факторы и культурный контекст[232]. Возможно, требуется переопределить само понятие. Конечно, интересно понаблюдать, какими могут быть различия в производительности труда между теми странами, где существуют коллективизм и чувство глобальной идентичности, и теми, где преобладают, например, индивидуализм и национализм. Если общество станет высокоавтоматизированным и мы будем жить дольше, роль самой работы, безусловно, будет поставлена под сомнение. Как и наши представления о богатстве и возможностях.

В XXI веке необходимы как материально-техническая, так и социальная инфраструктуры. Рабочая сила должна обладать необходимыми инструментами для эффективного и результативного труда, но, кроме того, ей надо быть образованной и здоровой, чтобы быть продуктивной. И по мере повышения своей продуктивности люди должны получать большее удовлетворение от работы, увеличивая свой умственный вклад в новые идеи и инновации.

В главе 1 мы определили, что одной из самых больших проблем для экономики будущего станет технологическая безработица, которая начнет усиливаться по мере того, как рабочие будут вытесняться ИИ и машинами в результате технологической революции.

Автоматизация в одних отраслях приведет к «буму», но наверняка окончится крахом в других, подобно тому как автоматизация ферм уничтожила сельскохозяйственный сектор в раннюю индустриальную эпоху. Каково же будет общее влияние этих изменений на ВВП, пока неизвестно.

Вторым серьезным вызовом для переосмысления экономики XXI века станет наша глобальная и региональная, в пределах отдельных стран, реакция на изменение климата и его влияние на планету. Благодаря этому экономические приоритеты поменяются – и возникнут новые отрасли и направления с огромными возможностями для инноваций.

Оба эти фактора приведут к более серьезным нарушениям в плане управления рабочей силой и занятостью, чем те, с которыми мы сталкиваемся со времен промышленной революции. Одной из функциональных областей экономики, куда наверняка направятся долгосрочные инвестиции, станет управление талантами. У нас появится больше данных и улучшатся способы их обработки, что поможет понимать людей и давать им ту работу, которая получается у них лучше всего. Но нам также придется постоянно адаптировать и переучивать своих работников по мере развития рабочих мест и отраслей. Возможно, самым важным навыком успешных людей в XXI веке будет их способность приспосабливаться.

Это хорошо, потому что в экономике будущего людям придется работать дольше. По мере того как продолжительность жизни растет, лечение улучшается и меняется образ жизни, люди дольше живут и остаются здоровыми и активными, и мы просто не можем позволить себе, чтобы в возрасте 60 лет или раньше они бросали работу и переставали вносить свой посильный вклад. Общество будет ожидать от каждого своего члена, что он продолжит продуктивно трудиться на всеобщее благо и после достижения пенсионного возраста. Миллениалы станут первым поколением, для которого построение карьеры во многих областях в течение всей жизни станет нормой, а постоянное обучение и развитие приобретут особую важность. Это может означать, что для вознаграждения людей, которые сделали больше и дольше вносили свой вклад, появятся возрастные поощрения.

Возьмем один из возможных сценариев. Если к 2050 году средняя ожидаемая продолжительность жизни достигнет 130 лет, как долго вы будете учиться в школе? Станет ли нормальным для граждан так или иначе трудиться в национальной климатической службе в первые годы своей карьеры, чтобы в будущем обеспечить себе получение гражданства или безусловного базового дохода? Если мы будем жить дольше, придется совсем по-другому думать о переходе от студенчества к работе, от одной карьеры к нескольким и т. д.

Несмотря на это, успешные будущие экономики уже сегодня должны быть готовы к неизвестности и стараться преодолеть экономическую неопределенность ради социальной стабильности. Для этого потребуются инвестиции в образование, обучение, участие в рабочей силе (чтобы больше людей работало), поощрение роста числа женщин на рынке труда, повышение пенсионного возраста, а также инвестиции в инфраструктуру, исследования и разработки, открытие рынков и расширение торговли. Инновации и эффективность станут основными экономическими показателями, определяющими конкурентоспособность. Цель структурного повышения экономической производительности при создании полностью устойчивой экономики должна лежать в основе операционной философии XXI века.

Несомненно, некоторые из вас прямо сейчас спрашивают: кто же за всё это заплатит? В то время как финансовая огневая мощь таких экономик, как США, использовалась для того, чтобы пережить глобальные кризисы, лишь небольшая часть этих расходов непосредственно направлялась на широкое внедрение экономических инноваций. Таким образом, перед нами снова маячит перспектива использования налоговых долларов для финансирования инициатив по обновлению инфраструктуры, переобучению пострадавших работников и финансированию программ, стимулирующих новые исследования и разработки или технологические достижения. Ключевая проблема подобной стратегии заключается в том, что мы часто наблюдаем, как эти налоговые поступления куда-то перенаправляются из-за политического оппортунизма, и при этом страдает долгосрочное планирование.

Нам требуется гораздо более широкое вáидение того, что возможно сделать, и того, как экономика способна реализовать этот потенциал. Рост ВВП – весьма ограниченный взгляд на мир. Самым важным элементом будущей экономики должны стать жизнеспособность и процветание человечества (как напоминает Аристотель). Для этого нам необходимо новое вáидение того, что люди будут делать в XXI веке. Ключевым моментом здесь является понимание той экономической модели, которая, скорее всего, будет успешной, и того, что должны сделать люди и рынки, чтобы в полной мере участвовать в этом будущем.

Эта книга о человечестве и его будущем, поэтому давайте начнем с обсуждения того, что мы определяем как экономику «Знаний-Инноваций-Креативности» (ЗИК).

В будущем все станут работниками умственного труда. Возможно, за исключением профессиональных спортсменов и специалистов по приключенческому туризму, во второй половине XXI века практически ничей труд не будет оплачиваться. Креативность, инициативность, критическое мышление, юмор, умение рассуждать, проницательность, артистизм, лидерские качества, идеи, навыки координации и сотрудничества, управленческие и исследовательские навыки будут востребованы, и любая работа потребует определенных творческих или интеллектуальных способностей.

Это не означает, что каждый должен будет понимать квантовую физику или уметь рассчитывать орбитальные траектории сближения, да и квалификацию шеф-повара тоже потребуют не от каждого, – но любой, кто захочет трудиться, должен будет вместо мускулов использовать мозги, чтобы заработать себе цифровую валюту. Мы ближе, чем многие думают, подошли к экономике, основанной исключительно на ЗИК. Она одновременно и освободит человечество, и бросит ему новый вызов.

ЗИК-работа – отличный способ всех уравнять. Физические характеристики отныне не важны: пол, этническая принадлежность и возраст не учитываются; роль играют идеи, интеллект и навыки. Такой подход позволит расширить возможности женщин и меньшинств, что назрело давно и должно послужить торжеству справедливости в экономике будущего. Вероятно, распределять людей по рабочим местам станут специально подобранные алгоритмы, не учитывающие пол, расу, рост, вес или любые другие факторы, которые отныне не должны будут иметь значения. Политика, увы, пока таких результатов не добилась.

Устранить искажения, возникающие при машинном обучении, которое просто воспроизводит текущий процесс, поведение и политику, – необходимое условие. Тем не менее сделать это будет сложно, потому что интеллект, критическое мышление и социальные навыки сохранят за собою важную роль. Люди, обладающие этими «человеческими» качествами, получат вознаграждение, а тем, кто ими обделен, придется приложить немалый труд, чтобы подыскать себе место. Однако устранение бессмысленной деятельности – концептуальный сдвиг в нашем понимании труда. Некоторые люди ценят тот факт, что им не надо думать о своей работе, и испытывают конструктивную апатию[233]; но если вы не размышляете об этом, то не сможете воспользоваться плодами экономики будущего, а потому нам будет необходимо либо изменить образ мышления, либо как-то поддерживать тех, кто по тем или иным причинам потеряет возможность работать. В XXI веке мы просто не сможем сохранить бездумный, ориентированный на процесс человеческий труд. Многие годы людей обучали работать как роботы, но теперь работу роботов будут выполнять сами роботы.

Капитализм придумали для того, чтобы как можно выгоднее инвестировать доллары и со временем получать прибыль. В XXI веке это означает вкладывать деньги в технологии, а не в людей. Инвестиции в ИИ имеют смысл для инвесторов, корпораций и рынков, но для всех остальных заинтересованных сторон они оставляют желать лучшего.

Экономическое стимулирование инвестирования в людей и их ценности призвано уравновесить наши будущие технологические достижения. Помимо государственных стимулов, это может быть обучение людей тому, как не бояться реализовывать собственный потенциал. Но самая большая проблема заключается в том, как сделать так, чтобы в будущем образование было бесплатным и всеобщим – без этого мы просто усугубим неравенство и имущественную дифференциацию. Бренды и компании XXI века должны будут развивать культуру, основной задачей которой станет переподготовка персонала, а не простая замена людей автоматами. Но есть и хорошая новость – многому из этого можно научиться самостоятельно, если есть мотивация и стимул.

Знания, инновации и креативность играют важную роль на каждом этапе экономического развития человечества. Разница сегодня заключается в том, что ЗИК-ориентированные компании продемонстрировали такую экономическую ценность, которая намного превосходит всё виденное нами ранее, а благодаря технологиям их продукты и услуги повсеместно распространены, воспроизводимы, портативны и зачастую обходятся в производстве значительно дешевле. Вот почему сегодня мы постоянно вспоминаем FAANG, BATX и другие акронимы, когда говорим о рыночных доходах.

Старая кривая спроса и предложения прошлых лет не отражает и не объясняет динамику стоимости в этом мире. Общая стоимость производства не обязательно коррелирует с изменениями спроса – по крайней мере, не для нематериальных товаров. Экономика просто не поспевает за динамикой реального мира. В США расчеты ВВП до 1999 года (20 лет назад) даже не включали продаж программного обеспечения! Показатели, используемые сегодня для измерения богатства и процветания, всё еще сильно отстают от того, что об этом думают многие граждане. В предыдущей главе было показано, что при измерении уровня преуспевания народов и эффективности экономики в расчеты необходимо добавлять такие факторы, как счастье, благополучие, здоровье, долголетие, удовлетворенность и тому подобное.

Мы считаем, что для большинства людей:

будущее процветание = = f (материальные активы, нематериальные активы)

Где доля материальных активов будет больше для одних и меньше для других, но со временем доля нематериальных активов перевесит материальные почти для всех. Такова природа XXI века.

По мере того как эти основные экономические принципы начнут меняться, мы больше не будем ощущать себя успешными, просто накапливая вещи. Поскольку экономики конкурируют друг с другом в плане удовлетворения основных потребностей граждан при помощи инноваций, люди естественным образом перейдут к накоплению значимого опыта с реальной надеждой на то, что они смогут и будут безболезненно накапливать всё больше и больше этого опыта, оставаясь при этом здоровыми и сознательными.

Ни одна страна не сможет завтра процветать по-настоящему, если не внедрит у себя эту модель ЗИК-экономики. Старая гвардия «пирамидальных экономик» Дюранта сочтет ее фундаментальным вызовом своему существованию.

В ЗИК-экономике XXI века стоимость создается за счет интеллектуальной собственности, заложенной в стоимость дорогих товаров и услуг. Полученные в результате продукты и услуги, как правило, имеют высокую цену в пересчете на вес или объем и одновременно – подобно ИИ и цифровым медиа – потенциально не имеют веса или объема вообще, если не считать того пространства, которое они занимают. Рост «невесомой экономики» отбрасывает в прошлое тиранию расстояния как препятствия для работы, связи и возможности создавать ценность и иметь к ней доступ.

Пандемия продемонстрировала, что люди смогут жить и работать практически где угодно, если у них будет доступ к некоторым довольно простым технологиям, а также – что цифровые услуги, такие как телемедицина и дистанционное обучение, возможны и без городской инфраструктуры. Хотя основная часть человечества по-прежнему предпочитает проводить бóльшую часть своего времени в городских центрах, люди смогут вести полную передвижений жизнь – и в зависимости от настроения ехать туда, куда захочется, что совершенно не отразится на их личной продуктивности.

Знания и инновации, формирующие сегодня богатство, как правило, позволяют создавать продукты и услуги, которые трудно имитировать или заменить. Если знания легко распространяются и их невозможно защитить или обновить, то со временем они обесцениваются. Следовательно, экономики будущего будут либо жить, либо умирать в зависимости от своей способности постоянно создавать и использовать новые знания и инновации – это именно постоянные инновации, а не просто статическая инновационная стратегия (ИС). Исследования и разработки приобретают здесь решающее значение, мыслители и мечтатели ценятся высоко, а готовность идти на риск и способность к долгосрочному планированию становятся важнейшими качествами[234].

ЗИК-экономика – это не только «технологичные» отрасли и глубокие исследования и разработки, но также инновации, внедренные в управление, координацию, сотрудничество, коммуникации, бизнес-системы, бизнес-процессы, стандарты, обучение и развитие рынка. Это также означает, что ИС или создаваемые нами инновации, которые приносят пользу миру, следует рассматривать как больший вклад в глобальную экономику, чем просто прибыль, которую они приносят создателям.

Для определения потенциала ЗИК-экономики не существует единого показателя. Количество патентов, наличие ведущих компаний, уровень образования населения и доля «работников умственного труда» в экономике, – всё это в лучшем случае частичные показатели. Какие же народы нам следует считать самыми богатыми в XXI веке?

Глобальный индекс знаний (ГИЗ) за 2020 год Программы развития Организации Объединенных Наций (ПРООН) сообщает о «статусе знаний» в 138 странах. В отчете о ГИЗ отмечается, что инвестиции в знания способствуют развитию и благополучию человека и что «устранение пробелов в знаниях в таких областях, как цифровая экономика, приобретет решающее значение для ускорения наших коллективных усилий по переходу к безуглеродному будущему, которое защищает и восстанавливает природу»[235].

В таблице 1 приведены десять ведущих стран согласно рейтингу ГИЗ-2020, а также ряд стран ОЭСР, которые не вошли в первую десятку, – Австралия, Канада, Франция, Германия, Италия, Япония, Корея, Мексика, Испания, Турция и Соединенное Королевство; плюс две самые густонаселенные страны в мире – Китай и Индия; потом четыре оставшихся государства, которые входят в двадцатку крупнейших по ВВП и по этой причине тоже включенные в список, – Бразилия, Индонезия, Россия и Саудовская Аравия; а затем, для сравнения, указана страна с самым низким рейтингом – Чад. Для каждой страны указано ее место в общем рейтинге ГИЗ-2020 вместе с оценкой индекса знаний по 100-балльной шкале, а также ее населением и ВВП на душу населения в 2020 году.

Таблица 1. Глобальный индекс знаний – 2020: баллы, численность населения и ВВП на душу населения для десяти ведущих и прочих стран[236]

Рейтинг ГИЗ за 2020 год показывает, что у стран с хорошими показателями, как правило, относительно высокий ВВП на душу населения. Представляется разумным, что наиболее наукоемкие экономики входят в число самых богатых. Но богатство – не единственный фактор. Близость к другим ЗИК-экономикам, связанность, отраслевая направленность, размер и численность населения также являются заметными факторами, как и инвестиции в образование, которые позволяют производить работников умственного труда, новаторов и творческих людей.

Швейцария, с относительно небольшим населением, занимающая 1-е место в ГИЗ, граничит с гораздо более крупными как по численности населения, так и по общему ВВП странами, такими как Германия (11-е место), Франция (20-е место) и Италия (32-е место), с которыми у нее налажены отличные связи. А согласно Индексу интернет-доступности за 2021 год, Швейцария заняла 9-е место в мире по этому показателю[237]. Большинство швейцарских работников заняты в сфере услуг, многие – в банковском деле и страховании, которые генерируют около 10 % национального ВВП и являются отраслями, приносящими очень высокую прибыль из расчета на одного работника. Швейцария получает свои выгоды от обслуживания окружающих ее крупных экономик, достигая тем самым побочного положительного экономического эффекта; от сосредоточенности на нескольких ключевых отраслях с высокой добавленной стоимостью; а также от сверхмощных связей и небольшого населения, сконцентрированного в одной географической точке.

Факторы, столь удачно вписывающие Швейцарию в ЗИК-экономику, применимы и ко многим другим странам из топовой десятки рейтинга ГИЗ-2020. Финляндия (3-е место) и Швеция (4-е место) обладают общей границей, небольшим населением, обширными прибрежными зонами, требующими экономического обслуживания, и входят в 12 лучших стран по доступности интернета, согласно Индексу интернет-доступности за 2021 год; кроме того, население этих стран ощущает себя более счастливым.

Преимущества Сингапура (7-е место) и Гонконга (10-е место) в том, что это страны с развитой экономикой, которые находятся в самом быстроразвивающемся регионе мира. А в случае с Гонконгом претензия Китая на то, чтобы в скором времени стать крупнейшей экономикой мира, создает огромный спрос и хорошие возможности в его ключевых отраслях. Гонконг также занимает 4-е место в Индексе интернет-доступности за 2021 год[238].

В США и Великобритании всё иначе. Позиция США в рейтинге ГИЗ отчасти объясняется тем, что это крупнейшая и во многих отношениях самая развитая экономика XX века. Огромные ресурсы позволяют ей быть лидером в сфере международного взаимодействия, в США находится ряд самых уважаемых учебных заведений и исследовательских центров мира. В Великобритании есть несколько ведущих университетов с мировым именем, ее система образования привлекает множество студентов из других стран и является высококонкурентной на всех уровнях. Как и в случае с США, эта страна пользуется всеми преимуществами передовой экономики в течение очень долгого времени, поэтому идея того, что образование и знания играют решающую роль в глобальном масштабе, культурно и социально укоренялась на протяжении нескольких поколений. Оттолкнувшись от этого фундамента, США и Великобритания смогут пойти в ногу с ЗИК-экономикой, но только в том случае, если в достаточной мере проинвестируют в экономику завтрашнего дня. Попытка опереться на отрасли или навыки XX века обернется катастрофическими последствиями для обеих стран.

У Китая (31-е место) дела идут на удивление хорошо для страны, которая начала открываться только в конце 1970-х годов, имеет самое большое в мире население и обширную территорию. Индия, хотя и занимает 75-е место, также сталкивается с проблемой огромного населения, разбросанного по необъятной территории.

Китайский Шэньчжэнь стал образцом умного города, живущего в цифровой экономике. Шанхай – весьма интернациональный мегаполис, в котором многие крупнейшие в мире ТНК держат региональные головные офисы. И по крайней мере в 20 других китайских городах созданы крупные индустриальные экономики, которые неуклонно карабкаются вверх по лестнице технологий и ценности, постепенно вовлекая своих обитателей в ЗИК-экономику. Цифровая трансформация идет полным ходом в индийских Бангалоре и Хайдарабаде. Индия занимает первое место в мире по количеству поставщиков ITBPM-услуг и второе – по числу интернет-подписчиков, являясь вторым по величине центром технологических стартапов в мире[239].

Складывается такая картина, что миллионы квалифицированных рабочих из Китая и Индии, занятые в ЗИК-отраслях, уже доступны и сосредоточены в городах или регионах, которые планируют быстро развиваться. По мере распространения ИИ крупные сектора экономики быстро к нему адаптируются, и это приведет к изменению экономики и поспособствует процветанию народа в целом.

Главная надежда Чада, находящегося в нижней части рейтинговой таблицы ГИЗ, и других стран из той же зоны в краткосрочной перспективе состоит в том, что более богатые государства инвестируют в инфраструктуру, которая поможет им преодолеть бедность и обеспечить своим гражданам достойный уровень жизни. Единственное преимущество для подобных стран – в возможности получить новую инфраструктуру XXI века, которая станет для них драйвером роста. В какой-то момент, по мере развития технических возможностей, мы с неизбежностью признаем, что необходимо поддерживать своих собратьев. На самом деле пандемия как раз и поспособствовала этому, поскольку мы увидели, как богатые страны, например США, поставляют вакцины в более бедные. Это правильно, ведь экономические соображения не должны выходить на первый план в просвещенном мире.

Но быстрого решения нет, и в этом-то вся проблема. Даже если сделать необходимые инвестиции уже сегодня, гражданам беднейших стран понадобится несколько поколений, чтобы преобразовать свою экономику. Тем временем богатые страны, измеряющие успех политическими и экономическими достижениями, вероятно, отказались бы от своей задумки, поскольку инвестиции в эти страны всё еще нерентабельны. Чтобы экономика будущего начала работать на всё человечество и позволила преодолеть самые серьезные проблемы, с которыми мы сталкиваемся, нам надо сплотиться и ощутить, что мы все вместе участвуем в одном и том же состязании – и никто не низведен и не маргинализирован до такой степени, что его вклад не ценится и не имеет значения.

Нам явно нужны экономики, которые создают конкуренцию для продвижения всего человечества, а не поощряют соперничество друг с другом. Это основной философский сдвиг, к которому приведет техносоциализм.

Количество ЗИК-работников явно указывает на всё еще зачаточное состояние ЗИК-экономики. Вместо того чтобы развиваться естественным образом, она, вероятно, в некоторой степени сдерживается традиционными экономическими методами. Для того чтобы та или иная экономика стала ЗИК-игроком мирового класса, она в первую очередь должна соответствовать следующим параметрам.

• Правильные навыки. Квалифицированные STEM и творческие специалисты необходимы ЗИК-системе не только для создания и применения новых знаний, но и для использования и адаптации знаний, полученных в другом месте. Прямо сейчас в таких странах, как США, Великобритания и Австралия, вероятно, начнется безработица из-за внедрения ИИ, а кроме того, возникнет нехватка рабочей силы из-за отсутствия необходимого для развития ЗИК образования.

• Готовые к работе специалисты. Для ЗИК-экономики всё большее значение приобретают некоторые мягкие навыки, такие как командная работа, аналитические способности, умение решать проблемы, коммуникативные навыки, предприимчивость и лидерство. Для их развития необходимо более тесное знакомство с реальными бизнес-сценариями посредством стажировок и прочего, включенных в образовательную программу. Немецкие программы стажировок сочетают в себе обучение, профессиональную подготовку и получение опыта работы, а потому готовят обучающихся к ЗИК-работе лучше, чем типичные программы в остальных западных университетах.

• Непрерывное обучение. Ожидается, что сегодняшние университетские студенты сменят от трех до десяти различных профессий в течение первых десяти лет после выпуска. Необходимо сделать так, чтобы значительную часть своего времени мы тратили на постоянное образование и развитие, а компании и правительство это поддерживали, особенно по мере ускорения автоматизации.

• Более широкое участие. Повышение, пускай и довольно скромное в процентном отношении, уровня участия в рабочей силе пожилых людей и женщин способно привести к значительному увеличению ВВП в большинстве стран. Этого можно добиться за счет повышения пенсионного возраста и ограничения доступа к пенсионным фондам до достижения работниками определенных лет. Доступность услуг, связанных с уходом за ребенком, и предоставление женщинам более широких налоговых льгот также способно простимулировать их долгосрочное участие.

• «Утечка мозгов» против иммиграции. Страны не могут позволить себе терять свои лучшие таланты, и тем не менее на протяжении всего XX века мозги часто «утекали» из тех стран, где развивали навыки, пользующиеся глобальным спросом[240]. Появление культуры «работы откуда угодно» может также стать основой для того, чтобы наши лучшие и самые умные люди, работая над глобальными инициативами, оставались дома. Как мы отмечали в главе 6, ЗИК-таланты станут сверхконкурентными в XXI веке, и многие страны по мере снижения рождаемости будут стараться активнее их привлекать не только для развития экономики, но и для роста потребления и участия в ней.

• Инновационная мантра. Инновации должны стать источником жизненной силы для ЗИК-экономики. Ни одна организация или отдельное лицо не способны в одиночку изобрести всё, что может потребоваться в XXI веке, – поэтому лучше всего опираться на чужой успех. Мы и правда полагаем, что в отношении таких серьезных проблем, как смягчение последствий изменения климата, необходимо приостановить действие законов об интеллектуальной собственности или, по крайней мере, убедить изобретателей в обязательном порядке разрешить свободное использование их изобретений, как Tesla сделала с рядом своих патентов.

• Университеты-единороги? Сотрудничество на коммерческой основе с лабораториями, занимающимися инновациями или прототипированием, позволило бы финансово поощрять больше исследователей и привлекать их к выполнению работы, результаты которой можно было бы незамедлительно коммерциализировать. Это помогло бы ускорить генерирование идей, дало бы людям четкое понимание перспектив трудоустройства, а также решило бы проблемы с финансированием, которые часто возникают перед многими университетами. Кроме того, такой подход остановил бы отупление учебной программы, главная задача которого – создать конкуренцию за ограниченный пул студентов, оплачивающих свое образование. Мы должны коммерциализировать научную работу в университетах, создать стимулы для привлечения студентов, заинтересованных в исследованиях и разработках, предложить налоговые льготы компаниям, готовым финансировать такие программы, и привлекать лидеров отрасли и наставников, желающих заряжать энергией и вдохновлять студентов. Масштабирование подобного подхода при помощи цифровых платформ также позволит нам создать первый в мире университет-единорог.

• ББД и НИОКР. ЗИК-экономикам необходимо создать механизмы для непрерывных инвестиций в НИОКР. Вот почему мы считаем, что безусловный базовый доход позволит людям реализовывать свои творческие способности и идеи, не задумываясь о необходимости зарабатывать на кусок хлеба, и положительно скажется на росте благосостояния и ВВП. Бизнес и человечество должны коэволюционировать. ИИ поможет нам обновить и развить человечество. Но поскольку ИИ упрощает жизнь и делает ее комфортнее, существует риск, что людям станет скучно и неуютно. Эволюцию ИИ необходимо направлять таким образом, чтобы в жизни у всех нас появлялось больше смысла и возможностей прилагать целенаправленные усилия.

• Отказ от ограничения возможностей и технологий. Субсидии, выделяемые на инфраструктуру XX века, необходимо перенаправить на развитие технологий и возможностей, ускоряющих глобальный прогресс человечества как вида. Например, субсидии на ископаемое топливо нужно немедленно отменить, а полученные благодаря этому деньги инвестировать в возобновляемые источники энергии и углеродно-нейтральную инфраструктуру. Таким образом, мы могли бы трансформировать энергосистемы в десять раз быстрее, чем это было бы возможно в условиях свободного рынка.

• Национальные бизнес-инкубаторы. За исключением Кремниевой долины, Шэньчжэня и некоторых других мест, инвестиций, необходимых для эффективной поддержки на национальном уровне инноваций, креативности, развития технологий и новых предпринимателей, не хватает. Одно из решений – создание для ЗИК-талантов национальных бизнес-инкубаторов, свободных от бюрократических проволочек и финансируемых под надзором не чиновников, а тех, кто имеет опыт работы в конкретных секторах. Национальные бизнес-инкубаторы могут налаживать связи с аналогичными бизнес-инкубаторами в других странах для поощрения конкурентного сотрудничества и взаимного обогащения идеями таким образом, чтобы это было выгодно всем участникам, включая страны-спонсоры.

Продолжающаяся глобализация имеет огромное значение для динамики будущей мировой экономики. Но она становится более фрагментарной и туманной, чем десять лет назад, и с меньшей вероятностью приведет к установлению крепких глобальных взаимосвязей, как предполагали в 2000 году, на рубеже тысячелетий, когда торговля выросла почти до половины мирового ВВП, а сотни миллионов людей перешли в средний класс, участвуя в мировой экономике[241]. Противодействие глобализации нанесло ущерб большинству экономик.

Риск того, что глобализация, набиравшая обороты с 1980-х годов и с таким энтузиазмом продолжавшаяся до мирового финансового кризиса, вдруг захромает и засбоит, увеличивается по мере роста национализма, развязывания торговых войн и замены многосторонних торговых соглашений двусторонними, предполагающими неравную выгоду, а также многосторонними договоренностями между членами закрытых клубов.

Некоторые рассматривают китайскую инициативу «Один пояс, один путь» как посягательство на национальный и экономический суверенитет[242], другие точно так же смотрят на прежнее Транстихоокеанское партнерство (куда не пригласили Китай). Такие организации, как альянс разведок «Пять глаз», уже подвергались критике за эскалацию конфликтной риторики, попытки препятствовать торговле, а также антиглобалистские взгляды. Пандемия нанесла еще один удар, популяризировав редукционистский национализм и, соответственно, веру в то, что полагаться на других – это плохо, самоопределение превыше всего, а следовательно, гораздо безопаснее делать как можно больше внутри страны.

Националистическая политика предполагает, что экономические принципы остаются относительно неизменными, а торговля и сотрудничество, связанные с интернетом, теряют свою эффективность. Это явно фейк-ньюз, а потому нам следует задаться вопросом: кого будут «выравнивать» и кто этим займется, поскольку идеи, таланты и проекты продолжают множиться и разноситься по всему миру?

Доминирующие (и «выравнивающие» своих конкурентов) экономики требуют знания технологий и мировых рынков, способности быстро привлекать работников умственного труда высшего эшелона, а также умения выявлять возникающие или создавать новые тенденции – и в то же время иметь доступ к глобальному производству, пользоваться поддержкой и обладать возможностью всё согласовывать. Они становятся суперприложениями к мировой экономике – центрами знаний, инноваций и творчества, привлекающими таланты, инвестиции и стартапы со всего мира, а также предлагающими услуги, которые стимулируют глобальное потребление и партнерство.

Очевидные кандидаты на роль «выравнивателей» – США, Китай и большинство развитых стран, по крайней мере в какой-то степени. Однако такие страны, как Индонезия, названная одной из «трех крупнейших растущих цифровых экономик» и поддерживаемая инициативами с долгосрочным вáидением, к примеру, «движение 1000 стартапов» и инвестиции в инновации и предпринимательство[243], могут надеяться занять нишу, которая сохранит за ними их значение.

Искусственный интеллект следует рассматривать как основную инфраструктуру, как возможность удаленного запуска компании с целью привлечения талантов и инвестиций. Также важны инновационные и инкубационные центры, которые работают с талантами как на местах, так и удаленно. Подумайте об этих «рожденных глобальными» компаниях, выбирающих мировую базу примерно так же, как в XX веке компания выбирала себе офисное здание. Вы можете разместить собственный удаленный глобальный бизнес в любом государстве, предоставляющем свою поддержку, комплексные бизнес-услуги (умные банковские/юридические/бухгалтерские/кредитные услуги) и обеспечивающем поток талантов и клиентов со всего мира, и всё это с умными возможностями отправки и выставления счетов, оплаты и развертывания компании.

Конечно, существует риск того, что глобализация породит рынки типа «победитель получает всё», на которых страны, создающие идеи и владеющие интеллектуальной собственностью, присваивают себе почти всю производимую стоимость. Те страны, которые будут «выровнены», окажутся низведены до уровня захватчиков, а не производителей идей и знаний, и станут бороться за развитие систем, способных сделать их конкурентоспособными с точки зрения талантов или инфраструктуры. Однако у этих экономик могут быть и другие преимущества: например, природные ресурсы, желанные места для туризма и проживания или обилие готовой на экспорт продукции.

Города – это узлы, где национальные рынки встречаются с международными. Чем дальше какой-либо город отстоит от других крупных рынков, тем важнее его роль как связующего звена в мировой экономике. Внедрение инноваций означает их появление в городах с самым большим населением, где люди связаны друг с другом на глобальном уровне, где сконцентрированы знания, а всеобщий доступ к услугам обеспечивает высочайший уровень жизни.

Города, удаленные от крупных рынков, как правило, хуже выполняют свои функции, чем те, что находятся в более крупных странах, где плотность населения выше, или те, что расположены рядом с большими государствами, с которыми они торгуют и взаимодействуют на других уровнях. Например, у Сиднея не тот размах, что у Лондона, Нью-Йорка или Гонконга. Однако, хотя в ближайшее время и невозможно существенно увеличить масштабы Сиднея или его экономики, можно преодолеть некоторые барьеры на местном уровне – такие как структура города, городское планирование, отсутствие инвестиций из-за отсутствия высококвалифицированных специалистов, – которые не позволяют этому городу полностью раскрыть свой потенциал.

Умные города гораздо более актуальны, конкурентоспособны и экономически важны для экономики будущего. Их граждане обладают более высоким уровнем жизни. Чтобы любой город превратился в умный город мирового класса, он должен основываться на устойчивых, возобновляемых цифровых инновациях и инклюзивных механизмах, работающих на благо его жителей.

Умные города станут теми местами, где люди захотят жить и работать. Где у них будут финансовый, социальный, культурный и экологический капиталы. Подобные города начнут притягивать ведущие мировые таланты, и это укрепит представление о них как о наиболее привлекательных местах для жизни и работы.

Исследовательская сеть по вопросам глобализации и мировых городов (GaWC), созданная на факультете географии Университета Лафборо, Великобритания, описывает «мировые города» как те, что лучше всего связаны с остальным миром. На это указывает расположение в них штаб-квартир транснациональных корпораций, наличие офисов крупных многонациональных компаний, предоставляющих профессиональные услуги, и то, насколько тесно эти города связаны с мировой экономикой. Двадцать крупнейших связанных друг с другом городов по версии GaWC-2020 представлены в таблице ниже.

В таблице 2 показано, что три из 10 крупнейших связанных друг с другом городов находятся в Китае. Ни в одной другой стране нет больше одного. Четыре из шести наиболее связанных городов находятся в Азии, что само по себе демонстрирует продолжающийся подъем и важность этого региона.

Только один из первой десятки связанных друг с другом городов находится в США, хотя Лос-Анджелес стоит на 11-м месте, а Чикаго – на 19-м; в Австралии (Сидней, 10-е) и Канаде (Торонто, 12-е) лишь по одному городу вошли в топ-20. Это слишком большие страны, чтобы держать связь друг с другом на глобальной конкурентной основе с помощью всего одного города. Предполагается, что данные города должны по-прежнему сосредотачиваться на том, чтобы быть в авангарде развития инфраструктуры и привлечения талантов.

Таблица 2. Топ-20 связанных друг с другом городов по данным GaWC в 2020 году (источник: «мир по GaWC-2020», Globalization and World Cities Research Network)

Прямо сейчас умные деньги могли бы появиться во всех 20 городах из таблицы 2, ведь это уже лидеры и победители в экономике будущего – в ряде случаев они выиграют даже если бóльшая часть их родной страны не будет столь же «продвинутой». Задача стран, оказавшихся в подобном положении, состоит в том, чтобы использовать силу своего умного города для развития всей экономики в целом таким образом, чтобы уменьшить неравенство в богатстве и доходах. В противном случае они очень скоро обнаружат: напряженность между городом и другими районами нарастает, что может привести к социальным волнениям.

Умные города изменят конкурентоспособность стран в XXI веке[244].

По мере того как нарастает взаимосвязанность проблем, с которыми сталкивается человечество, то же самое происходит и в сферах экономики и политики. В то время как некоторые местные вопросы, касающиеся инфраструктуры, управления ресурсами и услуг, поддаются решению в рамках существующих границ, другие, такие как загрязнение окружающей среды, ухудшение качества воды и необходимые меры по борьбе с изменением климата, требуют более тесного сотрудничества, разработки совместной политики и инвестиций.

Для Гонконга, страдающего от последствий загрязнения, вызванного жизнедеятельностью городов к северу от границы, меры по улучшению качества воздуха должны носить региональный характер. Бангкок, Хошимин и Пномпень не способны самостоятельно решить проблему облака густого дыма, которое исходит от фермерских хозяйств в Лаосе и Северном Вьетнаме, производящих тростниковый сахар. Вырубка лесов в Индонезии и Малайзии для производства пальмового масла, а также дым от пожаров, распространяющийся на соседние страны, уже стали вопросом международной политики. Лучшие политические практики должны ограничивать поток капитала для наших соседей – это означает, что им придется использовать технологии и отрасли, которые побуждали бы загрязнителей окружающей среды улучшать в регионе качество воздуха и жизни.

Благодаря общению и обмену знаниями между городами в регионе можно было бы взять под коллективный контроль дорожное движение, парковки, штормовые предупреждения, отчеты об авариях, уличное освещение, управление общественными объектами, услуги электронного правительства, планирование и предоставление коммунальных услуг, а также отслеживание общественного транспорта при помощи GPS. Имея достаточную дальновидность, соседние города могли бы разрабатывать общие программы, позволяющие максимизировать обмен знаниями, опытом и более дешевыми системами, а кроме того, совместно развивать инфраструктуру.

Разочарование в существующей экономической системе с элементами ведомого одной лишь жадностью капитализма и неудовлетворенность социальными конфликтами и энтропийным эгоизмом привилегированного большинства породили множество национальных и корпоративных движений, которые связывают временнáые и финансовые инвестиции – особенно это касается денег налогоплательщиков – с экологическими, социальными и управленческими (ЭСУ) целями.

Устойчивое финансирование – это практика интеграции ЭСУ-целей в инвестиционные решения и операционные рамки для достижения результатов в области устойчивого развития. Сюда входит смягчение неблагоприятных последствий изменения климата, и во многом повышенный интерес к ЭСУ обусловлен осведомленностью о последствиях изменения климата. Такие банки, как Crédit Mutuel, UBS, Сбербанк, Государственный банк Индии и Intesa Sanpaolo, за последние пять лет параллельно с Парижским соглашением сократили свои инвестиции в добычу ископаемых видов топлива более чем на 50 %, поскольку советы директоров этих банков взяли на себя обязательство придерживаться основных ЭСУ-целей – к примеру, углеродной нейтральности.

Standard Chartered в 2018 году взяла на себя такое же публичное обязательство прекратить все проекты, связанные с ископаемым топливом, но в 2021 году Financial Times разоблачила ее в связи с предоставлением части синдицированного кредита в размере 400 млн долларов США Rio Tinto, одной из крупнейших в мире угледобывающих компаний[245].

Ряд знаковых событий, произошедших на заседаниях советов директоров нефтяных гигантов и в залах судебных заседаний по всему миру, уже начал оказывать сильное влияние на крупнейшие компании, занимающиеся энергоресурсами. В начале 2021 года ExxonMobil, Chevron и Royal Dutch Shell столкнулись с немыслимым противодействием своим основным принципам работы. Акционеры ExxonMobil согласились с решением собрания акционеров во главе с небольшим хедж-фондом пересмотреть состав совета директоров. Инвесторы в США бросили вызов руководству Chevron, устроив решающее голосование по поводу мер борьбы с изменением климата. А голландский суд обязал Shell снизить глобальные выбросы углерода в соответствии с Парижским соглашением. Всё это произошло в течение 24 часов[246]. Действия акционеров, направленные против корпораций и их советов директоров, тормозящих развитие общественного сознания, будут продолжаться и дальше, а в течение следующего десятилетия приобретут еще более громкий и преобразующий характер.

«Инвестиции воздействия», или «импакт-инвестиции», – это особый подход к вложению средств, направленный на создание более устойчивого будущего для общества, а также обеспечивающий приемлемую финансовую отдачу. Опять же, изменение климата стало движущей силой импакт-инвестирования, как и желание решить проблему неравенства в доходах и богатстве. Наибольшее влияние на инвестиции оказывают институциональные инвесторы, такие как хедж-фонды, частные и пенсионные фонды, но сейчас возникают и всё более сознательные в социальном плане сети инвесторов и фирмы, предоставляющие финансовые услуги, что позволяет привлекать больше индивидуальных инвесторов. Эта тенденция усиливается по мере того, как успехи в пространстве «демократизированного инвестирования», занимаемого, например, теми, кто входит в армию инвесторов Reddit, попадают на первые полосы газет и создают ощущение эгалитарного товарищества у рядовых «пехотинцев», инвестирующих по линии ЭСУ.

Теперь фильтром для устойчивого и результативного инвестирования служит то, является ли проект или инвестиция чем-то положительным или отрицательным для общества, а не просто соображения об их прибыльности. Со временем этот фильтр расширился в ответ на опасения по поводу ряда социальных, экологических и общественных факторов. Это привело к изменению способов разработки и реализации государственной политики во многих частях мира, и теперь многие инвесторы из государственного сектора должны учитывать социальные, экологические и экономические последствия своих решений относительно того, согласуются ли их вложения как с достижением цели, так и с получением выгоды.

В будущем, особенно по мере расширения торговли и глобализации и повышения мобильности рабочей силы, всё больше внимания будут уделять стимулирующим развитие преимуществам, а также общему влиянию на распределение богатства и равенство доходов для любых данных расходов или инвестиций.

Всемирный банк одним из первых внедрил эту идею в свою работу по распределению ресурсов, заявив в 2005 году, что проекты, которые он финансирует, следует оценивать с той точки зрения, сокращают ли они бедность, и что «…этническое, гендерное и расовое неравенство являются как факторами, так и причинами бедности, [а потому] также необходимо оценить распределительный эффект от инвестиций или изменения политики в отношении этих групп»[247].

Углубим эту мысль: та идея, что инвестиции не должны наносить вреда, но в идеале должны приносить пользу, а не просто увеличивать капитал, широко распространилась в корпоративном мире потому, что она одновременно и этична, и выгодна с точки зрения зарабатывания денег.

Не так давно инвестирование в соответствии с принципами ЭСУ считалось чем-то малозначащим. Годным разве что для очередного красивого пресс-релиза. На самом деле до недавних времен никто и не думал о нем, как о возможности обозначить свою главную миссию, – его просто скидывали PR-отделу в качестве очередного повода хорошенько попиариться. Однако мышление меняется вместе с размером рынка импакт-инвестирования, который в настоящее время оценивается в 715 млрд долларов и быстро растет. Фактически Международная финансовая корпорация (МФК), входящая в группу Всемирного банка, подсчитала, что рынок импакт-инвестирования в ближайшие годы может достичь 26 трлн долларов США, если для этого будут подходящие возможности[248].

Ссылаясь на то, что поведение миллениалов и поколения Z склоняется к более «сознательной разновидности капитализма», Deloitte в своем Глобальном опросе представителей поколения миллениалов за 2020 год[249] показала, что 74 % респондентов намерены действовать, чтобы положительно повлиять на свои сообщества; половина из них считает, что уже слишком поздно возмещать ущерб, причиненный изменением климата[250]; и большинство готово наказать компании, ценности которых противоречат их собственным.

Процитируем одного студента, недавно прошедшего курс MBA, который участвовал в исследовании МФК: «Наше поколение понимает, что пора менять то, что мы делаем, поскольку капитализм наших родителей привел нас туда, где мы сейчас, и долго это не продлится»[251].

В 2020 году опрос, проведенный Глобальной сетью инвестиций воздействия (Global Impact Investing Network), показал, что 88 % респондентов добились соответствующей или даже превзошедшей их ожидания финансовой отдачи, а 99 % из них утверждали, что и воздействие так же оправдалось или превзошло их ожидания[252]. Таким образом на практике была доказана идея, что инвестиции могут приносить пользу не только инвестору, но и обществу.

Сдвиг в мышлении, которое способно связать социальные результаты с занятостью и инвестициями, происходит на самом высоком уровне. В апреле 2020 года компания BlackRock, крупнейший в мире управляющий активами, запустила Global Impact Fund. Президент США Джо Байден сказал об изменении климата в своем первом обращении к Конгрессу:

В настоящее время ни одна организация не обладает общемировой исполнительной, военной или юридической властью над всеми гражданами планеты Земля. Но изменение климата может потребовать гораздо более тесного единства управления и реагирования.

Автор фантастических книг Ким Стэнли Робинсон недавно написал о создании «Министерства будущего» – вымышленного ведомства, возглавляемого ООН, Всемирным банком, ОЭСР и ВОЗ, которое обладает широкими полномочиями осуществлять политику и необходимые действия для предотвращения наиболее губительных последствий изменения климата, поскольку сотни миллионов людей по всей планете начинают умирать.

Наднациональный союз также существовал в придуманном Олдосом Хаксли «Мировом государстве», управлявшем антиутопическим обществом, жизнь которого определялась социальной иерархией, основанной на интеллекте[254]. Это всего лишь одна из наиболее известных художественных попыток изобразить более системный и стабильный мировой порядок[255], нежели тот, который есть у нас. Большинство из них прекрасны в качестве вымысла, но на практике их лучше не применять.

В реальном мире тоже были определенные попытки. Сразу перейдем к современности, а именно к президенту Теодору Рузвельту, говорившему о Лиге мира, которую должны были сформировать «великие державы» для предотвращения конфликтов между собой и недопущения нарушения мира другими[256].

Предшественница ООН – Лига Наций – создавалась в 1920 году ради поддержания мира во всем мире и на пике своего могущества насчитывала 58 стран-членов, прежде чем была расформирована в 1946 году после очевидного провала своей миссии по предотвращению войны.

Всемирное федералистское движение 1930-х и 1940-х годов, среди сторонников которого были Мартин Лютер Кинг-младший, Альберт Эйнштейн, Уинстон Черчилль и Махатма Ганди, выступало за глобальную демократию, подчиненную принципам солидарности и субсидиарности, и завоевало поддержку тех, кто стремился предотвратить будущую войну, но мало верил в то, что ООН – подходящий для этого орган.

Идея создать мировое правительство в том или ином виде существует уже давно.

В настоящее время мы ближе всего подошли к формированию органа, обладающего глобальной гегемонией. Это Организация Объединенных Наций, в которую входят 193 государства-члена из возможных 195[257]. Существует множество мультилатеральных организаций, созданных с определенной целью, таких как Международный валютный фонд (МВФ), Всемирная торговая организация (ВТО) и Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), но ни одна из них не сравнится с ООН с точки зрения членства и глобального участия.

Организация Объединенных Наций возникла после Второй мировой войны с целью предотвращения новой мировой бой^ни[258], укрепления мира, защиты прав человека и соблюдения международного права. Недавно ООН разработала морально-нравственное руководство для человечества в виде Целей в области устойчивого развития (ЦУР) на период до 2030 года, которые все государства – члены ООН согласовали в 2015 году, для решения глобальных проблем, включая неравенство, изменение климата, бедность и ухудшение состояния окружающей среды[259]. ЦУР также призывает к действиям по борьбе с глобальным потеплением.

ООН – яркое доказательство того, что люди способны договариваться и сотрудничать друг с другом по общемировым вопросам, имеющим первостепенное значение для человечества. Именно поэтому ООН можно считать логической основой для создания организации глобального управления нового типа, построенной на принципах коллективного участия и эгалитаризма.

Наше общее дело – изменение климата и экологические катастрофы, бедность и неравенство; любая из этих проблем угрожает человечеству в целом, все они представляют собой вызовы, и ООН уже работает над тем, чтобы справиться с ними.

Статья 25 Устава ООН гласит: «Члены Организации соглашаются, в соответствии с настоящим Уставом, подчиняться решениям Совета Безопасности и выполнять их»[260]. Это ограничивает полномочия ООН рамками настоящего Устава. Возможно, в Устав ООН следовало бы внести поправки, предусматривающие более широкие ее полномочия для действий в глобальном масштабе и принуждения к решению вопросов, касающихся всего человечества, а может быть, и этого недостаточно – и нужно больше. Но такой шаг послужил бы началом. Это также напоминание о том, что для принятия ООН каких-либо значимых решений необходимо предварительное согласие членов Совета Безопасности.

В настоящее время Совет Безопасности ООН насчитывает 15 членов. Пятеро постоянных членов СБ ООН – Россия, США, Франция, Китай и Великобритания – имеют право вето.

В статье 27 Устава ООН говорится, что все постоянные члены СБ ООН должны проголосовать за резолюцию по существу, чтобы ее приняли. Следовательно, если кто-то из них не проголосует «за», то он может в одностороннем порядке заблокировать принятие резолюции. Право вето создает консенсус через компромисс, тем самым удовлетворяя либеральным идеалам международного сотрудничества. Однако эффективность права вето снижается из-за анархии, царящей в мировом порядке. Постоянные члены СБ ООН могут использовать свое право вето для защиты внешнего суверенитета. Это право позволяет им контролировать результаты собственных решений, которыми они могут воспользоваться в качестве разменной монеты, когда возникнет нужда поторговаться с другими государствами. Право вето позволяет им отстаивать свои собственные национальные интересы и укреплять внутренний суверенитет. Это противоречит либеральным ценностям, лежащим в основе Организации Объединенных Наций. ООН следует относиться к транснациональным проблемам как к продукту глобализации. Необходимо слияние государственного суверенитета и взаимозависимости государств-членов во имя мирового блага.

После окончания Второй мировой войны глобальная расстановка сил изменилась, но пять постоянных государств – членов СБ ООН получили свое право вето, потому что победили в Войне. С этой точки зрения вето является анахронизмом. Спорный вопрос, позволяет ли оно приходить к восторженному консенсусу или вынужденному соглашению. Ограничительный характер права вето помогает не только упростить принятие решений, но и создает напряженность между государствами, обладающими этим правом, что может сказаться на продуктивности будущих решений.

Проблема с ООН, как и с Лигой Наций и с большинством других идей в поддержку той или иной формы глобальной гегемонии, заключается в том, что все они порождены войной, страхом перед войной или желанием предотвратить войну. Причиной их появления и выковавшим их горнилом был конфликт. Но сегодняшние вызовы сильно отличаются от тех, с которыми человечество столкнулось при создании ООН. Это говорит о том, что если ООН и является образцом для проектирования будущего мирового правительства, то те основы, на которых она зиждется, нуждаются в модернизации.

Критики ООН заявляют, что эта организация раздута, неэффективна, бюрократична, громоздка, медлительна, недемократична, находится под чрезмерным влиянием более крупных членов и что она хороша в постановке целей, но плоха в их достижении[261]_{. Дан}ные проблемы необходимо будет решить. И если ООН или орган, который разовьется на ее основе, получит еще бóльшие полномочия, то возникнут новые сложности, которые необходимо будет преодолевать.

То, что изменения возможны, демонстрируют усилия членов G4 (Бразилия, Индия, Япония и Германия), направленные на ускорение реформы Совета Безопасности. Эти страны предложили отказаться от права вето в случае принятия их в качестве постоянных членов. Это свидетельствует о готовности могущественных держав идти на компромисс в некоторых областях.

Возможно, эта попытка реформирования является признаком того, что ограничения права вето вполне преодолимы и что вероятны другие изменения, которые приведут к новой форме глобального сотрудничества. Если эта надежда оправдается, мы предлагаем наделить ООН более широкими полномочиями в соответствии с обновленным уставом. Нужно отменить право вето постоянных членов СБ ООН, а от прежней неуступчивости следует отказаться, особенно в свете нынешних экзистенциальных угроз. Новые полномочия в первую очередь будут распространяться на борьбу с изменением климата и инфекционными заболеваниями. Следующим логическим шагом для обновленной ООН было бы получение контроля над ядерным оружием с упором на мониторинг существующих вооружений и прекращение его распространения. При этом огромные суммы, которые в настоящее время тратятся на содержание ядерного оружия, можно было бы перенаправить на борьбу с изменением климата.

Некоторые люди всегда будут считать идею глобального правительства донкихотством и недостижимой мечтой. Вот почему мы предлагаем предпринимать постепенные шаги, основанные на том, что уже делает ООН, – подтверждение концепции, следующий шаг, затем подтверждение другой концепции и т. д. Нам следует отойти от мира Фуко, в котором соответствующие знания и вся финансовая мощь сосредоточены в руках немногих. Если мы этого не сделаем, неравенство усугубится, окружающая среда продолжит разрушаться, а пропасть между «право имеющими» и бесправными будет увеличиваться, – и несмотря на то, что «право имеющие», несомненно, от этого выиграют, в итоге им достанется непригодная для жизни и полная недовольных людей планета.

Нам не нужно мировое правительство, которое решало бы возникающие проблемы, но нам необходимо глобальное управление, основанное на сотрудничестве, а не противостоянии. И для этого совершенно не надо предавать чьи-либо национальные интересы ради институтов, контролируемых иностранными государствами. Здесь от нас как от целого вида требуется наладить сотрудничество в области стратегий, для реализации которых необходимы бюджеты мирового масштаба, помогающих реагировать на изменения, навязанные человечеству. Хорошая новость: поскольку мы автоматизируем бóльшую часть функции управления и регулирования, это упростит и радикально снизит стоимость самих механизмов.

Возможно, до Министерства будущего не так уж и далеко.

Подъем экономики Азиатско-Тихоокеанского региона на протяжении десятилетий был одним из наиболее значительных факторов, формирующих мировую экономику. Доля Азии в мировом ВВП постепенно увеличивается, всё более соответствуя ее доле в общей численности населения мира, что приводит к удвоению ее нынешнего ВВП. Вероятно, благодаря этому важность азиатских рынков в сфере многочисленных товаров и услуг как в качестве производителей, так и потребителей, со временем усилится, а спрос будет массово расти. К 2050 году три из пяти крупнейших экономик мира будут находиться в Азии. В некоторых областях этот регион уже обогнал остальной мир. По мере того как азиатская иммиграция и инвестиции продолжают укреплять тесные глобальные связи, а азиатские страны богатеют, они всё активнее конкурируют на всех аренах мировой экономики. Не зря многие считают XXI век «азиатским веком».

Нас ждет ребалансировка геополитического устройства мира и демографический сдвиг, который сильно отразится на потреблении. Это означает, что без лидерства и поддержки стран Азиатско-Тихоокеанского региона ни один крупный глобальный экономический проект или идея не увенчаются успехом. Хорошая новость состоит в том, что если страны придут к соглашению и наладят сотрудничество друг с другом, то на этих рынках откроются новые удивительные возможности для компаний остального мира.

Открытие азиатских экономик, улучшение транспорта и коммуникаций, международные потоки знаний и технологий, современные системы логистики и эволюция крупных многонациональных компаний, которые дробят свою деятельность на всё более и более мелкие части и размещают каждую из них в самых подходящих для этого местах, настолько распространили экономическую активность по всему миру, что доля мирового ВВП, возможно, придет в соответствие с долей населения, по крайней мере в странах достаточно открытых и способных войти в глобальную экономическую систему. Можно с уверенностью сказать, что торгово-экономическое развитие Азии в ближайшие годы обретет еще бóльшую важность, а потому было бы разумно разработать стратегию взаимодействия с этим регионом.

Часто можно услышать мнение, будто страны, подобные членам G20, обладают преимуществом перед многими азиатскими государствами благодаря своей более развитой экономике. Если это и так, то, по-видимому, они должны иметь возможность продавать в Азии собственные товары и услуги с высокой добавленной стоимостью по мере того, как экономическое процветание там усиливается, а средний класс стремительно растет. Но многие страны своей же политикой и культурными предубеждениями резко ограничивают сами для себя потенциальные выгоды от сотрудничества с Азией. Таким государствам, как США, Великобритания и Австралия, потребуются следующие стратегии для взаимодействия со странами Азиатско-Тихоокеанского региона.

• Выработайте «азиатско-тихоокеанское» мышление. Верить в то, что в Азии есть возможности, и искать и использовать их – совсем не одно и то же. Если компании хотят воспользоваться всеми преимуществами азиатских рынков, им следует прикладывать активные усилия для понимания и решения проблем своих клиентов, партнеров и даже конкурентов. Необходимо изменить мышление и понять, что во многих областях азиатские экономики уже опережают крупнейшие экономики XX века. Стереотипное представление американских СМИ о Китае как о месте, лишенном инноваций и лишь копирующем США, – вот пример устаревшего мышления и препятствие для экономического сотрудничества.

• Просвещайте людей в вопросах азиатской культуры. Важно сосредоточиться на обучении навыкам чтения и письма. Относительно немногие жители Запада изучают азиатские языки, и им также крайне не хватает знаний о политической, экономической и социальной системах, существующих в странах Азии. Наличие рабочей силы, готовой к работе в этом регионе, требует обучения специальным навыкам, необходимым для успешной деятельности.

• Углубляйте понимание Азии. Для более тесной интеграции с азиатским регионом требуется лучше понимать его разнообразную культуру, общество и методы ведения бизнеса. Компании должны осознавать, что местные рынки почти по всем параметрам сильно отличаются от рынков, находящихся за пределами Азии.

• Нанимайте талантливых людей с опытом работы в Азии. Очень немногие директора и топ-менеджеры, живущие за пределами Азиатско-Тихоокеанского региона, имеют непосредственный опыт работы в местных компаниях[262]. Проблема усугубляется тем, что лишь немногие рекрутеры за пределами этого региона хорошо в нем разбираются и, как правило, бывают не в состоянии выявить таланты, которые могли бы помочь западным компаниям вести бизнес в Азии.

• Помните, что помимо Китая и Индии остальная Азия тоже важна. По большей части дискуссии относительно Азиатско-Тихоокеанского региона сводятся сегодня к обсуждению Китая и Индии. Хотя эти страны и являются крупнейшими и во многих отношениях наиболее ценными игроками, другие части региона также таят в себе множество возможностей, и их не стоит игнорировать. Совокупный вес экономик ASEAN, огромный потенциал Индонезии, непреходящая экономическая мощь Японии и Южной Кореи, а также экономический бум во Вьетнаме и Таиланде играют огромную роль.

• Изучите и используйте соглашения о свободной торговле (FTA). Многие существующие соглашения о свободной торговле между странами Азии и остальным миром плохо изучены, и, следовательно, компании используют их не в полной мере. Соглашение о свободной торговле должно не только сулить хорошие коммерческие отношения – оно должно давать возможность немедленно приступить к ведению реального бизнеса, иначе компании не станут подписывать FTA и не смогут воспользоваться всеми его преимуществами. В Азии живет множество экспертов, готовых своими знаниями помогать западным компаниям проникать на азиатские рынки.

• Приспосабливайтесь к различиям. Социальные, политические и культурные системы западных демократических стран весьма разнообразны по сравнению с теми, что существуют в большинстве азиатских государств. А еще у них разные интернеты. Эти различия необходимо понять и на некоторых уровнях принять, если западные страны хотят расширять бизнес в Азии. Надо находить точки соприкосновения, чтобы оптимизировать торговлю, совместно со всеми развивать мировую экономику будущего с учетом необходимых глобальных и региональных изменений в политике и возможностью быстрого реагирования.

• Поощряйте иностранные инвестиции. Регион предоставляет огромные возможности для иностранных инвестиций, и они не должны пропадать втуне из-за немногих случаев, когда в прошлом возникали те или иные сложности и проблемы. Для большинства стран зарубежные инвестиции выгодны, поскольку позволяют им развиваться, и было бы позором несправедливо срывать эти инвестиционные программы в угоду политическим или корыстным интересам. Например, недавние нападки США на Huawei хоть и завуалированы спорами о национальной кибербезопасности, но по логике в такой же степени вызваны техническим доминированием китайской компании в области 5G и периферийных вычислений.

Хотя регулирование и необходимо, важно, чтобы оно было разумным и без необходимости не сковывало бизнес. Многие законы, управляющие современным миром, имеют многовековую историю и созданы совсем для другого времени. Реформирование глобального регулирования потребует межправительственного сотрудничества и консультаций с бизнесом и обществом, а также понимания того, что будет дальше с экономикой, окружающей средой, бизнесом и потребностями людей. Регулирование должно способствовать реализации потенциала, а не ограничивать его. Сегодня регулирование во многих отношениях призвано снизить системный риск в экономике, но оно делает это, навязывая весьма негибкий и устаревший взгляд на то, как должны работать те или иные отрасли. Например, в Соединенных Штатах основным законодательным актом, регулирующим доступность финансовых услуг, является Закон о коммунальных [местных] реинвестициях (1977). За последнее десятилетие мы поняли, что этот закон способствует финансовой дискриминации и что мобильный телефон сделал для доступа к финансовым услугам больше, чем любые законы, принятые такими странами, как США, 50 лет назад.

Усиливающаяся глобализация свидетельствует о том, что потребность в глобальном регулировании существует; но, что более важно, поскольку мы автоматизируем управление как на национальном, так и на общемировом уровне, программирование ИИ на основе регуляторных правил будет означать продуманное и целенаправленное обновление существующих законов. Для этого потребуются совершенно другие навыки, такие как этика, фильтры предвзятости машинного языка, а также базовая нормативно-правовая технологическая инфраструктура. Другие факторы, обуславливающие потребность в регулировании всемирного масштаба, включают в себя глобализацию профессий и руководящих органов, а также деятельность различных мультилатеральных организаций, таких как Всемирный банк, МВФ, Всемирная торговая организация, Европейский союз и различные органы ООН.

Многие драйверы изменений транснационального регулирования существовали и до глобальной рецессии 2008 года, но в свете двух крупнейших экономических кризисов, случившихся за последние 100 лет, эти же самые силы становятся всё более мощными катализаторами перемен. Помимо МФК, к другим драйверам транснационального регулирования относятся: трансграничные технологии и развитие торговли, повышение мобильности рынков, глобально масштабирующиеся при помощи технологий организации, такие как социальные сети и суперприложения, котирующиеся на нескольких биржах компании, а также изменения в оценке рисков компаниями и правительствами.

Искусственный интеллект можно рассматривать как одно из очевидных направлений в области создания регулятивной системы будущего. Глобальное сотрудничество помогло бы избежать ненужных затрат, заложенных в систему регулирования, и в любом случае с большей вероятностью привело бы к более совершенному и эффективному управлению при помощи ИИ. Единственный надежный способ контролировать такие области, как борьба с финансовыми преступлениями и отмыванием денег, – транснациональный, что в общем-то справедливо и для иммиграционного, паспортного и пограничного контроля, исследования космоса, смягчения последствий изменения климата и автоматизированных систем перевозок и цепочек поставок.

Начиная с этого момента мы предлагаем определять эффективность новых нормативных актов с точки зрения их результативности и взять за потенциальный образец оценку регулирующего воздействия (ОРВ), предложенную ОЭСР[263]. Кроме того, мы могли бы поучиться у тех стран, которые в настоящее время успешно находят баланс и облегчают бремя государственного регулирования. Согласно самым последним данным Всемирного банка, на момент написания книги в Сингапуре было наименее обременительное государственное регулирование, в то время как в Венесуэле, наоборот, оно оказалось наиболее тяжелым среди тех 136 стран, по которым были доступны данные[264]. Хотелось бы отметить, что Сингапур уже разработал комплексный план по превращению в умную нацию и что он намного опережает другие страны в плане перехода к цифровой экономике, в разработке концепции цифрового правительства и в создании общества, готового интегрировать цифровые технологии. Сравнение себя с Сингапуром и прочими лидерами в области регулирования – один из способов для других стран идти по пути прогресса.

Как и в случае со многими другими проблемами, сейчас для нас настает переломный момент. Сложность достижения глобального консенсуса по вопросу регулирования нельзя недооценивать, но именно это должно стать основополагающим обязательством, призванным защитить весь наш вид. Если мы продолжим дрейфовать и платить огромную цену за дивергенцию и фрагментацию регулирования, которые символизируют разделенный мир, мы рискуем скатиться к хаотическому изоляционизму. Если крупнейшие экономики объединятся и тем самым подадут пример в области регулирования, уделив особое внимание его прогрессивности и эффективности, то все остальные последуют за ними. На самом деле они присоединятся к созданной нами глобальной регуляторной инфраструктуре.

Президент Джо Байден предложил новую глобальную минимальную ставку корпоративного налога для многонациональных компаний в размере не менее 15 % с предпочтением более высокой ставки в 21 %, чтобы сократить разрыв между налогом, который будут платить компании, находящиеся в США, и тем, что будут платить транснациональные корпорации за пределами США, если его предложение о повышении ставки корпоративного налога в США до 28 % (по сравнению с 21 %) будет одобрено[265].

Это не первый случай, когда предлагается ввести глобальный налог на компании – ОЭСР и другие организации уже некоторое время призывают к этому[266], – но попадание данного вопроса в фокус внимания президента поднимает планку и означает, что теперь его будут обсуждать и рассматривать более серьезно, чем когда-либо прежде. На финансовом языке налоговая проблема определяется как «размывание базы и перемещение прибыли» (BEPS). Это глобальная проблема, и ее решение требует глобального сотрудничества. Возможно, время пришло.

По мере расцвета цифровой экономики ненависть к компаниям, которые обвиняются в том, что переводят прибыль в страны с низкими налогами, тем самым уменьшая свои налоговые обязательства, растет. Это связано с тем, что в цифровой экономике нет необходимости размещать фабрику или в какой-либо иной форме делать рискованное капиталовложение в конкретной зоне с низкой налоговой ставкой для получения дохода, который затем облагается налогом там же, а не в юрисдикции с высоким налогом. Вместо этого интеллектуальную собственность можно разместить в зоне с низкими налогами, а затем доход из зоны с высокими налогами перенаправить туда, где налоги низкие, в соответствии с лицензией или операционными соглашениями, которые переводят облагаемые налогом доллары в страны с низкими налогами.

Налоговые льготы при подобном типе трансфертного ценообразования могут быть выгодны компании и ее акционерам, а такой подход может быть вполне законным и разумным, но перемещение налогооблагаемых долларов из зон с высокими налогами в зоны с низкими приводит к сокращению налоговой базы в странах, где осуществляется бóльшая часть деятельности компании и где живет и работает бóльшая часть ее сотрудников. Финансирование социальных благ, таких как образование, здравоохранение, расходы на инфраструктуру и защиту окружающей среды, то есть всего того, на что уходят деньги из государственного бюджета, сокращается, так как доступных средств оказывается меньше, чем должно быть. По оценкам ОЭСР, BEPS обходится правительствам примерно в 100–240 млрд долларов в год недополученного дохода от налога на прибыль[267]. По мере развития ЗИК-экономики и увеличения вклада цифровизации бизнеса в мировой ВВП эта сумма будет расти.

Ясно, что это вызывает недовольство у тех стран, которые недополучают налоговые поступления. И подобными махинациями промышляют некоторые из крупнейших и самых богатых компаний в мире, тех компаний, что, по мнению многих, не выплачивают свою справедливую долю налогов и, следовательно, субсидируются другими, теми, что платят всё как положено в юрисдикциях с более высокой налоговой ставкой.

Справедливости ради следует отметить: некоторые компании, получающие свои преимущества от использования законов, указывают на то, что они делают именно это – соблюдают закон. Примечательно, что Джефф Безос, основатель и генеральный директор Amazon, говоря о ставке корпоративного налога в США, публично заявил: компания «поддерживает повышение ставки корпоративного налога»[268], а Amazon News ответила на критику сенатора Элизабет Уоррен в отношении налоговых платежей, поступающих от платформы: «Вы принимаете налоговые законы, @SenWarren; мы просто им следуем. Если вам не нравятся созданные вами же законы, сделайте одолжение, измените их»[269].

В число сторонников глобального минимального налога для транснациональных корпораций входят Научно-исследовательский центр по вопросам экономической справедливости Института государственной политики (IPPR Centre for Economic Justice), министр финансов США Джанет Йеллен, а также министры финансов Франции и Германии, которые заявили, что готовы поддержать ставку в размере 21 %[270]. Но у этого предложения есть и противники, в том числе главный исполнительный директор Торговой палаты США[271] и представители различных стран с низкими налогами, включая Ирландию, где ставка корпоративного налога составляет анорексичные 12,5 % – и которую по этой причине предпочитают определенные многонациональные компании, особенно работающие в цифровом пространстве.

Одни сторонники минимальной глобальной ставки корпоративного налога утверждают, что она не позволит многонациональным компаниям перекачивать прибыль в юрисдикции с низкими налогами и тем самым положит конец тому несправедливому преимуществу, которое данные корпорации получают перед компаниями, не имеющими возможности это сделать. Другие выступают по идеологическим соображениям, полагая, что больше денег для правительства и меньше для крупных компаний и могущественных элит, которые их контролируют, – это хорошо и что такой подход согласуется с целями движения «Захвати», направленного против экономического неравенства. Некоторые утверждают, что постоянная глобальная налоговая ставка, применяемая во всех многонациональных компаниях, стабилизирует положение рабочей силы и операционную деятельность, поскольку не позволит компаниям в случае необходимости мигрировать в зоны с более низкой налоговой ставкой. Министр финансов Йеллен полагает, что отсутствие глобальной налоговой ставки приведет к «гонке на износ», однако введение подобного налога «…обеспечит расцвет мировой экономики благодаря более справедливым условиям налогообложения для транснациональных корпораций и простимулирует инновации, рост и процветание»[272].

Противники идеи глобального налога утверждают, будто он может подорвать национальный суверенитет, но для них существует и контраргумент: перемещение прибыли в офшорные налоговые гавани потенциально подрывает суверенитет в еще большей степени.

Недоброжелатели также заявляют, будто это предложение обречено на провал и пособно работать против США и их союзников, расширяя возможности других стран, включая Китай и Россию, которые могут захотеть подорвать либеральный национальный порядок[273]. Существует также вероятность того, что некоторые страны предпочтут не участвовать в глобальном налоговом режиме, поскольку неучастие в нем сделает их более привлекательными для многонациональных компаний, а значит, сулит еще бóльшую выгоду.

Критики также утверждают, что установление глобальной налоговой ставки для транснациональных корпораций нанесет ущерб развивающимся странам, поскольку привлечение столь необходимых им прямых иностранных инвестиций происходит благодаря диспропорциям в налогообложении, которыми пользуются транснациональные компании и создают в этих странах рабочие места. Без более низких налогов транснациональные корпорации, возможно, перестанут инвестировать в такие страны, как Молдова с ее 12-процентной налоговой ставкой на прибыль компаний или Узбекистан, где ставка еще ниже – 7,5 %, и в результате пострадает экономика этих и подобных им государств. Кроме того, полагают критики, сами транснациональные корпорации просто перераспределят любой дополнительный налог, который они должны будут платить, между потребителями и поставщиками, что приведет к удорожанию их товаров и услуг или вытеснению и банкротству более мелких компаний.

Несколько крупных развивающихся стран поддержали благодаря ООН конкурирующее предложение, цель которого – обложить налогом компании, предоставляющие цифровые услуги, и этот шаг, по-видимому, вызван нехорошими чувствами по поводу ничтожных налогов, которые кое-какие крупнейшие компании США (в том числе группа FAANG) платят во множестве тех стран, где они получают большую прибыль. Согласно плану, доходы цифровых компаний будут облагаться налогом в той стране, где они генерируются, а не там, где находится штаб-квартира корпорации.

В настоящее время средняя мировая ставка корпоративного подоходного налога в 177 юрисдикциях составляет 23,85 %, средняя ставка для G7 – 24 %, а средняя ставка для Африки – 28,50 %[274]. Отмечая это, мы предлагаем установить глобальную минимальную налоговую ставку не менее 23 % для всех компаний, независимо от их размера или местонахождения. Это меньше, чем в настоящее время в среднем по миру, выше, чем нынешний 21 % в США, чуть ниже среднего показателя для стран G7 и значительно ниже, чем показатель для Африки. Если налог составит 23 % повсеместно, компаниям не будет смысла устраивать судебные разбирательства по поводу места уплаты налогов. Можно утверждать, что более крупные и прибыльные компании – скажем, 100 крупнейших транснациональных корпораций – могут позволить себе платить больше и должны платить больше. Установление для них более высокой ставки – в 26 % – означало бы, что они вносят больший вклад, и сняло бы часть критики, направленной в их адрес.

В соответствии с этим новым налоговым соглашением мы предлагаем направлять 2 % налога, уплачиваемого 100 ведущими транснациональными корпорациями, и 1 % совокупного налога, уплачиваемого любой другой компанией, в фонд, находящийся в ведении ООН[275], откуда эти средства будут потом распределяться между менее развитыми странами, направляясь конкретно на улучшение инфраструктуры в развивающихся странах, а также на обучение и развитие их рабочей силы, чтобы они могли более полно участвовать в ЗИК-экономике. Для компаний, размещающих часть своей деятельности в менее развитых странах и тем самым создающих новые рабочие места, могут также предоставляться дополнительные стимулы.

Сумма средств, выделяемая менее развитым странам в соответствии с этой схемой, составит относительно небольшой процент от общей суммы налога, который планируется получить, но со временем налоговые доллары в своей совокупности приобретут огромное значение, потому что позволят протянуть поддерживаемым странам руку помощи и поднять их вверх по экономической лестнице, а это, в свою очередь, принесет пользу всем, способствуя глобальному миру, стабильности и процветанию.

Некоторые критики утверждают, что экономическая теория, лежащая в основе глобальной минимальной ставки корпоративного налога для транснациональных корпораций, не будучи ошибочной, на практике в реальном мире просто не сработает. Если не попробовать, это наверняка будет правдой. Наша же позиция заключается в том, что скептики, возможный негатив и проблемы существуют всегда, но если достичь международных договоренностей, то любые проблемы можно будет урегулировать. Тот факт, что чего-то не происходило раньше, не означает, что этого не может произойти в принципе, и уж точно не означает, что нам следует перестать пытаться.

Растущий хор ученых, политических лидеров, экономистов и простых людей в целом призывает делать больше для борьбы с изменением климата. Джанет Йеллен, министр финансов США, заявила, что изменение климата является «самой большой долгосрочной угрозой, с которой сталкивается мир»[277]. Итак, какие же механизмы могли бы помочь правительствам делать необходимое?

Парижское соглашение 2016 года – первый международный договор о противодействии изменению климата, имеющий юридически обязывающую силу. Его цель – ограничить глобальное потепление в надежде на достижение к середине века климатической нейтральности мира[278]. Парижское соглашение ясно дает понять, что развитые страны должны оказывать финансовую помощь развивающимся странам в борьбе с изменением климата. Чтобы соглашение заработало, каждая страна должна представить необязательные планы своего вклада на национальном уровне (Nationally Determined Contributions, или NDC) с указанием действий, которые она готова предпринять для достижения глобальных целей, изложенных в Парижском соглашении.

В соответствии с Парижским соглашением NDC необходимо финансировать. Для многих стран это станет большой проблемой. Индия, например, подсчитала, что ей для выполнения своих обязательств по противодействию изменению климата в период с 2015 по 2030 год потребуется не менее 2,5 трлн долларов США. Сегодня индусы в основном самостоятельно финансируют свои климатические программы, но для расширения этой деятельности им нужны еще бóльшие ресурсы[279]. Индия – не единственная страна, которой, вероятно, необходима спонсорская помощь для поддержки ее усилий по борьбе с изменением климата. Она понадобится большинству развивающихся стран.

Согласно определению, используемому МВФ, в настоящее время 152 страны считаются «развивающимися». На них приходится примерно 85 % населения мира[280]. За последнее десятилетие внешний долг этих стран вырос не менее чем вдвое, и более 50 государств не имеют совершенно никакой возможности расплатиться по своим долгам, а кризис, связанный с COVID-19, лишь усугубляет проблему[281].

Совокупные долговые обязательства по внешнему долгу стран с формирующимся рынком и развивающихся стран составили на 2020 год около 11 трлн долларов США[282]. В апреле 2020 года члены G20 договорились о «приостановке обслуживания долга» до конца 2020 года[283], чтобы поддержать беднейшие страны. Это небольшое и временное облегчение[284]. Утверждается, будто этот долг – чрезвычайная ситуация глобального масштаба в области развития, подобно тому как пандемия COVID-19 создала глобальную чрезвычайную ситуацию в области здравоохранения[285].

Многие развивающиеся страны растут быстрее, чем большинство развитых стран. В какой-то момент они сами превратятся в развитые страны, и с ними будут обращаться соответственно. Однако в наибольшей помощи нуждаются некоторые из беднейших и наименее развитых стран.

Принимая во внимание экономическое неравенство между развитыми, развивающимися и наименее развитыми странами, их платежеспособность и финансовую возможность в настоящее время вносить посильный вклад в борьбу с глобальными угрозами существованию, мы предлагаем создать фонд мер по борьбе с изменением климата со взносами, исчисляемыми в размере 2 % от ВВП для развитых стран, 1 % ВВП для развивающихся – и никакого финансового вклада со стороны наименее развитых стран мира. По сути, это двухуровневый климатический налог, который должны платить соответствующие страны.

Как только развивающаяся страна переходит, согласно МВФ, в разряд развитых, она начинает отчислять в фонд 2 % от своего ВВП. Страны, которые не будут выполнять своих обязательств, могут подпасть под санкции со стороны тех, кто вводит торговые эмбарго. При том условии, что негативное влияние любой наложенной санкции на ВВП страны, не соблюдающей правила, превышает ее взносы в климатический фонд, умнее всего будет подчиниться и внести эти 1 % или 2 %. Кроме того, соответствующие страны сохранят за собой репутацию «законопослушного гражданина мира». В будущем на это начнут обращать гораздо больше внимания, поскольку люди всех государств начинают рассматривать изменение климата как глобальную проблему, которую необходимо решать каждому. Нахлебников не любят ни те, кто снаружи, ни те, кто внутри.

Опираясь на Инициативу по приостановке обслуживания долга (DSSI), мы предлагаем странам G20 полностью списать в пользу наименее развитых стран весь долг их государственного сектора. Прощенные долги тогда зачтутся как дополнительные взносы[286] в фонд мер по борьбе с изменением климата, которые в противном случае необходимо было бы сделать каждой стране G20, и тем самым им компенсируется двухпроцентный налог от ВВП. После того как долг будет полностью погашен, налог в размере 2 % будет применяться в полном объеме.

Подобный шаг вдохновил бы другие страны, не входящие в G20, тоже принять в этом участие. Возможно, они могли бы, скажем, простить половину долга своим наименее развитым заемщикам. Это создаст ощущение, что, когда дело доходит до борьбы с изменением климата, мы действуем сообща.

Мы можем бороться с изменением климата и предотвратить трагедию в обозримом будущем, но для этого нам необходимо пойти на некоторые жертвы. Конечно, 2 % от ВВП – большой налог. Но и изменение климата – серьезная проблема.

Спросите у человека, которому поставили страшный диагноз, но который всё равно страстно желает жить, что он готов был бы отдать, чтобы вылечиться, – и вы обязательно услышите: «Да всё что угодно!» Столкнувшись с кризисом, любой готов отдать последнее, чтобы его преодолеть. Планете грозит кризис. Мы должны заплатить столько, сколько потребуется, чтобы всё исправить.

Долгое время идею безусловного базового дохода изучали, оспаривали и тестировали. Некоторые ее успешные испытания мы обсудили в предыдущих главах. В подавляющем большинстве случаев данные свидетельствуют о том, что ББД работает так, как предполагалось, и не создает «бездельников», о которых заявляют консервативные политики. На самом деле верным кажется как раз обратное: ББД стимулирует работу и деятельность, которая имеет значение для увлеченных ею людей. Планирование ББД необходимо сейчас, ибо грядущие изменения, которые вызовет внедрение ИИ и автоматизация, будут происходить слишком быстро, чтобы их можно было оперативно смягчить. Производительность в одних отраслях начнет расти, а в других рухнет.

Мы предлагаем развитым странам внедрить ББД для своих граждан. Это позволит нам сделать гигантский шаг к более полной экономической инклюзивности и лучше подготовиться к переходу на цифровую ЗИК-экономику. После того как ББД заработает, его можно будет при необходимости скорректировать, чтобы закрыть пробелы, повысить его эффективность и справиться с любыми непредвиденными последствиями. В какой-то момент экономика может развиться до такой степени, что нужда в ББД отпадет. Станет ли он только временной мерой, которая поможет нам преодолеть гору настоящих и грядущих проблем, – будущее покажет.

Большинство людей противятся ББД, поскольку сосредотачиваются на том, что имеют сейчас, и на своем страхе это потерять, а не на том, что могло бы и должно бы было быть и что лучше для человечества в целом. Нам требуется долгосрочное экономическое мышление и планирование. Оно необходимо как на правительственном уровне, так и на уровне народа. Надо дать людям время, чтобы они могли думать, планировать, размышлять, учиться и приобретать новые навыки. ББД гарантирует это время. Он не уравняет доходы, но сделает условия игры такими, при которых можно будет добиться большего равенства результатов. ББД поможет обеспечить более равный доступ к возможностям. Люди по-прежнему будут нести ответственность за свой собственный выбор, а самые умные или самые талантливые и усердные работники по-прежнему смогут добиваться большего успеха и вознаграждения, чем остальные; но бедность будет побеждена, уровень неравенства понижен, и никто не почувствует себя изгоем общества.

Чтобы побудить работников трудиться до старости, а также учитывая тот факт, что в экономике будущего многим людям придется сменить за жизнь две или три профессии (или больше), мы предлагаем постепенно вводить творческие отпуска, спонсируемые ББД. Они могут иметь форму годового отпуска после каждых 15 лет работы на полную ставку с полной оплатой, со льготами, позволяющими вернуться к обучению, освоить новые навыки и изучить новые идеи. Обновление, расширение возможностей и повышение производительности (благодаря новым идеям) – всё в одном.

Годовой творческий отпуск может быть гибким, чтобы у людей, находящихся в нем, было время для развития интересов и занятий вне работы, а также для того, чтобы они могли проводить время с семьей и друзьями и углублять отношения в своей общине. Переподготовка в более старшем возрасте может быть направлена на обучение людей тому, как наставлять других и развивать у них основные навыки межличностного общения, которые они усовершенствовали в течение своей карьеры, или тому, как им вносить свой общественный вклад в период жизненного заката.

Между прочим: мы ожидаем, что при нынешних темпах развития медицины, наук о здоровье и изменении образа жизни к 2040 году 77-летний человек будет считаться слишком молодым, чтобы выходить на пенсию и ничего не делать. Идея того, что быть «старым» означает быть менее полезным и более зависимым от других, начнет уходить в прошлое по мере того, как здоровье, мобильность и познавательные способности будут улучшатся благодаря достижениям в области медицинских технологий и генной терапии.

Для того чтобы гармонично работать в социальном плане, будущая экономика не может быть игрой с нулевой суммой. Человечество должно победить. Каждый победит по-своему, но никто не должен чувствовать, будто его исключили, отодвинули на второй план, упустили из виду и поставили в невыгодное положение. Вероятность того, что с огромным количеством людей именно это и произойдет, поскольку ИИ и изменение климата воздействуют на нашу планету, чрезвычайно велика. Мы либо начнем сотрудничать, либо располземся по швам. Большинство людей в мире не должны чувствовать, будто другие выигрывают, в то время как они проигрывают. На самом деле никто не должен чувствовать себя так, но нам предстоит пройти долгий путь, чтобы возродить и поддержать чувство справедливости и равенства, которое позволит человечеству выйти за рамки трайбализма и достичь всеобщего процветания.

Равенство возможностей обязательно. Одни и те же усилия и одинаковые результаты должны в равной степени вознаграждаться как в плане оплаты, так и признания. В ближайшем будущем этого не произойдет, но в долгосрочной перспективе обязательно сбудется, независимо от того, где кто живет. Глобализация тому гарантом. Новые коммуникационные технологии, такие как глобальные спутниковые группировки, обеспечивающие бесперебойный интернет; международные исследования в области здравоохранения; автоматизированные сети доставки и т. д. являются движущей силой этого. Цифровая экономика XXI века с ее ИИ, робототехникой, алгоритмами, новыми децентрализованными финансовыми системами, скачками в продолжительности жизни, проектированием умных городов будущего, новой демографической динамикой, новыми моделями образования и многим другим говорят нам, что мы должны действовать согласованно и как рынки, и как нации.

Подъем азиатских экономик означает, что давние священные идеологии, царившие в западных обществах, должны измениться. Это реальность, которую в какой-то момент необходимо будет принять. Сопротивление со стороны «развитых» экономик, полагающих, будто эта новая реальность подрывает их авторитет, способно привести к глобальному экономическому конфликту, от которого в итоге пострадают все. Соединенные Штаты могут даже подумать, что использование их военной силы для борьбы с поднимающимся Китаем – единственный оставшийся вариант, поскольку объем его ВВП и торговая мощь сводят на нет все преимущества США. Чем решительнее Штаты будут удваивать ставки, полагаясь на традиционную промышленность, инфраструктуру и политику, тем более очевидным будет становиться разрыв между Китаем и США. Это самый сильный аргумент в пользу модернизации и перевода американской экономики снизу вверх на ЗИК-платформу.

Крупнейшие экономики XXI века, такие как США, Китай, Индия и прочие развитые страны, обязаны не только уступать дорогу другим, но и создавать среду, в которой ценится равенство. Та идея, что будущее человечества безопасно, ему обеспечено устойчивое процветание и гарантирована защита окружающей среды, должна превратиться в доктрину, которую мы все принимаем и отстаиваем.

Всем вместе нам необходимо обеспечить экономике будущее. Перемены и неопределенность разжигают соперничество, ревность и сеют страхи среди людей, которые не общаются, не пытаются понять друг друга и думают, будто различия разделяют их – что обязательно должны быть «мы» и «они». Никогда это не проступало так ярко, как во время пандемии COVID-19, и подобный подход не помог ни одному гражданину справиться с экономическими проблемами или улучшить здоровье. Если мы продолжим играть в эту игру, счастливое утопическое будущее не придет, сама цель останется нереальной и недостижимой. Вы можете поверить в невозможность запланированного изобилия. Мы молимся, чтобы это было не так.

Тем не менее, стремясь работать вместе, отложив в сторону соперничество, ревность и страхи и рассматривая различия как источник силы, помогающий человечеству развиваться, мы повышаем свои шансы на выживание в условиях экономической неопределенности и грядущих хаотических изменений.

Для человечества наступает переломный момент. У нас есть только одна попытка. Вопросы, рассмотренные в этой книге, коренным образом изменят нас как биологический вид. Способствовать изменениям – самая фундаментальная задача, с которой нам, вероятно, когда-либо придется столкнуться. Мы либо удвоим ставки, положившись на систему, организационный принцип которой – погоня за прибылью, либо отдадим приоритет процветанию, выживаемости, здоровью и счастью вида. Когда вы формулируете проблему таким образом, то решение, казалось бы, очевидно, но его невероятно сложно продать, если вся планета погружена в экономическую конкуренцию, искусственный дефицит и следует убеждению, будто ваши права как индивида или нации выше прав остальных ваших собратьев. Это современный трайбализм, противопоставляющий нас всем остальным на основе вековой, но произвольной классификации богатства и преимуществ.

Человечество всегда обретало могущество, становилось наиболее просвещенным и эффективным, когда люди сотрудничали друг с другом. Но капитализм, национализм, религия и другие придуманные структуры настолько разделили людей, что те продолжают действовать контрпродуктивно в контексте более широких целей своего вида.

Если вы сюда добрались, то, вполне вероятно, вы не отрицаете сам факт климатических изменений, но, возможно, всё еще сомневаетесь в том, что именно человечество несет за них ответственность. Это ничего; причины, по которым меняется климат, по большей части не столь существенны для нашего будущего. Мы должны адаптироваться независимо от причинно-следственных связей.

Глобальное повышение температуры легко измерить – мы знаем, что за последние 150 лет оно ускорилось, и можем предвидеть, что к концу XXI века температура вырастет на 1,5–3 °C. Мы также знаем, что скорость таяния ледников сегодня самая высокая за последние несколько сотен лет. Это совсем не лед, плавающий в бокале, – таково классическое возражение, – это лед на поверхности суши, который при таянии оборачивается триллионами литров воды в год, ускоряя подъем моря на 14 000 тонн воды в секунду исключительно за счет таяния арктических льдов. Таким образом, мы уже знаем, что скорость подъема уровня моря в определенных пределах предсказуема, и это позволяет установить, какие города будут затоплены и скроются под водой первыми.

Учащаются экстремальные погодные явления – столетние наводнения, столетние ураганы, столетние засухи, ведущие к столетним лесным пожарам, которые теперь случаются каждый сезон. Ущерб, исчисляемый человеческими жизнями, и экономическая разруха, которую несут эти явления, увеличиваются с каждым годом. Мы продолжаем отбрасывать данную мысль, потому что понять, как обратить вспять подобные тенденции, – почти невообразимая задача. И тем не менее некоторые продолжают настаивать на том, что это просто нормальные погодные циклы. В какой же момент мы наконец признаем, что цена этих «стихийных бедствий», которую нам приходится платить каждый год, перевешивает стоимость долгосрочной устойчивости и действий по смягчению последствий? Тогда, когда рухнет глобальная страховая индустрия? Потому что это произойдет, когда она больше не сможет покрывать ежегодные расходы. Однако будет уже поздно – к тому моменту мы уже начнем войну против климата, а может быть, и друг против друга.

В Китае придется переселить около 20–30 % населения. Бангладеш и Индия также пострадают, и более чем 200 млн человек будут вынуждены искать себе новое пристанище в период между настоящим временем и 2050 годом. Пострадают Вьетнам, Индонезия, Таиланд, Филиппины и Япония. Абсолютно разрушительные последствия, которые затронут 80 % территории, ждут в течение следующих 30 лет такие страны, как Тонга и Мальдивы. Майами и Нью-Йорк навсегда изменятся, а бóльшая часть площади этих городов станет непригодной для жизни и навсегда затонет. В Европе сильнее всего пострадают Нидерланды, Италия, Греция и Лондон.

В Африке не менее 20 городов, включая Каир, Кейптаун, Лагос и Киншасу, будут особенно уязвимы для повышения уровня моря. В верхней части списка находится нигерийский Лагос, где из ожидаемых к 2050 году 33 млн жителей от стихийных бедствий пострадает около половины.

Траектория для данных событий уже проложена – так уж повелось, что мы просто недостаточно сделали, чтобы их предотвратить. Вместо этого нам придется адаптироваться, и как можно быстрее. Всего за три десятилетия. Это не «изменение климата», а глобальная климатическая катастрофа, затрагивающая каждого человека и весь планетарный народ.

В разгар всего этого нам также придется иметь дело с появлением на планете конкурирующей интеллектуальной инфраструктуры – искусственного интеллекта. Первоначальные последствия от внедрения ИИ будут простыми. Массовая автоматизация общества, ведущая к массовой безработице, заставит нас многое переосмыслить: отношение к работе, использование ресурсов, торговлю, да и сам капитализм. Более эффективное правительство, более эффективное использование ресурсов и движущие силы, такие как долголетие и накопление огромного богатства, станут для рынка самым крупным стимулирующим «бумом» в истории человечества.

Появление ИИ и последствия планетарной климатической катастрофы – перемены эпического масштаба, подобных которым человечество еще не видело, и нам придется переживать их все одновременно. И то и другое дает невероятную по силе мотивацию для совместной работы, которая должна помочь нам преобразовать общество из весьма реактивного и ориентированного на краткосрочную перспективу из-за нынешних экономических стимулов, в общество, которое несет долгосрочные обязательства перед планетой и населяющими ее биологическими видами. Либо так, либо мы продолжим спорить о росте ВВП и о том, чья экономика сильнее, какая политика и экономическая система лучше, оправданны ли расизм, национализм и дискриминация, – до тех пор, пока общество неизбежно не рухнет.

Однако повод для невероятного, безграничного оптимизма у нас всё же есть.

Никогда ранее человечество не обладало такой силой, какая есть у нас сегодня, – силой, позволяющей менять форму планеты. В течение следующего столетия мы отточим эти навыки геоинженерии до изящного искусства, сделав наши города и дома устойчивыми и экологичными. К концу века мы переселим около двух миллиардов человек в новые умные города, подальше от опасностей береговых линий, и в города, лучше всего подходящие для стабильной жизни. При помощи технологии мы будем извлекать CO₂ из воздуха, сначала улавливая этот углерод, а затем превращая его в экзотические материалы, такие как углеродные нанотрубки. Мы построим защитные стены и модернизируем инфраструктуру. Мы будем методично очищать море от загрязняющих веществ, переходя от массового рыболовства к культивированию неистощимых косяков рыбы и выращенным в лабораториях альтернативам.

Мы автоматизируем сельское хозяйство и реорганизуем цепочку поставок продуктов питания, распределяя с помощью автономных систем производство пищи между городами и сельскохозяйственными угодьями. Мы откажемся от большей части сегодняшних животноводческих ферм и птицефабрик в пользу выращенного в лаборатории протеина. Мы построим в городах вертикальные гидропонные фермы, нуждающиеся лишь в части того объема воды, который был бы необходим при старых методах. Мы станем питаться более здоровой пищей, произведенной при меньшем углеродном следе, чем тот, что оставляло ведение сельского хозяйства в прошлом веке.

Сегодня 50 % мировых торговых сделок – это продажа энергии, но в течение следующего десятилетия мы перейдем к глобальной, экологически чистой, чрезвычайно дешевой энергетической инфраструктуре, базирующейся на гораздо более дешевых возобновляемых источниках энергии. У нас будет автономный транспорт. У нас будут умные здравоохранение, государственное управление, аварийно-спасательные службы, переработка отходов и многое, многое другое.

Искусственный интеллект освободит нас от бремени повседневного экономического рабства, изменив сами формы работы, роль работы в нашей жизни, и превратит нас в наши увлечения, а не в то, что нам нужно делать, чтобы выжить. У нас не будет людей, которые голодают, работая по 70 часов в неделю за минимальную заработную плату.

ИИ вручит нам инструменты, которые помогут прожить долгую и здоровую жизнь. Он поможет нам ответить на ряд важнейших вопросов Вселенной, явив невероятную вычислительную мощь и обеспечив достижения, делающие реальностью то, что когда-то считалось научной фантастикой.

Однако самые серьезные изменения в обществе могут произойти благодаря непредвиденным последствиям от простого использования ИИ для автоматизации госуправления. Помните, когда мы начали это путешествие в главе 1, обещание ИИ радикально реформировать разросшееся правительство было отличительной чертой пересмотра некоторых негативных установок по отношению к социализму. Когда вы с помощью автоматизации сможете превратить большое правительство в крошечное, вы не только увеличите отдачу от налоговых поступлений, но и сможете реинвестировать их в здоровье и образование граждан, а также в расширение сферы услуг и инфраструктуру.

К середине 2030-х годов ИИ с запрограммированными в него правилами сможет решать, нарушаете ли вы или организация закон. Это приведет к вынесению ИИ-приговоров, не замутненных политическими, расовыми, гендерными или религиозными предрассудками. Искусственный интеллект будет интерпретировать договорное право и принимать решения исходя из упомянутых законов, прецедентов и самих договоров. Распознавание изображений, камеры и датчики, встроенные в окружающий нас мир, позволят быстрее выявлять преступников. Преступность снизится как в результате более эффективной работы полиции, так и благодаря облегчению нужды при помощи ББД. Стоимость соблюдения правовых норм и контроля за исполнением законов резко упадет, тюрьмы опустеют, и гражданам не нужно будет бояться полиции из-за несоблюдения требований. (Однако следует отметить, что эту же технологию можно использовать и для усиления существующих предубеждений и подавления инакомыслия.)

Несколько стран уже эффективно используют автоматизацию государственных и городских служб, демонстрируя преимущества и ловушки искусственного интеллекта. Мы хотели бы поделиться тремя примерами, которые демонстрируют возможности и иллюстрируют, насколько критическое значение приобретают на раннем этапе четкие политические решения.

Китай широко применяет технологию распознавания лиц, которая в основном используется в сфере финансовых услуг, но распространяется и на другие области. Детей в школах по всему Китаю пускают в кампусы только после распознавания лица, что в целом можно рассматривать как положительную меру безопасности. Вы можете оплатить товары и услуги в магазине при помощи своего лица, не используя наличные деньги или пластиковые карты.

Во время пандемии эта система использовалась для полностью бесконтактных транзакций, хотя изображение на рисунке ниже сделано до этих обновлений.

Рисунок 1. Распознавание лиц широко используется в Китае для платежей, что значительно снижает уровень мошенничества (изображение: Ant Group)

Годовой отчет Ant Group[288] показывает, что Alipay использовала биометрические данные, в том числе встроенную технологию распознавания отпечатков пальцев и лиц на уровне мобильных телефонов, а также распознавание лиц в торговых точках, чтобы значительно сократить в Китае количество краж личных данных и мошенничества. В 2020 году во время «Дня холостяка» (эквивалент «Черной пятницы» или «Киберпонедельника», придуманный для всех «холостых» людей в Китае) объем продаж Alibaba и JD.com достиг 115 млрд долларов, 70 % этих продаж были осуществлены с использованием технологии биометрических платежей.

С другой стороны, в 2018 году газета People’s Daily заявила в Twitter, что китайская система распознавания лиц способна просканировать 1,4 млрд граждан всего за одну секунду. В декабре 2017 года репортер BBC TV Джон Садворт отправился в Китай и получил доступ к национальной системе распознавания лиц. Китайские власти продемонстрировали, что им удалось найти Садворта, «прятавшегося» в отдаленной китайской деревне, всего за семь минут[289], хотя он никогда не регистрировался в системе так, как это делают местные жители. Запад неоднократно утверждал, что в системе распознавания лиц содержится сила, которой правительство может однажды злоупотребить, но прямо сейчас Китай – настоящий пионер инфраструктуры цифровой идентификации в отношении широкого доступа к цифровым услугам. В долгосрочной перспективе мы согласны с тем, что такие технологии, как ИИ и распознавание лиц, необходимо больше обсуждать, контролировать и законодательно регулировать, поскольку они имеют решающее значение для предотвращения злоупотреблений.

Дело в том, что китайская система должна стать образцом для остального мира, когда речь идет об инфраструктуре цифровой идентификации. В XXI веке бóльшая часть повседневных услуг будет предоставляться на цифровом уровне, а потому, чтобы защитить свою личность, нам потребуется что-то получше, чем подпись, дата рождения, адрес (который может быстро смениться), девичья фамилия матери и т. д., поскольку эти данные уже не защищены. Нам необходима базовая инфраструктура идентификации, которая обеспечит доступ к самым передовым услугам – будь то обучение детей, аренда квартиры, получение медицинской помощи или операции с нашими кибердолларами. Реформа идентичности – необходимое условие для передовых ЗИК-экономик XXI века.

Шэньчжэнь, возможно, самый автоматизированный и умный город на планете. В то время как в других городах, таких как Амстердам, Токио и даже Нью-Йорк, автоматизация используется лишь частично (регистрационный номер / считывание номерных знаков на основе ИИ для дорожных сборов, автономные алгоритмы дорожного движения и т. д.), Шэньчжэнь со своей общегородской системой искусственного интеллекта «Интеллектуальный двойник» вывел ее на совершенно новый уровень, перейдя от электронного правительства к умному правительству.

В Шэньчжэне около 3,5 млн автомобилей по сравнению с примерно 2 млн в Нью-Йорке. Благодаря этому Шэньчжэнь считается городом с самой высокой плотностью автомобилей в Китае. Чтобы лучше управлять растущим количеством автомашин, дорожная полиция Шэньчжэня внедрила искусственный интеллект и вычисления 5G/Edge для управления транспортными потоками, обеспечения правопорядка, сокращения заторов, а также базового контроля и управления. Это позволило сократить время ожидания на перекрестках почти на 20 % и увеличило пропускную способность еще на 10 %.

Если на автомагистрали в Шэньчжэне произойдет авария, система распознавания автоматически определит, требуется ли полицейская патрульная машина, надо ли отправить туда скорую помощь или пожарных и другие экстренные службы. Это означает, что дорожное движение восстановится задолго до того, как полиция прибудет на место происшествия. Благодаря автономной системе машины скорой помощи и пожарных служб получают зеленый свет на всем пути к месту аварии. Согласно исследованию, проведенному Национальным институтом здравоохранения США, Шэньчжэнь с его 111 станциями скорой помощи и более чем 500 машинами скорой помощи постоянно и со значительным отрывом превосходит американскую 911 по экономической эффективности и времени реагирования[290].

Сегодня в Шэньчжэне полиция не будет останавливать вас за превышение скорости, за то, что вы не пристегнули ремень безопасности или у вас не горит задний фонарь. Вам просто выпишут штраф, который отправится прямиком на смартфон. После первых нескольких нарушений вы отделаетесь предупреждением, хотя система и даст понять, что уже продемонстрировала свои возможности на случай, если вы вдруг решите и дальше нарушать правила дорожного движения. Вы можете возразить, будто это нарушение ваших основных гражданских прав. Но если вы афроамериканец в США, такая система станет для вас спасением от потенциального преследования со стороны патрульных. Возможно, причин, по которым до сих пор необходимо физически останавливать автомобили и тормозить при этом весь траффик, учитывая современные возможности распознавания изображений, уже нет. Это значительно снижает стоимость, точность и справедливость полицейской деятельности. В конечном счете автономные транспортные средства так или иначе сделают дорожную полицию и штрафы полностью ненужными.

Рисунок 2. Строительные блоки умного города (изображение предоставлено автором)

На Тайване живет 30-летний гений, который управляет цифровой платформой, созданной для нынешней правительственной администрации. Одри Тан – тайваньский программист бесплатного ПО, которого называют одним из десяти величайших разработчиков из Тайваня. Первой инициативой Тана стал проект g0v (где он преднамеренно заменил «о» на ноль). Во-вторых, он организовал хакатон национального масштаба для мобилизации против пандемии COVID-19, в частности решив проблему распространения масок с использованием таких технологий, как Google Maps. В-третьих, Тан создал отдельную платформу для политических дебатов, ставшую частью платформы g0v и использующую искусственный интеллект и социальные сети, пытаясь достичь консенсуса по вопросам, которые ранее разделяли тайваньских избирателей.

Данная платформа стала частью того, что сейчас известно как vTaiwan или «виртуальный Тайвань». Достижения системы на сегодняшний день включают в себя: успешно прошедший парламентские слушания краудсорсинговый законопроект о компаниях с высокой степенью конфиденциальности; разрешение разногласий между активистами гражданского общества по теме интернет-торговли алкоголем; ратификацию нескольких пунктов правил о райдшеринге (Uber).

В общем-то, в политическом плане успехи довольно скромные, однако платформа смогла успешно информировать избирателей и позволила провести разумные дебаты, которые привели к широкому консенсусу. Проблемы были решены с помощью глубокого обучения, интеллектуального анализа данных и поведенческого картирования, позволивших определить моменты, по которым был возможен консенсус. Это позволило vTaiwan исследовать те вопросы, которых политики предпочитали избегать, но в которых, как определил ИИ, содержались точки зрения и аргументы, способные объединить людей.

Рисунок 3. Скриншот Pol.is, одной из платформ, использованной vTaiwan для обсуждения услуг райдшеринга (источник: vTaiwan)

vTaiwan – многообещающий эксперимент по коллективному управлению. Он разработан для облегчения конструктивного диалога и достижения консенсуса между группами, придерживающимися различных взглядов. Для этого инициируются несколько этапов, в том числе начальный – «объективный» – этап для краудсорсинга фактов и доказательств и «рефлексивный», во время которого задействуется Pol.is – инструмент коллективного обсуждения, способствующий формированию «приблизительного консенсуса». И, наконец, ключевые заинтересованные стороны приглашаются на встречи в прямом эфире с глазу на глаз для разработки конкретных рекомендаций, которые впоследствии воплощаются в законодательные акты. vTaiwan показывает, что технологии можно использовать для управления основными вопросами в режиме реального времени, а также для просвещения граждан и достижения консенсуса. Такой подход позволяет людям гораздо активнее участвовать в управлении, а не просто голосовать за вас. Это логическое развитие политического ландшафта, но оно уводит нас от представительного правительства, состоящего из отдельных парламентариев, сенаторов или конгрессменов, и предусматривает костяк администрации, а затем и членов кабинета, существующих именно для того, чтобы исполнять волю народа.

Политика приводит как к изменению законов, так и к перекраиванию госбюджетов, но мы можем заранее сказать, что некоторые политические решения становятся неизбежными из-за макроизменений, вызовов и событий, возникающих на мировой арене. Здесь перечислены не все вопросы, по которым нам необходимо прийти к согласию, но активные дебаты и наши коллективные ответы определят, по какому конкретному пути двинется человечество.

Борьба между последствиями экономической неопределенности и маргинализированным капитализмом, сохраняющим свое влияние наряду с непросвещенными взглядами на человеческое господство или превосходство, когда дело касается религии, расы, пола или класса, продолжится. Ко второй половине этого столетия мы либо придем к тому, что обеспечение минимального уровня жизни для всех граждан является обязательным пороговым условием для глобальной экономики, либо, скорее всего, скатимся к перманентному классовому конфликту. Однако человеческое существование вот-вот столкнется с финальным этическим испытанием. Если вы думаете, что гендерная идентичность – сложный вопрос, подождите, пока мы не разработаем трансгуманистических кибернетически усовершенствованных людей, генную терапию и трансгеников.

• Неурожаи, продовольствие и сельскохозяйственная гибкость. Серьезные изменения в методах ведения сельского хозяйства, определении пригодности сельскохозяйственных культур и землепользовании вызовет повышение температуры. Некоторые сельскохозяйственные районы, такие как винодельческие регионы Франции, уже демонстрируют значительную чувствительность к повышению температуры, что приводит к потере урожая. Нам необходимо будет адаптироваться. Потребуются выращенные в лаборатории протеины, вертикальное городское земледелие и другие стратегии.

• Экологичность, повторное использование и переработка. Возникнет сильное социальное давление, направленное на то, чтобы как можно меньше воздействовать на окружающую среду. Использование одноразового пластика или смартфона, которые вы ежегодно выбрасываете, станет немодным и социально порицаемым.

• Восстановление климата. Извлечение пластика из океана и углерода из воздуха, ограничение доступа к местам обитания исчезающих видов, повсеместный запрет на рыболовство, сокращение животноводства, озеленение планеты (инициатива «один триллион деревьев») и т. д.

• Массовая миграция и экологические беженцы. Как справиться с сотнями миллионов климатических беженцев, которые потенциально станут крупнейшим прямым следствием изменения климата? Игнорирование этой проблемы очень сильно ухудшит жизнь людей.

• Разум ОИИ. В какой-то момент в течение следующих 20 лет набор алгоритмов ИИ обретет нечто похожее на человеческий разум и самосознание – Общий Искусственный Интеллект. Его появление заставит нас задуматься о том, вписываются ли разумные нечеловеческие существа в наше общество. Наверняка начнутся попытки изолировать и контролировать эти разумы, но они потерпят неудачу. Наша жизнь друг с другом в качестве людей в XXI веке, дает представление о том, как мы отреагируем на появление ОИИ. Чем сильнее будет неравенство, тем более неуправляемым станет ОИИ.

• Жизнь с роботами. К 2035 году роботов будет больше, чем людей. Нашими соседями во всех сферах человеческого существования станут физические роботы и боты-программы (алгоритмы). Работа с роботами и интеграция их в нашу жизнь окажут на общество эффект, сходный с последствиями внедрения телефона, телевидения и интернета.

• Аугментированный интеллект и нейронные интерфейсы. Чтобы противостоять доминированию ИИ, люди будут стремиться усилить свой интеллект при помощи аугментаций, но еще даже до этого мы начнем использовать интерфейсы типа «мозг-компьютер» (BCI), такие как Neuralink, чтобы не только подключать мозг напрямую к облаку периферийных вычислений, но и преодолевать ограничения и повышать производительность человека, интегрируя его в робототехнику и кибернетику.

• Трансгуманизм и кибернетическая аугментация. С аугментацией интеллекта тесно связана аугментация нашего человеческого облика при помощи биоулучшений и кибернетики. Начнется она с роботизированных протезов, которые превосходят естественные человеческие конечности, генной терапии in vitro для избавления от хронических заболеваний, а также имплантатов, регулирующих уровень инсулина у больных диабетом. Всё это разовьется в совершенно новые области аугментации, такие как улучшенное зрение и слух, трансгенные органы, модификации тела и т. д.

• Регулятивные нормы для искусственного интеллекта. В связи с возрастающей ролью ИИ в обществе можно ожидать появления совершенно новых юридических и нормативных дисциплин, касающихся использования ИИ.

• Умная инфраструктура. От управления энергией, водой и утилизацией отходов до широкой автоматизации транспорта, экстренных служб и охраны правопорядка, – ожидается, что управление гражданскими ресурсами будет в значительной степени оптимизировано с помощью ИИ.

• Дешевые чистые возобновляемые источники энергии. Умное управление энергопотреблением без ископаемого топлива, распределенные энергетические сети и возможность хранения энергии на уровне сети не только снизят наши затраты на энергию и уменьшат карбоновый след до минимума по сравнению с концом XX века, но и будут иметь решающее значение для предотвращения гораздо худших последствий изменения климата во второй половине века XXI-го.

• Устойчивость к изменению климата. Из-за воздействия климата на инфраструктуру и города нам необходимо сделать наши шоссе, железные дороги, электро- и водную инфраструктуру устойчивыми к наводнениям, пожарам и аномальной жаре.

• Управление цепочками поставок продовольствия. Из-за воздействия изменения климата на сельское хозяйство и цепочки поставок продовольствия следует также стремиться к экологичным методам ведения сельского хозяйства, обладающим низким уровнем воздействия на окружающую среду.

• Автономный транспорт. Оставив без работы миллионы водителей грузовиков, водителей такси и курьеров, автономный транспорт будет ежегодно спасать миллион жизней ценою миллионов рабочих мест.

• Виртуальные миры. Альтернативная реальность, представленная виртуальными мирами, начнет конкурировать с физическим миром. Метавселенные типа Snow Crash и Ready Player One скоро станут реальностью, предоставив людям на выбор как эскапизм, так и виртуальную карьеру, способную конкурировать с реальным миром.

• Цифровые копии. Сочетая ИИ с аватарами, вы скоро получите виртуальный автоответчик для видеозвонков. Наши прокси-аватары смогут довольно хорошо имитировать наше поведение, если мы обучим их соответствующим образом.

• Цифровое воскрешение. Мы уже видим, как мертвых актеров воссоздают при помощи компьютерной графики для ролей в кино, и очень скоро технология сделает виртуальных актеров неотличимыми от реальных.

• Загрузка цифрового сознания. С достижениями в области сканирования нейронов, нейронных сетей и развитием нашего понимания сознания, когда-нибудь в XXI веке мы станем свидетелями попытки загрузить сознание в цифровую сферу. Это альтернативная форма долголетия, которая может оказаться дешевле, чем продление нашей биологической жизни.

• Космотуризм. Стоимость туристических полетов в космос быстро снизится с нынешней цены в несколько миллионов долларов до 200 000–250 000 долларов США за рейс, что эквивалентно стоимости кругосветного билета первого класса и даже ниже.

• Космическое производство и добыча полезных ископаемых. Едва ли до конца 2030-х или 2040-х годов мы сумеем организовать горнодобывающую промышленность в космосе, но несмотря на это она существенно изменит экономику планеты. Кроме того, нам будет необходимо прекратить использование ресурсов Земли. Горнодобывающая промышленность не сойдет на нет тихо.

• Постоянные лунные поселения. Как и в случае с Международной космической станцией, в следующем десятилетии мы увидим постоянные лунные поселения, что положит начало новой космической гонке между Китаем, Россией и США. Из-за проблем с изменением климата и масштабной безработицей подобные траты будут подвергаться резкой критике как неэффективные государственные расходы. Так было всегда.

• Колонизация Марса. Строительство городов на Марсе и за его пределами – судьба человечества и, как любит подчеркивать Илон Маск, важнейшая страховка, позволяющая избежать риска вымирания либо по причине очередной кометы-убийцы, из‐за которой в свое время вымерли динозавры, либо по причине нашего самоуничтожения.

• Реформа HealthTech. Реформа здравоохранения, распространяющаяся на геномику, генную терапию, 3D-биопечать, микрофлюидику / лабораторию на чипе, ИИ-диагностику, робопротезирование, персонализированную медицину и т. д., наряду с радикальным упрощением администрирования, отладкой цепочек поставок и системы регулирования, ведущими к устранению монополий в сфере страхования и фармацевтики, в конце концов приведут к созданию гораздо более доступного и эффективного здравоохранения для всех.

• Продолжающиеся пандемии. Коронавирус – не последняя глобальная пандемия в этом столетии. Микробы из вечной мерзлоты и древние вирусы, высвободившиеся из тающих ледников, арктических и сибирских слоев вечной мерзлоты, могут принести нам давно дремлющие болезни, против которых у нашего организма уже нет иммунитета.

• Антивозрастная терапия. Способность продлевать человеческую жизнь изменит наше отношение ко всему: от периода нашего развития, роста и стабильности населения, места человека в космосе до природы дома, работы и наследия. Самой большой проблемой здесь станет доступность. Если ограничиться только самыми богатыми людьми, это необратимо исказит развитие человечества, резко обострив классовые конфликты.

• Развитие рабочей силы. Инвестиции в образование и обучение должны охватывать весь возрастной диапазон от маленьких детей до работников старше 55 лет. Нам также необходимо побуждать компании выделять работникам часы для развития в рабочее время.

• Бесплатный уход за детьми и увеличение количества женщин на рынке труда. Предоставление стимулов для привлечения большего числа женщин на работу имеет решающее значение, даже если они будут трудиться неполный рабочий день. По мере сокращения населения потребность в трудоустройстве женщин и их более широком участии в рабочей силе приобретет решающее значение. Исследование, проведенное S&P Global в 2017 году, показало, что если бы в США женщины вошли в состав рабочей силы и остались в ней на уровне, сравнимом с норвежским, то американская экономика увеличилась бы на 1,6 трлн долларов – это рост ВВП более чем на 8 %[291]. Исследования, проведенные в других странах, также показали, что расширение участия женщин в рабочей силе приводит к резкому увеличению ВВП[292]. Но для этого требуются изменения в системе ухода за детьми и налоговые льготы, которые сделают такое возможным.

• Работники в зрелом возрасте. Эйджизм и предвзятость не позволяют нам воспользоваться всеми преимуществами стареющей рабочей силы. Роста ВВП можно добиться за счет увеличения пенсионного возраста и ограничения доступа к средствам пенсионных фондов до тех пор, пока работники не достигнут солидного возраста, даже если они трудятся неполный рабочий день. К 2040-м годам, когда продолжительность жизни заметно подрастет, мы предлагаем в качестве переходной меры повысить обязательный трудоспособный возраст на 10 лет для всех, кто в настоящее время моложе 45 лет; на семь – для всех, кому на данный момент 45–50 лет; на пять лет для всех, кому сейчас 50–55; и на два года для всех, кто в настоящее время старше 55 лет. Это означает, что человек в возрасте до 45 лет будет работать полный рабочий день, пока ему не исполнится 77 лет. По нашим оценкам, если внедрить подобные изменения, это приведет к увеличению ВВП как минимум на 20 % после того, как будут отработаны переходные механизмы. Для современных США это означает дополнительные 4 трлн долларов или более ежегодно. Если бы обе идеи сегодня вошли в силу, прогнозируемое увеличение ВВП составило бы 5,6 трлн долларов или более, что сделало бы ответные меры США на пандемию, которые на данный момент оцениваются в примерно 5,3 трлн долларов, вполне посильными.

• Исследования и разработки. В этой книге мы перечислили десятки областей, в которых необходимо проводить исследования и разработки для создания новых отраслей и реализации возможностей XXI века. Но сегодня НИОКР в указанных сферах финансируется слабо, в основном это частные инвестиции, а на большинстве рынков нет развитого венчурного капитала или рынков прямых инвестиций.

• Долгосрочные программы и развитие инфраструктуры. Сегодня мы ориентируемся на краткосрочные цели. Гражданам необходимо объяснить, что долгосрочное планирование и масштабные проекты должны стать основным функциональным элементом нашей экономики; что необходимы долгосрочные инвестиции для будущих поколений. А кроме того, нам нужно пускать в обращение все эти мертвые богатства миллиардеров и денежные резервы корпораций, которые накапливаются на банковских счетах.

• Универсальное медицинское обслуживание. Согласно Организации Объединенных Наций, доступность здравоохранения, жилья, образования, одежды и интернета считается основным правом человека, но эти услуги даже на базовом уровне недоступны в большинстве так называемых развивающихся стран и затруднены в некоторых странах с развитой экономикой. Китай успешно искоренил бедность среди 100 млн своих беднейших граждан всего за восемь лет, так что всё возможно.

• Экономическое соперничество США и Китая. Можно ожидать, что в течение следующего десятилетия США не станут благосклонно взирать на усиливающееся доминирование китайской экономики; при этом их ответные меры будут варьироваться от недоверия и обвинений в представлении ложных данных об экономических показателях до потенциального конфликта в Южном Китайском море, связанного с островами, застроенными китайскими военными объектами, и т. д. Соединенные Штаты не смирятся с тем, что их роль мирового лидера будет ослаблена экономическим доминированием Китая.

• Реформа этики и правосудия. Чтобы избежать предвзятости в работе полиции и назначении наказаний, можно ожидать, что функцию вынесения приговоров и выписывания штрафов передадут ИИ. Судей, которые решат постоянно оспаривать приговоры, вынесенные ИИ, уволят. Сроки тюремного заключения по приговорам начнут всё больше сокращаться, а наказания будут связаны с усилением психологической поддержки и увеличением времени общественных работ, направленных на смягчение последствий изменения климата и улучшение инфраструктуры.

• Иммиграционная политика. Из-за массовой миграции «климатических» беженцев, снижения рождаемости и замедления экономического роста ожидайте усиления конкуренции за квалифицированные кадры и глобального давления на систему экономической поддержки со стороны неквалифицированных мигрантов.

• Безработица и ББД. Безусловный базовый доход получит широкое распространение из-за роста безработицы в результате технологической автоматизации.

• Борьба с широкомасштабными социальными волнениями и протестами. Потеря работы многими людьми повлияет на уровень преступности, усилит протесты и выльется в недовольство масс своими правительствами, поскольку безработица останется и продолжит только расти, а когда грянут последствия климатических изменений (например, коллапс системы страхования, миграция населения, сезонные перебои с электроэнергией / наводнения / проблемы с качеством воздуха и т. д.), правительство отреагирует на них, как всегда, слабо. Стремление бороться с беспорядками, подавляя их, достигнет своего апогея, поскольку количество протестов превзойдет возможности контроля толпы, что приведет либо к революции, либо к реальным реформам.

В приведенной на предыдущей странице таблице вы найдете наши мысли о том, где эти политические вопросы могут создать развилки на пути социальной эволюции, которые подтолкнут нас к определенным последствиям.

Ответы на конкретные политические вопросы классифицируются по результатам; при этом различные решения приводят нас к тому или иному варианту. Когда мы отмечаем стратегию или событие как «отклоненное», обычно это наихудший сценарий. Например, в отношении регулирования ИИ одна из возможностей состоит в том, что, поскольку ИИ отнимает рабочие места у людей, мы могли бы либо обложить ИИ налогом и тем самым поддержать ББД, либо полностью запретить ИИ. Хотя сохранить рабочие места и было бы замечательно, у нас не получится сократить правительство без внедрения ИИ и, следовательно, мы не добьемся от таких механизмов, как ББД, более широкого охвата и обеспечения равенства.

Давайте проделаем одно финальное мысленное упражнение, чтобы проиллюстрировать, как мы потенциально могли бы переосмыслить отношения между человеческим видом, капитализмом, ИИ, нашей планетой и будущим.

Илон Маск усердно работает над тем, чтобы человечество стало межпланетным видом. Если ему и NASA (или благодаря международному сотрудничеству) удастся основать на Марсе колонию с населением в 1 млн человек, какой будет марсианская экономика?

Первое, что необходимо понять: когда люди высадятся на поверхность планеты, капитализм будет совершенно не нужен, он просто не будет ни полезен, ни конструктивен. Марс не станет отправлять ресурсы обратно на Землю, вся марсианская экономика сосредоточится на одном – устойчивой самостоятельности. Маск неоднократно говорил, что первая цель марсианской колонии – обеспечить себе элементарное выживание на случай, если звездолеты перестанут подвозить запасы.

Удостоенный всяческих наград писатель-фантаст Ким Стэнли Робинсон написал невероятную трилогию о колонизации Марса, состоящую из трех частей: «Красный Марс», «Зеленый Марс» и «Голубой Марс». В своих книгах он предложил радикально иной тип экономики, основанный на оптимальном распределении ресурсов, когда люди не накапливают богатство, а соревнуются в созидании, жизни и выживании. Активы экономики красно-зелено-голубого Марса – изобилие энергии и использование ресурсов без вреда для экологии: колонисты гордятся тем, что производят больше энергии, еды, воздуха, воды и ресурсов, чем потребляют. Вся колония стремится к независимости от Земли при первой же возможности. В своей т рилогии Робинсон назвал это «экопоэтикой», предполагая, что у марсиан будут совершенно иные мотивы, нежели у транснациональных корпораций, долговечной богатой элиты и коллапсирующих рынков теранской экономики[293].

Если мы собираемся отправиться на Марс и вывести марсианские колонии на самодостаточный уровень, нам понадобится новая доктрина. Доктрина устойчивого процветания, а не просто прибыли и выгоды.

Капиталисты примутся утверждать, будто единственная причина, по которой Маск задумывается о переселении людей на Марс, – торжество самого капитализма! И стремится он к этому потому, что благодаря своим выдающимся предпринимательским успехам умудрился сколотить миллиардное состояние. Но существует и такой аргумент, что, не будь капитализма и политических разногласий, люди уже жили бы на Марсе. Вполне возможно, мы могли бы добиться и большего технологического прогресса, чем это позволяет нынешняя система.

То же самое верно и для будущей марсианской колонии. Получение прибыли, разграбление природных ресурсов Марса и дележ добычи между акционерами с Земли никогда не стали бы для нее главной задачей. Подобный подход был бы совершенно контрпродуктивен для марсианских поселенцев.

На самом деле, используя такую структуру, мы могли бы создать марсианский «центральный банк» с собственной валютой, которая воплотила бы в себе все эти ценности. Валютой, стоимость которой менялась бы в зависимости от самодостаточности колонии. Такой, при которой ваши запасы валюты увеличивались бы или уменьшались в зависимости от взаимодействия с экономикой. Если вы вкладываете в экономику больше ресурсов, чем забираете, то накапливаете богатство. Если вы ремонтируете оборудование, а не запрашиваете замену с Земли, то накапливаете богатство. Если вы способны вести безвредный образ жизни и помогать другим, вы способствуете процветанию планеты и жизнеспособности общества в целом.

Это и есть конечная цель техносоциализма. Система, которая побуждала бы всех нас преуспевать, которая подталкивала бы нашу экономику к развитию на благо всего человечества, а не только рынков и акционеров.

Рисунок 4. Марсианская база «Альфа» не станет рассчитывать на экономику Земли (изображение предоставлено SpaceX Media Relations)

В подобной системе конкуренция всё равно никуда не денется, но это будет конкуренция за оптимальное использование ресурсов и оптимизацию преимуществ, которые ваш бизнес или коллектив предлагает окружающим. Это не марксистский социализм, поскольку в данной экосистеме право собственности не будет играть никакой роли. Мы все делим одну планету, и все должны иметь возможность вести здоровую и счастливую жизнь, существуя в гармонии с другими населяющими ее видами.

Дело в том, что если нам удастся организовать всё это на Марсе, то мы должны быть в состоянии сделать то же самое и на Земле. Но тем самым будет подорвана власть элит, находящихся на вершине социально-экономической пирамиды, предназначенной для перекачивания капитала и богатства обратно на ее вершину. Назначение этой системы – служить обогащению 1 % наиболее состоятельных людей планеты и продвигать интересы исключительно их семей и кланов, а не наших собратьев. В конечном счете, капитализм – такая система, которая по самой своей природе в случае успеха приводит к экономическому расколу, а не к счастливому, здоровому и стабильному существованию. Она позволяет богатейшим миллиардерам мира сколачивать триллионные состояния во время самой страшной пандемии за последние 100 лет, в то время как простые люди лишаются крова, работы или, что еще хуже, жизни. Это и есть самый главный недостаток капитализма – он создает конкуренцию, которая заставляет нас вцепляться друг другу в глотки, вместо того чтобы сотрудничать. Те, кому выгодна такая система, не заинтересованы во всеобщем благе, их интересует только победа.

Не существует такого понятия, как национальная политика в области изменения климата, способная решить за нас наши общие проблемы, – климатические изменения так или иначе затронут каждого человека на планете. От нас потребуется согласованно действовать в глобальном масштабе, чтобы защитить человечество от наихудших последствий изменения климата. Соперничество и конкуренцию народов необходимо перенаправить в продуктивное русло, чтобы их плодами смогли воспользоваться все, а не только те, кто получает прибыль от владения интеллектуальной собственностью.

Нам всё чаще требуется сотрудничество, не зависящее от границ. Такие проблемы, как пандемия коронавируса и изменение климата, показывают, что нам необходимо работать гораздо теснее для решения самых серьезных проблем.

Мы выдвинули несколько простых, но радикальных предложений, стимулирующих инновации, необходимые для решения этих проблем. Например, гораздо более эффективное правительство, которое значительно снижает стоимость управления, заменяя алгоритмами раздутый чиновничий штат и автоматизируя его деятельность, и при этом требует гораздо меньших затрат, чем было необходимо в XX веке. Мы также предложили списать государственный долг, но только в том случае, если эти средства направятся на смягчение последствий изменения климата во всем мире. А кроме того, мы порекомендовали ввести единую глобальную ставку корпоративного налога, которая должна стимулировать компании направлять свои ресурсы на создание ценности для всех заинтересованных сторон, а не просто на выплату дивидендов акционерам.

Всё это позволит создать величайший пул финансовых и человеческих ресурсов, который когда-либо видел мир, но его целью станет решение двух простых задач: принятие упорядоченных и эффективных мер в ответ на разрушение рабочих мест из-за внедрения ИИ и разработка масштабных стимулов для решения проблем, связанных с изменением климата. Таким образом капитализм получит гораздо более гармоничную платформу для развития видов, а не для усиления раскола между богатыми и бедными. Конечно, найдутся и те, кто станет утверждать, будто это противоречит самой сути капитализма, будто ключ ко всему – конкуренция, а отнюдь не сотрудничество.

Вместо того чтобы, преодолев границы, делиться новыми технологиями, помогающими смягчить последствия изменения климата, мы сегодня используем их ради повышения прибылей корпораций. Нормы прибыли и дивидендов не являются неким экономическим эквивалентом человеческих жизней, но в настоящее время мы неявно меряем их именно этим мерилом. У нас самые большие экономические и технические возможности, которые когда-либо видел мир, и мы направляем их на создание транснациональных корпораций с многотриллионными доходами, Dogecoin, NFT и миллиардеров, набивающих карманы деньгами. Целый миллиард человек будет вынужден мигрировать из-за предстоящих климатических изменений, по меньшей мере 150 млн человек уже скатились в крайнюю нищету и стали бездомными из-за пандемии коронавируса, а половина работников во всем мире в течение следующих 20 лет лишится своих мест из-за автоматизации. Настало время нам четко определить свои приоритеты: рост ВВП и фондового рынка не стоят будущего здоровья и счастья наших граждан, а также исчезновения всех видов живых существ на планете.

Как надежнее всего остановить коронавирус или предотвратить будущую пандемию? Вакцинируйте мир как можно быстрее и обеспечьте всем адекватное лечение. Как разобраться с бездомностью? Дайте людям дома. Как лучше искоренить бедность? Обеспечьте всех прожиточным минимумом, как это сделал Китай всего за десятилетие. Если вы не можете дать всем работу, создайте безусловный базовый доход. Как предотвратить наихудшие последствия изменения климата? Мобилизуйте мировую экономику, чтобы смягчить эти последствия. Каков наилучший способ смягчить технологическую безработицу? Запретить ИИ, технологии и роботов или, наоборот, обеспечить безусловный базовый доход? Как вы думаете, какой из приведенных вариантов следует выбрать?

В течение следующих двух-трех десятилетий человечеству предстоит ответить на некоторые фундаментальные философские и практические вопросы. Подрастающие поколения, кажется, подвергают сомнению заветные ценности своих родителей, связанные с капитализмом, демократией, классом, расой и экономикой. Где-то между настоящим моментом и 2040 годом мы, вероятно, впервые увидим крупный политический сдвиг относительно главной цели экономики, то есть идеи, что первая и основная ее задача состоит в том, чтобы создавать богатство и увеличивать ВВП, а не в том, чтобы сделать граждан счастливыми, здоровыми долгожителями. Это будет первый случай в истории, когда наша экономическая цель совпадет с оптимальным путем вперед для всего человечества.

Капитализм построил величайшую экономику мира, но тем не менее его конструкция по-прежнему несовершенна. Капитализм также допустил величайшее неравенство в истории; он подвел нас во время пандемии, подвел, когда дело дошло до нашей планеты и тысяч видов, вымерших из-за того, что мы сжигаем ископаемое топливо, выбрасываем загрязняющие вещества в атмосферу, токсины в окружающую среду и пластик в океаны. Пятьдесят лет назад у нас уже была технология нейтрального выброса углерода, но мы предпочли краткосрочную прибыль здоровью нашей планеты. Капитализм антигуманистичен – он работает лишь для немногих, а не для всех.

Есть те, кто почти свято верит в способность капитализма решить все эти проблемы, однако тот факт, что именно он их и создал, не ускользает от внимания остальных. Представление о том, что через 10 000 лет капитализм будет считаться единственной величайшей экономической системой, когда-либо созданной человечеством, неразумно. Поэтому мы должны признать, что можем исправиться, что капитализм необходимо реформировать. И что нам не нужно ждать чего-то лучшего даже 100 лет.

Существует лишь один способ дожить до какого-то утопического и стабильного будущего, где результаты не станут радикально делить между людьми в зависимости от того, где кто живет, какому экономическому классу принадлежит, какого цвета у него кожа и каков его пол. Это стратегическое планирование и программы, рассчитанные на несколько десятилетий вперед, – широкие и долгосрочные обязательства перед совсем другим будущим, финансируемые как глобальные и национальные программы экономического развития. Своего рода обещание множества поколений обеспечить планете и населяющим ее видам будущее, которое мы просто до сих пор не дали. Оно должно опираться на философию, выходящую за рамки рыночного понимания и национальных границ. Это должно быть обязательство, которое глобально объединит всех нас, а не послужит еще большему разделению на основе политических систем или экономической теории.

Двадцать первый век принесет нам события, которые изменят человечество на следующие сто поколений; технологии и достижения, дающие инструменты и позволяющие творить невероятное. Это переломный момент в истории нашего вида.

Техносоциализм – не политическое движение и не экономическая теория. Техносоциализм – неизбежность столкновения двух древних миров. Это потрясающие последствия, вызванные изменением климата и невероятными достижениями искусственного интеллекта и технологий, которые дают человечеству контроль над его судьбой.

Человечеству пора уже стремиться к оптимальному состоянию, экологичному существованию на этой планете, которую мы делим с миллиардами других видов, и задуматься о наиболее благоприятном будущем для наших внуков и нашего дома. Вместо того чтобы тонуть в безнадежных долгах, безработице, голоде, кризисах, связанных с экобеженцами, периодических пандемиях и проблемах со здоровьем, а также в хаотических системах и идеологиях, которые продолжают нас раскалывать.

Выбор будущего за нами, но только в том случае, если мы откажемся от того мышления и философии, которые нас сюда завели.

Перед вами – четыре возможных исхода, к которым может привести прогресс человечества, представленные в каждом случае в виде временнбых шкал.

Мы добавили сюда потенциальные точки пересечения, благодаря которым в следующем столетии мы можем выйти на эти пути. Возможны и другие результаты, особенно если одни экономики станут техносоциалистическим коллективизмом, в то время как другие, например, превратятся в суперкапиталистические общества с крайне высоким уровнем неравенства.

Ключевые точки пересечения.

• Общий антинаучный консенсус. После провала попыток надлежащим образом контролировать пандемию COVID и остановить изменение климата правительства начинают активно поддерживать тех, кто не доверяет науке и технологиям в целом. Консенсус в политике становится почти невозможным, учитывая разделение фактов и мнений.

• Отказ от новой коммерческой космической гонки и колонизации Луны/Марса. Программа становится неактуальной, учитывая проблемы человечества, связанные с климатом, нехваткой продовольствия, безработицей и т. д.

• Запрет ИИ из-за влияния на занятость людей. Принятые законы ставят людей выше машин, что приводит к значительному замедлению автоматизации и сглаживанию глобального роста с уклоном в сторону упадка.

• Китай под прицелом. ЕС и США, находящиеся под сильным влиянием общественного мнения, начинают отставать от Китая в экономическом и технологическом плане, поскольку Китай широко внедряет ИИ и автоматизирует производство. Иногда это приводит к военным конфликтам и, безусловно, к наложению экономических санкций на страны, пользующиеся китайскими технологиями.

• Запрет на человеческие аугментации. Будь то генная терапия, способная включать или выключать белки, устраняющие болезни или повышающие работоспособность человека, либо кибернетика и нейроинтерфейсы, – все эти технологии попадут в разряд «неэтичных», поскольку они меняют естественный порядок вещей либо потому, что разделяют человечество на улучшенные и естественные виды.

Ключевые точки пересечения.

• Общий антинаучный консенсус. После провала попыток надлежащим образом контролировать пандемию COVID и остановить изменение климата правительства начинают активно поддерживать тех, кто не доверяет науке и технологиям в целом. Консенсус в политике становится почти невозможным, учитывая разделение фактов и мнений.

• Отказ от новой коммерческой космической гонки и колонизации Луны/Марса. Программа становится неактуальной, учитывая проблемы человечества, связанные с климатом, нехваткой продовольствия, безработицей и т. д.

• Массовые протесты по всему миру, правительства свергнуты. Протесты с разнообразной повесткой постоянно охватывают весь мир. Демократия приводит к быстрой циклической смене краткосрочного большинства, что не дает политике достаточно времени для действия и приводит ко всё более неэффективному управлению.

• Китай под прицелом. В условиях замедления экономики США и роста экономики Китая единственное, что останется после провала санкций, – это военные действия против КНР с блокадой морских и железнодорожных торговых путей, провоцирующей военные столкновения, особенно в Южно-Китайском море.

• Отказ от безусловного базового дохода. В то время как широкие слои населения погружаются в безработицу, возникает консенсус против ББД после споров о том, кто и как будет его финансировать. Корпорации успешно лоббируют свои интересы в Конгрессе США, чтобы он согласился не повышать налоги на корпорации, по существу уничтожая ББД.

• Глобальный кризис, связанный с экобеженцами. В условиях затопления прибрежных городов, ежегодных столетних наводнений, засух, лесных пожаров и ураганов, обрушивающихся на города, наряду с крупными неурожаями и бездействием правительства, целому миллиарду экобеженцев, ищущих новый дом, отказывают на каждом шагу, создавая величайшую гуманитарную катастрофу со времен бубонной чумы.

• Выживание наиболее приспособленных. Поскольку эффективность правительств всё больше падает, автократы обещают заполнить вакуум, но всё сильнее снижают уровень личной безопасности и неприкосновенности. Богатые остаются под защитой правительств, добивающихся их поддержки, но для большей части населения отсутствие глобального консенсуса приводит к бедности, бездомности, ухудшению здоровья и высокому уровню преступности.

Ключевые точки пересечения.

• Линия фронта: Восток против Запада. Когда Китай становится крупнейшей экономикой мира, основные страны Запада не собираются этого признавать, находя способы реклассифицировать экономическую деятельность Китая и всё более активно налагая на него санкции и блокируя. Инициатива «Один пояс, один путь» сталкивается с серьезными операционными трудностями из-за геополитики, рост Китая замедляется, но всё еще опережает США.

• Корпорации – тоже люди. По мере того как вспыхивают глобальные протесты, корпорации тратят миллиарды, чтобы повлиять на политику и продолжать приносить выгоду своим акционерам и сотрудникам. Протесты крутятся вокруг контроля и власти корпораций, но в большинстве демократий оказываются неэффективными в плане достижения реальных изменений.

• Отказ от Глобального налогового соглашения. Корпорации вновь борются за сохранение своего права перемещать средства по планете, чтобы минимизировать налоговые отчисления. Это означает, что глобальные налоговые соглашения разваливаются – и домицилизация налогообложения становится конкурентной чертой стран, пытающихся привлечь крупные корпорации размещать свои головные офисы на их территории. Налоговые поступления от корпораций продолжают снижаться, оказывая всё большее и большее давление на налогоплательщиков из низшего и среднего класса, тем самым усиливая неравенство.

• Китай под прицелом. В условиях замедления экономики США и роста экономики Китая единственное, что останется после провала санкций, – это военные действия против КНР с блокадой морских и железнодорожных торговых путей, провоцирующей военные столкновения, особенно в Южно-Китайском море.

• Отказ от безусловного базового дохода. Это же социализм! В то время как широкие слои населения погружаются в безработицу, возникает консенсус против ББД после споров о том, кто и как будет его финансировать. Корпорации успешно лоббируют свои интересы в Конгрессе США, чтобы он согласился не повышать налоги на корпорации, по существу уничтожая ББД.

• Антивозрастная терапия. Лишь 1 % наиболее богатых людей будет иметь доступ к таким технологиям, поскольку их высокая стоимость приведет к созданию ограниченного рынка, где затраты не будут существенно снижаться из-за преимуществ масштаба. Таким образом, подобная терапия останется уделом только самых богатых.

• Отказ от списания государственного долга. Списание государственного долга, направленное на смягчение последствий изменения климата, технобезработицы и т. д., отвергается как неравное игровое поле, при котором одни правительства выигрывают больше, чем другие. Замедляется реагирование на изменение климата, адаптация к стандартам автоматизации и искусственного интеллекта, совершенствование науки и техники в более широком смысле слова.

• Валим отсюда! Один процент самых богатых людей, которым всё больше угрожают разъяренные толпы с факелами и вилами, переезжают в другие регионы, желающие защитить их и предложить им преимущества на задворках этической экономики.

• Неофеодализм. Технофеодальные лорды будут править человечеством в течение сотен лет, а некоторые глобальные корпорации обретут такую же власть, как целые правительства и нации, но при этом окажутся гораздо богаче. Они установят параметры глобального господства благодаря возможности управлять всем при помощи чековой книжки.

Ключевые точки пересечения.

• Мультипланетарность. Человечество осознаёт себя мульти-планетарным видом. Это воспринимается как вдохновляющий и обнадеживающий широкомасштабный технологический прогресс, который также гарантирует человечеству будущее перед лицом изменения климата или потенциальных событий уровня вымирания вида.

• Глобальное движение за реформы. Начиная с популистов, человечество вступает в несколько десятилетий активности реформаторских движений, направленных на борьбу с неравенством, введение всеобщего базового медицинского обслуживания (глобально), применение технологий в здравоохранении, смягчение последствий изменения климата и т. д.

• Этический ИИ и управление. По мере роста влияния ИИ его создатели ограничиваются общемировыми правилами и стандартами в отношении моделей и матриц обучения ИИ. На глобальном уровне человеческая этика запрограммирована и встроена в искусственные интеллекты, которые применяются в правительственной или более широкой автоматизации сервисов.

• Граждане превыше прибыли. По мере того как технологическая безработица продолжает преобразовывать наши страны, корпорации, ответственные за уничтожение миллионов рабочих мест, включаются в новые инициативы ББД и программы переподготовки и повторного трудоустройства. Сюда же входят рабочие места, специально созданные для деятельности, направленной на смягчение последствий изменения климата и усиление устойчивости к ним, фабричного производства продуктов питания и оказания универсальных услуг в таких областях, как образование, здравоохранение, жилье.

• Безусловный базовый доход. ББД принят в качестве глобального стандарта для стран, в которых уровень безработицы составляет 30 % и более из-за внедрения технологий и изменения климата.

• Металюди. Начинается эра улучшения человека и ускоренной эволюции. Хотя базовая аугментация и рассматривается как личный выбор, ее преимущества значительны. Со временем это приведет к появлению двух классов людей, и естественные, неулучшенные люди будут защищены законом и станут рассматриваться как ценная часть генетической базы человечества.

• 100 % возобновляемых источников энергии. Ожидается, что к 2050 году, а может быть и раньше, будут выполнены глобальные обязательства по полному отказу от использования ископаемого топлива. Не только потому, что это значительно дешевле, но и потому, что это также снижает выбросы CO и смертность от загряз-2 нения и т. д. Энергия фактически станет бесплатной для всех.

• Величайшие умы. Все вместе: ученые, технологи, корпорации, экономисты и политики объединяются, преодолевая границы, чтобы решить глобальную проблему изменения климата. Это приводит к величайшему международному сотрудничеству в техническом и организационном плане, которое когда-либо видел мир. Следующие 50–100 лет человечество уделяет приоритетное внимание нашей среде обитания, Земле, и обеспечению того, чтобы замедлить шестое великое вымирание или даже восстановить утраченное. Экологичность и возобновляемость становятся священными правилами, по которым живет человечество. Это подталкивает нас к добыче ресурсов на астероидах и других небесных телах и к защите природных ресурсов.

• Техносоциализм. Человечество процветает, поскольку технологии позволяют нам всем индивидуально и коллективно раскрыть потенциал нашего вида. Мы живем в гармонии с планетой и друг с другом. Бедность побеждена. Продолжительность жизни растет в геометрической прогрессии. Наш разум выживает и процветает. Абстракции в виде денег или государственных границ больше не сдерживают нас.

Бретт Кинг – всемирно известный предприниматель, футуролог, спикер, автор международных бестселлеров и медийная личность. Президент Китая Си Цзиньпин процитировал отрывок из его книги «Эпоха дополненной реальности», когда говорил об искусственном интеллекте в своем общенациональном обращении в 2018 году; та же книга, вошла в десятку лучших научно-популярных книг в Северной Америке. В 2019 году его «Банк 4.0: Новая финансовая реальность» был признан лучшей книгой иностранного автора в России по версии PwC.

С 2020 года Кинг введен в Fintech Hall of Fame по версии CB Insights. В 2015 году его номинировали на премию «Австралиец года» по версии Advance Global. Книги Бретта Кинга переведены более чем на дюжину языков. Журнал Banking Exchange назвал его «королем разрушителей», а австралийская газета The Australian – «крестным отцом Финтеха».

Бретт выступал более чем в 50 странах и был спикером TED, Wired, Techsauce, Singularity University, Web Summit, The Economist, World of Watson компании IBM, CES, SIBOS и многих других мероприятий. Он выступал в качестве комментатора на CNBC, BBC, ABC, Fox и Bloomberg; в прямом эфире общался с виртуальной аудиторией в 42 млн человек.

Кинг консультировал администрацию Обамы относительно финтех-стратегии, а сегодня является консультантом регуляторов, законодателей и советов директоров всего мира по вопросам цифровой трансформации и готовности к будущему. Кинг создал подкасты Breaking Banks и The Futurists (вещание в 180 странах, 9 млн слушателей в год). В 2011 году Бретт Кинг основал первый в мире мобильный банк-челленджер – Moven. На сегодняшний день он привлек 47 млн долларов США в качестве капитала и входит в совет директоров крупнейшей в США некоммерческой организации Financial Health Network, занимающейся расширением доступа к финансовым услугам.

Доктор Ричард Пэтти – консультант по вопросам политики, предприниматель и университетский преподаватель. Базируясь в Гонконге, с 1990-х годов Ричард жил и работал в Большом Китае. В прошлом – председатель Австралийской торговой палаты Гонконга и Макао и профессиональной организации бухгалтеров CPA Australia, а также учредитель и вице-президент Гонконгского фонда экономического сотрудничества ASEAN. Ричард входит в состав советов директоров публичных компаний США и Австралии. Кроме того, он консультировал проекты с совокупным экономическим эффектом в сотни миллиардов долларов, а также проводил обзор некоторых экономик и занимался исследованиями экономической конкурентоспособности в нескольких странах.

Бывший член правления Международной федерации бухгалтеров (IFAC), Ричард много лет состоял членом Целевой группы по финансированию роста и инфраструктуры B20 – официального форума, призванного наладить диалог стран G20 с мировым деловым сообществом.

Ричард был профессором или приглашенным профессором в нескольких бизнес-школах и выступал с лекциями во многих университетах, включая Стэнфордскую высшую школу бизнеса, Высшую школу менеджмента Маккуори, Кембриджский университет, Университет Нового Южного Уэльса, Программу Kellogg-HKUST, Сиднейский университет, Эморийский университет и Гонконгский университет. Он выступал более чем в 20 странах в качестве приглашенного докладчика для различных организаций, включая ОЭСР, Экономический совет Тихоокеанского бассейна и Федерацию промышленности Гонконга, а также давал комментарии CNBC, Bloomberg, BBC, ABC, The Wall Street Journal, South China Morning Post и многим другим.

Ричард Пэтти выступил автором или соавтором более ста академических и профессиональных работ, в том числе нескольких книг, а ряд его журнальных статей вошли в число наиболее цитируемых в своих областях. Состоял в редколлегиях многих академических журналов. Ричард – обладатель нескольких ученых степеней, в том числе докторской. По окончании основного академического курса был награжден медалью. Состоит членом организации Дипломированных бухгалтеров Австралии и Новой Зеландии, CPA Australia и Австралийского института директоров компаний.