Были в моей жизни и люди, с которыми общался какое-то время, а после, когда первые эмоции от этого поутихнут, все сходило на нет. И я не только о партнёрах, я о друзьях, подругах. Довольно часто я вёлся на внешний, обманчивый интересный образ потенциального собеседника и покупался как ребенок, который увидел красивую обёртку и не может даже предположить, что конфета не будет вкусной. Моя проблема была в том, что я видел в людях самые яркие и цветастые фантики.

Вначале вы переписываетесь/общаетесь вживую, пытаетесь найти точки соприкосновения сфер ваших интересов, обсуждаете что-то нейтральное только ради того, чтобы себя занять. Когда разговор превращается в самоцель, он теряет весь свой шарм, свое очарование. По итогу вместо того, чтобы вникать в речь собеседника, ты смотришь на отдельные детали его внешности: на то, как уложены волосы, на то, как аккуратно ногти стучат по столу, — изредка отвлекаясь, чтобы в длинный и оттого до безобразия бесполезный монолог вставить пару "угу" и "наверное".

С отдельными людьми обычно отдельные истории — были и действительно талантливые, харизматичные персонажи, с которыми общение не сложилось, по разным причинам, — то вырвалась сомнительная реплика в совсем не нужный момент, то неожиданно проявлялось расхождение во взглядах ключевых для меня или другого человека.

Уверен, однажды я пройду по небольшим улочкам родного мне города и в каждом лице прохожего узнаю человека, с которым был знаком, или, по крайней мере виделся пару раз.

Удивительная вещь — человек. Даже не особо взаимодействуя с внешним миром, он все ещё остаётся частью общества, бесполезным социальным конструктом с гордым именем "личность".

Были в моей жизни и люди, что искренне мне нравились, но я о них забывал. Просто в определенный день просыпался без мысли: "А напишу-ка я сегодня тому-то или тому-то". К тому же, как показывала практика, обычно мне общение было гораздо нужнее, чем, собственно, тем, с кем я общался. Как только я переставал быть настойчивым, писать первым, как меня замещали другие бесполезные детальки социального конструктора с гордым именем "личность", которые просто подходили по размеру и форме. Детали были другие, но механизм не менялся, башенка не падала.

Больше всего (и чаще всего) мне страшно за тех людей, с которыми я общаюсь в настоящем. В плане, мало ли мне пролетающий мимо кирпич ударит в голову и я решу, что окружение чем-то мне досаждает, а после удалю все их контакты, — будто бы стерев кого-то из телефона, ты сотрешь его из своей жизни (и тем более из воспоминаний). Есть прекрасные люди с которыми я готов общаться ночами, встречать полдень неспавши только ради возможности слышать их голос, чувствовать нить их реплик, понимать ход их мыслей. И ровно потому что я люблю их — по-своему, как ребенок, любящий свои игрушки, я боюсь, что у меня их отнимут, что их отдадут другому ребенку, помладше, даже не спросив, наигрался ли я вообще в социальный конструктор с гордым именем "личность".

Я ничего не вижу.

Во всех направлениях одинаково томная темнота давит на неокрепшие руки, если не считать тонкого лучика то ли солнца, то ли мерцающей лампы накаливания, едва пробивающегося сквозь потолок океана.

Я пытаюсь плыть, но не могу. Руки совсем не слушаются меня, я прилагаю усилия, но пусть внутри я мечусь — конечности ватные, они не способны справиться с водой.

Я смотрю наверх и вижу искру, вижу спасительный огонек и уже на полпути к нему осознаю движение. Руки по-прежнему чувствуются дешёвой китайской резиной. Затылок отдаёт неприятным зудом.

Я уже так близко. Позади себя, в толще воды я слышу крик ребенка, слышу так отчётливо, будто нас разделяла не жидкость, а куда более привычный воздух.

Нельзя оборачиваться. Если свет так близко, если я уже почти чувствую его жар — обернуться будет куда большим преступлением, чем спастись самому.

Крик продолжается. Ребёнок молит о помощи. Руки сами двигают меня обратно, в пучину беспросветного.

Я никогда не боялся воды, я боялся того, что может в ней прятаться.

Я задыхаюсь. Пару секунд назад мне казалось, что воздух в моих лёгких вечен.

Я оборачиваюсь.

Оно было страшным и в то же время величественным, нечто настолько громадное, что человеческий мозг навряд ли смог оценить действительные Его размеры. Снаружи существо напоминало что-то среднее между гуманоидом и гигантским ракообразным. Антропоморфным кракеном оно бороздило просторы вечного синего.

Полностью белое существо смотрело на меня сквозь мутную воду, глаза Его были прекрасного огненно-рыжего цвета, любимого моего оттенка. Кое-как я разглядел на лбу Его человеческие морщины.

Я представил насколько Оно старо. В голове невольно всплывали картины, что нечто смогло запечатать в собственном разуме.

То, как расправив белые плавники, словно крылья, ничем и никем не ограниченное существо пронзало зеркальную гладь, то, как Оно всматривалось в каждый миллиметр пучины, каменные замки, подводные вулканы, удивительно яркие корабли в разбитых бутылках. Оно было везде и одновременно было никем, ибо нечто было столь же великим, сколь и одиноким.

А ведь это — одиночество, вдруг понял я, безмерное, неизбывное одиночество, — людям никогда не придется прочувствовать такое…

Мне стало жаль Его, ведь существование настолько огромного существа делало Его жизнь бессмысленной — за счёт невероятных размеров нечто обеспечивало себе безопасность, никто не мог прокусить Его кожу, никто не мог убежать от преследования, наконец, никто не мог уйти от страха быть отправленным в небытие посредством десятков, сотен острых зубов.

Без сомнения, когда-то здесь гуляла жизнь, когда-то вода не была настолько темной. Она была искренней. Ничего не скрывавшая необъятная прослойка между рыбами и моллюсками мягким одеялом покрывала флору и фауну этих мест.

Так было когда-то, но животные умирали от старости, погибали от глобальных катастроф, изменения климата. К несчастью для Существа, что ныне одиноко смотрело вниз, и не могло увидеть там ни одного возможного собеседника.

Взгляд Его застыл на мне. Зрачок прищурился, будто бы Существо фокусировалось и не могло поверить, что кто-то оказался рядом. В глазах Его я видел смешанные эмоции — радость, от того, что встретился со мной, и все ноты его печали, ибо

Существо вспомнило тех, кто был до меня. Всех, с кем оно прожило почти одну жизнь. С той лишь разницей, что окружающие умирали, не в силах противостоять лучшему из убийц — времени, а Нечто и дальше одиноко бороздило мировой океан.

Я уже представил, как Оно ехидно подбрасывает меня в воздух, а дальше Мы плывём на поиски оставшихся. Нет никакого сомнения, Мы точно найдем руины человеческой цивилизации, даже больше, Мы найдем и тех, кто поможет ее восстановить.

А дальше — больше! Мы найдем не только живых моих соплеменников, но и всех, кто сколько-нибудь похож на Нечто, мы будем делать это, пока не устанем плыть, а когда устанем — соорудим небесный корабль из того, что попадет под руку. Мы сможем познакомиться с предками или потомками Нечто, если не на этой планете, — то на какой-то другой.

Я закрыл глаза от предвкушения великих вещей, всего того, что нам суждено совершить. Когда я открыл их, то увидел полноценную многотысячезубную улыбку моего собрата по несчастью.

Далее челюсти разомкнулись.

Свет пропал совсем.

Последним, что я услышал, был крик, но уже не ребенка — мой собственный.

Я проснулся в холодном поту на до боли знакомой кровати, глядя в серый потолок собственной комнаты (спальней это было трудно назвать), я взглянул на часы. Девять тридцать. Луч солнца золотого едва пробивал занавески.

Попытка резко встать так же резко отозвалась в задней части моей головы. Никогда не понимал, почему мой собственный мозг желает мне страданий — зачем ты заставляешь меня чувствовать боль, я и так знаю, что для меня хорошо, а что плохо. И мне было бы просто великолепно, если бы не боль при попытке резко встать.

Опершись на спинку стула, я с горем пополам встал на ноги.

Я вошёл в ванную. Опять отключили горячую воду. Хотя бы умыться можно, и на том спасибо.

Посмотрев мимоходом в зеркало, я решил, что улыбка Существа была не худшей за это утро.

Поставив чайник на газовую плиту без автоподжига (отдельная головная боль — прим. авт.), я распахнул шторы. Привычный, обыденный город, с домами под копирку и людьми под копирку, которые никогда не захотели бы менять работу или, не дай бог, место жительства, просто потому что так проще — жить под копирку и думать под копирку.

Вкус кофе мало-помалу возвращал меня к жизни. Мир не становился красочнее, скорее наоборот, с глаз слетала какая-то пелена, оставшаяся после Морфея, теперь ещё чётче видны были грубые черты обыкновенной реальности, до восхищения безобразные занозы на ткани, из которой была сшита эта комната, и эта чашка, и я, который этим утром пил кофе.

А небо было точно такое же, под копирку, будто вчерашнее.

Хотя нет, вон у той телебашни было маленькое облачко.

Молоко скисло, нужно было сходить за новым. Сбросив непонятную белую субстанцию в мусоропровод, я перекрестил мысленно того человека, которому придется это все убирать.

Стоя на лестничной клетке, я оперся на перила и посмотрел вниз. Было вполне достаточно пролетов, чтобы к моменту удара я успел сосчитать пальцы на правой руке. На левой бы уже не успел.

От раздумий меня отвлек подъезжающий лифт.

Деликатно поздоровавшись с вышедшим на этаже соседом, я добежал до лифта. По моим подсчётам, у меня оставалось около двух с половиной секунд до того, как двери закроются и лифт самостоятельно продолжит движение вниз. От нечего делать я щёлкнул пальцами два раза. Третий не успел.

Двери лифта закрылись и мы потихоньку побрели вниз. Удивительно медленный лифт имел свое очарование, можно было детально разглядеть это устройство прошедшей эпохи. Честно говоря, не помню, когда в последний раз к нам приходил механик проверять лифт, так что вполне могло быть и так, что канат держался из последних сил, а после третьего щелчка лифт бы рухнул с высоты около восьми жилых этажей, плюс ещё одного, технического (подвала). По крайней мере, я тешил себя этой мыслью. Она отвлекала от запаха, да и в целом старости этих псевдодеревянных стенок.

Лампочка на потолке из последних сил держалась уже три года.

Выйдя на улицу, начинает казаться, что асфальт — это точно такие же лужи, серые лишь оттого, что они отражают. Пятиэтажки навевают уют, опять поёт чайка, по-видимому свившая себе гнездо на крыше круглосуточного продуктового. Казалось, что в этом городе совершенно ничего не происходит, да и не должно происходить — головой я понимал, что на самом деле сейчас просто утро воскресенья, и ни один полоумный — кроме меня, разумеется, — не просыпается раньше полудня, но хотелось верить в то, что маленький городок абсолютно спокоен по собственной воле, по собственному желанию.

Казалось, что стоит мне закрыть глаза, пропадут и продуктовый, и чайка, и синяя грязная остановка рейсового автобуса за углом, настолько было здесь безлюдно, что мысли о симуляции преследовали меня, как невиновного преследует отряд правоохранительных служб.

А я точно проснулся?

Жестяную банку ветром принесло к моим ногам. Я просто пнул это удивительное современное перекати-поле панельных джунглей и пошел дальше.

Иногда хотелось чтобы город стал уникальным, в том числе в своей серости. Чтобы он превратился в что-то подобное Милсвиллу у Клиффорда Саймака. Чтобы здесь произошло нечто столь неординарное, настолько сложное и комплексное, что подробная биография этих улиц получила бы жанр "научная фантастика". Впрочем, и без вторжения инопланетян проблем здесь было навалом, как и в любом отдалённом уголке нашей необъятной, здесь дорогу надо было объезжать по обочине, светофор был на паре центральных перекрестков города, а набережная была чуть ли не единственным местом в городе на которое можно было взглянуть без слез. Было ощущение, что на портрете города кто-то выкрутил ползунок контрастности глубоко влево и совершенно никто не захотел этому помешать, — даже "молодежные" и "протестные" граффити были сплошь серыми и тусклыми. В таком месте я даже не знаю, как относиться к эскопистам, с жалостью или с немым восхищением.

Набережная была вымощена плиткой, берег был отодвинут от потенциальных посетителей бетонными блоками да декоративным забором, особо не делавшим погоды, но как бы припоясывающим это "веселое" место.

Я попытался посмотреть вперёд и не смог сдержать рвотных позывов, — понятия не имею через какое время смогу смотреть на воду, тем более такую мутную.

Так хотелось бы, чтоб в центральном парке водилась своя Несси, но по итогу здесь можно было встретить разве что уток, да пару раз в год аистов. Никто не знает, что они вообще забыли посреди этого захолустья (как и половина населения), но неизменно в начале весны и в середине лета здесь появлялась парочка этих стройный пернатых.

Примерно на половине пути обратно до дома я понял, что вообще-то выходил ради покупки литра молока, а не сомнительной красоты родных пинат.

Настенный ковер своими уникальными узорами всегда напоминал мне золотистых пауков, находящихся в луже неизвестной алой субстанции. Серые стены покрыты были едва заметным вечерним розовым пеплом, облака, внешне неотличимые от суфле, едва перемещались по небосклону. Свет, исходящий из больной тремором лампы в моей комнате, не был, да и не мог быть чем-то лучшим, чем был свет за окном.

Несмотря на это, я оставался внутри.

Многое менялось с окончательным приходом ночи. Темнота, находящаяся внутри помещения была приятнее, была теплее темноты снаружи, — внутри собственных стен все было неизменно, и что с включенным в сеть светильником, что без, — шкаф с книгами был ровно на том же месте, пол под моими ногами все так же скрипел, сам я находился ровно в том же месте и практически в то же время.

Темнота внутри была безопасной, в отличие от уличной, у моей не могло быть бродячих собак или нежелательных знакомых, во всяком случае, пока я не пустил их в квартиру сам. "Моя" темнота была привита от всяческой заразы.

А если даже и предположить, что в тени что-то действительно обитало кроме меня, то, значит, оно обитало там и днём, когда светило солнце. Вероятно, оно обитает тут годами. Вероятно, оно не желает мне ничего плохого, в конце концов, мы уже так давно здесь живём, что стали почти единым целым с домом. А если мы часть одной команды с одного корабля, то к чему нам бояться друг друга?

Темнота была мягкой. Она ласково обволакивала все живое и недвижимое, позволяло фантазии разгуляться на полную — пусть там, в трёх шагах от меня, находится не бесполезная антресоль, а стоит мольберт, на холсте нарисованы губы и рот, в итоге образующие смеющееся человеческое лицо.

Темнота была человечна, она скрывала моё отнюдь не совершенное тело, как и отнюдь не совершенное тело этого дома: все неопрятные части, все, что в обычной жизни вызывало у меня от недоумения до ненависти, все было одинаково ровно покрыто тонким слоем мягкого одеяла тени.

Темнота была добра ко всем. Иногда было жалко её, — я никак не мог отплатить ей всем тем, что для меня делала. Иногда в надежде поблагодарить темноту, выходя из дома, я закрывал окна плотной тканью, так, чтобы дать тени порезвиться ещё и днём. Надеюсь, что так я её не разбудил.

Было грустно от того, что тень, как нежелаемого ребенка, солнце отправляло домой, стоило наступить утру, так что темноте приходилось прятаться, где попало — под сомнительного вида кустами, за подъездными дверьми, внутри стоящих на клумбе стоек крашеных покрышек, исполняющих роль украшения для старого дворика. Было жалко, что даже ночью тень никто не любил, люди, изобрели электричество, чтобы вдоль каждой безвкусной аллеи поставить ровные ряди светодиодов. Все ради безопасности, я понимаю, человек может удариться, или его может кто-то ударить, такой же, впрочем, человек, например.

Ученье — свет, а в темноте — красота человеская.

Забавно, но у меня никогда не получалось искренно писать о чём-то светлом, о чём-то действительно положительном, будто бы мой мозг противился самим размышлениям о подобном. Мне проще было запоминать страшные, уродливые во многом сцены, большая часть из моих воспоминаний до тринадцати лет — сплошь одни болезненные моменты, то, как я впервые упал в обморок, ударившись головой о кафель в родительской ванной, то, как я впервые серьезно упал с велосипеда, слишком поздно обнаружив отсутствие тормоза, о своих многочисленных кошмарах и сонных параличах и вспоминать не хочется. Кажется, что мой организм, сознательно или бессознательно, — не важно, при описании и запечатлении страшных сцен использует куда более яркие краски, чем при обрамлении хорошего.

Каждый раз, когда я готовлюсь описать что-то приятное, что вижу, или просто выразить собственные фантазии о радостном на бумаге, моя голова со скрежетом полуржавых шестерёнок выдает клише, которые я уже видел, фразы, которые я читал в любимых книгах, но никак не может дать мне карт-бланш на кисть и краски.

Единственное, что мне может приглянуться из светлых чувств, эмоций, называйте как вам угодно, — это надежда. Удивительно комплексная вещь, позволяющая месяцами голодать, претерпевать, страдать ради высшей цели, которая, вполне вероятно, неосуществима, но человеку все равно. У человека есть сильнейший мотиватор — надежда на лучшее.

За окном на протёртой ткани небосвода тут и там проглядывались дырки. Звёзды, одна за другой, покрывали бесконечное чёрное пространство, будто веснушки на лице подростка, как рябь на воде, они давали понять: здесь точно есть жизнь. Она должна была там быть. Не может статься так, что на все мириады этих звёзд, на все эти планеты не найдется хотя бы одной разумной цивилизации. Мы обязательно должны встретиться.

Я не знал ни одной из этих звёзд, не знал принципов их классификаций, все, что я знал, — то, что некоторые из них были больше, чем другие, некоторые были более жёлтые, некоторые более белые, чем остальные.

Разумеется, они всегда были там — на небе, — просто внимание на них обращаешь только ночью, когда нет отвлекающих факторов.

В одном из окон напротив горел свет. Я надел очки, подбежал к окну и окинул весь дом взглядом, — да, кто-то из людей, живущих там, не спал сейчас. Но никто из них не стоял точно так же у окна и не смотрел на белые блестящие сталактиты на потолке пещеры, в которой мы живём уже много тысячелетий.

Зато темнота смотрела вместе со мной, и в эту минуту она казалась мне много роднее тех призрачных и невероятно далёких от меня миллионов человеческих особей.

Человеческая жизнь — самоцель, человек живёт ради того, чтобы жить. Человек учится, ради того, чтобы пойти работать, работает — ради того, чтобы прокормить семью, занимается этим, ради того, чтобы его дети смогли учиться. И так, круг за кругом, человек обеспечивает жизнь, собою рыхля почву для будущих семян-поколений. В итоге не изменяется ничего, просто по наследству вместе с одеждой от старших приходит и бесполезная социальная роль, вследствие которой ты должен заниматься чем-либо. Ты должен найти работу, но ни один из людей на земле не сможет адекватно объяснить тебе зачем. Человеческий организм подобен организму обычного животного, но есть разница — осознание собственной смертности. Не осознание смерти, т. к. когда есть человек, его смерти ещё нет, а когда человек умирает окончательно, он уже не осознает себя, так что смерть самого себя "в моменте" человек осознать не сможет. Зато человек может осознавать собственную роль в масштабах вселенной, а точнее — свою бесконечно малую долю ответственности за этот мир, тот факт, что человек является крупицей песка на безхозном пляже, и никто ему не в силах объяснить, зачем он там нужен. Человек способен понять, насколько он ничтожен, забавно, что именно в этом его величие.

Человек слаб, человек смертен, человек голоден, человек болен. Человеку позволительно чувствовать боль, боль от пореза бумаги или боль от утраты, но только в тот момент, когда это "выгодно" остальным людям. Человек должен быть чувственным, но не нытиком, человек должен быть серьезным, но не душным, человек должен быть хорошим, но ровно до того момента, как его окружению от него станет тошно.

Человечеству нет дела до каждой из песчинок собственного пляжа, поскольку все вместе они никогда не откажутся от собственной "роли" в обществе. Они не откажутся от работы, не откажутся от бессмысленных покупок и иллюзорного "театра" человеческой колыбельки, где для всех, якобы, уготована любая роль. "БУДЬ ТЕМ, КЕМ ТЕБЕ ХОЧЕТСЯ БЫТЬ!" — кричит социальная реклама по ящику, эту прекрасную на вкус лапшу на уши вешают тебе все, кто желают тебе лучшего, лучшего, естественно, только с их точки зрения. Все эти люди даже не подумают о том, что в условиях существующего мира никто не вправе выбирать роль только на собственных предпочтениях. Опять же, просто потому что нужно работать, чтобы прокормить семью, чтобы твои отпрыски учились, завели собственные семьи, тоже работали и так далее, пока кому-то в голову не взбредёт вместо того, чтобы вешать лапшу на уши детям, взять и повеситься самому. Просто потому что глобально от этого не изменится ничего — ну будет в твоей семье горе, будет и сломанная психика у твоих детей, но на самом деле огорчены твоей смертью будет примерно один совок песка из бесконечного человеческого пляжа.

В том мире, что люди называют "настоящим", никто не равен, никто не может выбирать себе роль, актеры подбираются исключительно режиссером отнюдь не по профессиональному признаку, вспомните всех тех, кого "по блату" отмазывали от армии, кого устраивали в институт или на работу за счёт знакомств. Вспомните, наконец, тех кретинов из списка "Форбс", о том, что у каждого из них денег, то есть универсального решения для любой проблемы, больше, чем у половины человечества будет когда-либо.

Человеку не стать богатым, если он беден, умным, если он родился в семье исключительных болванов, да, такое бывает, но, поверь, — этого явно не будет с тобой. То, что это случилось где-то у десяти людей за историю человечества, только подтверждает этот факт. Если ты будешь двигаться согласно иллюзорной системе твоих современников, твой потолок — быть офисным планктоном/клерком/человеческим мусором, вкалывать за гроши на сомнительных личностей, которые неизбежно получат больше тебя, и тебе придется терпеть все их нападки, просто потому что они получают больше тебя, и, что более важно, они тебе платят. Они в случае чего, могут просто взять и выгнать тебя, — а почему нет, таких же планктонов на улице пруд пруди, вас же бесконечность, давайте заменим одну песчинку на другую, хуже не станет. Никто и не заметит. И ровно так, пресмыкаясь, ты проживёшь свою жалкую жизнь и умрёшь в окружении родни, которая тебя не то, что не любит, которая дожидается последнего твоего вздоха, лишь бы забрать наследство. В итоге, тебя презирали при жизни, а после смерти родственники начнут вспоминать, какой хороший был человек, за глаза не считая его достойным хоть малейшего уважения. Лицемерие — то, к чему прекрасно приспособилось человечество за все свое нелегкое существование.

И все вокруг, телевизор, образование, окружение направлено на то, чтобы ты жил ровно так же, просто потому что от этого будет лучше для абстрактного "человечества". Если все крестьяне в мире бросили бы вилы, ни один правитель в мире не прожил и трёх недель, — умер бы от голода. Но нет, человек — существо исключительно приспособленческое, так что стоит заменить слова "империя" на "демократия", "раб" на "наёмный рабочий" или, не дай бог, "пролетарий", замените "война" на более подходящее слово и тупые обыватели не заметят разницы, — да и в целом им же плевать, просто дайте им пару ласковых обещаний о том, что трава станет зеленее, солнце над головой ярче, цены ниже и так далее, за эти, не менее наглые, чем окружающий мир, иллюзии люди готовы будут сожрать "противника" с потрохами.

Смирись. Если ты будешь подчиняться окружающей системе, воспитывающей из тебя песчинку, тебя и запомнят подобающим образом. Будет одинокая могилка среди сотен таких же, и всему миру будет плевать на то, существовал ты когда-нибудь или нет. В таком случае, не лучше ли быть куском битого стекла? Да, на тебя кто-то наступит, будет море крови, криков и слез, но тебя точно не забудут после этого. Тебя будут проклинать, тебя будут ненавидеть, но запомнят тебя в любом случае.

Человек давно болен, а человечество слишком здорово. Человеку нужно стать болезнью, черный пиар — тоже пиар, да и впрочем, а не будет ли тебе плевать? Ты же умрёшь, а память о тебе останется. Битое стекло в итоге выбросят, зато сколько эмоций.

Если нет никакой разницы, существовал ли ты в этой галактике, на этой самой планете, в этой самой стране, которую ты одновременно любишь за то, что вскормила тебя, и при этом ненавидишь ту кучку сволоты, что ей управляет, тогда сделай так чтобы твое существование было заметно. Пока человек будет оставаться в системе, — я имею в виду тех самых семь, или сколько там уже их, миллиардов людей, что живут от зарплаты до зарплаты, у которых нет сверхвлиятельных родственников или друзей с девятизначными счетами, — человек будет не нужен никому. Его смерть не будет ничего значить.

Будь куском стекла, будь острым и ломким, режь и кромсай, ценой себя, ценой всего. Выходи на улицу и разбивай нахуй витрины тех магазинов, в которых ты все равно не смог бы ничего купить, даже если бы не спал, не ел и только работал, работал и работал.

Относись к миру ровно так же, как он относится к тебе, — с ненавистью в каждом шаге, который ты ступаешь по этой земле, с той ненавистью, которую ты чувствуешь каждый раз, когда видишь несправедливо обделенного человека, особенно если ты видишь его в зеркале.

Будь осколком от бутылки, будь розочкой, без разницы, если каждый из нас в противном случае будет песчинкой на пляже, которую смыла приходящая в полдень волна, будь осколком стекла, что зацепит МАКСИМАЛЬНОЕ количество окружающих.

Ненависть порождает ненависть. Мир, а самое главное — человечество, порождает отношение к нему.

Я ненавижу человечество в целом, ненавижу его за излюбленную им схему "приспособленца", схему, при которой каждый человек в своем домике, у каждого человека хата с краю, ненавижу человечество за то, что пока в одном месте на мили вокруг разверзлась бездна, находится то, что до молекулярной структуры походит на ад, а в этот момент люди просто ходят по магазинам, сидят в кафе, ходят на работу, учебу и ведут свою максимально усредненную жизнь, закрыв глаза на тех, кого убивают ежедневно, закрыв глаза за полицейский и судейский произвол, закрыв глаза на всяческую коррупцию и хищение средств властью, я ненавижу человечество за то, что каждый в моем родном и любимом доме не прирезал его "руководителя", этот чертов рудимент на теле человечества, что мешает всем спокойно дышать днём и ночью. Я ненавижу человечество хотя бы за то, что человечество всячески поощряет "приспособленчество", а на всё, что выходит вон из ряда расстреливаемых, либо в лучшем случае плюют, либо всю жизнь открещиваются. Стабильность. Лучше стабильная бедность и голод, чем секундный шанс на безоблачное будущее.

Я ненавижу отдельно взятые песчинки за то, что выставляют меня посмешищем каждый раз, когда я берусь писать, что угодно, текст, музыку, стихи — песчинки все ненавидят. Они не хотят, чтобы ты становился чем-то лучшим, чем они. Они хотят, чтобы ты оставался на прежнем, на приземленном от них уровне.

Пока в человеке есть топливо, ему стоит гореть.

Я ненавижу человечество за то, что существа, имеющие по умолчанию разум, самосознание, то, что отличает их от животных, стали просто заложниками своего образа потребления. Поздравляю, вы сменили локацию! Раньше вы были волком, который гнал толпу оленей, теперь вы болван на "прекрасной" работе. В обоих случаях ваша семья прокормлена, а окружение действует на вас так, чтобы вы думали, что это — нормально, что именно к этому и нужно стремиться.

Человек вместо того, чтобы стать чем-то большим, чем животные, просто стал таким же животным, но чуть более изобретательным. Человек придумал себе новый способ охоты, человек придумал себе новое жилье, новые, якобы новые, цели. В итоге человечество — все ещё кучка загнанных собак, не знающих, чего они ждут, и к чему они стремятся.

Я искренне человечен и оттого человечество вызывает во мне лишь ненависть.

Давайте, вам же все равно, закидайте меня камнями, я же чем-то на вас не похож, хотя у меня вроде как тоже две руки, две ноги, глаза и рот, — но вы же найдете, чем я от вас отличаюсь. Вы найдете, к чему прикопаться. Вы найдете мои положительные, сильные стороны и попытаетесь сказать, что это плохо, что это никуда не годится, что человеку это не нужно. Я умею думать, более чем уверен, что вы найдете и в этом досадную ошибку эволюции.

Заставьте хотя бы вашу пару извилин заработать на минуту, вы поймёте, что сумасшедшие ничем вас не хуже, они просто менее приспособлены к человечеству. Вы все ещё останетесь песчинкой, вы заранее мертвы в рамках этого мира, в масштабах всего времени и вселенной вы безгранично малы, все время во вселенной вы либо ещё не родились, либо уже умерли и были похоронены на кладбище в двух кварталах от вашего дома.

Ваша жизнь в реалиях современной человеком созданной системы является досадной пылью на чьих-то ботинках, и самое болезненное в том, что этот путь вы себе выбрали сами. Вы сами захотели быть "паинькой" и терпеть, терпеть и терпеть вашу бесполезную роль в замечательной комедии под названием "жизнь". Самая смешная шутка в ней — это вы, а режиссером выступают те, кому досталась роль получше.

Переставайте быть бесполезным хламом на свалке истории, становитесь поэтами, художниками, будьте фотографами, попробуйте петь, играть музыку, что угодно, лишь бы не быть песчинкой на пляже.

Если вы хотите стать битым стеклом, кто запретил вам собрать собственный витраж.

Единственное, что спасает человека от смерти в глазах других, — творчество. Песни люди помнят сквозь десятилетия, для них это практически святое, книги люди читают на протяжении долгих веков.

Творчество — это просто консервы из эмоций, в которых, как кильки в томатном соусе, плавают мысли их автора, читатель смакует их и интерпретирует вкус по-своему.

Пока человечество существует в том виде, в котором оно есть, оно пародоксально вызывает у меня эмоции, я искренне ненавижу человечество в том виде, в котором оно пребывает и люблю всем сердцем то, что сейчас в нем плавает мертвым грузом.

Я до боли в связках буду кричать о том, что тянет человечество вниз, я буду воспевать то, что из раза в раз поднимает меня над всеми остальными. И чёрта с два мне кто-то помешает.

Я искренне люблю человечество. И только от этого мне больно, когда я вижу сотни пустых глазниц, обладатели которых и сами не знают, куда хотят идти и что хотят сделать с собственной жизнью.

Несмотря на ненависть к бесчеловечной системе социума, я всё так же являюсь ее частью и отношусь к ней скорее как беспомощная лабораторная крыса, явно недолюбливаю всю эту свору ученых. Мало что я могу сделать самостоятельно, вот только и остаётся, что выражать собственные мысли, создавая бортовой дневник для нулевого читателя.

В последнее время я начал ловить себя на мысли, что в разговоре собеседника обычно не слушаю, жду своей очереди высказаться, чтобы избавиться от грузила мыслей на своей удочке. Самым благодарным собеседником, с которым мне довелось обходиться, был белый билет пустого текстового документа, он же и был наиболее благодарным из слушателей, читалей и прочих. Во всяком случае, он не жалуется, не перебивает и спокойно воспринимает все, о чём тебе захочется сказать. Он — моя подопытная, белая с красными бусинами-глазками крыса.

Свобода слова, свобода выбора настолько же разнообразна, насколько и иллюзорна. Свобода художника заключается в том, чтобы выразить свои идеи на холсте, замаскировав их под обыденный пейзаж или что-то подобное, они создают причудливые картины, отзывающиеся где-то в подкорке. Свобода писателя в целом походит на свободу художника, с той разницей, что использует слова для определения собственных художественных образов. Это же все свобода творческая, свобода создавать, творить.

Я хочу иметь свободу разрушать, хочу там, где иные пытаются подобрать ключ к замку на человеческом сердце, иметь лом, или, по крайней мере, отмычку. Пусть там, где иные рисуют миры, отличные от реального, бегут далеко за пределы собственных глаз, пусть там я останусь в мире реальном, пусть там я буду кисти в кровь разбивать о кривые зеркалки неудачного витража. Пусть там где иные пытаются походить на демиурга, я буду режиссером, строящим эту причудливую композицию, а после гордо выйду к зрителям с криком: "Это все беспомощная иллюзия!"

Дайте мне выстроить стенку, выгородить себя от остальных "индивидуумов", от тех, кто настолько корнями врос в причудливую почву для беспомощного семени, что не представляет жизни извне. Я хочу быть бездомным-ребенком, что словами, как затупленным ножичком копошится у вас где-то под ребрами, не в силах найти то, за что цеплялся годами ранее.

После того, как я опишу эмоции, вызываемые у меня собственным окружением, становится на порядок легче. Внутри образуется определенного рода пустота, когда я выбрасываю тоннами радиоактивных отходов слова, что чем-то мешают мне дышать, застряв костью в горле и так и не нашедшие беспомощную подопытную крысу. Мне нравится это чувство, это ощущение ничего, ощущение отсутствия собственных мыслей, отсутствие потребности в человеке, что меня выслушает, что будет стоять со стетоскопом напротив и упорно твердить, что все хорошо, что все образумится. Я-то, разумеется, знаю, что это не так, что лучше не станет, но если в мой самообман будет верить и кто-то другой, то чем я хуже.

Когда я ни о чем не думаю, мне не хочется свободы разрушать, я абсолютно безволен и оттого счастлив.

Однажды я заберусь внутрь своей головы так далеко, что уже не вернусь во внешний мир. От того, что это перестанет иметь для меня всякий смысл. Когда-то я докопаюсь до истины, найду способ отвлекаться от любого внешнего раздражителя, окончательно дострою несущую стену собственной фантазии и не буду чувствовать ровным счётом ничего. И мне будет прекрасно, мне будет радостно от отсутствия яда, к которому я с рождения толерантен.

Иногда собственные слова походят на бред, но от этого не вызывают ни боязни, ни отторжения. Иногда кажется, что слова, мной написанные, придуманы не мной, но они не чувствуются чужими. Будто бы их складывал в хрупкий карточный домик я же, но не тот, кто на публике, а другой я, более скрытый, более боязливый и оттого более эмоциональный. А значит и более творческий.

Будто бы у каждого художника под рукой был невидимый ассистент, тот, кто всегда за спиной аккуратно пересчитывает твои позвонки и шепчет на ухо, в какую сторону сбрызнуть краску.

Мой помощник ещё не приобрел форму голоса, завывающего в моей голове по ночам, он не приходит ко мне во снах, не диктует мне текст, просто иногда неловко направляет меня, подбрасывает в мою сторону пару слов из которых я пишу абзац, пару секунд, которые превращаются в час, пару имён, которые сами влекут за собой по бесконечно далёкой тропе в лес, в котором я никогда не был, да и не пошёл бы туда по собственному желанию, — меня столкнули в эту яму, сам я её не рыл. Или рыл, но отказываюсь это воспримать от страха, что меня поднимут на смех.

Это нечто вроде компаса, блеклая от старости путеводная точка, зовущая далеко, так далеко, что не дойти, не добраться ни в плавь, ни даже если я научусь летать. Пусть Икар и возмужал, подбросил в костер пару дров, поднял меня и на крыльях унес на небо, я все ещё на заднем сидении дряблого ржавого рейсового автобуса.

Я хочу в бок колоть других заострённой стекляшкой, что была когда-то найдена мной на бесконечном бесхозном человеческом пляже. Но пока что у меня нет других подопытных крыс, кроме самого себя, так что я аккуратно вскрываюсь и ищу в собственном нутре что-то другое, что-то не от мира сего, то, чего я не знаю и к чему стремлюсь. Копаюсь в бессмысленно грязных собственных внутренностях, залезаю в укромные уголки собственной круглой головы, круглой, от разницы давлений внутри и извне. Не находя там ничего нового, не отчаиваюсь, зашиваю белыми нитками разрез на темени, ровно до того момента, пока не опустится солнце и я не останусь один, чтобы ночью, когда никто на меня не посмотрит, снова копаться в собственных воспоминаниях, в том, с кем я говорил и о чем, в своих планах, вернее не своих, а себя прошлого, себя-ребенка, в том, что я считал счастьем себя-ребенка и в том, что считать счастьем буду завтра или вчера, — все равно погрешность нулевая, как и сами изменения.

Тяжёлое небо давит, как и музыка, давит снаружи как враждебное неизведанное существо, в зрачках которого я пытаюсь увидеть себя, ну или в худшем инварианте собственное отражение.

В попытках разобраться в себе находишь все более гнетущий свет или ласковую темноту, аккуратно обволакивающую собственный разум, и как бы я ни старался противодействовать окружающей бесчеловечной системе социума, я все равно наступаю на собственные грабли, все равно ведусь на удочку, все равно тяну за крючок, чувствую боль, но вместе с тем утоляю внутренний голод. Как итог, я все ещё стою в одном ряду с остальными, с той лишь разницей, что меня над остальными поднимает осознание того, что я, как и вся моя жизнь, — одна несмешная бесполезность.

Стоит только поднять глаза к небу и посмотреть на безмятежно кочующие облака, — и глаза щиплет, и дрожит небо над тобой, и нестерпимо хочется плакать. И никак не понять отчего, — вроде и не беден, вроде и идёшь по аккуратно вымощенной части дороги исторического центра города, а внутри все щебечет, то о своём, то о погоде. Белый пух надо мной кружился и нёсся куда-то далеко от меня, ему не нужно было думать, ему не нужно было ничего делать, ветер сам гнал его в сторону. Казалось, облакам дорога одна — на Запад, по крайней мере так показывал флюгер, — ржавый кусок металла, уже побагровевший, все ещё исполнял рудиментарную функцию, одиноко возвышаясь над верхушкой сломанной крыши.

Мне бы хотелось, чтобы был дождь, он мне к лицу, я привык к нему, к этому странно приятному ощущению свежести и холода по коже.

Полотно белого и пушистого время от времени покрывалось дырами — облака рассеивались, уступая место голубо-розовому небу.

Улица, на редкость пустая в тот вечер, в вечер понедельника, одиноко уходила вдаль. С одной стороны дороги виднелись останки от старой деревянной церквушки, пострадавшей при пожаре пару десятилетий назад. По-видимому, так никто и не смог выкупить "святую" землю — двери были заколочены, окна разбиты.

У порога рос кустарник, — сейчас уже и не вспомню какой, но цветки на нем были белые. По сравнению с соседствующим зданием растение казалось премилым чудом природы. И сколько бы человек ни старался, сколько бы не строил вокруг своих бетонных, однотипных конструкций, образующий серый и унылый лабиринт каменных джунглей, здесь и сейчас, в этом укромном месте посередине промышленного ада, победила природа, — победила с отрывом, не дав ни единого шанса. И белые цветки с уже осыпающимися лепестками на могилке здания упрямо говорили, с какой ценой природе досталась эта победа.

Осень. Такая неровная, такая неоднозначная.

Ранняя осень — это что-то, что ещё сохранило остатки тепла, но помимо того заставила леса гореть, заставила светиться даже одинокие стоящие в парке деревья. Стоит тебе пойти на улицу — и почти при каждом шаге под твоей ногой окажется что-то настолько яркое, красочное, такое тёплое, что ты возьмёшь и отнесёшь этот грязный листок домой, положишь у батареи, а зимой, положа его на грудь, будешь вспоминать веселые ушедшие дни. Дни, ушедшие вдаль, так же далеко и в том же направлении, что и облака, гонимые ветром на Запад.

Поздняя осень — это что-то мокрое, что-то грязное. Солнца не остаётся совсем, да и дождей тоже, — теперь только промозглые потоки воздуха, легко продувающие твою шею будут идти вдоль улиц. Или поперек улиц, если угодно. Огня нет уже совсем, — он потух, улетел туда же, куда и дни, и облака. Им всем одна дорога, туда, где мы были уже и где нам больше не быть.

Белые цветки прижались друг к другу от холода. Я хотел унести с собой частичку природы отсюда, я хотел забрать к себе домой немного воли, немного духа победы. Победы, которая так никому и не была нужна, — так пусть она достанется мне.

Я подобрал с земли опавшие лепестки и положил их в нагрудный карман.

Выходя из дома, человек ищет себе дом. В музыке, в знакомых, в книге — неважно, человеку нужно спокойствие, нужна уверенность в том, что в этой прогулке или поездке он не чужой. Человеку нужно что-то от дома. Я нашел свой дом в этих цветках, в этом странном небе, в облаках, и в днях, и в листьях, во всем, что ушло куда-то.

Самое время и мне уйти.

Осень всем своим видом показывала, что дышит на ладан, природа будто проигрывала этот ход, чтобы выиграть следующий — весной, когда уже и надежды не будет на продолжение ее существования. И без того одинокие древесные телеграфные столбы своими кривыми спинами еле закрывали уходящее солнце, а теперь, когда из обмундирования на них осталась пара цветных отпечатков, — на память, — не могут и этого. Теперь они ничем не лучше брёвен сгоревшей церквушки.

Именно так, от года к году лесные колоссы все больше и больше горбились, с большим и большим трудом на своих спинах держали небо. Теперь они совсем ослабли, некоторые из них сдались и ничком упали на голую землю. Колени стоящих дрожат, так дрожит и небо, — да, обычно это незаметно, но стоит вам поздней осенью посмотреть на небо сквозь лужи, как вы увидите все: и разочарованных лесных великанов и рябь, ту рябь, что возникает от их слабеющих рук.

Каждый раз мне кажется, что эта осень — последняя. Что предыдущие были более уверенными, чем эта. Будто бы раньше природа совершала тактическое отступление, — но запланированное. Сейчас она опять вымирает, но не вызывает у меня оторопь, как делала в предыдущие года. Ничем не передаваемое ощущение — будто бы старый друг, с которым ты множество раз расставался и виделся, но в этот раз… в этот раз ты чувствуешь уже, что друг не вернётся, что не произойдет ещё одной встречи, такой сказочной, такой радостной, и ты бежишь вслед ему, чтобы в последний раз пожать руку, крепко, так крепко, что пусть сводит зубы от боли — больше ни одного рукопожатия не будет, а значит надо наверстать все в одном. И хочется признаться во всем, что когда-либо делал, ведь больше не будет случая извиниться. Точно также было и с этой осенью. Я шел следом… нет, вернее, уже бежал, бежал вслед за ней, но никак не поспевал, — деревья вокруг не примеряли обратно свой наряд из огней и золота, птицы не начинали щебетать, а приветливого солнца не было видно. Мы с ней разминулись.

Осень ушла. Туда же, куда и летели вместе с ней листья, куда летели птицы, куда ветер гнал беззаботные облака. Туда же, где и было мое счастливое время. От осени оставался лишь призрачный след, как открытка от старого друга. Иногда думаешь — лучше бы и не оставалось такого горького напоминания, я бы не смотрел, не обращал внимания на это. Но нужно помнить обо всем, хотя бы из уважения к тому, через что мы прошли вместе.

Мне безумно грустно было смотреть на уходящее вдаль тепло, на падающие лепестки цветов, на без вести пропадающую жизнь. Все они, все, во главе с осенью и моим счастьем ушли далеко, в одну сторону. Таков путь, для каждого единый. И, если верить ржавому флюгеру, всем нам одна дорога — на запад.

Как иней с трудом покрывает озябшую землю, как ветер нетерпеливо верещит над твоим ухом, — ровно так же, сквозь плотно сжатые челюсти человек идёт из одного квартала в другой. Человек прямоходящий, — нет, совсем нет, скорее человек идущий, машина, которой остановиться не дано никак, следующая остановка — смерть. Человек идёт, как идёт и снег, не понять никому откуда и куда, кто послал белесый пепел с неба и зачем, зачем же он укрывает собой засыпающую природу.

Человек не просто идущий, но человек убегающий, но не от кого-то другого, а от себя любимого. Человек бежит, как время, из одной точки в другую, человек бежит из прошлого в будущее, стоит ему замереть в настоящем — и умрёт он, и застекленеет он, и завязнет в этой смоле. Время не ждёт — более того, оно подталкивает нас, оно врезается в спины людям, заставляет выходить из душных каморок на "волю".

Улица — та же клетка, просто заметно более красивая и большая. Если вы вышли из дома, то не клетка увеличилась — вы уменьшились. Человек из чего-то большого, грозного на улице обращается в дрожащее насекомое, застревает в смоле и более не может двинуться. Как пылинка в механизме настенных часов, человек пытается остановить ход событий, но — тщетно, время течёт, время всё ещё река, а моста не видно. Из-за сходства с пылинкой в часах, услышав звуки птиц, мы прогоняем свой взгляд по верхушкам деревьев — быть может, уже наступил полдень, и всем нам пора на покой, устроить тихий час и более не беспокоить Мать-Природу дурными выходками.

Время — река, а человек в ней рыба, плывущая на нерест, — самой рыбе, впрочем, не важно совсем, удастся ли обеспечить потомство, это же будет потом, рыбе должно быть важно то, что сейчас, не логичнее ли вместо долгого плавания в прекрасное далеко обустроиться здесь, около треклятых камышей, и обгладывать противных червей и скрываться от света, — так ведь лучше, так ведь проще для нас самих. Или человек — не рыба, а то существо, что только готовится к выходу на сушу, оно непомерно рискует, вылезая из воды, но все же заставляет себя волей случая вздохнуть полной грудью, знатно прокашляться и идти дальше в беспросветное завтра. Человек — амфибия, всю жизнь он прячется, он скитается, чтобы найдя собственное счастье наконец обрести возможность дышать, возможность отвлечься от будничной духоты и, наконец, остановиться.

Человек бежит, сейчас, он передвигает ногами без отдыха в надежде, что настанет день, когда сможет остановиться. Когда сможет прилечь и полюбоваться на звёзды, на ту мелкую сыпь или на дырявую скатерть ночного неба. Полюбоваться на то, до чего не сможешь прикоснуться, на то, что не принадлежит тебе и не может принадлежать, — как же это по-человечески!

И таков каждый из людей бегущих, из людей убегающих, минимум с два десятка таких вы встречаете все на пути от дома до предполагаемой точки назначения — работы, учебы, — даже и не подозревая, что главный из убегающих — это вы. Да, может быть, страшно признаваться, что худшее из чудовищ — человек, но от этого оно не меньше заслуживает сострадания, признания в нем чего-то хорошего.

Каждый из этих бегущих, из этих копошащихся, как жуки в муравейнике, людей — это Никто. Некий господин Никто, не имеющий ни цели, ни глобальной задачи, ни причин для ее выполнения, главная человеческая проблема — мотивация человека рукотворна всегда, ему нужно придумать, зачем двигаться сегодня, зачем летать завтра, зачем послезавтра падать. Каждый из г. Никто был, есть и будет насекомым, населяющим глобальный муравейник, вызывающим шум и гам в каждом втором переулке. Г. Никто бежит, точно так же бежит от проблем, от собственного страха перед неизвестностью, — чем решать проблемы прошлого, проще от них откреститься, дескать, и не было никогда этих проблем.

А кто же будет этим заниматься? Разумеется, Никто.

Рождённый ползать летать стремится, но забывает, что крыльев нет у него, да и в небе поживиться нечем. Дали бы возможность г. Никто летать, так просто больше было бы разбившихся. Не важно, сколько справятся с управлением, всегда была бы когорта, совершившая выбор, выбор который необходимо уважать так или иначе. Иронично, но отказ от выбора — тоже выбор, что ничуть не облегчает моральную дилемму.

Этот город, город не с заглавной, но со строчной буквы — душное, однообразное место, от которого так и хочется скрыться, так и хочется надеть зелёные очки и представить, что ты не здесь, что ты улетаешь куда-то далеко, в прекрасную страну фантазий, туда, где наиболее важной проблемой будет делёжка праздничного пирога, кому достанется один кусок с двенадцатью свечами, а кому двенадцать кусков с одной свечкой на каждом. Тогда уже не такими неправильными кажутся господа Никто, этот своеобразный народ, кочующий день и ночь в одних и тех снах или бодрствовании, но, если честно, их сны от реальности не отличаются ничем, по крайней мере, в лучшую сторону.

Г. Никто мог бы стать замечательным человеком, но зачем ему делать это сейчас, он же и так знает, что жизнь — она же вся впереди, и что г. Никто и через год, и через два сможет стать тем, кем хочет. Человек знает, что может стать лучше и оттого стагнирует.

Я люблю поутру видеть физиономию г. Никто, видеть его заплетающиеся ноги, видеть его искривившийся нос, видеть его дрожащие руки. Страшно только бывает, когда смотришь на него в зеркало.

По моей памяти, — особенно слабой в последнее время, — я всегда любил футбол. Родители не знают, откуда ноги росли у этого простого человеческого желания — накинуть на плечи рваную куртку и в дождь полусдутым мячом лупить по одинокому каркасу ворот.

Может быть, я просто хотел доказать сверстникам, — мол, смотри, как я могу, хотел показать, что я тоже человек, тоже парень, того же возраста, что и остальные. Где-то с 10–11 лет я уже бегал во дворе с незнакомыми детьми, хотя скорее это были уже подростки. Я любил играть в нападении, я не отличался особыми умениями, не был слишком быстрым или ловким, — просто бежал и бил, когда появлялась возможность — мало ли попадет в ворота.

Я был агрессивным, часто дрался с соперниками. Обычно это происходило в те моменты, когда все валилось из рук, когда не получалось совершенно ничего, и хочется обвинить мокрый газон, неудобный мяч, нечестного соперника, — кого угодно, лишь бы не себя.

Я не следил за "мировым" футболом. Я не знал, какой из клубов в этом году что-то выиграл, не был в курсе, кто из вратарей в этом году был лучшим, — мне просто нравилось брать мяч и лететь вперёд, снося людей на своем пути, как меня учили разбивать башни подъемные краны, смотревшие на меня по пять раз на дню. Я ждал выходных, чтобы можно было спокойно уйти из дома и гонять, гонять до потери сил, а после проторчать на поле ещё час, просто наблюдая за игрой.

Честно говоря, и игрой это назвать было сложно — обычно играли неравными группами, спокойно могли составить команды по 6 и 9 игроков, ни о каких судьях и речи не шло — если тебя ударили, то это только твои проблемы. Никто не свистел, в основном оттого, что было нечем.

Мне нравилось играть в дождь. Во-первых, как будто всегда существует оправдание, почему ты ошибся, промахнулся, не добежал — поле было сырое. При этом ничем не передаваемо то ощущение, когда при наихудших обстоятельствах ты все равно забиваешь гол.

На самом деле я был не очень результативен, моих голов, вероятно, и с два десятка не наберётся, зато каждый из них то головой, то с левой, то вообще черпаком перекинут через вратаря.

Я постоянно играл, носился по полю как скотина в начале весны, но никогда не мог ответить себе на вопрос, зачем же я этим занимаюсь. Никакого практического резона не было, — я был уже слишком взрослым, чтобы меня забрали в академию, вероятно, к тому же не был настолько талантлив, насколько нужно. Я будто бы играл в футбол, потому что так принято, потому что все вокруг играли, вот и я бил по мячу, все же бьют — и я буду.

Все изменилось в две тысячи восемнадцатом году, когда на территории нашей необъятной прошел чемпионат мира, по футболу, естественно. Сложно объяснить, как это было: я подростком смотрел на всех этих серьезных людей, точно так же пинавших мяч и не видел особой разницы между нами, казалось, стоит мне протянуть руку через экран — я тоже окажусь там, на поле, тоже побегу, тоже буду замыкать передачи. Из группы мы вышли кое-как, ни у кого особо и не было дальнейших надежд на финальную стадию турнира, — по нашу душу шла сборная Испании, постаревшая со своего последнего трофея, но оттого не менее смертоносная.

По итогу тот матч закончился ничьей, и именно перед серией пенальти я понял, за что конкретно я так люблю эту игру. Я почувствовал желание, страсть игроков, страсть зрителей, саму атмосферу, что заменяла собой воздух. То, как все одновременно повскакивали с собственных мест сразу после отбитого удара, тот всплеск, что я не видел, но чувствовал, впервые по-настоящему я прикоснулся к чему-то подобному. Я сидел, замерев, а после почувствовал что что-то течёт по щекам. Слезы, слезы от радости, от единения со всеми остальными, я плакал, я радовался, чуть ли не кричал, — соседей моих спас лишь тот факт, что голос я сорвал ещё до перерыва.

Эти слезы были для меня отрезвляющими — дело в том, что с детства я почти не плакал. Даже когда было нестерпимо плохо, когда меня били до потери сознания, я не плакал, не мог, хотел, но ничего не выходило, сколько ни мучай глаз. Впервые я смог по-настоящему ощутить ту свободу, ту лёгкость, что человек испытывает после слез.

Я понял, за что футбол мне нравился, отчего мне из раза в раз так хотелось бежать вперед, так хотелось ураганом сметать всех, отчего я так радовался каждой секунде, проведенной на поле. Я обожал эту игру за страсть, я ценил в ней это больше всего, мне плевать, насколько хорош ты в отдельных элементах, если я увижу, как ты падаешь в попытках помочь своей команде, я буду уважать тебя больше, чем себя.

Футбол подарил мне одни из лучших моментов в жизни, в том числе благодаря ему я так сильно сблизился со своим двоюродным братом, которого считаю одним из лучших людей, с которыми мне довелось быть знакомым.

Рефлексия. Как много в этом слове. Так или иначе, мне приходится почти заново переживать всё то, что со мной происходило, в целом это и так полезно, к тому же, у меня довольно плохая память — рефлексия позволяет мне не забывать о некоторых собственных ошибках или достижениях, она будто бы придает смысл настоящему, заполняя пробелы в прошлом.

Послезавтра мне 17.

Раньше, каждый год становясь старше, я мог с уверенностью говорить, в чем я вырос по сравнению с собой из прошлого, условно, что я лучше чем я годичной давности. Раньше я чувствовал мелкие мурашки по спине, ощущение, что вот-вот проснется оркестр и заиграет музыка, ознаменовывающая новое приключение.

Сейчас я не могу сказать, в чем я лучше себя годичной давности, но, что гораздо хуже, я уже не чувствую мурашек по спине, я не чувствую уже того будоражащего ощущения чего-то неизведанного, чего-то, что начинается сейчас, и через что мне необходимо будет пройти. Сейчас я чувствую лишь неуверенность в собственном завтра, я чувствую лишь, как рушится мир за окном, и не столько физически или политически, сколько морально, я не чувствую себя одним целым с социумом, я не могу почувствовать себя тем ребенком, пинающим мяч в окружении подобных ему детей, я не могу почувствовать себя своим, мне не ощутить уже той свободы, что появлялась при игре в футбол в дождь в рваных кедах.

Я не знаю что будет завтра и какого цвета станет небо над моей головой, мне страшно задумываться о будущем, но куда страшнее будущее становится в сравнении с прошлым. С тем, что было раньше, с теми радостными моментами, с той небрежностью, с той детской наивностью, я хочу обратно, я хочу назад, далеко в свою страну снов, — но поздно. Часы не ходят обратно, а я в партии жизни — обычная пешка, назад мне тоже идти нельзя. Листья у деревьев за окном уже опали, землю покрыл иней. Скоро наступит ноябрь.

А будущее в сравнении с прошлым кажется таким беспросветным, таким призрачным. Раньше я считал что будущее — оно далеко, оно не здесь, за тридевятью горами, мне не придется убегать от него, ибо будущее придет не скоро. Оказалось, что оно куда ближе чем я рассчитывал.

А футбол, — а что футбол, как и всякой другой моей страсти ему давно пора на покой, в тот же шкаф, куда отправились в свое время и детский конструктор, и пластилиновые солдаты. Мяч же надо сдуть, все равно теперь с ним играть некому.

Видели бы вы этот грязный стол; весь, будто бы зашуганный и слегка облезлый, тот напоминал небольшой обрубок от старого дерева. Для полноценного антуража такой мебели не хватало разве что жуков, ползающих по ее поверхности; впрочем, мы бы и этого не заметили, — на стол заботливо постелили скатерть. Скатерть была дырявая, как ночное небо поздним летом, кое-где проглядывались островки стола, не знаю, от чего, быть может, от окурков, а может просто кто-то неудачно потянул за угол этого тряпья.

За столом сидела моя семья, они разговаривали, шумели, пили. Я не был против — впрочем, моё мнение мало что значит, если им это доставляет удовольствие, если алкоголь радует их так же, как меня радовала музыка или литература, — кто я такой, чтобы наносить увечья трезвости такой странной праздничной обстановке. Моей семье было не привыкать собираться раз в полгода, болтать о чепухе, что произошла за это время, а после разойтись, ни о чем не думая, рассчитывая точно так же собраться в следующей итерации причудливого цикла жизни.

Мне не о чем было говорить с ними; говоря так, я не имею в виду то, что я лучше, или что они хуже, просто мы были разными. В то время как взрослую часть моей семьи интересовали вещи происходящие внутри спален, мне куда интереснее было смотреть в окно и наблюдать за проходящими мимо облаками. В стеклах напротив горел свет. Наступал вечер.

На столе лежали фантики. Сложно передать тот звук, с которым из них извлекались конфеты, звук, с которым из них выдирали самое ценное, сложно передать доносящиеся от них крики, крики от отчаяния, от того, что кто-то заживо снимает шкурки с их тел, как кто-то, громко чавкая, поедает их, не успокаивается, а уже тянется за следующей; и следующая начнет так же громко кричать, вселяя в оставшиеся конфеты ужас, а семье причиняя радость. Они смеются. Они смеются, ведь кто-то, громко чавкая, выронил одну из освежёванных шоколадных тушек на пол, после нескольких тщетных попыток достать упавших и всё-таки поглотить, голой грязной ногой пихает их под диван, под пыльную серую скалу, где тем без своих шкур придется провести достаточно времени, прежде чем кто-то, кто громко чавкает, захочет убраться в гостиной.

Мне ближе были эти фантики, чем некоторые из тех, кто сидел за этим столом, да, может это и странно, так говорить о тех, в чьих жилах течёт схожая с моей кровь, но ведь в их головах не текут схожие с моими мысли, им не хочется сейчас точно так же смотреть в окно и видеть на крыше соседнего дома ворон, гонимых странным противным человеком.

Мне семнадцать. И я совершенно не знаю, что делать с этим. Как показала практика, далеко не всё из задуманного можно воплотить, тем более в конкретные сроки. Иногда я загорался творческими идеями, они сверкали у меня в голове, приходилось брать и записывать всё, что проносилось мимо, чтобы хоть как-то запечатлеть подобные огоньки. Я оставлял эмоции на бумаге, в блокноте, это помогало от них избавляться.

Когда я начинаю писать текст о себе, у меня возникает ощущение что меня кто-то слышит, что кому-то важны мои мысли, мой посыл, мои действия. Часто я начинаю повторяться и писать те же вещи по кругу, просто из-за своей памяти; она в последнее время плоха.

Иногда я чувствую себя точно таким же фантиком, из которого вырвали душу, забрали всё самое дорогое, но даже не употребили в дело, а просто пнули, пнули так, что оно закатилось под старый пыльный диван. Быть может, снаружи я и кажусь весёлым, в чем-то ярким, "в людях" я часто смеюсь, но стоит закрыться лишь двери за моей спиной, я ощущаю гнетущий холод по коже, мураши покрывают спину, становится тяжелее дышать, я кое-как добираюсь до кровати и, оббесилев, падаю на неё. Я смотрю в потолок и не вижу сквозь него неба, того, что мне действительно нужно, — я не вижу места, куда могу улететь, куда могут попасть мои мысли, они как будто заперты, как будто их накрывает этот белый потолок и как будто давит, давит и давит, стараясь заставить мои мысли бросить крылья и отрастить панцири. Я пытаюсь рыдать, но как, но зачем, для чего, мне не страшно, мне не плохо, мне просто никак. И ничего не может стать хуже, чем никак, лучше плохо, но никакого "нормально". Плохих эмоций хуже может быть лишь их полное отсутствие, как и с мыслями, как и с идеями, лучше пусть полный бред наполняет мою пустую черепную коробку и ломает ее четвертую стенку (ибо она держится пока хуже остальных), чем просто ничего. Просто ничего.

Обыденное перекати поле в пространстве моего разума. Совершенно ничего, тишь да гладь, можно представить себе теплый песок, жёлтый песок, желчный песок самой широкой из пустынь, когда-либо существовавших, такой, через которую не перейти, не проползти. Нет выхода, нет надежды, рассвета тоже не будет. Только ночь, пустующее небо, уже не дырявое, как скатерть, а сплошное гудроновое-гуталиновое месиво черного цвета, а вокруг меня бескрайняя пустыня моих идей. И только перекати-поле.

Зато здесь спокойно. Здесь нет ничего, и оттого покой обретает новые черты, то, о чем я многими временами мечтал, становится кошмаром; покой уже не как защита, не как возможность посидеть и отдохнуть, а как наказание. Как будто бы вместо возможности находиться в мягком и приятном кресле меня к нему насильно привязали, обмотали вокруг скотчем да посадили на цепь. Забавно, даже от покоя можно устать.

И да, может мне и хочется улететь в лучшие края, но хорошо лишь там, где нас нет, где нам не место, я пытаюсь в голове перебраться подальше, но тщетно; в голове не осталось ничего, я надеюсь на то, что хоть что-то сверкнёт в моей голове, появится хоть одна скудная да идея, но ничего не осталось, не растут овощи на выжженном огороде, головной мозг без подпитки и удобрений становится непохож сам на себя. Я пытаюсь говорить, но с уст не сходит ничего, я пытаюсь перевернуться на другой бок, но не могу; так и остаюсь с болью в глазах и гулом эха голоса разума в просторах пустой головы смотреть на точно такой же одинокий белый потолок.

Кое-где на нем виднеются уже трещины; это хорошо, это радует. Значит, скорлупка птенца уже достаточно развалилась, можно начать бить по ней клювом, быть может, там, по ту сторону есть жизнь, быть может мне стоит бить клювом о белые стенки, и тогда я выберусь на свободу; тогда-то я и смогу расправить крылышки. Да, скорлупа давит на меня, давит мне на плечи, но это — лишь стимул для того, чтобы я пробил её насквозь. Нужно только слегка подрасти, как физически, так и ментально, и всё — я уже почти там, там, где летали орлы и гнездились гарпии, я близко, пусть ожидают меня с криками, с песнями, с плясками в воздухе, пусть насочиняют баллад, ведь даже самый черный птенец заслуживает того, чтобы обратиться в белого лебедя, а ведь лебедям тоже стоит летать! Не всё же нам всем быть на плаву, на плаву жизни, не все же двигаться по течению, иногда надо и вспорхнуть, и почувствовать нутром воздух, холодный, свежий, по-настоящему, по-хорошему обжигающий лёгкие, дающий пощечину, окончательно вырывающий нас из цепких лап страшного хищника обыденной жизни.

Но эти слова не всегда горят в моей голове, не всегда я могу их в полной тишине услышать, часто меня покидают и другие мысли, более дорогие чем эти. Свобода, такая сладкая, такая манящая, приторная, я всё жду её и не дождусь, как у подъезда знакомую, надеюсь на лучшее, и иногда уже боюсь возможных последствий так сильно, что и колени дрожат, и хочется уже отменить встречу — но дороги назад уже нет, я забыл её, я шел и не ориентировался по звёздам, ибо небо было далеко не таким дырявым, как скатерть, то небо было гудронным, черным, как смерть, а воздух пах нефтью.

Иногда меня покидают и эти мысли, и я остаюсь совсем один. Нет ничего страшнее остаться наедине с собой, сразу вспоминаешь все свои ранки, вскрываешь их своими грязными руками (а руки-то в крови), заражаешь себя сам ещё больше, ковыряешь эти раны и льёшь, и льёшь на них возможные варианты жизни, другой жизни, гораздо более удачливой чем твоя.

Каждое моё такое воспоминание имеет шанс стать страшнее кошмара, ведь, по итогу, кошмар-то реальным быть не может, чего ж его бояться, гораздо страшнее чем наскальная живопись, — мое отражение в зеркале, ведь рисунок не сможет причинить мне никакого вреда. В моей жизни были люди, которым я желал гораздо лучшего, чем они заслуживали, и которым я желал наихудшего, и лишь раз они действительно совпадали, совпадали в то лицо, грязное лицо, уставшее лицо с глазами-бусинками, которое я вижу каждый раз, когда утром чищу зубы, когда умываюсь, это же лицо сопровождает меня весь день и напоминает о себе, стоит мне только посмотреть на стеклянные лужи, которых так много здесь осенью. Я уже искренне жду зимы, лишь потому, что на льду отражение видно гораздо хуже, быть может, лёд, как кривое зеркало, выровняет лик в лучшую из сторон.

Но и это, и все мои кошмары куда лучше пустоты, что одолевает меня временами; не знаю, быть может, это остатки осенней хандры взяли волю в кулак и в последний раз пытаются прорвать хрупкую оборону моей психики, но часто мне на ум уже перестают приходить мысли, перестают появляться желания.

Иногда я сравниваю себя с собой годичной давности, да, тогда я ещё многого не знал, много ошибок совершал, но ведь в этих ошибках и был я, в них была моя вспыльчивость, в них было то, за что меня любили, или не любили. Внутри меня был порох, в какой-то момент бочка не выдержала, и — БА-БАХ, — разлетелась вокруг на сотню осколков. Теперь я то, что осталось от этого места, выжженная земля да осколки, и я пытаюсь собрать себя по кускам заново, пока получается неважно.

Я начинаю бродить по причудливым тропкам внутри собственной головы, фонарик я забыл где-то у порога, но мне лень было возвращаться назад, так что иду я на ощупь, надеясь, что не встречу по пути что-то, что вырвет мои внутренности и безжалостно бросит их под старый пыльный диван. Забавно. Фантики, хоть и яркие снаружи, совершенно не способны в итоге освещать темный путь.

Впрочем это — дела личные, дела, что скрываются за дверью моей спальни, что закрывается на ключ, те дела, что не дано знать никому из сидящих за этим дряным столом. Семья — да, семья, семья, которую я не выбирал, которая досталась мне по наследству, я не против её, иногда эти люди дают мне пищу для размышлений, но гораздо чаще мне хочется закрыть лицо руками, закрыть, лишь бы не видеть чужие. Эта семья — люди, в жилах которых течет кровь, схожая с моей, но эта семья есть у меня вне зависимости от моего желания, хотя гораздо ближе мне другая Семья, — мои друзья, мои знакомые, те, кто мне дорог и без "родственных" уз, они любят меня, они ценят меня, они помогают мне в те частые моменты, когда мне становится худо, они радуются, когда я радуюсь. Эти люди — братья мне, хоть и не по крови, но по разуму, а это всё гораздо важнее. Я люблю свою семью, но куда более мне страшно потерять кого-то из ребят, с которыми я играл в шахматы или шашки, с которыми я проводил длинные вечера взглядом, с которыми я встречал рассвет, разговоры с которыми могли длиться более одного дня подряд. Все эти люди дороги мне, они помогают не сойти с ума окончательно, они дают мне эмоции, эти немногие дают мне запал, они подливают масла в мой огонь и оттого я чувствую себя по-настоящему живым. Мне хочется плакать, мне хочется смеяться рядом с ними, мне не хочется закрыться на ключ в своей спальне и пялиться в потолок с надеждой, что он обвалится, эти люди мне дороже, чем я сам, — ибо без них не станет и меня настоящего, то есть меня радующегося, меня негодующего, моей души не станет.

А сейчас те люди, что оказались для меня семьёй по счастливой или не очень случайности, сидят за этим страшным столом и говорят, говорят, говорят обо всём и ни о чём одновременно, пока я пытаюсь сообразить, зачем же я здесь сижу, почему я мну в руках один из ярких фантиков с таким выражением лица, будто это занятие дороже мне всего на свете. Я отбросил его в сторону, как мусор, и попытался принять участие в разговоре. Иногда мне даже это нравилось.

День близился к концу, наступала пора разъезжаться. Я поблагодарил хозяев, после чего вышел во двор. Глотнув свежий, в чём-то отрезвляющий воздух, я вскинул глаза вверх. Небо было точно таким же, как и скатерть, повсюду виднелись дыры, протёртые худшим из хозяев — временем.

Мне семнадцать, и, кажется, я знаю, что с этим делать.

Кто бы вы ни были, но, если вы дочитали до этих строк, то, поздравляю, вы дочитали до конца! Эти рассказы — что-то действительно важное для меня, все они стали для меня определенным жизненным этапом, довольно тяжёлым, надо признать, но если бы у меня появился шанс отмотать время назад, то я бы сделал все ровно так же, оставил бы тем же каждый из выборов, что я совершил. Наверное, это главное.

Мне нравится писать, но это лишь хобби, мне нравится выражать слова на бумаге — мне так проще справится с эмоциями или другими неприятными вещами в жизни, это действительно помогает, по крайней мере мне. Был бы рад, если б вы сохранили этот сборничек где-нибудь в шкафу до лучших времён, чтобы через много лет, мало ли это нечто выйдет в печать, вы стали бы единственным обладателем рукописной версии этих текстов.

Надеюсь, у вас всё ещё всё хорошо.

С уважением, автор.

6 декабря 2022