Дошло наконец-то, что боги горшки обжигают неправильно? Хотите всем доказать, что писательство — это ваше? В таком случае вам сюда! Набор игрушек, чтобы набить руку в любимом хобби! Каково? Тасовать любой расклад по собственному желанию! Любой шулер усохнет от зависти! А всё через почему? Ха! Да просто вы потренировались этим набором пазликов "Сромань-сам!" и теперь запросто и что угодно вам без проблем…
Предисловие
Консумеризм глобализовался всерьёз и плотно…
(А таки тянет иногда обнять себя за оба уха и расцеловать в недобритость щёк — она почему-то сильнее выражается там, по соседству с ними — но, разумеется, без малейшего уклона в извращенчество, ну типа мужик мужика и всё такое, какое далеко никак не приветствуется, толерантность не во всякую климатическую зону впаришь без оглядки на метеоусловия, ты ж понимаешь… а просто с чисто брежневским причмоком троекратным в каждое из ух — на!заслужил, красава! Эвона какую какую загогулистую херню отколбасил! А ведь всего-то ещё только два часа пополудни!)
Причём пёрл этот — из самой верхней строки текущего предисловия — выкатываю без какой-либо оглядки на последующую вероятность понесения полной ответственности благодаря тому, что являюсь последним из динозавров.
Нет ну может парочка ещё и завалялась где-то, непредсказуемо, но только уже не в нашем районе.
Да — динозавр, от этого никуда уж не уйти, мною застаны были времена, когда джинсы оставались джинсами, а не сеточкой для демонстрации коленных чашечек и прилегающих областей кожного покрова. И даже времена красной нитью простроченных штанов “техасов” (из которых джинсы, собственно, и выродились) где-то пылятся в памяти моей (это про времена сказано).
Помню как сейчас французский фильм (только название забыл) где прозвучала фраза “клиент всегда прав”, в результате которой и имеем то, что имеем — глобализованный консумеризм. Ну, то есть, куда ни кинь, а он уж там — обложил же ж уже, по полной.
Народ в ту пору всхохорился, всякому ж охота в правые клиенты выйти и — развалили приснопамятный СССР, не к ночи будь он помянут.
Хотя в этом он не одинок и в историю государства Российского после 11 утра заглядывать не рекомендую во избежание дальнейшего осложнения функций жизнедеятельности.
Однако затронутые материи заслуживают особого рассмотрения, а сейчас у нас тема — отчего романам конец пришёл?.
По техническим причинам, как нас и учили.
Возьмём простой пример — роман Толстого “Война и Мир” и спросим у себя откровенный вопрос: а совладает ли чемпион печатки СМС натёпать эдакую прорвищу всего двумя большими пальцами рук до окончания своего срока жизни?
Вздохнёмся и признаем: до середины второго тома, може, да, а на́больше не вытянет.
Отсюда выведем окончательное заключение:
Роману, как таковому, в косумерно-глобальную эпоху не светит ничего, кроме красной книги.
Суровая правда жизни: хочешь — жуй, а хочешь — плюй.
С другой стороны, имеем массу консумариев, которым нехрен делать со всей своей ихней правотой.
“За что боролись, на то и напоролись” ходила поговорка среди Героев Гражданской Войны (1917–1922) в ожидании приведения в исполнение по статье 58-й.
Но не будем о грустном, а вернёмся к данной книге, которая вовсе не роман, а всего лишь “Главы…” и из них любой, кому не на что свою правоту расходовать волен складывать собственный роман по усмотрению своих предпочтений с полным, образно выражаясь, копилефтом (copylef;-).
Именно к этому прямым текстом подводит заключительная часть названия: “…для «Сромань-Сам!»”, что предполагает использование помянутых глав в виде, скажем для наглядности, кусочков пазла или блоков ЛЕГО.
Желающие могут складывать из них картинки в любом порядке очерёдности или пирамидки, опять же на свой вкус. Менять, вставлять свои и даже превращать в увлекательную онлайновую игру — воля ваша.
Предполагаемое количество таких кусочков угадать несложно. Признаю, что пока что комплект не совсем полон, а сроки окончательной готовности изделия неясны, поскольку имеется вопрос смежников (надо признать, пока что не подводят) и прочих “тьфу-тьфу-тьфу”.
На этом закругляю общую черту, а буде вспомню упущение какое, не премину вставить.
Время не ждёт, но (на данный момент) терпит.
Всех благ`
Сергей
2022-08-25
С приятно хрустким щёлком английского замка, дверь захлопнулась. Должно быть у него внутри стоит пружина, сперва даст язычку отъехать, а как дошёл до щели — клац! ей в прорезь, и — вошёл по самую концептуальность. Уж такова изначальная идея, основополагающая — чем проще, тем надёжнее. Палочка да дырочка, лом и яма им долбимая, куда ж проще? На том и стоим от сотворения мира — все те пестики-тычинки, поршни в цилиндрах, да хоть что… куда ни кинь, а клин всё тот же: на, сучка! на, сучка! НА!..
Дмитро Иваныч подхмыкнул, оборачиваясь к ступеням бетонного марша для спуска до промежуточной площадки между этажами, чтобы сменится там следующим, таким же, уходящим вниз на точно же такую глубину, чтобы там смениться другим, ещё глубже, но ровно настолько же, а там его продолжит следующий в кругообразно квадратно-гнездовом винтовращении смен маршей в доме, который построил Джек, ударник коммунистического труда, член трудового коллектива СМУ-28, который монтировал их в их неизменной попеременности.
Так и стекают под гору они, марши, до самого выхода из подъезда, проложенные бок о бок, почти вплотную, без просветов (Дмитро Иваныч и в мыслях не держал намёка на "беспросветность", у нас всё есть, нам ничего не надо, клаустрофобией тут никто не мается, мы даже и слов таких не ведаем, естественный отбор чётко присматривает за правильным воззрением и преданностью укладу нашего самого социалистического образа жизни).
Потому что простота — основа прочности, любое чудо техники в конечном итоге раскладывается на сочетания из палок-дырок, просто размеры разные. А всякие мифологические вымыслы про трёх китов мироздания или про троицы единосущные это всё досужие происки ползучей шизофрении на службе у вражеских разведок.
Вполне даже культурная здесь клетка, лестничная. Хотя на образцово-показательную и не потянет, но вполне заслужено могла б причисляться к передовым. Вандалы выше третьего этажа не поднимаются царапать свои граффити про кто кого + и во что это у них вольётся через =, ни даже размашистых набросков члена с яйцами ни-ни, в стиле Пикассо. Абстракционист, но сочувствующий делу коммунистических преобразований в масштабах всей планеты. Чтобы не только лагерь социализма по правильным понятиям шёл к будущим свершениям.
Побелка тихо-мирно обрастает чёрной пылью повыше полосы, где штукатурку — от ступеней и на высоту плеч— скрепила масляная краска казённо-зелёным слоем в нечастых шрамах и отметинах, что неизбежно оставляет будничное течение жизни.
Вот кто-то в ходе домашнего ремонта спустился/(поднялся?) на пролёт пониже/(повыше?) и досуха обтёр краску с кисти (да, колер не совсем совпал, однако же зелёная), а тут вот грузчики углом впахались, как выворачивали холодильник из тесноты марша на узкую площадку, покуда пёрли куда там надо было дотащить…
Обычный с некоторых недавних пор предикамент — Антонина Васильна забыть изволили, что дома хлеба нет, вот и послала. Нет, насчёт «послала» следует поаккуратнее, Дмитро Иваныч не из тех, кого можно послать. Старший Преподаватель на факультете Английского языка. Вуз хоть и провинциальный, но именной и Краснознамённый, не хухры-мухры. Причём не просто Старший Преподаватель, как прочие сверчки по своим шесткам, а СП с личным багажом, филологичным…
И тут вам не здесь, а уж тем более не там, в азиатской Азии, где ханы с баями перекрасились в Генсеков соответственных ЦК КПСС, а должности, дипломы, научные степеня́ и лауреатства просто вид товара сезонных распродаж и внутриклановых подношений.
Так стоит ли дивиться, что дача товарища Рашидова полдня даёт отпор десантному батальону внутренних войск особого назначения? «Цып! Цып! Мои цыплятки!. Чик-чик-чик, мои ребятки!.»
М-да… пушистые комочки… Партия сказала «надо!» и — пошли эшелоны туфты и приписок Белого Золота, если уж Старшему Брату никак не доходит, что не может поле три раза кряду рожать хлопок в один год, сколько бы бумажных миллионов ты не внедрял на ирригацию. Не-мо-жет: хоть АКээМами его перепаши…
Непотизм от Латинского «племянник», кажется? Ну не то, чтобы у нас, в остальной соц-Азии на одной шестой земного шара, совсем уж так тебе и без клановщины: кум, сват, брат — от этого не не уйти и не отвертеться, ты ж не упырь какой-то. И в этой, кстати, области взаимопониманий, нам остаётся только лишь завидовать Евреям — те своего непременно пристроят, даже если он полный мудак, и если даже таки прекрасно видят, что мудак безнадёжнейший, однако фамилия Зильберфингерсман обязывает пристроить…
А у наших, у Славянских мудаков? «Петро, ты сидел?» — «Та сидiв, а шо?» — «Так и я ж сидел, а Иван вон не сидел». — «Так шо? Посо́дим?» — «Да нада б за́няться…»
Однако же одно дело туфта дипломов и сертификатов, но совсем вторая разница — багаж. Его головой заработать надо. А голова у Дмитра Иваныча всегда на плечах имелась, смолоду. Ещё как только-только получил диплом учителя Укр. Мови та Лiт-ри и предложили годичные курсы переквалификации на Английский язык — он даже и думать не стал: конечно! Это же как 2 диплома получается, а 2 диплома всё равно, что 2 лыжные палки.
Украинская палка особенно полезна в интеллигентной среде затюканных засильем Москалей на ключевых постах. Скромный «учитель мовы» это типа пропуска к таким корифеям как Борис Тэн, переводчик
Отсюда же и должность на кафедре Английского в провинциальном педвузе, а не класрука в сельской школе.
С годами и произношение пришло, хотя у Ромы Гуревича оно получше. Они как-то натасканнее к языкам, и к театральщине тоже, эти собратья из интеллигентной прослойки гнобимых вертухаями-ключниками. Ну а Шевченко, что ж, объективные причины… мы все продукты текущего вокруг нас периода, а в его времена класс пролетариата ещё даже зародиться не успел как будущий гегемон… вот и проскальзывают у него высказывания в духе хуторских дебилов середины прошлого столетия…
Однако Рома может спать спокойно — 98,9 % Украиноязычного населения знакомо с Великим Кобзарем лишь понаслышке, за исключением бессмертной строки «…і виріс я на чужині, і сивію в чужому краї…», но и не более того, спасибо обязательному среднему УкрССР. На территории которой окончание фамилии на «-ко» совсем не означает, что это сейчас не сексот с тобою анекдоты травит. А сколько всяких «-ко» дослужились до верхних вертухайских эшелонов? То-то же. Социализм он всех нивелирует.
В общем, багаж мало-помалу, а таки скопился. Перевод с Английского пьесы Шекспира! Ха!
Борис Тэн в ту пору бросил клич — донесём Шекспира до Украинского читателя! Вот Дмитро Иваныч и стал одним из доносителей… нет, ну то есть… эта двусмысленность тут ни в какие ворота…
Да, к нему, конечно, подходили из КГБ, когда он уже в институте работал. Вернее вызывали, с предложением, чтобы сотрудничал. Ну так он ни да, ни нет, подумать надо. Тянул волынку пока не отстали.
Отец его ещё в студенческие годы предупреждал: «Будуть вербувати. У зрадники не йди!»
И, как следствие, в соответствующей графе на одном из листков бумаги в папочке со словом «Дело» на белой податливо-картонной обложке, аккуратно-чиновничьим почерком вписалась соответствующая пометка. Два белые шнурочка, вклеенные посерёдке обложечных краёв, увязались «на бантик», не туго, и папочка вернулась в угловатый сейф сумрачно-сталистого оттенка за спиной деловода.
Так и прилипло на Дмитра Иваныча негласное мнение, что симпатизирует, втихомолку, Украинскому национализму, однако в общественном поведении он подтверждений тому не проявлял, за исключением факта своего общения в повседневной жизни исключительно на Украинском языке, как на бытовом, так и преподавательском уровнях.
Впрочем, факту пользования родной «мовой» статьи Уголовного Кодекса УкрССР наказание не предусматривали, вот он и жил себе спокойно, преподавал какую-то из грамматик Английского будущим учителям Английского, невзирая на глухие слухи просочившиеся сквозь сталь в стенках сейфа. Город-то маленький.
Да, он может поклясться, что при поездках в Киев (4 часа электричкой в один конец) к нему, по прибытии на пригородный вокзал, прикреплялась группа людей в штатском, которые передавали его друг другу — «вели» на протяжении передвижений средствами городского транспорта. Их выдавало неотличимо одинаковое безразличие на лицах — как и предписывал оперативный инструктаж — и это совпадение усугубляясь отсутствием задумчивости «про своё», хотя бы иногда. Такого не подделать.
Маститый Борис Тэн и «сочувствующие» редакторы столичных книгоиздательств кивали с полным пониманием, когда делился своими наблюдениями из трамвайно-тролейбусной жизни столицы, но ни один не выдвинул хоть мало-мальски вразумительной версии возможных причин подмены его портфеля в вагоне подземного метро сотрудниками КГБ.
Объёмистый портфель коричневой искусственной кожи с ввалившимися боками. Он ухватил его из-под своего сиденья и сошёл на нужной станции. Не сразу даже и заметил, что портфель-то подменили, до того схожи. А когда Дмитро Иваныч его открыл, там оказалась рабочая спецовка скрученная шохом-мохом. Иди и думай что подумать. Синяя рабочая спецовка, вернее даже комбинезон. Достаточно несвежий. Специфично чекистское чувство юмора…
В целом, жизнь, можно сказать, удалась, если особо не вдумываться… Не считая досадных моментов, когда Антонина Васильна забывает хлеб купить. Впрочем, тоже полезно для тонуса — Старший Преподаватель хотя ещё и ого-го, но далеко уже не мальчик, разминка не помешает…
Антонина Васильна… Как правильно подметил Российский классик «подруга дней моих суровых…» ну и так далее.
Подруга со студенческой скамьи, поженились неделю спустя после получения дипломов. Ах, Тонечка — Длинная Коса… самая стройная девушка на курсе… Тонюсенька…
Всю жизнь преподавала в школе мову и литературу, а дома читала Марину Цветаеву всевозможных годов издания.
— Антонина Васильна, у тебя дома уже целый склад этой Цветаевой, эту-то зачем купила? Они ж дублируют друг друга. Стереотипные.
— Ты ничего не понимаешь, Дмитро…
Как будто есть что понимать: новое платьице старой, но любимой кукле.
Однако борщи готовит неоспоримо Украинские.
С каких же это пор он начал величать её по имени-отчеству? Ну это ещё дети рядом жили… Да, точно… Сперва в шутку, теперь просто само — и только так, а не иначе — выскакивает, на автомате.
А и что в этом удивительного — от косы осталась только стрижка волнистых волос ослепительно белой седины вокруг лица в сухих морщинах. Пенсионерка Антонина Васильна Марину знает назубок, но всё ещё полистывает, причём из самых давних годов издания.
Но стройность всё так же при ней. Тонюсенька…
Вот так, с достоинством и без суеты, с приличествующей Старшему Преподавателю Кафедры Английского языка Государственного ордена Трудового Красного Знамени Педагогического Института имени (нет, придётся всё ж таки перевести дух) да, с неторопливостью и не углубляясь в медитации на какую-либо из конкретных тем, Дмитро Иваныч снизошёл на площадку между своим и четвёртым этажами. Навстречу раздавался звук торопливо-уверенных шагов, а вскоре различилось и учащённое сопенье через нос…
* * *
На выходе из подъезда через дверь распахнутую давно и безвозвратно, пришлось чуть зажмуриться от солнца прямо над головой. Глаза жмурились каждый по своему: тот, который левый, поплотнее, а правый не настолько же и потому выражение лица со стороны, наверное, выглядело заносчивым и храбрым или так уж ей просто казалось, про себя, изнутри.
Инна ещё немножко подержала лицо приподнятым к жаркому солнцу середины лета, которое длится уже без конца и края и ему ещё столько же до сентября, а потом поперёк асфальтной дорожки перед зданием перешла в тень под рослыми деревьями вишен и миновала невысокий борт дощатого квадрата песочницы, где вкруг осевшей горки мелкого речного песка ёлзала малышня, таскают свои малявские машинки по зыбучей барханистой россыпи:
— Зззввв! Вввзззз! Би-бип! Ухади с далоги!
— Сам ухади! Дырр! Др-дырр!
Машинки бодаются, лоб в лоб, жестью своих кабинок, на волосах толкачей-водителей вздрагивают, то ярче, то угасая, пятнышки солнца, что пронизывают плотную листву там и тут, когда та заиграется с ветерком.
Потом кто-нибудь уступает и взызыкает в объезд песчаного Монблана, за которым совсем уж карапузики старательно грузят свои ведёрки песком — пару-другую полупустых совочков — чтобы неуклюже вытряхнуть его за борт.
А больше во дворе никого и нету, но не в песочке же играться третьекласснице.
Она прошла ещё чуть-чуть, не заходя под бельевые верёвки для стирок, протянутые от столба в центре, совсем пустые сегодня, и остановилась потрогать шершаво-плотную кору вишни, потому что дальше опять начиналось жаркое солнце середины дня из середины лета.
Папа уже приезжал на обед. Он подогрел борщ на газовой плите и они пообедали за кухонным столом, потому что мама с утра ушла в институт, а стол на кухне хоть и маленький, но как раз на двоих.
Борщ вкусный был — папа всегда кладёт в него сметану полной ложкой, с верхом, но просто сегодня он чем-то сердит и всё время молчал, пока не окрикнул, что сколько уже можно болтать ногами и нечего ей стукать табуретку пяткой, а лучше бы допивала свой стакан маминого вишнёвого компота, который он принёс в белой кастрюле из холодильника.
Потом она на минутку зашла в туалет, а когда вышла, он уже уехал обратно на работу.
Поэтому осталось только выйти во двор.
Она так и держала руку на тёмной шершавости, а кора щекотала ей ладошку, вверх-вниз, пока не пришла Инга из первого подъезда. Конечно же как всегда в пляжной шляпе её мамы, из жёлтой соломы, но даже и под ней, под соломой, рыжих её веснушек прибавляется больше и больше, каждый день. Просто какой-то рыжий светофор.
— Приветики.
— Приветики.
На Инге сарафан почти такой же как у Инны, но сандалеты белые, а не светло-коричневые. Однако белая краска уже потрескалась вся, за половину лета, а на светло-коричневом трещинок почти что и не видно. Если не всматриваться слишком хорошо.
Через плотно утоптанный грунт под верёвками полз неторопливый жук направляясь к трансформаторной будке.
— Давай убьём! — сказала Инга. — Он каларада, а они вредные.
— Нет, каларады зелёные бывают, и в тёмную полоску на спине.
— Ой! Как будто ты в них разбираешься! Дура!
— Сама дура!
Сандалета в пропылённо-облезлых пятнах, с когда-то белым ремешочком поперёк подъёма, приподнялась вместе с ногой и ступнула сверху на коричневую спину жука-тихохода, хоть он без полосок. Ещё и поворочала свой нос, туда-сюда, а когда отставилась в сторону, вместо жука оставалась только какая-то мелкопузырчатая какашка.
— Ве!
Инна решила вообще с ней не разговаривать и не дружить.
А потом Инга стала приставать к мужчине, который случайно проходил через двор по асфальту дорожки. Она ухватилась пальцами за свой нос, как будто чтобы высморкаться или сдержать чих, который вдруг в нём защекотал, но на самом деле, чтобы скрыть своё лицо, как бы маской, и начала свои приставания:
— Дяденька! Вы моего котёночка не видели? Серенький такой!
На самом деле, у Инги и близко не было никакого котёнка, и во всём дворе тоже. Мамаши разных малышей из песочницы давно прогнали единственную дворовую кошку и той пришлось утаскивать своих котят за шкирки из-за трансформаторной будки в соседний огород за старым забором.
Мужчина вежливо развёл руками и сказал, что не видел, нет, и пошёл дальше по асфальту к следующей пятиэтажке.
Инга отпустила свой нос, расхихикалась, но Инна с ней всё равно и дальше не разговаривала.
Тут вышел Виталик из второго подъезда:
— Ну чё вы тут?
— Да так ничё, — сказала Инга, поправила свою солому на голове и заложила ногу за ногу, стоя, а потом вдруг закричала: — ой, смотри! опять каларады!
Под верёвками для стирок ползли два новых жука, и снова к трансформаторной будке, но ещё не достигли мокрого места от недавно расквашенного.
— Щас я их! — сказал Виталик.
— И я! И я!
— Не давите жуков! Не давите жуков! — закричала Инна.
Но те подбежали и растоптали пару не зелёных и без полосок, ещё и смеялись, как два дурака.
Тогда Инна развернулась и ушла в свой подъезд мимо песочницы, откуда карапузики вымётывали песок, приговаривая «буу!» ему вслед, а малявки уже перестали взыкать и копали пещеру-гараж для своих машинок в боку Монблана…
Возле своей двери Инна остановилась, чтобы достать ключ, который висел на верёвочке у неё на шее, под сарафанчиком, но услышала как сверху кто-то спускается бегом вприпрыжку и ещё посвистывает, поэтому она обернулась посмотреть.
Это был Витя со второго этажа, совсем взрослый девятиклассник.
Он перестал свистеть и важной походкой прошёл мимо Инны, когда она уступила ему путь обернувшись спиной к своей двери. Однако сойдя с площадки на одну ступеньку, девятиклассник вдруг встал, обернулся и сунул руку ей между ног, под сарафанчик. И ущипнул за писю, сколько пускали трусики.
Было не так больно, чтобы заплакать, но всё равно плохо. Инна плотно стиснула губы, приставила указательный палец к своему виску и покрутила молча и без слов.
Оно само собой так получилось, потому что она уже видала, что если мама так покажет папе, то его это очень злит.
Витя засмеялся, опять засвистел и попрыгал из подъезда вон…
Стоя посреди гостиной, Инна решила даже не подходить к окну и не смотреть что там делают те два дурачка, которые могут только жуков калечить и тупо хохотать.
Но и в гостиной делать нечего, где только посуда с фужерами за стеклом серванта да кипа центральных газет на столе.
Пойти, что ли, посмотреть как спит кукла Даша? Инна давно её не переодевала в другое платье, а Даше наверное уже захотелось.
В метровом коридорчике между гостиной и спальней, её нежданно остановила дверь в нишу-кладовую.
Нет, та ни капельки не была открытой, ни вот на столечко. Но остановила. Как будто позвала, только не голосом, а неслышно как-то…
Инна тихо-тихо взялась за ручку кладовочной двери и резко — как если прыгаешь двумя ногами в лужу — распахнула её всю. А там!.
Огромное, до потолка, пучит на неё глазищи!.
Инна зажмурилась и завизжала так, что…
Да. Да! ДА!!
Это был — тот самый Визг. Визг оглушающе звенящий, что длится, без малейших модуляций, в застывшей, вдруг окаменелой вечности вокруг…
Визг, что прорезает оживлённый шум столичной магистрали с движением вдоль всех её полос…
Визг, при котором водители — все до единого — бьют по тормозам и не решаются поднять взгляд из втянутых до плеч голов, чтобы увидеть… а из губ регулировщика, вмиг заледеневших, схваченных жутью, роняется уже такой совсем неважный свисток…
Визг противнее любых сирен, страшней пикирующего воя…
Визг-оповещение: ОНО — тут…
Материя неуничтожима. Мы умираем, тело распадается на атомы, те смешиваются с окружающей материей, чтобы войти в состав следующего новорожденного или стать частью дерева или камня… для следующего круга жизни.
Материю невозможно уничтожить, можно лишь изменить её состояние. Разложи молекулу — получишь атом, расщепи его — останутся ионы-электроны и убегут связываться с другими атомами в другие молекулы. Разобьёшь самоё ядро и оно растечётся в кванты — нестись через просторы вселенной.
Как ни мельчи — всё без толку, покуда высвобожденные из тебя атомы не сложатся в будущего Лауреата Нобелевской Премии, которому, наконец-то, дошло, что кванты это — вселенные из своих молекул, атомов, квантов…
Водители застыли парализованные памятью атомов в своём составе, которым приходилось уже слышать этот Визг, во время пребывания в составе пращуров и праотцов пращуров, а может не только слышали, но сами же и визжали этим Визгом — подать сигнал всем остальным, что это уже — всё… что тут ОНО… пока ОНО, чуть медля, облизываясь, выбирает — которая из этих вот коллекций атомов сейчас пройдёт через перемену состояния своей материи?.
Последнее, что услыхала Инна, был этот её первобытный Визг, звеняще ровный, на грани ультразвука, посреди темени её зажмуренных — накрепко, необратимо — век…
* * *
Соседи узнаются по походке, тем более с одной площадки, из № 129, двухкомнатная за стеной. Две комнаты на одного довольно-таки жирновато, но всё же следует брать в расчёт значимость должности квартиро-обладателя. Чем важнее пост возложенного бремени, тем шире должен решаться квартирный вопрос навьюченной персоны…
На весь подъезд слыхать как дышит. Захекался бедняга — ох, и тяжела ж ты, кладь на горбу ответственного члена общества. Как никак, он — Главный! Хотя, возможно, Старший… Гуманитарии не слишком разбираются в чинах инженеров.
Не знает Дмитро Иваныч и в каком цеху, конкретно, инженерит его сосед. На оборонном заводе «Прогресс» их немало всяких. Однако здравый смысл подсказывает не теревенить с оборонцами на слишком производственные темы.
При всём при этом, принципов добрососедства никто ещё не отменял и он с соседом по площадке поддерживает отношения. Хотя и краткие, но бодрые: «Доброго ранку!», «Добридень!», «Вечiр добрий!» и всегда с улыбкой.
Ты — Гл. Инж., я — Ст. Преп., необходимые обществу члены, оба два, и один другому можем и пригодиться частным порядком, в чисто человеческом ракурсе, если что…
Фр-р-р! Футы-нуты!. Что называется, пронёсся мимо на рысях, даже и не глянул, ещё чуть-чуть и — смёл бы СП своей запыхавшейся целеустремлённостью…
Длинная пола распахнутого плаща Made in Hungary импортным аллюром проскакала ниже колен Дмитра Иваныча и тому осталось лишь проглотить наготовленный «Добрый вечiр!» вместе с добрососедски радостной улыбкой.
Угу. Прошёл не поднимая глаз. Ему не до того… Счастливые соседей не замечают, весь уже там — в предвкушениях предстоящей романтичности. Погрузится сегодня по самые… ну скажем уши… например.
Нет, Дмитро Иваныч не в обиде, он понимает — мужику требуется снимать напряг застоялости. Климакса, и ответственным чинам не избежать. Потому-то и следит за собой любимым, волосы регулярно стрижёт под ноль, чтоб лысина не проступала…
Да, у Дмитра Иваныча трёхкомнатная, но так и дети ж были разнополые, ну а как выпорхнули на свои хлеба не отнимать же квадратные метры обратно, у нас, слава Богу не эпоха военного коммунизма, а Социализм с Человеческим Лицом, дожили ж, как никак…
За сына можно не переживать… Ну были там, в пору юности мятежной, парочка неприятных инцидентов, но кто без комплексов? Ты вон спроси у Фрейда…
Однако увлёкся потом спортом по стендовой стрельбе, на всесоюзные соревнования ездил. Нынче в Москве уже, в органах служит.
Дмитро Иваныч не стал делиться с ним дедовским заветом «не вербуйся!», у хлопца своя голова, он поди и сам уже вербует. Может в начале карьеры и постреливал, по долгу службы, но теперь-то чин не позволяет.
Нет, Виктор не делился с отцом подробностями деталей службы, и это так, кой-что краями просочилось…
Насчёт Зинаиды случай потруднее вышел… Грёбаный сука Фрейд… Но как замуж вышла, всё начеб устаканилось, хоть и теперь чуть ли не заполночь может позвонить и — Антонина Васильна крутит педали своего дамского аж на Магерки, а это, считай, другой конец города, хоть и уездного… Сеанс материнской психотерапии…
Первую от входа комнату, когда они с супругою остались одни на всю квартиру, Дмитро Иваныч отвёл под свой рабочий кабинет. Дизайн суровый, в стиле интерьера камеры хранения ручной клади на жел. — дор. вокзале: стол-стул приёмщика, стеллаж грубо-оструганных полок, и без излишних шторок-рюшечек в голом окне. Да и кому они нужны? Пятый этаж — считай что стратосфера, кроме приблудных НЛО некому заглядывать…
Ну так он там как раз и сидел, что-то цюкал на портабельной пишмашинке Olivetti, когда Антонина Васильна пришла такая вся встревоженная, с жалобой.
Она и раньше всё хотела сказать, только думала, а вдруг ошибается… Но этот сосед за стеной точно ненормальный. Если телевизор выключен, слышно как он воет. По-собачьи. Ей уже страшно с ним на лестнице встречаться. Для маскировки магнитофон на всю громкость включит и — воет.
Дмитру Иванычу пришлось выйти в гостиную, прислушаться — твоя правда, Антонина Васильна, воет как собака.
Конечно всякая херня полезет в голову… Оборонный завод, у них там свои эксперименты… Куснёт на лестнице и — водобоязнь. Противостолбнячные уколы…
Но под конец недели этот секрет Полишинеля разоблачился, когда он вечером пошёл мусор выносить, а от четвёртого ему навстречу короткий караван в составе ГлИнжа гуськом с довольно сочной дамочкой, и — срослась картинка пазла: ведущая вокалистка группы The Stray Bitches поднимается на репетицию следующего хита по месту жительства фаната:
— Добрый вечiр!
— Здрасьте…
И — отлегло… А кому нужен шизик через стенку?
Вот где зарыта главная болевая точка Дмитрия Иваныча — седина в бороду, бес в ребро…
Хотя бороды он не держит, а ежеутренне скоблит свои морщины, минус воскресенье. А и вполне даже мужественные морщины и подбородок волевой, а брови погуще, чем у Брежнева, любимого и дорогого. Чего им ещё надо?
«Им» это про разнообразных «их» в кого Дмитро Иваныч влюбляется по двадцать раз на дню, где попадя и без предупреждения…
О, эти пыточных дел мастерицы!.
Та зайчиком блеснёт скакнувшим с ляжки молочной белизны в подъёме на крыльцо старинной alma mater…
Другая локоток вдруг вскинет — поправить прядку за ушко́, хотя там всё и так в порядке, но зато чётче проступил покрытый лёгкой тканью блузки её сосок торчащий крепко, нагло, блядски — долой гнёт лифчиков!.
И — всё, и засопел ноздрями, и бес стучится в рёбра, и … А дальше что? Ну отдышись, дождись пока уляжется этот… как его… ну да, грёбаный адреналин… вспомни про семейный статус, звание СтыПрепа, под колпаком традиций захолустья…
И это раз двадцать за день, ну минимум пятнадцать. Кроме воскресений, что тоже, между прочим, не догма.
И как тут не обзавидуешься на Бузоцкого? Везёт же некоторым! Пристроили мудака кататься в масле.
Проректор по учебной части. Ещё и лекции читает. По самому, из всех что есть, необходимому предмету. Научный Атеизм. У нас же всё только самое научное, начиная с подхода…
— Бежит зайчик, вокруг дождь, гроза, молния — шарах! И поджарила зайчика, а первобытный человек увидал и вывод делает: есть высшая сила. Отсюда пошла вера в богов…
Кстати, ко мне на зачёт без конспекта моих лекций можете никто даже и не приходить… Ну а зайчика съел, конечно.
Опаньки! И зайки уши поджимают, особенно которые поблондинистее. Такой у него вкус. По линии наименьшего сопротивления…
Потом наезженная схема — приватный коллоквиум на двоих на съёмной квартире в частном секторе.
— Я конспект принесла…
— Да, хорошо, там положи пока. Ты коньячок с лимончиком когда-нибудь пробовала?
— Нет…
— Ну нарезай, пора учиться.
А у самого дочка на втором курсе. Чернокудрая Рахиль, ну в смысле внешности. И, кстати, вспомнилось — дочь Юли тоже на втором. Летит же время… Когда-то жили в одном здании, мы — на втором, они на первом…
Единственный, пожалуй случай, когда Дмитро Иваныч попёр против устоев заповеданных дедами-прадедами: «Не живи, де єбеш, не єби, де живеш». Но он не виноват, оно само собой всё так сложилось. Он по-соседски заскочил одолжиться у её мужа, за молотком, кажется?
— А хозяйин де?
— Только что уехал, на комбинате какое-то ЧП.
Там ЧП, а за плотно сдвинутыми шторами — двор, в изнеможении под зноем августа… М-да, Платон мне друг, но… Но супружеское ложе они не осквернили — обошлись диваном в гостиной…
Под конец, правда, дочка начала с площадки в дверь стучать. Он в ванной спрятался. Хорошо, что санузел раздельный…
Это ж надо! Уже на втором курсе Филологического! Нет, ну Рахилечке с нею не равняться, ножки у Юлиной дочки стройные, как у мамы когда-то…
«…На празднично украшенную площадь вступает колонна стройных ножек студенток филологических факультетов страны — цель и опора Советского строя! Ура, товарищи!. Поздравляем всех со славной годовщиной Великого Октября!
Уря-а!..»
Кто это ему говорил, будто у Инны роман с тем раздолбаем на Английском факультете?. Который уже после армии… Хм, а какая девушка была. И куда только мама смотрит? Этот же ж вообще совсем пропащий — клейма ставить некуда.
Дмитро Иваныч располагает достаточным жизненным опытом, чтобы отличать доверчиво чистые взоры носителей социалистической морали, будущих строителей коммунистического общества, которые поступали в педвуз прямиком со школьной скамьи и заблуждались пару раз — не больше — напившись самогона по неопытности лет, до рыгачки, от маслянисто уклончивых зенок прожжённого прохиндея и явного наркуши — а и как будто что ещё могла из него сделать Советская армия?.
И что они вообще в нём находят, в этом жеребце патлатом? Вон и Тамара, дивчина из Ични… Ах, какая красавица!..
Дмитро Иваныч опечаленно поцыкал и повёл взглядом по коричневой полоске бордюра — цвет поноса наплаву — что окаймляла илистую зелень окраса стен пониже, так сказать, побелки.
Но взгляд его не встретил ни сочувствия, ни понимания. Безучастно равнодушной тишью отвечала лестничная клетка, эта курва всякого навидалась…
* * *
1) замечание автора текста (книги, рукописи, письма), уточняющее или дополняющее какие либо детали.
2) В гравюре набросок в стороне от основного …
(«
паа-Ехали!.)
— хы! ха! Томка, слышь? ха! хы! я чё спросить хы! ха! хател-та…
— ы! ы!.ойми! ы! Ы! оААау! Ойма! ы!.
— Ну ладна ха! ха! я тада хы! ха! потом…
— Ааиии! ы! ы!
* * *
— Сержант Щурин! Доложить о количестве наличного состава!
— 7 бойцов, товарищ лейтенант!
— Аац-тавить! Ты что ж это, Щурин? Под маршала Тимошенко затеял проконать? Офицерскими званиями бросаться удумал? Иль тебе бинокля нада — кубаря в моей петлице посчитать? Доложить как положено!
— 7 бойцов, товарищ комвзвода…
— Аац-тавить! По званию доложи, а не по должности!
— 7 бойцов, товарищ младший лейтенант. Из них 2 раненых.
— Самострелы?
— Никак нет, оба ранены в результате бомбы с бомбардировщика, но ходить могут. Тищенку выше локтя зацепило, бинтом поверх замотали и уже вродь как не каплет. Байбакова контузило. Не слышит ничего и мычит только. Но как на пальцах показать чего, так он кивает, что понял.
— Паанятно… Слушайте бойцы боевую задачу и ситуацию на текущий момент. Всему личному составу подразделения отдыхать и готовиться. Окружены мы уже не первый день и силы нужно восстанавливать. С утра опять пойдём из котла прорываться. Чего сегодня дорвать не успели — завтра телами белыми своими дорвём и изничтожим железо проклятого фашиста. А ты, Щурин, особо не дёргайся и бдительность свою расслабь. Майору НКВД при штабе дивизии подобные разговорчики уже до фени. Вон за той рощицей в машине комдива культурно отдыхает, совместно со старшим по званию. Спешить им уже некуда. Мимолётный юнкерс жирную поставил точку в карьере офицеров. Не видал что-ли?
— Так точно!
— «Так точно бомбу скинул!» или «так точно не видал!»?
— Так точно, видал, товарищ ком… младший лейтенант.
— Молодца! Хвалю за службу, сержант. Рядовой Жилин под моей командой выдвигается вон в ту ложбинку, нести боевое охранение. В 2.30 придёшь сменять, и без опозданий, раз со старшины Крынченко котлы отстегнул.
— Так, товарищ младший лейтенант… ему они теперь зачем же?
— На обдумывание данного вопроса имеешь всю предстоящую ночь, до 6.00. А там гансы кофий свой попьют, юнкерсы заседлают и опять утюжить припожалуют. К 7.30 у тебя, Щурин, ха-ароший шанс есть со старшиной встретиться и доложить по всей форме: зачем ему часы теперь без надобности.
У Щурина чуть дёрнулась правая кисть присобранная в кулак по стойке «смирно». Запястье плотнее вжалось в бедро твёрдой выпуклостью наручных часов покрытых обтрёпанной манжетой рукава гимнастёрки.
Насквозь он что ли видит, сучара этот? Не зря штабной майор особо налегал следить за взводным.
Майору же, в полутьме сумерек переходящих в ночь, всё это уже совсем не интересно. Откинувшись на спинку заднего сиденья, он запрокинул лицо, точь-в-точь как и комдив направо от него. Взгляд обоих влип в потолок салона, дырявый, заляпанный мозгами Аграфены, телефонистки-ППЖонки генерала с переднего сиденья, которой запрокинуть уже нечего, остались только плечи от лярвы, на которую облизывались все штабные офицеры, пока ещё такими были… пока ещё были… пока…
Водитель утомлённо прилёг лицом на руль «эмки», не замечает, что дверь сорвало, что левая рука его который уже час свисает наружу, что гимнастёрка на спине забрызгана кровью пассажиров.
На «гражданке» Вадим Крынченко висел на доске почёта Воронежского таксо-парка, свою машину, по имени товарища Молотова, с конвейера автозавода по имени товарища Горького, выпущенную по чертежам компании Форд, по договору на 10 лет, он мог по винтику разобрать и собрать заново. Однако этот хлам, оставшийся после одиночной бомбы с юнкерса на бреющем, даже и он не восстановит.
Месяц назад, перед началом наступления, его вызвали в штаб дивизии, майор посверлил колючим взглядом и Вадим стал водителем комдива. Когда явился в свой взвод за вещмешком, мужики позавидовали на новенькие широкие лычки старшины у него на погонах.
А чё? Не всю ж войну пешком ходить!.
Всезнающий сука комвзвод глумливо усмехнулся напряжённости Щурина:
— Вольно, сержант! Взво-од! Разойдись! Рядовой Жилин — за мной.
Младший лейтенант Романов, не оглядываясь, уверенно зашагал через темноту в изрытом воронками поле к дороге, вдоль которой покатом — почти что друг на друге — валялись тела военнослужащих вперемешку с частями своих тел и комьями земли изрыгнутой ею при разрывах, остовы разбомблённых за день танков Т-34, огрызки разнесённых в щепы телег обоза кавалерийской дивизии, среди ошмётков потрошённых лошадей и прочей графически, до блёв, отвратной неразберихи, милосердно окутанной мягким мраком начала майской ночи, что покрывал уже все 15 кв. километров Барвенковского Котла, увенчавшего попытку отбить совместными силами 11-ти общевойсковых армий РККА город Харьков, оккупированный Немецко-Фашистскими захватчиками.
Попытка стоила жизни 280 000 воинам с Советской стороны, как и 20 000 личного состава Немецких войск, включая потери союзных им подразделений из Венгров, Итальянцев, Румын.
В будущем эту операцию нарекут «Харьковской Мясорубкой». Историки с удивлением отметят как тесны, наверное, были 15 кв. километрах, для скопления более 300 000 красноармейцев и офицеров, станут выявлять причины сгрудившие их в тот котёл, под непрестанные налёты бомбардировочной авиации, не получавшие отпор ни с земли, ни в воздухе, под артобстрелы дальнобойными орудиями крупного (150 мм) калибра.
Да, не секрет, что шла бойня новомобилизованных и необученных бойцов против солдат с Европейским стажем. Призывники пришли на смену 1 000 000 павших в битве за Москву. Их некогда было обучать тактике боя. Молодняк, не перебежками, а схватившись за руки, чтобы и павшие не покидали строя, с криком «ура!», шли на врага цепями, полечь под непрестанный грохот Немецкий пулемётов.
— Их слишком много! Пулемёт не выдержит! Заклинит! O, mein Gott!!
Бог услыхал. Русские отступили, чтобы пойти в атаку на следующий день, и следующий, таков был приказ… Чтобы попасть под ту или иную бомбу из 7 700 тонн израсходованных в ходе операции «Фредерикус», чтобы вступить в разрыв снаряда орудия бившего из-за горизонта по наводке корректировщиков на холмах или на самолётах-разведчиках (Советские ассы не препятствовали, будучи сбиты на тот момент в их допотопных летательных аппаратах).
Так это было, а не так, как обещала песня «Если завтра война, если завтра в поход…» Не получилось закидать шапками даже со всех задействованных в операции 640 000 солдат и офицеров, а 1 200 танков и лошади 7 кавалерийских дивизий не в счёт, они без головных уборов.
Да, ёрничаю, но это от боли. Была страна и я гордился ею, и счастлив был, что живу в такой великой, героической стране, которая познала много горя (20 миллионов погибших в одной только Великой Отечественной войне). Но почему?
С годами в образе моей любимой страны стали возникать прорехи откуда доносился мерзкий смрад. Всё чаще подкатывал проклятый вопрос: почему?
Почему меня учили восхищаться бандитами мародёрских продотрядов? Любить Павлика Морозова? Гордиться строем, что сжёг Комарова, прикончил Гагарина?
Ложью дыр не залатать, она их только преумножит. Теперь я знаю, что 20 миллионов не погибли от рук захватчиков, что цифра нагло подтасована — в неё приписаны 800 000 уморенных Ленинградским горисполкомом инсценировкой блокады города, где солдат было втрое больше, чем в Немецких и Финских подразделениях на подступах к Северной Столице и рационы «осаждённого» войска не уступали, а порой превосходили кормёжку нападавших.
Кольцо «блокады» не замкнулось никогда, 70 тыс. лошадей содержались в прилегающих районах ленинградской области (всю «блокаду» и ветеринары получали медали за сохранность поголовья), но не могли поделиться своей ежесуточной нормой овса с умирающими. Смертников не выпускали из «блокады». Высококалорийные копчёности распределялись между «привелигированным» гражданами, составлявшими большую половину 2-с-чем-то-миллионного города (рабочие нужных специальностей, партактив, т. п., чью доля трагичнее судьбы цивильных Немцев, которые знали о лагерях смерти, но не видели их воочию, а тут улицы усеяны замороженными до весны трупами и в городскую баню лучше не ходить, где почернелые скелеты трут свои обтянутые кожей кости).
Братские могилы Пискарёвского Кладбища стучат в моё, на слишком долгий срок обманутое сердца. И могилы остальных 200 тысяч умерших после прорыва и снятия «блокады», потому что у организма есть особые границы, которые паёк из 50 граммов муки (=125 гр. хлеба) переступает безвозвратно. Но к напрочь одураченным, околпаченным, оболваненным сердцам им не достучаться.
Почему потери Советских войск более, чем в два раза превосходили потери агрессора? Из-за двойной нагрузки. Советский воин наступал под пулемёты противника, отступал под пулемёты «своего» СМЕРШа. Мне не известна точная цифра, но знаю что наверняка м-и-л-л-и-о-н-ы казнены палачами СМЕРШа, посечены пулемётами заградотрядов… 20 миллионов павших? Повезло!.
С недавних пор, с тех когда ввели обратно моду на георгиевские ленточки, начали поговаривать о предателях на уровне генштаба Красной армии. Да херня всё это: не предатели, а дилетанты в генеральских погонах годные не выше кабинетной чехарды чиновных лизоблюдов, и на их руках тоже кровь героического народа.
Дыр слишком много и отовсюду слишком тяжкий дух, как и из той, на 15 кв. километрах, где вчерашние мальчишки идут, схватившись за руки, на убой и кричат «ура!»
Анестезия обречённых.
И, покидая трибуну, с которой только что изливался ядом гнусной, вражеской клеветы на всё, что дорого нам всем и свято до мозга костей, отбрасывая транс пафосности, стряхивая с ног котурны исступлённого оратора-в-пустоту, и приходя в себя, хочу, чисто для протокола и честной бухгалтерии, отметить, что, да, до 30 000 военнослужащих всё же вырвались из теснотищи тех 15 кв. км, с отрезком грунтовой дороги между Фёдоровкой и Крутояркой, прорвались на отдельных участках, там, где машины Германских пулемётов устали стучать — их и впрямь заклинило от столь безбожных перегрузок, а 75 000 полегли (из поминавшихся уже 280 000 трупов РККА с петлицами различных родов войск на гимнастёрках цвета хаки).
— С приехалом, Иван, занимай боевой пост.
Комвзвода растянулся на мягкой майской мураве по склону маленькой ложбинки. Порывистый ночной ветерок, сочувствуя, веял не от дороги с висящим над нею духом двудневной трупизны…
Переросшая уже за свою половину, луна в небе часто застилась чернотой облаков.
Иван присел рядом, сторожко вглядываясь в окружающую ночь.
— Расслабься, тёзка, сегодня гансы в разведку не пойдут и боевое охранение не снимут, мы для них так и так на ладони. Ты кино «Чапаев» сколько раз смотрел?
— Три… а може четыре.
— Оно и видно. А сколько ты, Иван, за всю свою молодую жизнь баб переебал?
— Ну… — вполне обыденный вопрос заставил парня замяться — с офицером же ж…
— Ну, баранки гну, — передразнил его младший лейтенант. — Вот и я, Иван, — мало.
Комвзвода приподнялся на локте и вдруг перешёл на жёсткие тона:
— А теперь скажи, красноармеец Жилин, вещмешок твой ыгде?
— Ну так… товарищ младший лейтенант… ну мы как в атаку, а потом от пулемётов побёгли, а по нас артобстрел… а следом юнкерсы бомбить…
— Понятно с вами, красноармеец. Выходит — нету вещмешка положенного по уставу быть неотступно при бойце Рабоче-Крестьянской Красной Армии, которая она же РККА.
— Ну ага… выходит… — с удручённой честностью опустил голову Иван.
— Аац-тавить «ага»! И выходит НЗ с пайком неприкасаемым тоже потерял, пока туда-сюда драпал?
— Ага… Так точно, — кратко глянув туда, где угадывалось движение руки комвзвода, что назидательно похлопывала в темноте его, командирский, вещмешок, Иван вздохнул виновато и огорчённо.
— А и скажи-ка мне ещё, крестьянский боец Красной Армии: отчего в РККА повсеместным погонялом для комвзводов стало «ванька», а? Не знаешь? Врёшь! Отлично всё тебе известно, что сроком жизни комвзводу отмерян один календарный месяц. Каковое решение статистикой утверждено, пленарно. Такие вот дела, тёзка.
— Так мужики говорили, вы — Николай.
— Ты мужиков-то слушай, они много чего знают, но не всё. После наступления с-под Москвы, я уже вон насколько месяцев эту детскую кликуху пережил. И стал я теперича полноправный «Иван» и тебе, Ваня, тёзка. Хули толку, что по паспорту Николай Александрович? В полковники уж всё равно не выйти, так взводным и отойду, но не «ванькой». Тут мы с тобою, Иван, тёзками останемся… как по батюшке?
— Александрович.
— Ну ты ж ёж твою перевернёшь! И тут совпали! А кой тебе годик, парниша Иван?
— 19, в августе.
— Ну, а вот тут-то ты и соврал, Иван, день рождения твой завтра будет. Запомни и во всю оставшуюся жизнь отмечай чётко — 27-го мая.
— Ну вы скажите.
— Скажу, а и не только скажу, но и выпью. Где же кружка? Хотя чё эт я красноармейца спрашиваю устав РККА не блюдущего? — Он послабил лямку своего вещмешка, раскрыл и пошарил в нём.
Рука вернулась с алюминиевым отсветом кружки, за которой последовала булькнувшая звуком жидкости фляга, совсем тёмная. Ночь сгустилась вокруг, но предметы в ней различались какой-то неясной прозрачностью своих объёмов.
Комвзвода поднял кружку повыше и, обернувшись к ней ухом, сосредоточенно отсчитывал «гульк! гульк!» исходившие через горлышко походного сосуда. На каком-то из гульков он прекратил переливание и протянул сколько влилось соседу на траве.
— Давай. Иван.
— Ну так…
— А ты старшим не перечь, Иван, не перечь. Я ж не только по званию, я и годами повыше. 21 мне завтра с утра стукнет.
По тому насколько горячо и крепко язык слипся с остальным всем во рту и в жевательных мышцах, Иван угадал, что жидкость — чистый спирт. Хотел было поперхнуться, но палящий огонь охватил гортань, отметая ненужности.
— Ну могёшь, — сказал Николай-Иван Александрович, заяснев улыбнутой фиксой белого булата, — ты закушуй, Ваня, закушуй. — Он шелестнул пакетом НЗ — вложить ржаной сухарь в ладонь собеседника.
Иван хрустко отгрызнул и стал выжидать покуда в обожжённый рот стекётся сколько-нить слюны, чтобы размякло. Сквозь слёзы в поднятых кверху глазах, он увидал как половинная луна прорвалась из-за облака.
Комвзвода, без подсчётов, вывернул в кружку всё, что оставалось. Заглянул сверху:
— Глаз — алмаз! В дополнение к абсолютному слуху! О, боги! Какой артист пропадает! — И выпил залпом.
Спирт успел уже развязать язык Ивана:
— Щурин говорил, у вас родители «бывшие»…
— А ты Щурина меньше слушай — родителей бывший не бывает, их ни выбрать нельзя, ни избавиться, тут даже 58-я не в помощь.
— Мужики говорят, при Щурине говорить нельзя.
— А ты, Иван, мужиков слушай, они навуходоносоров нутром чуют. Ну это на потом, а теперь давай отбой делать.
— Щурин придёт сменять же.
— Не боись, не придёт, знает, что утром под трибунал мне его отдать некому. Спи давай, Иван, у нас на завтра децимация наоборот назначена.
— А эт как бы чё, а?
— Децимация — это когда одного из десятка, а децимация наоборот — эт когда я уж не знаю как и сказать по-лю́дски…
Утром Ивана разбудил грохот артобстрела. Похмелья ни в одном глазу. Он вскочил и долговязо побежал за Романовым.
Что было потом, что за чем, он не знает, аж до самого вечера, когда уже сидел на земле в толпе военнопленных, без винтовки и без своей пилотки, которую тоже потерял в ходе дня.
От ихнего полка остались только он и Щурин, но тот не потерял пилотку, хоть и был ранен — осколок срезал ремешок часов, котлы Крынченко, на правой кисти до крови, но кость и сухожилия не повредил. Ещё утром. В 7.30.
А комвзвода не убило, он — вознёсся, когда схлынула волна юнкерсов, которые проутюжили вдоль переднего края без разбору, сверху не получается распознать вчерашних покойников от живых пока что.
В небе затихало гудение ушедших за грузом следующей ходки и комзвода встал. Во весь рост. Вскинул над своей головой в пилотке наган на ремешке и скомандовал всему полку, где из офицеров остался только он:
— Вперёд!
Он не крикнул «За Родину!», не крикнул «За Сталина!», он крикнул «Вперёд!» и — вознёсся высоким взрывом 150-миллиметрового, а в опавших потом комьях земли от него не было ни клочка. Ни от него, ни от нагана. Значит — вознёсся.
Ивана осыпало теми комьями и он вскочил, и побежал вперёд, налегке, без вещмешка, с одной только винтовкой…
Ивана никак не зацепила, но с виду он хуже всех в этой толпе сидящих, стонущих вокруг. Челюсть его отвешена и взгляд остановлен, а нижние веки не выдержали этот застылый, словно навеки, взгляд и — опали…
…ах, Ваня, что ты натворил сегодня?. не знаю… где ты пропадал весь день?. не знаю…
Вот так же, без пилотки, пройдёт он через пару дней в колонне из 240 000 военнопленных через неосвобождённый Харьков. Выпавший при их вступлении в город, мелкий снежок вскоре растаял, а тысячи всё шли и шли.
На тротуарах изредка попадались старушки с поджатыми губами в уже было спрятанных на лето пальто. В одном месте кинооператор в кожаном плаще жмурил глаз со своей треногой.
Конвоиров не было. Никто из пленников не попытался рвануть в побег. Куда? Так и шли одинаково всколыхивая одинаково обтрёпанные подола своих гимнастёрок, у многих расстёгнуты на груди, нарушая требования устава. Без поясных ремней с бляхами пряжек, которые приказано было побросать на кучи ещё два дня назад…
Ты легко опознаешь Ивана средь той плотной толпы на снимках в Интернете по его коротко обритой голове без пилотки и по тому, как он угрюмо не хочет смотреть в камеру.
Впрочем, пилотки там не слишком-то у всех, в отличие от хмурых черепов и наголо обритых взглядов, хотя, то есть, наоборот, наверное…
* * *
Узость койки сдвигает два взмокшие тела плотно влипать друг в друга на простыне с матрасом отделяющими их от трескуче-зыбучей сетки в недавно утихшей комнате (типовой проект «пенала», 4,6 м х 2.5 м) студенческой общаги (проектная ёмкость 4 души).
Область взаимного прилипания пары кожных покровов — откровенно голых — образуя обильную испарину (скорее всего тоже взаимную), не вовлечена в постепенное формирование бесконечно тонкой корочки подсохшего пота поверх остальной наготы.
Койка (¼ всех инвентарных предметов данного наименования) стоит притиснувшись боком к стене, а решёткой головной боковины в правый угол от окна.
Его плечо вытарчивает за край сетки подавшейся под весом двух тел и одного матраса с мятой простынёй.
Он джентльмен и даму не теснит ни йотой больше, чем необходимо во избежание падения на пол «пенала», ненароком.
Справа от койки, на низкой тумбочке под подоконником длинного окна, настольная лампа, избоченясь, вздёрнула жерло своего жестяного рефлектора и изливает слепяще изуверский свет, как все те лампы со стола следователя, палачески направленные в лицо предполагаемого преступника, чтобы покаялся, сломился, и взял вину на себя. Колись, сука, а то хуже будет!.
Свет бьёт в ладонь его руки согнутой в локте для опирания на матрас, где-то промежду их сдвинуто-слипшихся тел.
Чётко очерченный контур тени от его, обёрнутой к его лицу, ладони отброшен на старые обои на стене. Засаленные, старые, бумажные, не «моющиеся» и несменяемые. Годами. Уже который президентский срок…
Светоносный предмет интерьера — эпохальное открытие физматовцев с четвёртого этажа. Охренительно стимулирует. Пока что не запатентовано.
Благодаря инквизиторскому освещению, вы тут уже как бы не на пару, а в компании с бесовской свистопляской размашистых теней (немых, слава Богу, нам и себя хватает) в развязной скачке галопом по обоям. Назначение оживлённо-мятущихся контурных вздрыгов то же самое, как у зеркал на потолке в спальнях Древнего Рима.
Однако при всём, сколько положено, респекте к предкам, ракурс у древних ни в пиз*ду, ни в Красну Армию. Размазали их физматовцы по полной.
Хотя и у абстрактных анимэ свои глюки и, снова-таки, некомфортный ракурс — скачи глазами с её спины, титек или что уж там активничает в момент наблюдений, на стену и обратно.
Снижает монотонность? Да. Но вместе с тем и напрягает…
Вот если б, скажем, сбоку снять на плёнку… Ну допустим… Но так уже выходит откат в порнуху, тупо, плоско, а не досуг сибарита… Смотришь клип, одна рука трудолюбиво дрочит, второй грызёшь поп-корн или там семечки, но только не чипсы — от них брюхо растёт, ну их нах…
С усталым вздохом он отбросил эту мысль, что, кстати, характерно для него.
По своей натуре, он — естествоиспытатель, пытливый, обстоятельный, но до сих пор не создал ни одной работающей модели для воплощения своих гипотез, идей, предположений…
Всё как-то проходит, уходит, канет в Лету (нет здесь нужно длительное время… «канует»?. …«угребает на каноэ»? …хотя кого это, собственно, гребёт, скажи на милость?)
Поэтому он снова переключил внимание с настенной тени на свою ладонь.
Всё верно, хироманты просят давать левую, не так расплющена трудом, мозолями и прочим…
Хотя если молотобоец или регулярно вкалываешь ломом какая разница: солома или сено?
Об чём сталбыть? А! Хиромантия… Ну вот они, Венеркины бугры… линия жизни, длиннючая зараза, хоть об лёд бей… или здоровья? …он всегда их путает… тут этот, как его? — Croix Mystique… постой-ка! а линия ума где? должно на перекур ушла, когда не думаешь, зачем ей напрягаться?. залог успешных достижений в разделении труда…
И тут он вспомнил:
— Томка, слышь? Я вспомнил!
— Ммм… ну чё ты ещё вспомнил?
— Вспомнил чё спросить хотел — сегодня какое? Двенадцатое?
Она чуть шевельнулась, чтобы очнуться из изнеможения:
— Ну…
— А завтра, выходит, пятница?
— Ну…
— Гра-аздец!.
— Кому?.
— Кому-кому! Рыцарям тамплиерам со мною вместе!
— Чё ты мелешь?
— Тринадцатого в пятницу, зачёт у Граздецкого по Научной Типологии.
— А чё так рано? До сессии полмесяца почти.
— Я знаю? Едет он куда-то. Всё — граздец. Шатнусь по этажу, може у кого учебник есть, хотя бы цвет обложки посмотреть. Он такой, блин, придира…
— Оно те нада? Врёшь ты всё, свалить намылился, а у меня, кстати, сегодня комната свободна, сожительницы за «торбами» разъехались…
— Не, в натуре. — Он начал продеваться в трусы, затем, с прискоком, в джинсы и в носки с туфлям. Натянул майку и свитерок.
— Да всё ты врёшь, мудила.
— Вот только дяде не хами, да?.
— Вали уже, мудядя.
— Так другое дело.
Он двинул к выходу, в который раз чистосердечно восхищаясь безошибочным выбором места для экспозиции, что состояла из большого листа ватмана пришпиленного на внутреннюю поверхность двери, со своим карандашным рисунком.
Ню, разумеется. Просто рисунок, простым карандашом, но в стиле проникновенного реализма, а не каракули Пикассо. Есть на что глянуть и восхититься.
Женщина Бальзаковского возраста с высокомерным снисхождением преподносит реально зрелые формы и утомлённость от этих всех тормознутых раззяв с отвисшей челюстью.
Томка говорит, это подарок ей от студента киевской академии художеств или типа того. А модели нынче недёшевы, тем более готовые сбросить антураж. Будущие Микели Анджелы в складчину оплачивают ей за сессию. Кто больше вкладывал — первым выбирает откуда ставить свой мольберт и — по нисходящей, жмотам и неимущим достаются лопатки с ягодицами для тренировки своих навыков.
Да, но с чего это Томке такой дорогой презент? Или тоже подрабатывала там натурщицей? У Врубеля не хватило башлей за красу ненаглядную так расплатился ранней из своих работ? Натурой за натуру, бартерный обмен или как оно там в Научной Экономике?
Но вопрос не в том, а в Томке — это ж до чего без промаха выбрала место для шедевра. Допустим, вот уже уходишь из комнаты и — лицом к лицу и прочему всему, что из Бальзака запросто верёвки вило.
Хочешь не хочешь, а и оглянёшься на прощанье, из чистой ассоциативности. Ага.
Оглянулся, а там — Томка у подоконника, халат расстёгнут и половина отброшена за бедро, в которое рука подбоченилась с тем, чтобы голая часть тела — от плеча, потом потом по титьке, а там уже пупок, чубчик поверх лобка, затем вдоль ляжки чуть отставленной ноги и через коленку — невыносимо долго длилась аж до пола…
Вот именно в чём и есть отличие чистого искусства от порнухи — в утаённости. Какую-то малость непременно нужно сокровенной удержать, что и усилит притягательность очарования. В женщине обязана присутствовать загадка, хотя б на малый завиток, на прядку из трёх волосин, но должна, иначе это просто будничный перепихон.
Да, проверялось на житейском опыте: дошёл до двери, назад глянул, по неосторожности, и — попёр обратно…
Всё по канонам ёп-охальной жемчужины народного фольклора про двор, кол и мочало: пришёл к двери с махой-похуисткой в сидяче-наглой позе — оглянулся, а как оглянулся — захотел опять, захотел опять — кол торчком, и — в то же мочало, не начать ли сказочку сначала?. дошёл — оглянулся — захотел — торчком — не начать ли… Закольцованный цикл — безвылазно…
Поэтому, из хитрости, он иногда скромно потуплял взор перед творением шедевральных вздрогов, казалось бы простого, но вдохновенного карандаша и, в результате, вызывающие позы Томки за его спиной просто не срабатывали. Ха!.
Однако Граздец — падла ещё та, Матвей с четвёртого курса предупреждал. Да ещё зловеще так совпало: число и день недели. Нет, при таком раскладе сегодня лучше «бонсвар, мадам!» и — прямо в коридор.
Так, приближаясь к двери, он печалился, попутно (и не в первый раз) о горькой судьбине братанов-тамплиеров — самый загадочный средневековый орден рыцарей за те дремуче-тёмные века.
13-го, в пятницу, их всем гамбузом арестовали, пытали, заставили оговорить самих себя и жгли за это на кострах без малейшей презумпции. Кто выжил — ушли в подполье, стали масонами и теперь заведуют всемирной банковской системой…
Выныривая из мрака средневековья к яркому свету лампы паскуд-следоватей из-под окна, он потянулся к дверной ручке, но какое-то двадцать шестое чувство заставило его вдруг обернуться и отбить метнутый ему вслед томагавк (в виде подушки с наволочкой) на койку сожительницы справа.
Томка стояла возле подоконника как есть, без утайки. Голяком, однако в тапках — одна ступня упрятана для сокровенности, вторая для загадки.
— Смотри, — сказала Томка многообещающе, — пожалеешь…
— Да ладна, чё ты так уже, в натуре… Выйду хотя бы тамплиеров предупрежу…
* * *
От блеска солнца в узорной льдистости мороза по стеклу окна, холод в хате тиснет как бы крепче. Крепко зажмурившись, Юля крутнулась под косматой овчиной старого кожуха — отцовский ещё — лицом к стене, задремать обратно, пока мать не покличет подняться.
Тогда уже Юля отбросит кожух, спустит ноги с кровати, чтоб засунуть их в головки валенок обрезанных ниже, чем по икры, и пойдёт к рукомойнику под зеркальцем на стене, умыться студёной водой и расчесать свою русую стрижку, как у той комсомолки в довоенной кинокартине.
А дальше уж покатится каждодневный круг хлопот по хозяйству и в хате — разжечь печку, кочергой сдвинуть плоские кольца в её верхе, чтоб дно чугунка попустилось поближе к огню и — как согреется вода для телушки в сарае — ухватом вытащить его на край, бо́льшее кольцо сдвинуть обратно поверх разгулявшегося в печи пламени, покрыть его почернелым от сажи низом чайника, начистить бурак и картошку для готовки обеда, позавтракать с матерью, подмести хату, пойти с вёдрами по воду до колодязя, занести со двора вчерашнюю, морозом досушенную стирку, неподатливо твёрдую, как большие листы картона, однако в тепле обмякнет и станет как раз для глажки тяжеленным утюгом с заправкой головешками из печи оставленными утренней протопкой, той парой полешек-дровиняк; пока мать выгребает навоз у телушки.
Стирали они вчера вдвоём, у ночвах возле проруби на реке, дотирали золой заместо довоенного мыла, но чисто выходит, только руки мёрзнут как палки, и надо навпеременку — одна стирает, другая руки греет об себя, под телогрейкой.
А после обеда Юля достанет холстину, иголку и продолжит свою вышиванку…
Но этот день не стал таким же как все дни. В дверь хаты кто-то начал колотить, ну прям как скаженый, и голос дядьки Митяя, пьяного с утра до ночи, загукал:
— Хазяйвы! Эй! Хазяйвы!
Мать пошла в калидорчик глянуть шо тому надо, и гребешок, пока Юля встревоженно вслушивалась от зеркальца над рукомойником, замер в её руке.
Мать скоро вернулась, насупив брови над растерянным лицом, и наказала Юле переодеться у хорошее, а на испуганные вопросы Юли отвечала только: «Та скорей же ж, скорей!»
Она собрала оставшиеся с вечера пару картошек в мундирах, две головки лука, отсыпала соли в пакетик, который склала из странички школьного учебника Юли и завернула в тряпицу последнюю скибку сала, что была в хате.
Всё это мать уложила в холщовый мешочек на столе, добавила туда один целый хлеб, а потом обхватила плечи Юли, поверх пальто и платка на волосах дочери и — зарыдала: «Божечки! Божечки!»
Юля, хотя всё ещё не знала почему, тоже зашлась плачем, что приходит сам собой из времён необозримо давних, девичий плач, которым так разноголосо, но одинаково стонали в этих краях ещё до скифов, обров, половцев и печенегов, хозар, до княжьих дружин, до Золотой Орды:
— Мамонька! Ро́дная!»
Дядька Митяй ввалился из калидорчика:
— Шо ты рюмсаешь? — Заорал он Юле. — У город едешь, дура!
Возле ворот развалившихся ещё с осени, на облитом солнцем снегу темнели приземистые ро́звальни. Мухортый мерин дядьки Митяя косил глазом из-под заиндевелых ресниц, вздыхал и сфыркивал в оглоблях. Иней выбелил редкие волосины под губой лошадиной морды и слипся в длинные белые перья по ногам и бокам.
В санях сидел Тимоха, довоенный одноклассник Юли, тоже в хорошем пальто, что покрывало коленки его подтянутых до подбородка ног.
Рядом с ним, в чёрном ватнике, сын дядьки Митяя, Юрко, неподвижно глядел назад — вдоль борозд оставленных полозьями в снегу по обе стороны от вмятин копыт Мухортого посреди сугробов белевших ярче, чем белизна повязки на рукаве Юрка, с плотным тыном готического шрифта.
Карабин, уложенный вдоль кузова саней, делил его надвое.
Юля села спиной к оружию, лицом к матери стоявшей в остатке ворот. Одной рукой та держалась за покосившуюся жердь столбика, а второй ухватила углы головного платка в слабом узле под подбородком и прижимала их ко рту, всё так же рыдая, но уже никого не звала.
Дядька Митяй разобрал вожжи и бухнулся в кузов:
— Ння! Пшол!
Мухортый налёг и зашагал…
До войны жить было так же голодно, но хорошо. И мыло было до войны. Иногда.
До войны Юля любила Юрка, хотя он старшеклассник. Любила даже больше, чем Любовь Орлова своего хлопца в кинокартине «Волга-Волга».
Но никому про то не говорила, потому что Юрко уже любил Ганю из своего класса.
Он был такой высокий, красивый и лицо такое чистое под чёрными кудрями, а кроме комсомольского носил много разных других значков, рядочком. Там и тот, где самолёт сверху, над звездой и ружьями, и даже один с парашютом, потому что Юрко собирался поступать в бронетанковое училище, а когда они со школой ездили в город, он прыгнул в парке с парашютной вышки. Не боялся совсем.
До войны хорошо было, хотя иногда тоже страшно. Когда из города приехала машина с чекистами НКВД забирать председателя сельсовета.
Да страшно, но хотя бы понятно было, потому что потом директор школы построил всех учеников их села и рассказал, что председатель Михальчук ещё в Гражданскую войну, которая совсем давно была, ещё до рождения Юли, когда служил в Конной Армии товарища Будённого, завербовался в разведку имперлизма и им тоже стал служить, как последний враг народа.
А через день, во время урока истории, директор зашёл в Юлин класс и сказал всем открыть учебники на странице с маршалом Тухачевским, взять ручки и закалякать его портрет чернилами, потому что он тоже агент и враг.
И опять стало страшно, хотя уже и понятно… Но потом перья ручек, одно за другим, зацокали в донышки чернильниц…
Однако председатель Михальчук не последним врагом в их селе оказался и через месяц опять приезжала машина из города и забрала Петра Ивановича, директора школы, тоже.
Тогда директором стала молодая учительница начальных классов, Софья Онисимовна.
Она не говорила кого-нибудь калякать, а только сказала всю историю вынести во двор, потому что слишком много врагов развелося.
Опять стало страшно. Понятно, но страшно.
Там сделали костёр, не такой высокий, как на Ивана Купала, и через него никто не прыгал, потому что же день вокруг.
Софье Онисимовне дым зашёл в глаза, она тёрла их платком и говорила, что это ничего и что в будущий год привезут новые учебники истории.
Но в будущий год уже была война и сделала всё совсем непонятным и страшным.
Наши так быстро отступили, что Юрка не успели забрать в бронетанковое училище.
А Немцы в село даже и не зашли, они проехали мимо — в город.
В лесу остались наши, двое с ружьями, а у одного автомат. Они вовремя отступить не успели и начали жить там, как партизаны.
Юля слышала в разговорах женщин, что даже землянку в лесу выкопали для житья, только никто не знает где.
Партизаны голодные были, ходили по сёлам и просили соль, муку. У тётки Мотри один раз они выпросили подсвинка за наручные часы. Зачем ей часы? Но взяла, и подсвинка дала — она добрая…
Но в другой раз тётка Мотря была не дома и они втащили Ганю в сарай, а там снасильничали. Втроём.
Юрко на дальнем поле картошку копал, а когда вечером прибежал в хату Гани, та сидела как неживая. Мать её накричала на Юрка, из хаты выгнала.
Он наутро своего Джульбарса взял, с чёрной мордой, которого завёл когда хотел пограничником Коцюбой стать, ещё до бронетанкового, и — в лес ушёл.
Вернулся через два дня с автоматом и с мешком. Джульбарса возле хаты привязал и пошёл Ганю проведать. Она как раз во дворе сидела.
Он когда из мешка три головы высыпал, Ганя страшно закричала, упала на землю и плачет, плачет.
Юрко над ней встал и спрашивает: «Эти?» А она ж только плачет, лицом в землю.
Наклонился он, за волосы от земли оторвал: «Эти?»
Она глянула и покивала, молча. Та и больше уже не плакала.
Он те головы у мешок, как вилки капусты, поскладывал, на плечо закинул и — ушёл со двора.
А Ганя в ту ночь в том сарае повесилась…
Очень страшно с тех пор Юле и совсем ничего не понятно. Теперь нет уже наших, нет ваших и кто угодно снасильничать может в сарае, который Юрко потом спалил. Молча.
Такого любить не получается, кто так тяжко, так страшно молчит. Постоянно.
Его все боятся, даже Немцы, что приезжали выдать ему белую повязку Schutzmann, потому что же не понять что у человека в голове, если молчит постоянно.
И чёрных кудрей на голове не осталось, а только короткие волосы, совсем белые от седины. Лицом чёрный стал, будто пламенем опалился или копоть въелась от сарая сожжённого. Молча.
Он даже с отцом не говорит, которого Немцы из-за него старостой села назначили.
Вот с тех пор дядька Митяй и запил. Беспробудно.
— Ння! Пшол, Мухортый! Мать твою!.
* * *
эпиграф:
«ну ладна — проехали!»
(бормотнул паровоз Анне Карениной)
Если бы киты могли дотягиваться ластой до ласты, они бы тоже стали венцом природы, потому что скелет их ласты не сразу отличишь от кисти человека, до того изумительно совпадают — один к одному — по своему строению, то есть, если в размеры не вникать.
Однако вот не достают заразы, по причине удалённости расположения одной ласты от второй, в остальном сложении скелета. Поэтому киты лишены возможности развить в себе умение забивать косяк. Не дотягиваются, ни правая до левой, ни наоборот. И, несмотря на подходящую структуру в ласте, киты всю жизнь вынуждены перебиваться на планктоне. Что, кстати, жаль — могли бы стать человеку братьями по разуму…
Он ласкающим взглядом обвёл аккуратный холмик зеленовато-бурой смеси дряни с табаком по центру левой ладони, чуть южнее бугров Венеры, и — приступил… как там в той песне? «…и когда летал Экзюпери…» который, кстати, Сэнт-, но приставочку-то ему отчикнули за то, что не влезала в размер строки… или всё же из соображений Научного Атеизма? «Сэнт», как никак, «Святой» на многих Западно-Европейских языках … да но за что его к Святым причислили?. хорошо летал должно быть, авиатор… или вот эта вот: «Давайте-ка, ребята, закурим перед стартом — у нас ещё в запасе…» и сразу тянет записаться в Отряд Космонавтов… а вот интересно, а они ну пока там, пока на орбите… нет! в невесомости всё разлетится, без гравитации забить не получается и там, наверху, никакая ласта не поможет…
Заботливо, готовый продукт размещён в нагрудный внутренний карман. По аэродинамической трубе коридора вдоль рядов герметично закрытых дверей, он достиг лестничной клетки и как челнок — туда-сюда, но каждый поворот уже одним уровнем ниже — снизошёл на стартовую площадку вестибюля общаги, чтобы через шлюз входного тамбура совершить выход на пыль тропинок далёких планет вечернего парка…
От Почтового Офиса рядом с Музеем, неспешно прогулочным шагом я направился вдоль улицы Синего Кабана с тем, чтобы обогнув Картинную Галерею Церкви Христа по левую руку, пройти до слияния с улицами Короля Эдварда и Ориел, а затем, по второй из них, до угла, где она сменяется улицей Мертон-Стрит.
Такой достаточно неторопливой и отчасти даже чинной походкой (чему не смог стать помехой даже небольшой инцидент по пути), я миновал её всю, а достигнув Хай-Стрит, свернул налево.
Следующим вдоль тротуара моего следования явился угол Логик-Лэйн, рядом с которым, под уличным столбом напротив импозантного фронтона Колледжа Королевы с его тремя мраморными фигурами на краю крыши, я различил своего визави для предстоящего нам тет-а-тета в его обычном убранстве: полумакинтош из шотландского тартана в клетку клана МакГвайров, тёмно-серый твид бриджей заправленных в жёлтые краги телячьей кожи поверх таких же башмаков, суконная шапка с длинным округлым козырьком и отворотами наушников завязанных на темени головного убора, который не смутит любая выходка столь переменчивой погоды на нашем туманном Альбионе.
Его неизменная спутница — курительная трубка с крутогнутым стаммелем, создавала неизменно восточную ауру под его неизменно орлиным носом.
— Добрый вечер, Ватсон, — приветствовал он меня. — Вам стоило бы подать иск против той дамы с собачкой на Мертон-Стрит.
На меня нахлынуло обычное для подобных случаев изумление:
— Однако это уже слишком чересчур и как такое вообще возможно? Вы ведь не следовали за мной как принято у шпиков на службе Третьего отделения Царской охранки?»
— В этом нет надобности, друг мой. Кустики вокруг Колледжа Мертона излюбленное место собачников для выгулки их сук и кобелей, а близкое расположение прорех друг к другу, которые появились внизу штанины ваших новых брюк — свидетельство тому, что челюсть гадкой твари не отличалась шириной и, следовательно, мопс… нет, прошу прощения, судя по высоте, на которую пёсик смог задрать ножку, оставляя мокрое пятно своей мочи на второй вашей штанине, у дамы в синем был — чихуахуа.
— Поразительно! Но как вы угадали цвет её кринолина?
— Но вы ведь не станете утверждать, что синий зонт у вас в руках, для обороны от возможных нападений дальнейших псов, был вам подарен женщиной в зелёном?
Однако что дороже — зонт или штаны? Подайте иск на возмещение ущерба…
Не дожидаясь пока с меня схлынет ошеломлённость, он зашагал вдоль Хай-Стрит, минуя Колледж Университета и угол Мэгпай-Лэйн, а вскоре остановился снова и, что симптоматично, опять у столба, но на этот раз через дорогу от Церкви Святой Девы Марии, на беломраморном теле которой, поверх церковных врат, до сих пор темнеют жестокие засосы от пуль «железнобоких» вояк Оливера Кромвеля, не ценящие искусство скульптуры протестанты устроили тут пальбу в 1649 году.
— Итак, дорогой Ватсон, мы на месте преступления, не так ли?.
Мне снова пришлось впадать в удивление, ведь именно по этому поводу и была послана моя телеграмма в Лондон на Бейкер-Стрит, а сам я до сих пор пребывал в шоке от хладнокровного убийства среди бела дня, свидетелем которого невольно пришлось стать и мне.
Не дожидаясь моих обычных «но как скажите?» или «скажите мне на милость!.», он пояснил:
— Элементарно, Ватсон, вы телеграммой назначили мне встречу на Хай-Стрит, а некоторые «бобби» на службе Её Величеству несут её не слишком добросовестно.
Загубник вынутой изо рта трубки указал на обрывок ленточки привязанной к столбу, которой Скотланд-Ярд огораживает акры площади для сбора окурков и, если повезёт, улик.
— Запах лосьона и свежий порез на вашей правой щеке дедуктивно оповещают, что сидели вы как раз вон там. — Трубка махнула в сторону широкого стекла парикмахерской. — Продолжите, пожалуйста…
— Всё случилось так неожиданно… Ударил колокол на церкви, я взглянул через витрину, тот человек открыл вдруг рот и — рухнул с тесаком в спине, а позади, как продолжение, стоял такой же, те же усы и котелок, эффект «матрёшки», знаете ли, просто жуть берёт… Убийца взглянул на жертву у себя под ногами, перекрестился, переступил, сел на велосипед и — уехал. Вот, собственно, и всё…
— Негусто, но в наблюдательности вам не откажешь. Крестился как? Слева направо или наоборот?
— По католически, сперва на левое плечо.
— А потом? Большой палец не поцеловал над трупом?
— Нет. Определённо нет. Сел и — уехал.
— Хм… Значит — не итальянец. А вас когда порезали — до или потом?
— Можно сказать — совместно, цирюльник в сторону шагнул за квасцами для обработки раны, иначе я б и этого не видел.
— Так стало быть, в момент бритья всё и произошло?. Вы находились в кресле и, следовательно, вам в зеркале видно не было как повёл себя покойник — подёргался или же сразу отошёл. А тот, как вы сказали, двойник, его ногами не пинал?
— Нет! И пальцев тоже не целовал — сел и укатил!.
— Это хорошо, значит профессионал, с такими — легче, любитель, знаете ли, таких финтов может накуролесить, что и сам Конан Дойл концов не разберёт, а после валит всё на состояние аффекта… И знаете что, Ватсон? Вам нужно обязательно встряхнуться, так сказать стереть печальные впечатления минувшего дня. Так не посетить ли нам варьете?
Он оживлённо потирал руки, а я, давно привыкший к подобным перепадам настроения у моего не вполне объяснимого друга (чаще всего перед тем как в очередной раз за день приступит забивать свою знаменитую трубку или когда миссис Хадсон, наша квартирная хозяйка, приносила ему горчайший напиток чёрного цвета по рецепту, как он утверждал, его бабушки, но для Британского вкуса, позволю себе заметить, слишком экзотичный).
Поэтому я возражать не стал и зашагал, подстраиваясь под его энергическую походку, в сторону Квин-Стрит и дальше, мимо Колледжа Св. Петра, на Джордж-Стрит, где в одном из пабов рядом с рынком уже шло упомянутое им представление.
Однако, проигнорировав свободные места за столиками зала, мой гид-экскурсовод предпочёл отдельный кабинет в глубине заведения, где он заказал две чашки обычного чая и принялся рассеянно помешивать его, когда мы остались одни.
— Сказать по чести, Ватсон, — задумчиво начал он, — порою меня удивляет ваша доверчивость тому, что вам кажется. Взять хотя бы сегодняшний случай, вам даны все карты в руки для его разгадки, однако вы предпочитаете идти на поводу иллюзорной видимости.
— О чём вы? — вспылил я сдержанно.
— Извольте видеть сами — вас бреют, снаружи звучит колокол, оповещая час дня пополудни, цирюльник режет вам щёку и отходит, чтобы не маячить у вас за спиной, не загораживать вид на улицу и дать возможность стать свидетелем чудовищного по своей наглости и леденяще тормозящего обращение крови в ваших жилах, преступления, после чего преступник спокойно отъезжает налево по Хай-Стрит. Не сомневаюсь, что именно так звучали ваши показания полиции, в качестве главного свидетеля.
— Ну разумеется, я хотел помочь следствию.
— Что весьма похвально. Однако вы упустили из виду элементарный закон оптики о зеркальных отражениях. Подмигните себе в зеркале левым глазом и ваше отражение ответит вам своим п-р-а-в-ы-м.
Вот почему, как мне к-а-ж-е-т-с-я, бравые «бобби» Оксфорда, а также прибывшие им на подмогу следователи Скотланд-Ярда в данный момент опрашивают жителей в районе Ботанического Сада о господине в котелке, с усами и велосипедом, а может быть дошли уже и до Иффли-Роуд. Вы пустили их по ложному следу, милый доктор.
Мало того, что убийца уехал в сторону Почтового Офиса, он ещё и крестился по православному.
Меня так и подмывало снова вспылить, но в кабинете и от прежнего раза было никак ещё не продохнуть. Поэтому мне показалось предпочтительнее смолчать, пока мой лектор (справедливость требует предоставить ему данный титул даже в прославленном гнездилище и средоточии Британской науки и образования) неспешно раскуривал свою трубку, чарующий аромат которой доводил пылинки пребывающие в Брауновском движении выкаблучивать такое, что ни одна камаринская не взбрыкнёт.
— И вместе с тем, вы почти раскрыли дело своим замечанием о матрёшках. Вот именно! Вы, кстати, обратили внимание, что гастролирующая группа варьете именуется «Матрёшки Интернешнл»?
Дверь распахнулась, резко и без стука.
— А вот и ваш брадобрей, — объявил он и, обернувшись к вошедшему, добавил, — у вас ус отклеился, господин Огарёфф.
— Спасибо, — отвечал вошедший, в котором, к своему изумлению я узнал цирюльника с Хай-Стрит. Он отодрал свои усы и принялся плевать в них, пытаясь вклеить, где и были, и бормоча «iob tvo you» на каком-то из восточноевропейских языков… Из общего зала донеслись аплодисменты.
— Похоже велосипедист закончил своё выступление. Да, вот и он.
Дверь снова распахнулась и захлопнулась вслед за здоровым малым в цирковом трико и с револьвером системы Браунинга:
— Фаак йуу! — с акцентом, но доходчиво заявил вошедший.
— Zakroi past, — отвечал мой друг, чья поразительная способность к языкам, делала его заправским полиглотом, — glian nazad, рidor.
В дверях, откуда ни возьмись, толпился наряд «бобби» с дубинками и наручниками, а также пара сотрудников Скотланд-Ярда в штатском, торча двухствольными дулами Ланкастерских пистолетов.
Когда злоумышленников вывели, в кабинет вошёл субъект высокопоставленного вида.
— Нам чуть было не пришлось ждать, лорд Рандольф, — приветствовал его мой компаньон, — как леди Дженни? Оправилась от родов? «Таймз» писала, что мальчику дали имя Уинстон?
— Ближе к делу, — ответил небезызвестный лорд Рандольф Генри Спенсер-Ч., предводитель радикальной парламентской фракции партии тори, он же сотрудник министерства иностранных дел по щекотливым вопросам. — Как вам удалось докопаться?
— Случай не слишком сложный. О нём писали в утренних газетах, затем пришла телеграмма неоценимого доктора Ватсона, плюс чашка круто заваренного чая — миссис Хадсон умеет доводить до правильной кондиции.
— Да-да, в досье на Уайтхолл отмечены ваши привычки. Продолжайте.
— Мотивы объяснила фамилия убитого — Герцен. На протяжении десятилетий некий Герцен наводнял Россию подпольным журналом «Северная Звезда», который печатал в Англии на собственные средства. При нём жил его однокашник Огарёв. Между ними произошла ссора, по-видимому на почве ревности, и Огарёв сдал Герцена Царской охранке, которая прислала своего спец-агента под видом велосипедиста-циркача, а сегодня утром, на глазах доктора Ватсона из окна барбер-шопа «Огарёфф», владелец которого, кстати, племянник упомянутого Огарёва и, возможно, причина ревности, командировочный зарезал Герцена.
Вот, собственно, и всё о том, как Третье отделение департамента полиции России сняло вопрос нелегального ввоза в их страну подрывной литературы.
— Не всё так просто, любезнейший, Российская полиция, как всегда, наломала дров. Грохнули Герцена, да не того!
(«O, Those Russians!» всплыла мне в память строка из композиции когда-то нашумевшей Германской группы «Чингиз-Хан»), пока мой друг и я с неослабным вниманием выслушивали доклад лорда тори.
— Покойный Герцен это — органист из Церкви Святой Девы Марии, иммигрант из Германии, еврей и родственник Карла Маркса, что ещё больше ущекочивает случай, тогда как журналист Герцен, потомок Немцев из России, жив-здоров и свой журнал переименовал в «Колокол» с подзаголовком «К топору зовите Русь!».
— Обычный мокрый юмор Московии! — донеслось из пахучего клуба густого трубочного дыма.
— Исполнителей мы отправляем в Санкт-Петербург ближайшим пакетботом, в наручниках и сопровождении дип-курьера, а там пусть сами разбираются как им угодно, но дело придётся считаться нераскрытым.
— Гм-кхм! — многозначительно прокашлялся дым трубки.
— Хорошо, я понял. Ещё небольшая информация петитом. В проливе Ла-Манш патрульный катер береговой охраны Её величества перехватил китайскую джонку с крупной партией опиума. Два ящика будут доставлены на Бейкер-Стрит, содержимое которых миссис Хадсон вольна использовать как специи для своих супов… А также!. Скотланд-Ярд отдаст негласное распоряжения полицейским участкам в небезызвестном районе Лондона игнорировать жалобы жильцов и граждан напоровшихся на звуки вашей атональной скрипки… Надеюсь, так достаточно щекотки?
— Три ящика специй.
— Два с половиной, надо же думать и о работниках министерств и ведомств Британского правительства…
И тут у меня поконал полный вылом, что мой когдатошний кумир дедукции скатился до меркантильно торгашеских пререканий, как будто тут аукцион Юкоса… а я-то, как дурак, ему ещё и про матрёшек подсказывал…
пойду-ка лучше я в общагу и распишу пульку в преферанс…
«сороковничек» со Славиком и Двойкой, хотя эти два сучонка сговорились играть «на лапу» и семафорят один другому в какую масть захаживать под меня…
наверняка ж нарвусь на «паровоз» и до субботы будет мне молочная диета: кефир и плюшки трёхразово в день…
да ну их нах!
пойду прямиком к Томке, раз она в комнате сегодня без сожительниц…
* * *
В этом вагоне было, наверно, девушек за тридцать. Юля всех не пересчитывала, но наверное не меньше. И ещё два жестяных ведра в разных концах теплушки, оба с крышками, но поверх переднего, по ходу поезда, стояла ещё и кружка.
Нечистоты выносили на станциях. Кто-нибудь из тридцати, кому крикнет охранник в длинной серой шинели и покажет пальцем на ведро. Потом другая выходила со вторым, пустым ведром, потому что вода в нём быстро кончалась, между станциями. После чего конвоир задвигал широкую дверь в правой стене вагона и снаружи лязгал, запирая, тяжёлый железный крюк…
За дощатыми стенами вагона раздавались паровозные гудки и тревожное громыхание кативших мимо составов.
К товарному поезду из теплушек и пассажирского вагона охраны их привели общей колонной из бывшей городской школы, куда дядька Митяй и страшно онемевший Юрко привезли сдать её и Тимоху.
В спортзале оказалось много молодёжи, но девушек больше. Потом туда же вошли два Немца в фуражках и какой-то человек в шляпе. Он покричал поздравления, что им повезло и они увидят мир и прекрасную Германию.
Хлопцев отделили и, раздельными группами, юноши и девушки прошли через две пустые комнаты на первом этаже для скорого медицинского осмотра, а откуда уже общей, но всё так же разделённой колонной пришли на вокзал, перед которым стоял их состав.
Человек в шляпе помогал конвоирам распределить молодёжь по теплушкам. Когда дверь, погромыхивая, прокатилась поперёк входа, стало темно, не так, что совсем, из-за маленького окошечка высоко в углу, но очень темно.
Снаружи резко брязнуло железо запора и кто-то из девушек громко заплакала. Это было позавчера.
С тех пор они всё ехали и ехали. Холодно было, но не чересчур, потому что надышали. Останавливались редко, но надолго. В окошко ничего не увидишь — слишком высоко— а вокруг только стены из досок и такие же полки, чтобы лежать покатом.
Под полом вагона постукивали колёса: тадах!. тадах!. тадах!. и он пошатывал, туда-сюда. Душно было, но если окошко открыть, то уже слишком холодно. Некоторые девушки продолжали плакать, иногда, но уже потихоньку.
За один день все уже перезнакомились, как зовут, откуда. Кроме одной, с которой невозможно, она на всё молчала, а если спросить улыбалась одним углом рта.
Иногда она и неспрошенной улыбалась. Точно так же, одной половиной. В стену смотрит и улыбается, молча. И почти никогда не ложилась, сидит и шатается вместе с вагоном — тадах!. тадах!.
Она не была глухонемой и слышала, когда к ней заговаривали, но что-то произнести в ответ, хотя бы что-нибудь, не получалось, горло перехватывало спазмой и язык не шевелился.
Да и нечего ей сказать этим девчонкам какой и сама она была полгода назад. В прошлой жизни. Имя? Иногда всплывало, но оно не её, а той девчонки жившей полгода тому.
Вот и оставалось ей просто сидеть с краю общей полки, плечом в дощатую стенку, с ногами опущенными в пол и вагон потряхивал её всю, пошатывал туда-сюда, вызывая неосмысленно животную реакция тела на ритмичные толчки пола — тадах!. тадах!.
Полгода назад отец, парторг завода, сказал, что ей тоже надо выехать в эвакуацию. Как вожак комсомольской организации в рабочем коллективе на предприятия Всесоюзного значения, она целиком разделяла и поддерживала правильность такого решения…
Колонна эвакуируемых, которые сидели на своих сундучках и чемоданах в каждом кузове двенадцати грузовиков-полуторок вместе с ящиками заводского архива и особо нужных инструментов производства, много часов продвигалась под жарким солнцем, когда вдруг над самой головой пронеслись пара самолётов безостановочно строча пулемётами и сбросили бомбу или две.
Люди кричали, прыгали за борта остановившихся машин. Она побежала тоже, а тут из-за деревьев выехали танки и тоже стреляли по метнувшейся вспять толпе, пока не начали опрокидывать и подминать под себя грузовики на дороги.
Она лежала в поле, где перед этим споткнулась и танки её не заметили, когда пролязгали мимо к дороге с колонной, которая не смогла вывезти завод в эвакуацию…
Пару дней она пряталась в лесу, ела какие-то грибы, видела беспризорную корову, но та убежала.
Всё равно доить она не умела, да и не во что. Потом увидела в поле хуторок и пошла туда, но дойти не успела, по просёлочной дороге подкатил мотоцикл с коляской и в нём два Немца что-то ей кричали, а она стояла с упавшим сердцем, не понимала, не шевелилась.
Они воспользовались ею там, на траве рядом с дорогой, совсем близко от хуторка. По очереди. Мотоцикл полевой жандармерии (она позже узнала, что это полевая жандармерия) стоял рядом, повернув морду с круглой фарой и рогами руля, и смотрел.
Потом они посадили её в коляску и отвезли в санаторий на окраине города…
Командование Вермахта не собиралось наступать ни на свои, ни на чужие грабли. Тем более, что ещё Бисмарк призывал учиться на промахах предыдущих дураков.
Опыт Первой Мировой войны показывал, что мужчины в униформе, подолгу пребывая в компании одних лишь мужчин в униформе, начинают пользоваться или использоваться другими мужчинами в униформе, что отрицательно сказывается на состоянии боевого духа и готовности без раздумий подставлять себя пулям, снарядам, огнемётам, бомбам, отравляющим газам…
Вести войну — это как руководить крупной корпорацией, для этого нужны, прежде всего, учёт и правильное распределение ресурсов. Тут нет мелочей — важно всё: и взвешенный рацион питания солдат, и своевременная смена обмундирования, и, в том числе, чтобы личный состав имел возможность совать свои члены в дыры предусмотренные для этого Господом Всемогущим…ja! meinen Herren, alles ist wichtig…
Командование Вермахта с бюрократичной педантичностью предписывало создание борделей для нижних чинов и офицеров (раздельных) в прифронтовой полосе любого театра военных действий, где отводимые на посменный отдых подразделения спускали бы пары естественной половой потребности нагнетаемые в ходе боевых действий как наступательного, так и оборонительного характера.
Соответствующие заведения с солдафонским юморком именовались «санаториями». В один из таких «санаториев» и привёз её патруль полевой жандармерии.
Наверное до войны тут и вправду был санаторий или дом отдыха. На территории вокруг двухэтажного здания имелась пара аллей и даже гипсовая девушка с веслом. Территорию обнесли спиралью ключей проволоки, реденько, и охранялся только шлагбаум на въезде, отмечать путевые листы водителей. Побег кого-либо из персонала по обслуживанию отдыхающих не предусматривался, с учётом их формы из ярких коротких халатиков без пуговиц, но с петельками и поясками, а так же дерматиновых тапочек.
Возглавлял здравоохранительное заведение унтер-офицер Шпильмастер, бывший счетовод банка во Франкфурте-на-Майне с большой лысиной и жизненным опытом. Своим служебным положением он не пользовался, панически остерегаясь подцепить венерическое заболевание и потому сожительствовал со своей квартирной хозяйкой в городе, куда ему часто приходили письма от его супруги Эльзы Шпильмастер, на которые он отвечал с аккуратностью надёжного банковского служащего.
Его заместитель, тоже унтер-офицер, Мютце, требовала, чтобы её называли «фрау» и, фактически, заведовала всем, поскольку была профессионалкой в данной области, из портового города Гамбург.
Казарма небольшой охраны во флигеле на отшибе, два грузовика с водителями, днём приходили работники кухни из местных жителей — штат небольшой, но всё учтено..
Грузовики с брезентовым верхом привозили «отдыхающих» в 17.30 до 6.30 следующего утра. Моторы смолкали под окнами и из кузовов с привычной сноровкой выгружались солдаты в полевой форме, но без оружия и касок, задиристо окликая друг друга, полные радостной эйфории, что живы и пару дней не придётся внутренне вздрагивать от близких и дальних разрывов.
Стуча короткими сапогами они валили в общий зал на первом этаже, где уже играл патефон и сидели девушки в халатиках, а унтер-офицер Мютце в строгом вечернем платье продавала шнапс местного производства в бутылках из Германии. Оплату она принимала и вещами, мелкими, цену которым устанавливала сама. За девушек платило министерство обороны.
Наскоро выпив, первая партия посетителей разбирали «медперсонал» по комнаткам (профессионалка Мютце заставляла девушек принять соответствующую заправку спиртным ещё когда машины урчали от шлагбаума к дому). Остальные военнослужащие оставались пить, петь с патефоном или без, похохатывать в ожидании своей очереди.
Сколько проходили через неё за ночь? Штук двадцать? Толстые, тощие, высокие, коротышки. У кого-то воняло изо рта, однако после третьего ничего уже не имело значения. Но не меньше пятнадцати.
Ничего не имело значения. В голове стоял гул, как в заводском цеху полном работающих станков. Неслышный, но плотный постоянный гул. Перед глазами вздрагивала стенка, туда-сюда, потому что если их закрыть, клиент мог ударить, от обиды, хотя не всякий.
Потом нужно было обтереться и сесть на кровати, а из комнаты не выходить, они являлись сами. Иногда вдвоём, хорошо если со шнапсом, после которого гул теплел.
Они садились с двух сторон, схватив за ляжку или титьку, болтали между собой, потом ставили её на коврик перед кроватью, расстёгивали свои ремни и, спустив штаны опускались рядом на колени, с двух сторон. Гул уплотнялся всё также беззвучно и становилось всё равно, что сзади не туда суёт, а передний больно дёргает уши, натягивая на свой. Потом он начинал покряхтывать, изливался и оседал на пятки своих сапог, и надо глотать, чтобы не обрызгать форму, а когда кончал второй, они вдвоём садились на кровать, закуривали, отглатывали из бутылки, нехотя переговаривались, пока она вяло валялась на боку у их ног на затоптанном коврике, опав обмякшей грудью в следы сапог на жёстком ворсе, с набрякшими в молочно-белой коже отметинами укусов и щипков, после любителей доходить под женский визг.
С рассветом внизу орали команды «лёс! лёс!» и за окном заводились грузовики, чтобы вечером приехать снова, потому что это было предприятие конвейерного типа…
Утром старушки из местных сменяли постель изжиженную за ночь, девушки завтракали чаем с хлебом и спали до обеда в 15.30.
За общим столом на кухне они не разговаривали. Каждая слушала свой гул.
Молча выходили в зал, расчёсывались, чтоб Мютце не орала, молча садились на стулья, пока снова не позовут на кухню выпить «заправку», а в зале заводилась «Ich Wollt Ich Waer Ein Huhn…» под урчание подъезжающих грузовиков.
Щуплая чернявая девушка повесилась на пояске своего халатика в комнате. Унтер-офицер пожала плечами, но пояски у остальных не стала отбирать. Как профессионалка, она знала — такое бывает, но редко, не каждая сможет.
Грузовик «санатория» увёз отходы производства.
Если у девушек случалась менструация, Мютце орала «шайзе дрек!» и запирала их в комнатах до полуночи, под тех, которые уже так накачались, что им без разницы про состояние дыры и будут тупо додалбываться до победного «ууффф!».
Она потеряла счёт дням, ночным сменам, стёрлись имена людей из её прошлого неясно всплывавших сквозь неслышный гул…
Один «отдыхающий» не стал ею пользоваться, говорил, что она его «швестер Ильзе», плакал, целовал ей руку и показывал незнакомую фотографию.
Когда в дверь стали стучать, он резко откликнулся, а перед уходом показал ей на пальцах, что «персонал» меняют каждый месяц, изношенные станки вывозят в поле и «ду-ду-ду!».
Она не знала, когда кончается этот «айн монат», но что-то заставило её убежать в то же утро через проволоку на заднем дворе, когда грузовики двинулись к шлагбауму. Она весь день пряталась в сарае разбитого дома на окраине, а ночью, чуть живая от переохлаждения, добрела постучать в дверь ближайшей хаты.
Открывшая ей женщина всё поняла по её виду, город-то небольшой.
Это была акушерка на пенсии, которая привела опытного гинеколога, тоже пенсионера. Он заставил её выпить спирт и лечь на кушетку, потом одел пенсне и что-то ей делал там, а женщина помогала.
Потом он тоже выпил спирт, заплакал и ушёл. Вернулся недели через две, снова ночью, снять швы.
Ещё через неделю, когда женщина ушла на базар, она украла у неё самое негодящее платье, ватник и платок, две картошки и старые валенки и ушла в город побольше…
Поезд остановился в поле. Конвоиры распахнули двери вагонов и что-то кричали, но Юля не знала по-Немецки. В недалёкой ложбине под насыпью протекал ручей в берегах из уже тающего на солнце снега. Охранники жестами показали, что можно пройти к воде. Девушки радостно бросились к ручью, пили, ополаскивали свои лица.
— Женя! — Услышала Юля над головой и подняла взгляд от своих ладоней ковшиком. Рядом стояла та, страшно молчаливая девушка и улыбалась полной улыбкой, в обе стороны своего рта. — Женя меня зовут…
И она вдруг прыгнула через ручей и стала взбегать на склон лощины, проваливаясь в мартовский снег, маша руками по-девчачьи — локти прижаты к бокам — из стороны в сторону.
За спиной у Юли закричали, забахкали карабины и девушка вдруг перестала бежать, замерла, а потом скатилась обратно, проминая неровную борозду до самого ручья.
Охрана кричали девушкам стоять на месте, только Юле и другой девушке рядом с ней приказали взять мёртвую за ноги, отволочить к насыпи и оставить рядом с тропой. Сердце её страшно стучало, но от страха как-то всё понималось, чего от тебя хотят.
Они исполнили приказ и растерянно стояли рядом с трупом, не зная что дальше, пока остальных разводили по вагонам мимо них и девушки Жени, которая лежала на снегу с открытыми глазами, такими же синими, как небо.
Юля склонилась и одёрнула юбку с оголившихся ляжек мёртвой, прикрыть ей колени, потому что к ручью будут ещё проходить хлопцы из тех двух вагонов в голове состава…
* * *
И он постоял, приложив ладонь к мелко-чешучатой коре ствола, близоруко щурясь на вполне даже зелёные листья. Точно — дуб. Чешуйки тёмно-серые, прогалинки — темней…
И зацени красивость жеста, а? Исполнен грустной ностальгии, типа вот вновь я посетил знакомые края… или как там Александр нагрустил дальше?
Прикинь, в детстве от дальнозоркости лечили, а теперь дальше монитора и не различить, и хули толку до чего небесные черты у встречных?
Прищурился на дерево метрах в 10, чей ствол раздвинулся натрое в мощный трезуб. Тоже, поди дуб… Привет и тебе, здоровило в расцвете неразличаемой породы!
Задрал лицо к змеящимся над головой ветвям несомненного дуба. С ближайшего удава завис обломок в палец толщиной, длиною с метр. Не первый год как обломился ветром, вон уже как обшарпан, сдох, усох, а всё цепляется, отягощает.
Вскинув руку, он ухватив упрямо цепкий обломок, провернул его туда-сюда, до сухого треска в месте соединения с материнской ветвью. Дурная привычка у друида — вмешиваться где не просили… но что-то же призвало именно сюда, знало с кем связывается и к чему это приведёт…
Легко отнял обломок и опустил к земле. Отбросил.
Да, ему известно — теперь в деревне кто-нибудь помрёт, кто-то, кто года два уже дышал на ладан. Но делать нечего — жизнь есть жизнь, порою вынудит и милосердие проявить. К тому же — алиби, минут пять назад он без свидетелей взошёл на этот невысокий холм.
Та дорога у подножия заканчивалась ажурно-аккуратной решёткой из железа. Две створки плотно сдвинуты посередине, замка и близко нет. Лишние затраты. Вместо него, в дырки продета подковой согнутая проволочина, старая как мир, но ржавчины ни на одном изгибе, отполирована прикосновениями.
Замок не нужен — нечего тут красть, зато (и он уже не раз в том убеждался) не встретишь видов красивее, чем с высоты придеревенских кладбищ…
Правда, за этой красотой пришлось брести к макушке высоты, через некошеные высохшие травы конца лета, между высоких плит с чёрно-белыми супружескими парами, а даже если кто и в одиночку, то всё равно чёрно-белый. Под всеми и каждым строки вычитаний большего из меньшего. В результат минус, а насчёт точной цифры — извините, он не бухгалтер и не ревизор.
Но попадаются и каменные прилавки тоже, без портретов, пониже пояса, что-то в них выдолблено да некому и нечем прочитать. А даже есть и пирамидки в старинном, ещё в том, Персидском стиле.
Длинные когти непролазных кустов прокалывают джинсы.
С полным почтеньицем и извините, нам бы только наверх продраться…
В ответ, сквозь листья выпархивают стайки синих мелких мотыльков — разбуженные души из разных прошлых лет.
И так — до самого верха, где можно приложить ладонь — по-братски, но без пафоса — к чешуйкам коры дуба и глянуть вниз, по ту сторону холма, на бульдозерно спланированную площадь новой части кладбища, где он в жизни не бывал, да и не тянет.
Нет уж, спасибо, ему только ночку переночевать, а с утреца, по свежачку, топать в Степанакерт. Хотя, конечно, жары не избежать — на 25 км утра не хватит. Вот потому и надо отдохнуть.
«Ынгистаран» — древний Армянский язык, в нём кладбище не от слова «склад», а чётко и напрямую — «место отдохновения». Вот зачем он тут.
Посреди новой части в застывшем предвечерье замерли шёлковые шпили флагов над мрамором погибших в недавнюю войну. Не шевельнутся блекло-выгорелые — в Карабахе засуха уже второй год. Но в прошлом хуже жарило.
С таким же флагом, но посвежее — сама шелка сострачивала — дочка недавно поднялась на Арарат, который в Турции, и распустила там Карабахский флаг.
Оно ей надо? Лучше бы ребёнка завела. Тридцать стукнет — не успеет оглянуться. Ребёнок ей нужнее мужика.
На Арарат долларов скопила, сможет и дитя поднять.
И вообще — умный в гору не пойдёт… Хотя, конечно, он гордится.
Не так, чтоб чересчур, чтоб распирало аж, но горд. Не всякий может с чуть небрежной скромностью, так, между прочим, выдать, что кой-кто из его ближайших потомков…
Да… Совершила восхождение… Намедни… Полюбовалась очертаниями Ковчега в леднике, приблизиться проводники не пускают — там опасно! только по тропе ходи!.
Ещё был Украинский Армянин, тот на вершине жовто-блакитний распустил, тоже патриот.
У Лены из Еревана было два — Российский, она ж в Поволжье родилась, и Армянский.
Москвич Анатолий, семидесяти лет, пришёл без флага, но громче всех орал «ура!».
Сброд полнейший. Старший группы — Перс, проводники — Курды. Эмат из Бейрута вообще с пустыми руками примазался, незапланированный Араб.
Однако ему простительно — в аэропорту его рюкзак и вещи отправили не в тот рейс. Сидел и ждал у самого подножия, пока их группа, мимо проходя, не выделили ему, по нитке, снаряжение, кто чем может, из личных экипировок.
Бля-а!. (о! то есть…) Чёрт знает что! Ведь можно же по-людски жить. Как люди, а не граждане держав…
И кто бы сомневался?! Когда спустились, рюкзак его уже прилетел, на авиалиниях ничто не потеряется. Не-а.
— Сколько тебе было, когда ты в деревню приехал?
— 33.
— Как Христос.
— Не вербуй, я — неверующий.
— А теперь?
— 68.
— А сюда как попал?
— Я через Рев шёл в Улы-баб, в ту заброшенную церковь покинутой деревни, ну а в Реве меня мужик во двор зазвал, стал документы спрашивать, вид у меня не местный, а до передовой всего-то километра два, вот и проявил прифронтовую бдительность.
— Что за мужик?
— Роба. У него дом в самом низу, а во дворе источник поставлен в память про сына Рено, что в последнюю погиб. Поговорили, он мне дорогу указал, побезопаснее, на Улы-Баб. Я и пошёл, но она длинной оказалась, потом совсем стемнело, а как на перевал поднялся — лес кончился, я и заночевал.
— Как заночевал?
— В спальнике.
— А волки?
— Брось, я — неверующий.
У Гриши полон дом внучат, патриархом стал. А когда его жена Сурфик ставит мне прямой вопрос и начинает ахать да цыкать, что нельзя жить в одном доме с женой как не с женой, то я не возражаю, я согласный, да хули толку?
За мою сговорчивость, она начинает гнать дуру какой я красава — один в один как 30 и х3 лет тому назад. Пойди не засмейся, если эта рожа мне через день во время бритья из зеркала гримасы строит.
— А утром смотрю — воды нет совсем, начал в Сейдишен спускаться. На полпути меня Вааршак в свою "Ниву" подобрал.
(Вааршак — это родной племянник Сурфик, которого и на свете не было, когда я уж Сейдишен покинул. Он прилетел из Москвы, которую покоряет уже пять лет, а тут в лесу увидел незнакомца непонятного вида, а до передовой всего, ну и так далее…
За предыдущий день пути я уж и отвык, что машины могут останавливаться. Нет! С рёвом проносятся как болиды мимо, только покрышки прищёлкивают шепеляво.
Из-за спины впритирку вылетают, какой-нибудь падла ещё и сигналом рявкнет. А когда навстречу что-то из марева выпулит — то я заранее соступаю на обочину, полный респект, я своё место знаю — без номерных знаков на асфальт не прусь…
Три войны тому назад из 25 км по дороге навряд бы и 2 прошёл, от силы — два с половиной…
Не легковая так грузовик уж точно бы затормозил на обочине в попутном направлении: садись, поехали, давай рассказывай…
Уж больше не видать тех добряков — ни запорожцев, ни жигулей, ни ГАЗонов, ЗИЛов, ни мотоциклов «Урал» с коляской.
По выжаренной солнцем черноте асфальта несутся туши Прадо, Тойот, Мерседесов, Мицубиши и прочих железяк с бездушным блеском лака. Марка машины — определяет сознание, и это стопудово…
Но вокруг лес и нет асфальта, вот Вааршак и тормознул, тем более, что незнакомый, а тут… ну и так далее всё прочее такое…
Поехали. То да сё, водитель прощупывает меня заочной очной ставкой с населением Сейдишена…
Хоть я и не любитель огорошивать людей без причины, но порой трудно сдержать каверзу. И когда я назвал его по отчеству, Вааршак чуть руль из рук не выронил, а дорога-то крученная…
А я как будто виноват, что он копия брата Сурфик? 30 лет назад. Как будто едем траву косить на дальнем склоне…)
Перед деревней Вааршак свернул на деревенскую ферму к Сапёру Несо, он же Одинокий Волк. За эти годы так и не женился, боятся его бабы — мать знахаркой была, не то вещуньей…
Сидит Несо в тени под стеной, переживает как 30+ лет назад Командос продал и сдал Туркам Шаумяновский район и город Мардакерт. Приехал на «козле» в ущелье, где был Сапёр и ребята хндзристанского отряда Кобра, кричит: «Я вам приказываю отступить! Город уже оставлен!»
Ну — отступишь, а как потом на ровном месте танки удержать? Сапёр уходил последним, уже без Кобры, когда дорогу заминировал. А Командос потом в Армении ещё и генерал-майора получил.
Нет, журналисты в Сейдишен не приезжают, а когда Несо и ребята Кобры потихоньку вымрут, останется ещё одно красивое имя, чтобы прикладывать к ранам Армении — легендарный Командос…
Вааршак привёз меня ко двору Гриши, где Арташ Гришаевич колол дрова, а сам уехал — ему к зубному в город.
Ну это ж надо — и Арташу уже за сорок! Но молодой вполне мужик и колоть умеет, ещё лет 30 пока начнёт кряхтеть и жаловаться на боли в пояснице по утрам.
— Так ты так в церковь Улы-баб и не зашёл?
— А зачем мне церковь? Неверующий я.
— А я вот не могу читать, даже очки не помогают.
— Гриша, ну что они там могут написать, чего мы не знаем?
— Ну это ясно, Западную Армению Ленин Ата-Тюрку подарил, Карабах Сталин Азербайджану отписал, а этот пидор ереванский продал нас в Баку.
— Гриша, он ещё и за власть не начинал бороться, а Турция уж приступила сооружать автобан в направлении месторождения в Кельбаджаре.
— Значит Сорос.
— Забудь. Сорос просто наклейка, фантик. Сделку заключали местные деляги — Турция с Россией. У Турков Русский ВПК в кармане, они умеют покупать.
— У меня в войну тёлка пропала, белая. Вышла из лесу на асфальт и — увезли.
— Кто?
Гриша молчит, умолк и я, но мы оба знаем, что тогда Турки до Сейдишена точно не дошли…
На войне и поросёнок Божий дар, а уж тем боле тёлка в 40 кг…
Горькие думы подсластил Гришин самогон из персиков…
Сурфик использовала затишье для перехвата собеседовательной инициативы.
— Значит, ты всё так же атеист?
— Сурфик-джан, это разные вещи. Атеист всем долдонит, что Бога нет, а у неверующего нет времени на такую мелочёвку: то дров наруби, то воды принеси, и так дальше по списку.
— Да, каким ты был таким остался.
— Я не меняю жён и убеждений.
(Сурфик всю жизнь преподавала Русский и литературу в школе Сейдишена и свои стихи тоже на Русском пописывает. Её цитатами не запугать).
— А с женой-то чего не ладите?
— А ху… Ахх!. Это просто трагедия жизни, чтобы женщине таких приличных правил достался такой раздолбай, как я… Ну не в смысле бабник, а во всём прочем. Вести себя не умею ни с кем, ни беседу вести приятным образом.
— Как я её понимаю!
— Понимающих много, да вот на утешающих дефицит.
— А говоришь не бабник!.
— Да не, это заготовка из холостяцкого периода жизни, на автомате сработала.
— Значит хорошо натренировал заготовочку.
— Ну так неженатый же был, время девать некуда.
— Вот и все вы такие.
(А и они тоже, между прочим, одинаковые. Оставить последнее слово за собой даже и не мечтай, тем более, что потом тебе же хуже будет. И неважно какая у них раса или вероисповедание.
Но я хотя бы побрыкался как самоуважающий себя мачо, не то что те игилы*-талибаны* с их кляпами на женский рот под видом бурок… слабачьё…
но Чеченцам-то (хочется верить) я ни на что не наступил? …эти поближе, а ну как, с обиды, дотянутся?
*организации Игил и Талибан запрещены на территории России)
Потом дом Гриши стал собираться к общему выезду в другую деревню на лакированном Круизнике Арташа. Типа там день рожденья у кого-то, а у меня маршрут короче — на холм отдохновения…
Прилетел махаон, а может адмирал, кто их разберёт, сел, леопардо-рыжий, на головку захирелого в тени дубов чертополоха. Проветривает свои пятнышки неторопливо…
Завелась цикада, скрипит не умолкая… Прижужжала муха. Кыш, дура! Не топчи грудь дистрофику!.
Из поля в стороне соседней деревни донёсся собачий лай. Дальний. Одинокий. Без остервенения…
По асфальту невидимой отсюда шоссейки пронеслась невидимая иномарка…
В деревне у подножия холма отдохновенья упорно зудит одинокая бензопила… Лето на исходе, пора готовиться к зиме…
Нет, ну спрашивается — нахрен вообще по тем Араратам лазить?.
* * *
Инна постепенно всплывала к поверхности. Чернота, обволочившая перед этим всё-всё-всё, со всех сторон и беспросветно, медленно редела, растворяясь в уже не столь давящем неясностью и исподволь ощутимом приближении поверхности, голоса на которой звучали всё громче и где холодная вода плескала ей на щёки. Это мама… мама?.
— Инночка!. Господи!. Доченька!. Да Боже ж ты… Инночка, что с тобой, детонька?!
Инна открыла глаза к близко нависшему лицу мамы, что отгородило почти весь потолок гостиной, где Инна лежала чувствуя спиной тугость сиденья раздвижной диван-кровати. Значит мама пришла из института, успела защитить её от того Круглоглазища…
Папа тоже здесь, он тоже успел приехать с работы… Он громко говорит и грозит что-то устроить какому-то «свинячему рылу».
Там в нише был Свинячий Рыло?!.
— Я его всё равно поймаю и расквашу его свинячье рыло!
Мама держит полупустой стакан донышком на спинке диван-кровати, крутит пальцем у виска…
Зачем они так громко ругаются?!..
Инна росла крепким здоровым ребёнком. За всё детство у неё случился всего один обморок, когда она случайно не узнала папу в нише-кладовке и приняла его за… за что-то Самое Страшное…
Он прятался там, чтобы поймать соседа со второго этажа, когда мама вернётся из института.
Соседа папа так и не поймал и тот после получил квартиру на другой улице и переехал туда со своей семьёй, но это уже когда Инна была пионеркой. Её обрадовало, что соседи получили квартиру где-то так далеко, домашние скандалы стали случаться реже, хотя всё такие же громкие.
И к тому же вместе с мебелью соседи увезли своего сына, Виктора, который уже закончил школу, но когда-то в детстве залез в подъезде под сарафанчик Инне.
И вообще про того сдвинутого в школе ходили негромкие слухи — но это уже когда её приняли в комсомол — будто он спал в гробу. Если Инне случалось присутствовать при пересказах этих странных слухов, то их неясность вызывала много вопросов, разных, но она никогда ни о чём не расспрашивала.
Сколько раз спал? Где нашёл этот гроб? Как могли разрешить родители, чтобы притащил домой такую жуткую гадость?
Нет, не спрашивала.
Она вырастала молчаливой девочкой, не замкнутой, но молчаливой. Особенно после той ниши. Хорошо хоть голос себе не сорвала тем Визгом.
И с тех пор она не вставала на защиту жуков и не кричала: «Не давите! Дураки!», а просто молча улыбалась одной половинкой рта или сразу же уходила.
В школе она была «хорошисткой», ниже четвёрки за четверть ей никогда не ставили, потому что все учителя знали, что её мама преподаёт в институте. Город-то маленький…
Иногда они даже пользовались этим: «Как не стыдно дочери преподавателя…», но она редко давала им такую возможность и выполняла домашние задания по всем предметам, ну а в старших классах, конечно, списывала на переменах у чемпионов по химии, физике…
Однако перевоспитать её почерк школе не удалось, он так и остался размашисто-острым, с чётким наклоном влево.
Вместе с тем, Инна была не вполне обычным ребёнком. Она видела. Не то, чтобы так уж всегда и постоянно, но она видела незамечаемое прочими людьми.
Тут речь не о всех тех жестяных плакатах и стендах: «Слава Труду!», «Слава КПСС!», «Решения Партии и Правительства одобряем и поддерживаем!»
Нет конечно, такого она тоже не замечала. Это всё равно, что остановиться и читать наклеенное на столб объявление, явный знак, что тю! — не все дома, хотя кое-кто могут затормозить и начать заглядывать тебе через плечо, прежде чем придти к окончательному выводу: точно с прибабахом!
Нет. Она видела такое, чему там — ну где угодно — быть совсем никак не полагается, потому что этому там никак не место или не понятно что это оно вообще такое.
Самым первым случаем стала клетчатая мужская рубаха, что промелькнула в прихожую, когда она выходила из туалета.
Ей даже послышался щелчок замка, но когда она решилась заглянуть за угол, в прихожей было пусто, а у мамы, которая как раз была на кухне, она ничего не спросила, хотя рубаху точно видела. Такая же как у соседа со второго этажа и у целой половины мужского населения в городе.
А тот случай, когда за перегородкой вокруг остановки автобуса она увидела ноги в чёрных брючинах?
Ну если ждёшь автобус, то почему сзади, откуда его не видно, и зачем так вплотную? Она даже потихоньку вышла из остановки и обошла заглянуть туда. У перегородки — никого, а когда вернулась — ноги стоят, где и были.
Хорошо хоть автобус подошёл…
С тех пор, когда Инна стала совсем уже взрослой девушкой и отдыхала где-нибудь на пляже, её очень нервировали ноги пониже стенок в кабинках для переодевания.
Но эти-то хотя бы шевелятся.
Или тогда в подъезде. Мужчина прошёл в военной форме. Без погон, а на голове будёновка.
Ей такие шапки только в кино встречались.
Полутёмный подъезд, а его так отчётливо видно. Мимо наверх поднимался, совершенно без звука.
В старших классах неразговорчивость Инны никем не замечалась. Во-первых, она начала заниматься в Детско-Юношеской Спортивной Школе, бег на среднюю. Когда бежишь 500 метров, тебе не до разговоров, верно? Ну и потом, пока отдышишься, «ага» и «не-а» вполне хватает.
Директор ДЮСШ, Ассириец Самик, на неё глаз положил, девушки такое и без разъяснений чувствуют.
Два раза в неделю он заявлялся на стадион в своей «Волге» перед разминкой легкоатлетической секции, подходил поправить стойку стартующих, чаще всего на её примере, пока тренер их группы помалкивал рядом.
Директор Самик тренировал волейболистов. Уже за тридцать, он всё же оставался неженатым и, по слухам, пьющим, потому что зачем же ещё у него персональный водитель для «Волги», сторож ДЮСШ, а по совместительству, тренер боксёрской секции?.
Говорили будто он сидел за что-то, но по нему сразу видно, что не Ассириец.
А уже в 10-м классе ей привиделась, ну не привиделась, а даже встретилась ей и с нею разговаривала чёрная женщина. Очень смуглая, но не как Цыгане, а будто кожа угольной пылью припорошена.
Случилось это в парке возле озера, где Инна после стадиона на скамейке сидела. И волосы, и одежда — всё чёрное.
Женщина остановилась, однако ничего не попросила, а только глянула. И брови, и ресницы — такие густые и чёрные, и чёрная родинка на верхней губе.
А под ресницами — круги чернее чернющего, буквально круги без зрачков. Но ведь так не бывает же, нет? А Инна видела — круглые провалы в непроглядную черноту посреди глаз.
— Ёлки зелёные! — сказала чёрная женщина, — а тебя-то сюда как занесло, а? гляделка?
Потом она показала на Иннины кеды, что стояли у неё под боком на скамейке, улыбнулась половиной рта и добавила: «Хвостик ещё не болит? Русалочка?»
Не дожидаясь ответа, чёрная женщина развернулась и ушла, а Инна осталась сидеть ни жива, ни мертва, такого она в жизни не видела.
На следующий день Инна нашла колечко на тротуаре моста через реку, за которой расположен городской базар.
Совсем бросовое колечко. Девчачья бижутерия, но Инна его подняла и чем-то оно приглянулось. Она даже протёрла его носовым платочком и одела на палец. И опять ей понравилось — тонкое такое на длинном пальце и стекляшка-камушек бирюзовый. Только что-то вдруг больно кольнуло палец под колечком, хотя тщательно внутри протирала.
Инна сняла его и положила в карман куртки-ветровки, к носовичку, и отнесла домой показать маме. А та зачем-то вдруг пригорюнилась, но ничего не сказала дочери…
В четверг на стадионе перед общим забегом (группа уже готовились к участию в республиканских соревнованиях) тренер сказал разогреться прыжками в высоту.
Установили планку всего-то на 82 и после первой же попытки Инна не смогла подняться. Подружки по атлетической секции помогли выбраться из ямы для прыжков и доковылять до «Волги».
Самик собственноручно отвёз её в травматологию горбольницы для диагноза «разрыв связок голеностопного сустава», а оттуда домой.
Ещё через неделю, опасливо опираясь на левую ногу, Инна пришла на стадион. Он был пуст как всегда, кроме двух часов по четвергам и вторникам.
Тихо скулил осенний ветер и сметал сухие листья с плотно слежавшегося шлака чёрной гаревой дорожки, как пёс лохматым хвостом.
Она погрустила по двум годам упорных тренировок, в которых её хвалили за хорошие перспективы, и пошла к мосту перед базаром — потому что ДЮСШ стояла рядом на берегу реки — сказать, что покидает спорт.
Спортшкола находилась в модифицированном здании бывшего костёла, внутренняя высота которого оказалась достаточной для полномасштабной волейбольной площадки. Узкие окна устремлённые к сводчатому потолку зачерняла прочная металлическая сетка предохраняя стёкла рам, сменивших вычурные витражи, от рикошетов кожаного мяча, а кабинет директора уютно разместился в ризнице.
Когда Инна вошла, Самик встал из-за широкого жёлтого стола, пригласил её сесть на кресло под окном и опустился рядом с ней в такое же.
— Скрывать не стану, Инна, — сказал он, — для большого спорта связки нужны целыми, чтоб не подвели, но и тут, — он указал на дверь, позади которой к своду нефа взмывали хлёсткие хлопки ударов наотмашь, протяжные стоны и вопли игроков «тянувших» безнадёжный мяч, сменяясь краткими вердиктами свистка, — ты свободно можешь устроиться тут, без проблем. У нас есть должность методистки, неважно, что ты школьница, в платёжке возраст не указан. Будут и командировочные, если захочешь сопровождать команды. Колесим чуть не по всему Союзу, недавно в Сочи были, Крым вообще два раз в год. А не захочешь, так и не ехай, просто отметим, что была. Ты подумай, в месяц прилично набегает.
Его ладонь легла на колено её тренировочного костюма. Инна приподняла лицо навстречу спортивным вымпелам на стене напротив.
Алые треугольники вымпелов стекали с гвоздей вбитых в стену к полке с шеренгой из двух-трёх кубков — тонкий слой пыли чуть смягчал отблеск маслянисто-перламутрового окраса стенок и серебристость фигурок на крышках — трофеи за места в областных и республиканских соревнованиях протирались раз в квартал.
Они были такими ярко красными, эти вымпелы. У каждого по центру белый круг с чёрным ободом. Три головы, все в профиль, обёрнуты к ней в три глаза со стены — все левые. Но вдруг, словно при смене слайда, головы Ленина пропали, сменились угловато ломаным крестом символа, который на санскрите желает счастья и здоровья, и процветания на долгие годы жизни.
Чёрные свастики в белых кругах на красном…
Инна вздрогнула и потрясла головой, смахнуть наваждение. Вкрадчивая рука ушла с её колена.
— Ты не спеши отказываться, Инна. Подумай хорошо. Надумаешься — приходи или при случае когда пересечёмся, город-то маленький…
Инна долго сидела во дворе своей пятиэтажки за выкрашенным зелёной краской столиком пенсионеров-шахматистов на врытых в землю столбиках. Осенняя пора стариков разогнала, хотя и раньше не очень-то тут собирались.
В некрашеной песочнице песка осталось лишь на самом донышке, да и тот покрыт бурыми листьями, что нападали с вишен.
Из первого подъезда притопала Инга и уселась на доску сидения напротив. Опять принялась канючить, чтоб Инна дала ей поносить колечко с бирюзовой стекляшкой. Неделю уже не отстаёт.
Чтобы избавиться от набрызга густых веснушек в без умолку клянчащем лице напротив, Инна сняла и протянул: «На!»
Инга колечко цап! и тут же убежала в свой подъезд, пока Инна не передумала…
* * *
Гастарбайтеров с Украины на центральный вокзал Дюссельдорфа, Хауптбанхоф, конечно же не повезли, их сгрузили на товарной станции, однако тоже в черте города.
Пригород Лиренфелд слился с самим Дюссельдорфом ещё аж в 1340 или около того. Околицу эту всегда населяли ремесленники, а в пору Промышленной революции в Лиренфелде выросли заводы и фабрики различные по своему назначения, но с одинаковой потребностью близкого расположения к железнодорожной станции. Вот она и появилась и пусть за долгую историю развития железнодорожных коммуникаций товарная станция так и не обзавелась архитектурным украшением типа вокзала Хауптбанхоф, её всегда отличала всесторонне продуманная планировка и максимальная функциональность.
С учётом вышеизложенного, молодым людям доставленным с Востока, не пришлось сходить по наклонным приставным помостам, словно скот какой-нибудь или те же лошади, нет, они прямо из вагонов переступали на широкую платформу под крышей, лицом к ряду широких ворот складских помещений вдоль противоположной стороны платформы их выгрузки.
Ворота все были надёжно заперты, помимо гостеприимно распахнутых — как раз посередине платформы — куда их и завели.
Помещение между дощатых стен оказалось достаточно просторным и функционально пустым. Недостаток освещённости (из-за естественного отсутствия окон) восполнялся электрическими лампочками накаливания (производства Osram GmbH) внутри свисающих с потолка широких отражателей, гальванизированных, рассчитанных на длительный срок эксплуатации.
Молодёжь пребывала в состоянии взволнованной растерянности после долгого пути в полутёмных вагонах и из-за неопределённости предстоящих перемен в их жизни.
Первым делом начался отбор. В ворота заходили люди в форме, а иногда и в штатском, прохаживались вдоль строя ост-гастарбайтеров, обводя их оценивающим взглядом, указывали: “ду, ду, ду, унд ду”.
Отмеченные покидали строй, чтобы приблизиться к одному из двух столов у ворот входа.
Человек за соответствующим столом быстро составлял список приблизившихся, передавал оценщику и тот выводил набранную группу вон…
Третий рейх распространился уже на всю, практически, Европу, вёл успешную, в основном, войну на два фронта (похоже это стало судьбой Германии — противостоять сразу нескольким противникам). Такие обстоятельства приводили к определённым затруднениям в сфере трудовых ресурсов — старики уходят на пенсию, молодые призываются в армию, возникает потребность в рабочих руках, желательно помоложе, которые и доставлялись, эшелонами, на крупные предприятия промышленного производства.
“Гостевые работники” поселялись компактно, в специальные лагеря, не концентрационные, трудились в цехах, обученные элементарным операциям, обеспечивались питанием, символической зарплатой и относительной свободой передвижения в определённые дни и указанные часы, за чем следила полиция и те из сотрудников лагерей проживания, в чьи функции входило оформление пропусков “аусвайсов”.
Этот же метод повторялся и в сельском хозяйстве в поместьях крупных землевладельцев, но в упрощённом, разумеется, варианте.
Юле повезло, она не горбатилась как крепостная Gustarbeiterin в полях какого-нибудь фольварка и не стала придатком станка в шуме и пыли заводского цеха. Она стала придатком большого дома…
Перед началом общей процедуры ресурсного отбора, в помещении появились две женщины. Их интересовала лишь девичья часть строя, вдоль которой они прошли внимательно и молча.
Затем которая повыше что-то сказала той, которая потолще, та подошла прямиком к Юле и сказала ей открыть рот, а потом даже понюхала дыхание. После чего она обернулась к той, которая оставалась в стороне и покивала, и Юлю увели без группы и без списка, мимо столов, из-за которых встали писари, чтобы тоже кивать высокой женщине…
Дом был большой, из двух этажей. Из широких окон большой гостиной на втором виднелась большая река. Толстая фрау Клотц не только служила в доме экономкой и поварихой, но и жила тоже. На первом.
И Юлина комната тоже была на первом, но в другом конце, за кухней. На стене у неё висел ряд из пяти колокольчиков, чтобы когда какой-то из них зазвонит и начнёт дёргаться, она могла знать в какую из комнат большого дома вызывают горничную.
Ей дали два одинаковых платья из очень красивой светло-серой материи и два белых фартука. И даже приходила портниха подогнать эти платья на Юлину фигуру, потому что она подавала кофе гостьям хозяйки, фрау Хольцдорф, когда они сидели и разговаривали за большим столом в гостиной. А фартуки и так подошли.
Господин Хольцдорф кофе не пил, во всяком случае дома. Он уезжал рано утром, а возвращался уже после семи.
С девяти вечера колокольчики у неё на стене уже не звонили и она могла переодеться в домашний халат, который ей тоже дали, даже два, но разные.
И она потом сидела за столиком у окна, за которым густое дерево, непроглядная туя.
Иногда Юля даже не зажигая настольную лампу. Думала всякое невесть что, вспоминала поля вокруг своего села, плачущую мать в завалившихся воротах.
В глазах начинало пощипывать, но Юля не плакала, такая деваха здоровая, семнадцать уже. Поэтому чаще она думала про то, какую работу начнёт делать завтра с утра, после чая с бутербродом.
Когда колокол на соборе Св. Ламберта начинал бамкать одиннадцать, она снимала халат в шкафчик с платьями и фартуками, одевала ночную сорочку и ложилась спать…
Фрау Клотц всегда находила Юле работу помимо чистки картошки и другой помощи на кухне, дом-то большой.
Через день протиралась пыль во всех комнатах, один раз в неделю нужно полировать ореховую мебель и протирать кожу диванов, дважды — влажная уборка.
Стирка тоже на ней, как и проветривание, ну это легко.
Раз в месяц обед со множеством гостей, после которых надо перемыть посуду и пепельницы и сделать капитальную уборку. В общем всего не перечесть, но Юля не уставала по молодости лет.
Первое время её очень выручал добряк Иржи. Он чех из Судетских гор, где тоже был водителем господина Хольцдорфа, пока тот не переехал в Дюссельдорф в 38-м, когда Судеты отошли Германии. У него две машины, одна такая длинная, «хорьх», а вторая покороче — «опель».
Ещё Иржи сказал, что большая река за окном гостиной — это Рейн. Он очень помогал, когда она не понимала чего хочет фрау Клотц. Очень помогал.
Ну это давно было, за два года она хорошо уже язык выучила, иногда даже и думает по-Немецки: wo ist das eisen? Или даже напевает песенку из радио: Ach mein lieber Augustin.
Иржи ей книжки тоже давал, братьев Гримм и Андерсена. Очень добрый.
Над Русалочкой она даже заплакала, как дура какая-то, а скоро уж восемнадцать будет, через полгода.
Чего правду скрывать? Порой Юле большой дом даже нравился. Если бы не Отто, сынок хозяйский. Он пугал Юлю своим умением перемещаться бесшумно. Корешки книг в кабинете господина Хольцдорфа протрёшь, обернёшься идти, а он тут — за спиной, и — сердце обрывается. Без крика, без гарка подойдёт и стоит неслышно.
Отто погодок Юли, светловолос, как она, и пробор от затылка ко лбу словно под линеечку пробран и смазан всегда чем-то блестящим.
Штаны у него чуть ниже колен и там на пуговицу застёгнуты, а на курточке два значка — красивый ромбик Гитлергюнда и золотой значок за спортивные достижения среди молодёжи.
Иржи говорит, что такие редко кому дают и что Отто чемпион по стендовой стрельбе.
А у господина Хольцдорфа всего один значок, маленький такой, круглый и чёрный — за ранение в Первой Мировой войне, не то что у ежемесячных гостей, что все в крестах съезжаются, правда они в офицерских мундирах, только он всегда в штатском, ну и ещё несколько, но таких мало и они не всегда собираются.
Недавно у Юли неприятность случилась, когда прибирала спальню фрау Хольцдорф, а там на столике перед зеркалами лежали её мониста да серьги всякие, которые перед выездом в театр или ещё куда, она одевает к вечернему платью.
Так всё разбросано, неприбранным лежало. Юля не удержалась и одно колечко примеряла. Тонкое такое и камушек бирюзовый, маленький совсем.
А тут как на грех фрау Клотц заглянула, что Юля своим пальцем в кольце любуется. Разоралась-то, божечки! Du hast kein Recht! Всё-всё пересчитала и заперла в шкафчик. Gemeiner Schurke!
Потом Юля уборку закончила и вышла, а в коридоре Отто стоит. Вот всегда так тихо подкрадётся…
За окном уже черным-черно, тую не различить от ночи. Юля подошла к шкафчику и переоделась ко сну, а обернулась выключить лампу на столе и — сердце оборвалось. Отто стоит.
Он раскрыл свою сжатую ладонь, на которой лежало колечко с камушком:
— Я заявлю в полицию, что ты его украла и тебя отправят на восток, в лагерь в Польше.
Иногда по воскресеньям Юля встречалась со своей подругой Валей, их привезли в одном вагоне, но Валя попала на завод радиодеталей в Лиренфелде. Она рассказывала Юле что такое лагерь в Польше с газовыми камерами и толстыми трубами крематория для изготовления сельскохозяйственных удобрений из людских трупов.
У Юли пересохло во рту и задрожали ноги.
— Фрау Клотц видела как ты пыталась украсть его в первый раз или же…
Он поднял вторую руку и охватил пальцами левую грудь Юли.
Она ничего не ответила, а подошла к столу и выключила лампу. Снаружи поплыли тягучие мерные удары колокола…
Юля сняла трусы и легла в койку, подумала «та на уже! шоб ты подавился», хотя ей было страшно.
Одно дело смотреть на это у коз тётки Мотри или как Джульбарс Юрка чихвостит приблудную сучку, а тут — тебя, да ещё первый раз. И она отвернула голову, чтобы смотреть на стенку не видную за темнотой.
Он закатал её ночнушку аж до горла и лапал её груди, а сам лежал сверху и трусился своим голым телом.
Юля задышала чаще и зажала в ладонях простыню, подтянула ноги, упёрла пятки в матрас и растулила свою разсоху пошире, чтоб — та на уже, вражина, фашист проклятый!.
Но он теребил у ней там, тёр пальцами и ещё чем-то и дрожал дальше, а оно не лезло, а он всё втискивал и кряхтел ей на ухо. Щупал её бёдра, катался по ней туда-сюда, но, хоть она не стискивалась, не входило в неё там, как от Джульбарса в сучку или в тех коз у тётки Мотри…
Он всхлипнул, соступил на пол и сказал «шайзе!». Собрал свою одежду и босиком ушёл в тёмный коридор большого дома.
«Так ото й все?» — подумала она на Украинском…
* * *
— Слышь, Игорь, а ты по национальности кто есть?
— Буряты мы однако.
— Бурят или Бирибиджанец?
— Буряты мы однако.
— Звучишь убедительно. Да тут вот дедукция на дыбы прёт: провозглашаешься Бурятом, а к нам, Удмуртам, примазаться хочешь. Это как так получается, а? Тебе Ханты-Мансийцев мало или что?
— А мне в школе АнглЯз тоже Армянин преподавал однако. Вот такой мужик!
(
— Что значит “тоже”? Давай-ка легче на поворотах, брат Бурят, нам тут инсинуаций и гнилых аллюзий не шибко нада. Тоже мне! Ему АнглЯз — “тоже”!
(
— А вот скажи-ка ты мне, Бурят из краёв восходящего солнца, как по АнглЯзу будет “доброе утро”?
— Барев цес.
— Славно шпрехаешь, ынкер! А как будет “Лондон ис тхе цапитал оф Греат Бритаин”?
— Шат барев.
— Да работа педагога налицо. Выпукло. Ну ладно, посиди-ка пока что.
(
— Шурочка, а ну ж покличь мени ты всих отых дивчин та хлопцев до кабинету, раз уж на то пошло, летучку им тут устрою.
(
Дзигавертин (
ГлавРед: Жить захочешь так насосаешь и пересосаешь. У тебя за ипотеку полгода не плочено. Каррочи, давно мы тему про ванпиров не шерстили. Скачаешь пару фоток с мутным фокусом и три статьи с тебя. А если есть охота, то сам на шо-то блёр нафотошопай, но тёщу свою не суй, она уже читателю примелькалась.
Дзигавертин: Не в тёще суть, сама тема исчерпана до нитки. Не знаем откуда контент копи-пастать.
ГлавРед: Ты как ребёнок неясно кем подброшенный. Из Сумерек валлпаперы скачай, отпринтуй и в рамке на столе своём держи, чтоб глянул и — построчил, глянул — построчил, глянул — … тебя, что ли, учить надо? первый день замужем?
Дзигавертин: Не потянуть мне, НерсСарксыч, у меня с тех Сумерек, даже с трейлера, в кому падает, и лежит там недели две, клянусь мамой, жена так уже обижается.
ГлавРед: Жена под лежачим камнем проблему не решит. Пусть инициативность проявляет на подручных плавсредствах или в коллектив обратится, за подмогой, у нас не заржавеет, ребята как на подбор — эгей! витязи Черномора лысого, друг до друга спиной уже и не рискуют обернуться… или это ты об чём в виду поимел токо шо?
Дзигавертин: Говорю в сфере вдохновения давление спускает. Как Сумерки спустятся и оно следом — пссс…
ГлавРед: Для подкачки — чифира кружняк хряпони и осиль тот трейлер за честь корпоративного мундира на кону. Матка боска и Путана Чехонстовска!
(
Крутишейейевич (
ГлавРед: Ты мне тут Байдена не строй! Типа проспал он! Всю эту жилу с Белым Домом
Крутишейейевич: (
(
ГлавРед: А и каким же несравненным анализом порадует нас наша записная ворожея? Алевтина Криптобитовна, в двух словах?
Христопродавченко: (
ГлавРед: Верй уелл бют ухй до йуе суитцх овер то Енглисх хере?
Христопродавченко: Ас иф И фюцкинг кноу!
ГлавРед: А и кстати!
(
Шурочка! Где этот фюцкинг метранпаж? Пся крев!
(
Бурят Игорь: (
ГлавРед: Сам знаю. И прошу отзвона у присутствующих коллег противоложной половой активности за неудержанную ненормативность.
(
Шурочка: Я вам всё звоню-звоню, а берут другие… К метранпажу знакомый сисадмин пришёл из Вторчерметалпроката, хочет толкнуть матплату, что там откатали и они щас отошли в уборную ОЗУ перетирать.
Бурят Игорь: (
ГлавРед: Всё-всё-всё, товарищи, расходимся по рабочим местам! Господ тоже попрошу не задерживаться. И этого подлеца, как только из уборной нос высунет — прямиком ко мне, на ковёр. А Вас, Алевтина Криптобитовна, попрошу в дальнейшем не трафикировать учреждение своими силиконовыми прибамбасами.
Христопродавченко: (
ГлавРед: Чья бы мычала! В углу за Шурочкой видеокама скрыта фикусом. Фарцуешь, так фарцуй по-умному и без нудизма.
(
(
Ну што-с, ещё партейку?
Бурят Игорь: (
А то! Однако.
* * *
Чем ближе подступал конец зимы 1945, тем отчётливее различалось (даже без непревзойдённой Цейсовкой оптики в виде полевых биноклей или снайперских, бомбометательных прицелов и т. п.), что чуда не предвидится и снова (за один и тот же век) не потянула Германия управиться на два и более фронтов, что ни гений фюрера, ни полководческое искусство генштабистов, ни дополнительные дозы Первитина военнослужащим Вермахта (чему Восточный противник с азиатским каверзным коварством противопоставил “наркомовские 100+ грамм” каждому бойцу из одной и той же кружки перед атакой и, тем самым, перевёл противоборство боевой выучки и технической оснащённости войск в плоскость химии — кто кого: метамфетамин или старый добрый алкоголь?) уже не в силах были изменить исход текущей бойни, и сопротивление Третьего Рейха мало чем отличалось от животно рефлективных трепыханий любого организма — на этот раз организма крупной державы, не всем частям которой успело дойти, что они мертвы или же входят в состав трупа.
Нет, не умеют державы умирать и вместо них бесцельно гибнут люди.
Вот на какой сложный, переходный период выпало празднование Дня Красной Армии — он же (впоследствии) День Советской Армии, Авиации и Флота, он же (в дальнейшем последствии) День Защитника Отечества—23 февраля 1945.
День этот пришёлся на пятницу и празднование вынужденно отложилось на два дня, потому что у Вали, подруги Юли работавшей на заводе в Лиренфелде, свободный день случался лишь по воскресеньям.
К месту встречи Юля отправилась сразу же как фрау Хольцдорф выпила свой утренний кофе, а она прибрала Всё и перемыла, и пешком, потому что не любила ехать трамваем, когда вокруг вдруг взвоют сирены воздушной обороны. Вой жуткий до невозможности, трамвай дёргается, люди кричат.
За два года много случилось таких налётов, особенно страшно ночью — везде темно, ты одна, а взрывов всё больше и тут и там. Хотя днём тоже плохо.
Но ни одна бомба в большой дом ни разу не попала и господин Хольцдорф всё также уезжал по утрам и возвращался вечером, а фрау Хольцдорф всё равно ездила в театр, и званые обеды продолжались, правда реже.
А чем ближе к Лиеренфелду, разбитых домов всё больше: и частично, и целиком — в груды камней вместо стен. Но улицы и тротуары все расчищены, свободны — ходи и езди куда тебе надо.
С Валей они встретились как договорено — в 10:00, в гаштете на углу соседней от её лагеря Бисмаркштрассе.
Оттуда они зашли ещё на чёрный рынок, где торговцы все просто стоят и не сразу увидишь с каким товаром на мостовой возле ног, но Валя знала до кого подходить за шампанским и за сколько рейхсмарок, потому что они шли поздравить наших ребят-лётчиков, которых посбивали в воздушных боях и взяли в плен и теперь они работают в филиале Siemens, рядом с заводом радиодеталей Вали.
Их по утрам туда приводят колонной из охраняемых бараков, но Валя с ними познакомилась через забор и в воскресенье её знакомые останутся на кухне, а повара пойдут на филиал.
Они там все друг друга выручают.
Охранник у шлагбаума смотрел в другую сторону и Валя Юле глазами показала просто проходить, без “аусвайса”, наверное ребята ему рейхсмарок дали или чего там наменяли за ценные детали Siemens на чёрном рынке, не сами, а через Французов, которые с ними в том же филиале, но почти вольные, как Валя, и знают что и с кем менять, в каком углу торгующей толпы.
Кухонный барак был меньше остальных, как они и объясняли Вале, а внутри разбит на клети, и в каждой стол для приготовления еды.
Ребята очень обрадовались, в одну клеть принесли два стула для девчат, а сами так и стояли с кружками шампанского вокруг.
Юля тоже попробовала, но совсем чуть-чуть, ей уже так и так было радостно и хорошо.
Ребята молодые все и по чёрно-белым полосатым курткам не разобрать, конечно, что они лётчики, кроме одного — у него шрам на лбу от пули “мессера”.
Юля сразу заметила, что он тут главный, когда пошутит — все сразу смеются, а когда Валя вышла со своим хлопцем, то и двое других тоже — оставили его и Юлю одних.
В соседней клети за перегородкой стонали двое и поскрипывал ногами стол, но в их дуэте подружка Валя выводила так, что грудь Юли часто задышала, она сглотнула вдруг набежавшую слюну и дала ему разложить себя на полосатой куртке подстеленной на стол, а он сперва чуть осторожней, потому что ойкнула, когда вошёл, а потом всё дальше, глубже и неудержимо ускоряясь, ходил над нею ходуном, раскрылившись в упор-ухвате за края дощатой столешницы и её белые, согнутые в коленях ноги, вскинутые в воздух, сотрясались над её статной девичьей грудью распиравшей тугой свитерок, руками она держалась за его жилистую шею, чтоб не оборваться, удержаться, наезжать плотнее, пока и у неё не вырвался тот Валентинин крик, в котором всё и — пусти гад! и — ну же! ещё! да! так! оу! пуст… ещ… мааа!. И — хлынуло трепещущее половодье, обдавая жаром, заплющивая крепче ненужные сейчас глаза… ыммм…
Потом опять все вшестером собрались тут, допили бутылку с чёрного рынка.
Валя успела выйти ещё с одним, а Юля нет, ей с непривычки как-то непонятно, а пока в себя пришла, взвыли сирены и застучали зенитки Luftverteidigung. Опять налёт. Не дали толком праздник догулять.
Все наспех перецеловались, по очереди обнялись. Девчата обещали придти опять через неделю… Но обманули. Девчатам нельзя верить ни на грош. Все они одинаковые…
Правда, Валя и Юля ни в чём не виноватые, это всё Американцы. Их 83-я пехотная дивизия в конце месяца, в среду, перешла в наступление. Гауляйтер Карл Флориан отдал приказ взорвать мосты через Рейн и применять тактику “выжженной земли”. В городе началась неразбериха, 10 апреля Дюссельдорф был полностью окружён…
А в городе, между прочим, давно уже имелась своя подпольная группа сопротивления, которую возглавлял адвокат д-р Видерхофен. Группа небольшая, человек шесть, может поэтому их и не смогла за целых два года выследить тайная полиция гестапо.
Открытый саботаж группа не применяла, но регулярно, дважды в месяц, собирались в разных местах (пару раз в доме Хольцдорфов, которые в ней не участвовали) и, под предлогом карточной игры, обсуждали предстоящее поражение нацистов и провал идеи Третьего Рейха.
15 апреля группа перешла к активным действиям и установила контакт с подполковником полиции Францем Юргенсом, который двумя днями ранее прилюдно и громко отказался принять командование над сводным боевым отрядом из служащих полиции и ополчения Volkssturm состоящего (по его словам) из сопливых пацанов Гитлергюнда и престарелых калек.
Всё более-менее похожее на солдат в начале апреля было оттянуто восточнее, для участия в последней решительной битве/бойне за Берлин. Что и послужило основной причиной блокады Дюссельдорфа в разваленном на куски Третьем Рейхе.
16 апреля подполковник Юргенс с десятком соумышленников и подчинённых захватывает полицейское управление, бригадный генерал СС, шеф дюссельдорфской полиции, арестован и заперт в одном из кабинетов. Юргенс выдаёт адвокату Видерхофену письменный приказ (на официальном бланке, печать с орлом и свастикой, всё чин чинарём) провести переговоры с Американцами на предмет сдачи города без боя. Адвокат и ещё один член группы сопротивления, Алоиз Оденталь примкнувший по религиозным соображениям, отбывают исполнять порученное.
В последующие два часа здание полиции вторично захватывается, на этот раз взводом полицейских. Бригадный генерал СС освобождён из-под кабинетного ареста, пятеро заговорщиков арестованы, остальные скрылись в неизвестном направлении.
Тем временем Американцы чешут свои коротко остриженные затылки и никак не хотят верить адвокату, хотя военная разведка подтвердила — да всё сходится, на бумаге стоит печать полицейского управления Дюссельдорфа, без подделок, и приказ договориться с Американцами о мирной сдаче города написан грамотным Немецким языком.
Американцев понять можно — не так-то уж легко и крайне неохота остановить уже запущенную в ход махину из десятков тысяч пришедших в ход частей.
У Американцев и свой приказ имеется, от своего командования, на Английском, для исполнения которого на множестве аэродромов уже полным ходом идёт заправка и загрузка 800 (восьмисот) бомбардировщиков для ночного рейда на Дюссельдорф.
Чтоб отозвать/остановить такое, приходится похерить Основной Закон Войны (ОЗВ): мочи всё, что шевелится, а Воин-Победитель потом найдёт во что сувать.
Слава Богу (или присутствию Алоиза с его религиозными убеждениями) — Американцы поверили миссии адвоката-сопротивленца и отменили рейд.
Наутро, 17 апреля, адвокат д-р Видерхофен въезжал в спасённый город внутри головного танка М-4 колонны “Шерманов”. В районе Марктплац по броне башни танка щёлкнула пуля.
Стрелок-радист, рядовой Буковски дал длинную очередь в ответ. Из груды битых кирпичей и кусков раздроблённого бомбами бетона вскинулась швабра с белой, хотя и не слишком, наволочкой. Вслед за шваброй вышли пять пацанов — сопляки в форме ополченцев Фолксштурма.
Отто Хольцдорф остался лежать позади. Пуля 30 калибра пулемёта танка М-4 прошла на волосок от кружочка меди на груди. Тупой ублюдок и прыщавый девственник даже глаза не смог толком закрыть.
76 лет спустя из онлайн магазина винтажных раритетов значок продастся за 25 кусков в долларах США. А кто бы сомневался?. За всю историю Третьего Рейха всего 11 000 молодых спортсменов удостоились чести получить такой.
Дальше колонна двигалась без приключений. День был радостно тёплый. На тротуарах стояли Немцы средних лет в лысинах и шляпах.
Адвокат направлял колонну к зданию Schutzpolizei, уже пустому. Блондинки фройлянки на велосипедах пристраивались к танкам по бокам, крутя педали равномерно. Уж эти ушлые милашки своего не упускают…
Во дворе техучилища рядом с пунктом назначения воняло бензином и горелым мясом. В эту ночь тут расстреляли и сожгли пятерых умников спасших город от полного уничтожения. В их числе оберста Юргенса, который подписал приказ адвокату, которому поверили-таки Американцы, которые отменили казнь Дюссельдорфа назначенную на 01:10 ночи.
Примерно в то же время, подполковник Юргенс отказался, чтобы ему закрыли повязкой глаза и привязали к столбу, чтоб не упал прежде залпа (повязка и столб предусмотрены процедурой расстрела изменников родины по приговору военно-полевого суда (чистая формальность, длительностью в три с половиной минуты, в среднем)).
— Гезель! — крикнул Юргенс младшему лейтенанту, который его не приговаривал, но командовал отделением приводившим приговор в исполнение (и это надо же как совпало! Ведь по-Немецки “гезель” будет “братан, приятель, кореш” и с лейтенантом он был знаком по службе).
— Братан! — он крикнул. — передай привет моей жене!
(Да, есть категория тормознутых, что никак не вырастут из коротких штанишек щенячьей любви (подобный случай так именно и назван, термином puppy-love). Ну не лопух? Всего-то и нада — fick-fick-ficken кого где сгрёб и — вали дальше делать свою карьеру или собирать свой миллион).
— Да здравствует Германия! — прокричал затем Франц Юргенс.
(Кому, братан? Дулам карабинов? Тут микрофона нет. Какую тебе ещё нахер Германию? Ты щас лицом к лицу с ней!.
Хотя, конечно, крикнуть “за Сталина!” или, там, “за Черчилля!” как-то не совсем того, а чего-то крикнуть как бы надо… такое уж мы, люди, пафосное стадо).
Щёлкнул залп, трупы сожгли и закопали…
Но всё это произойдёт через 50 дней, а пока что Юля и Валя поспешают к ближайшему бомбоубежищу, и Валя, раскрасневшись то ли от скорой ходьбы, то ли от недавних игр, спросила Юлю второпях, задорно:
— Ну что, целка? Наши-то получше ебут, чем немчура?
(Будучи подругой, она, конечно знала всё про неудачную попытку бесшумноходца Отто Хольцдорфа).
Тут Юля зарделась всем своим лицом до состояния Валентининого, однако же нашлась сказать в ответ:
— Не знаю, мне не с кем сравнивать.
И это правда, её первым был Герман, лётчик-истребитель, Советский асс, чью длинную Татарскую фамилию она потом никак не могла вспомнить, а вспоминался только шрам на лбу, вприпрыжку вместе с его закрытыми глазами, рывками острых скул, с прерывистым дыханием сквозь оскал плотных зубов…
Это уже совсем потом в своей дальнейшей жизни и на много лет мудрее, Юля поняла, что да какая разница ей — там — лишь бы стоял и дёргался одновременно, а “наши-ваши” полная херня. Все они одинаковы…
* * *
(
Эксклюзивное Интервью нашего внештатного корреспондента С. Бредпиттяна с ГВВВ
ЖМНПъ: Скажите, Астуц-джан… прошу прощения, господин Господь Всевышний… волнение, знаете ли и всё такое…
ГВВВ: Ара, не мельтеши, ближе к делу.
ЖМНПъ: Вай! Как Вы угадали мою национальность?! Ах, я такой рассеянный — забыл с кем имею дело… Итак, уважаемый Господь Всеведущий Всевышний Всемогущий, вот это вот всё, насколько понимаю, наименование Вашей должности — ГВВВ в МПС, Мире Прекрасно Сотворённом. Чуть длинновато, но привыкнуть можно, но а как бы насчёт если на имя перейти?. Нет не в смысле брудершафта, а для задушевности тона интервью, читатели такое любят и тому подобное. Сами знаете…
ГВВВ: Только не надо Мне фуфло толкать. Я их… [
ЖМНПъ: Так значит выходит папу Вашего звали… Но позвольте, Творцу Всего не подобает cотворять себе ещё и отца в том числе, тут уже даже и не инцестом пахнет, а вообще х3.
ГВВВ: Когда Ты всемогущ (это не про тебя), то можешь и непозволительное Себе позволить, а во-вторых, в Моём доме — не выражаться!
ЖМНПъ: А что я такого?. Ах, да, формула из алгебры… извините…
В редакцию приходит много писем с вопросами, среди которых довольно часто повторяется: «А существуете ли Вы?»
ГВВВ: Без комментариев.
ЖМНПъ: Или такой, например: «Куда Вы смотрите?» затем прилагается длинный список из человеческих страданий, осквернений храмов, святынь, и недобитых громом иноверцев с указанием их адресов и телефонов, на всякий.
ГВВВ: Это типа Меня фалуют поступить на работу в полицию или пойти смотрящим к вору в законе? Храмы! [
ЖМНПъ: В редакцию пришло письмо от литературоведа Бжбздымтоцкого с выдержкой из его же диссертации, где он утверждает будто Пазлик #13, там где «летучка», является фиглярским использованием небезызвестно краеугольного камня контркультуры.
ГВВВ: Что?! За 40 с лихуем лет эту контру ещё не вывели в расход? Ну пусть краеугольщик подаст на меня за плагиат и нарушение говённых прав… Дальше.
ЖМНПъ: Независимый писатель и переводчик С. Огольцов сетует, а затем и нарекает даже, на отсутствие регулярного отдыха и всё такое, и что его труды по передаче в мир, по ходу которых, извините, я цитирую его алгебраичность: «…подхватываешься среди ночи, чтоб записать сюжетные выбрыки, а то и полную херню
ГВВВ: От же ж эти долбанные трубы! Время суток ему не такое! А разницу в световых годах, а или даже в парсеках, если на то пошло, ты, блин, учитывал?! И ни малейшей же Тебе благодарности за бережную эксплуатацию! Да ты с утра до ночи должен «Аллелуйа!» петь, что до сих пор не засорился! Так же ж и норовят выставить Пахана эксплуататором… Дальше.
ЖМНПъ: Читательница Ольга Мжичкина, сотрудница МЧС Мещерского Пруда, спрашивает — зачем понадобилось комсомолку Женю отдавать в бордель? Нельзя ли как-то по-другому было?
ГВВВ: По-другому? Нам это что два пальца об мачетэ… как говорили в Древнем Вавилоне, покуда не затеяли несанкционированный самострой без согласования с Вышестоящим по инстанции…
ЖМНПъ: И?
ГВВВ: Что «и»? Пришлось конечно вводить определённые разграничения, безболезненные, чисто лингвистически. А дальше уж они всё сами: шумер — на хетта, грек — на перса, а там уж до того во вкус вошли, что и нынче кому не лень дружка дружку режут по партийно-фракционно-религиозно-расово-геополитическим признакам. За форму мизинца на левой ноге пока что не начинали, но ещё не вечер.
И ведь казалось бы — один и тот же текст, на одном и том же языке, а толкуют с диаметральной противоположностью, лишь бы повод получился перерезать глотку ближнему своему. Отсюда Наша сосредоточенность на грядках приусадебного Эдема.
ЖМНПъ: Но… но если всю планету разнесут на мелкие астероиды?
ГВВВ: А кто тебе сказал будто наше дачное товарищество ближе 2 световых лет от бедламного дурдома разделённых?. Что касается Жени, из неё запросто можно было сделать Дважды Героиню Советского Союза и Председательницу Комитета Солдатских Матерей России по Борьбе с Дедовщиной. Всё могу. Но нарушалась бы концептуальность.
ЖМНПъ: Вы очень кстати словно в воду глянули! Пенсионер Владимир С. Из Замоскворечья, фамилию он забыл дописать, спрашивает «По утрам трудно приходить в норму, хочется вспомнить что такое «концептуальность», Господи помилуй, спаси и помоги!»
ГВВВ: Дорогой Владимир, брось хернёй маяться и мерить себе давление каждые полтора часа, ты не от этого помрёшь и не сегодня. Объясняю на доходчивом тебе примере — красные и белые тельцы в твоей крови: красные перемещают грузы что куда нада, жёлтые охраняют систему от вторжений чужеродный тел включая вирусы.
Знание — сила, наука — молодец, но пока ещё не открыла третий вид кровяных тельцов — сиреневенькие. Грузы они не таскают — им лень, в обороне не участвуют — им страшно, зато путаются под ногами защитников и мешают избавляться от интервентов: «Оставь!» — орут, — «Этот может ещё пригодиться!», а потом им же пользуются для оправдания своего присутствия в крови.
Теперь конкретно по твоему вопросу. Тебе повезло, что в голову тебе въехала одна только «концептуальность», а у неё ж есть ещё и папаня «концептуальный» и бабуля «концепция», и сама она на сносях «концептуализмом», не поминая уже всех её левых связей и экспериментов. Кому нужен весь этот мусор в языке — угадай сам, а про себя помни: любого из этих кострубатых приблудней заменяешь словом от корня «задумка» и все тебя поймут с благодарностью.
ЖМНПъ: Ну и пользуясь случаем, мне бы теперь чисто от себя хотелось бы Вас спросить…
ГВВВ: Нет.
ЖМНПъ: Как нет?. что нет?. я же ещё и не спросил даже.
ГВВВ: Я — Всеведущий.
ЖМНПъ: Ах, да ну это конечно… а может как-нибудь договоримся?
ГВВВ: Нет, и Я даже знаю что с тобой случится, если приставать не прекратишь.
ЖМНПъ: Да, извините… А можно тогда сугубо интимный вопрос?
ГВВВ: Эт сколько угодно.
ЖМНПъ: А правда будто Адам, Ева и Вы (неразборчиво показывает на пальцах) ну… Сами знаете.
ГВВВ: Ещё как знаю! Однако предупреди читателей не пытаться повторить в домашних условиях и без сертифицированного Наставника.
ЖМНПъ: То есть без Вас?
ГВВВ: А ты умнеешь на глазах, как попадаешь в Правильную Компанию.
ЖМНПъ: И в заключение. Некая юная особа из Скандинавии, на данный момент женского пола, обратилась к руководителям крупных держав и редакциям ведущих газет мира с открытым письмом, в котором…
ГВВВ: А! Та щёлка зубастая! Выгрызает себе нишу под политическую карьеру в грядущей декаде. Строит из себя целку-защитницу загаженного мира. А канарейке своей по 3 дня воду в клетке не меняет.
ЖМНПъ: Ну это Вам лучше знать, однако же действительно — как бороться с загрязнением окружающей среды?
ГВВВ: Ну так вот что Я вам таки скажу. Вы помните того Моисея? Да, да, да таки того который ходил на гору Синай и получил там таблички с заповедями Господними? Я вас умоляю — нашли кого посылать! Табличек было 11, для ровного счёта, так он при спуске одну разбил! Первую! С главной заповедью: «Кто насрал — тому и лопата в руки».
ЖМНПъ: Да библейская простота и доходчивость, такого не подделать… А если, скажем, лопату вручить несущим административное наказание, 15 суток, например, или там военнопленные…
ГВВВ: Тогда придётся разгребать с другого конца, покруче и, скорее всего, без лопаты, но всё равно насравшему. Однако тут уже наметился переход в изотерические дебри теософии, которые вашим читателям и нах… не упали, в общем. Не обломай неведения блаженных, ибо начнут орать благим матом.
ЖМНПъ: Да как же можно! А Вас это… А Вам это… Ведь Вы же Творец! Же!
ГВВВ: Ты тут не ори Мне! И без тебя знаю кто Я! Творец, да и — сдавал под ключ, а что имеем? Уже не то, киты, а и рыбёшка мелкая из вод сигает для самоубийства. А? Каково? Венец, бля… то есть природы. А под венцом — пустым пусто, на два хода вперёд подумать не в состоянии!
ЖМНПъ: Вот это Вы только что озвучили на тему «…по образу и подобию Своему…»?
ГВВВ: (
— Алё? Вельзик? Ага, Я это. Говорить можешь? Что значит «с детства»? А, шутка такая… Слушай, ты там птичку черкани у себя списках. Ага. Да. Определённо ваш человек.
Ну когда когда, это уж Богвесть… Вопщим не упустите. Диктую «Сы» точка «Бредпиттян». Что? Да «ян». А х… то его знает, рожей больше на… вопщим, смахивает. И вот ещё. Ты в эту ж тему Петру на Нашу проходную брякни, а то у Нас внутренний коммутатор барахлит. Ну храни тебя… то есть, пока, вопщим.
(
— Ишшо вопросы естя?
* * *
— Экзаменационный билет № 17 по предмету Самый Научный Коммунизм:
«Предпосылки и основные вехи развития революционных тенденций в России накануне 3-го съезда РСДРП»… приём…
— Экзамен принимает Самородницкий один? Без ассистента? Этот лопух не догадался? Лови СМСку…
«И скорбно стало Господу на неподобства семени Адамова, и открыл Он Свой Главный Вентиль и сделал поливку территории обильно, аж чуть не до маковки Арарат-горы, дабы начать всю канитель с чистого, хотя и мокрого, листа, что по Латыни есть ab ovo, кое и почесал Он, Свой Главный Вентиль встряхнувши и вспять прячущи…»
У водоплавающего Ноя насчитывалось 3 сына: Сим, Яфет и Хам. И третий этот, когда с горы спустились и обсохли, да начали новую жизнь себе строить, чёт как-то раз однажды буром на папаньку попёр, по-хамски в прямом смысле. Брательник его, Сим, доказывать завёлся, эт, грит, ты зря, того гляди снова задождит. Ну а Яфет гуторить не мастак был, навпрямки подходит и — Хаму в лобешник закатал, без пояснения причин.
Ной тут такое дело усекает, что вокруг полный разгардияш и неподобство, заорал: «А ну заткнулись все! Слушать токо шо я говорить буду!»
А и ничего, постепенно втянулись помалкивать, жить легче стало, особенно ушам. Но папаня он же не вечный и, когда Ной преставился, кому-то ж надо за порядком ходить, отсюда и пошла поговорка на Англо-Саксонском: «Пахан накрылся! Да здравствует Пахан!»
Отпели Ноя, а который его сменил по имени был Гасдарства, как и все паханы впоследствии. При Гасдарстве внутрисемейные кликухи, типа как «ну, ты красава!» или «ах, ты ж лизунчик!», а то и «у, скотина безрогая!» начисто повывелись. Он их всех, так чтоб не париться, расклассифировал, ну типа по взводам.
Яфет с потомками, скоко у него уж там отпочковалось, проконали за 1-й класс, в аристократы сталбыть вышли за своевременную зуботычину по мозгам.
Сим, раз уж такой сильно моральный да рассудительный, зачёлся родоначинателем поповского звания, духовенства, класс 2-й.
Ну, а Хам с его отродьем в 3-й класс попали. Класс пахарей.
Всё усекли? Если кому чего неясно, меняйте профориентацию. Всем прочим зубрить как Отченаш: «сперва, пока ab ovo не разбили, всех классов было 3, а Гасдарства адин на всех». Откуда и пошли истоки классовой борьбы.
Тихо-тихо, поманеньку, города понастроились и там на вольготных условиях ещё один класс развёлся из беглых мужиков, дьячков безместных и забулдыг с замашками аристократскими, всё вместе — буржуйня́, что по-Французски «горожане».
А городские они ж пройды шустрые, деревенщину-то объегорили и в списке классов пропхались на третье место, хоч заявилися четвёртыми.
Но это не надолго, вона из 3-го с 4-м наклюнулся уже 5-й класс, тоже пахари, но вкалывают без земли и не на свежем воздухе.
Для понятки дали этому классу прозвание «пролетаря́т», потому как они завсегда в пролёте при распределении жизненных благ. Бывало, ктой-то из них углядит — вона люд за чем-то там толпится, пристроится, а када очередь его дойдёт — ответ один: «Пролетай, пролетарий, эта блага на сёдни кончилась!»
Ну и скоко теперь вышло Классов? Пальцы врастопырку подержи да сосчитай, но токо на одной руке!
Живут себе Классы дальше, к методам классовой борьбы приноравливаются. Яфетовичи, как драчка где какая — уж тамочки, Хамовичи — пашут, Симовичи — приглядывают за общей моральностью да связь налаживают с небесами в свободное от неразрешимых раздумий время: как размножаться в условиях безбрачия, когда ты не православный поп?
Пролетарии, как всегда, пролетают и — запахивают, пока что без конвейера, но это дело наживное.
А городские прохиндеи, что без очереди в 3-й класс пристроились, фабрики ширпотреба заводят и высматривают рынки сбыта открыть, как местные так и за морями синими…
Дела идут, но контора пакашто не пишет. Гасдарства смекнул, что без шестёрки ему невпротык. Тут и созрел момент, чтоб вылупился дополнительный класс, самый нужный для Гасдарства — деловоды и делопроизводители, не типа там, шо они дело делают или реально чего-то производят, нет! На них учёт и через них распределение того, что прочие другие напашут и наоткрывают…
Таким макаром Гасдарства завёл 6-й класс для персонального удобства. Не, в натуре, пахана без шестёрки не бывает.
Всё, больше классов на сегодня не предвидится, кто постиг — зарубочку на уме сделай, мол, классов — 6. Для мнемотехники из тех же пальцев растопыренных дулю сверни, что и даст запомнить искомое количество, и на одной всего руке помещается: пять плюс одна.
Ланна, классы, пока што, побоку, а прикинем-ка шо он ващще за шо, Гасдарства этот.
Хотя особо так и прикидать неча — вариантов только два: либо пахан за то, шоб в лагере всё шло по понятиям или же, наоборот, ему абы токо поболе нахапать, смотрящих в другие места порастыкать, шоб зоны разных часовых поясов ему в общак долю сливали.
И такой пахан второго сорта, этта уже Имперлист и обратный путь ему заказан. До скону так от и останется Гасдарства Имперлист. Типа как ожирение — хошь, не хошь, а толстей. А не то, соседний Имперлист расшматует…
А и ищщо адна бадяга может Гасдарства кондрашкой шандарахнуть — рывлюца.
Французики, бля, изобрели, и ништо она иное, рывлюца эта, как сдача рулюючих полномочий.
И у них там, у Французов тех, по-первах, паханили Гасдарствы первого класса — пацаны реально узколобые, но боевитые, потомственная косточка военная, как одену портупею, исход один — тупею и такое прочее…
Но разбалова́лись династическими играми престолов да изобретательством висюлек-финтифлюшек пошикаристее на свои мундиры, чё с них взять? Столица моды, бля.
А для тонуса, в промежутках меж боевыми действиями и тупо придворным интриганством, в модных менуэтах подскоками выдрыгивали. Ну и, натурально, вменуэтились:
— Господин палач, так это вот и есть гильотина? Ух ты, какая! Так мне голову в эту дырку, да? Ух ты, ка…
ХррлямБлzz!
Вопщим, рулить там стала буржуйня́ из 3-го класса, и, первым делом, у них — чё?
А-га, Гасдарства Имперлист, погоняло Наполеон… никак же ж не доходит — када ширишься-жиришься, то забег на 500 метров, може, если повезёт, дошкандыбаешь, но на 10 тыщ дыхалка не потянет…
Нет, ну не то, шоб там у них аристократов вообще повывели как класс, кой-де и ныне сберегаются, в охраняемых заповедниках, для минетов-менуэтов, Франция, как никак, шоб нефтяные шейхи смотрели на кого равняться…
А в это время, но намного ранее, к тому же и восточнее — где распросторились равнины неоглядные лесов, болот и топей непролазных, Поляне сидели на горах, но затем же спустились и с того стала быть Русская земля…
Много родов-племён с того спуску расплодилося, но осталась общая всем Русичам черта, а даже и две:
одно, что крепко любили они спать-почивать;
а второе — порядка никак не могли в своей жизни упрочить.
Оттого споконвеку чужеземцам кланялись люди Русские и челом били об что попадя:
— Придите и владейте нами, а и не лени нашей ради, но порядка общего для.
Ох, уж и горюшка-то изведала земля Русская — немеряно!
С утреца кровцой умывалася, в обед сукровицей закушувала! На ночь глядя избы собственноручно свои запаливала да в болотах непроходимых хоронилася!
Ежели кто добечь успел, однако таковых мало случалося…
Но уцелелые твёрдо верили, что где-то рядом — не на той, так на другой кочке, стоит и стоять будет Мать Земля Русская! А уж утром, как проспамшись, ужо глянем — под кем и в какой позе стоит конкретно…
И настало утро, когда, благодаря монотонности единого процесса исторического развития обнаружилось — не сама стоит, а под ручку с Гасдарствам Имперлистом!.
Ровно, почти, половину срока своего Имперло-стажа пахан Расея обходился без рылюций. Бунты, разбой безбожный, мужичьи войны случались, всё как у людей, но токо вот без этой модно западной херни.
Покуда не сунулся во Францию кончать Имперлиста Наполеона, где и подхватил этот грёбаный вирус.
В 1824 вернулись подзаражённые офицера́ в Отечество, а оное ещё никак ни в чём ни сном, ни духом. Начали затевать рылюцийные вечеринки. В картишки перекинуться, винишком побаловаться, повспоминать ту бляцкую Мулен Руж: «Живут же люди! А, брат? — Да, брат. — А тут, брат? — Тоска, брат. — Эх, Расея!..»
И тут, как по заказу, Имперлист Санёк взял да и ласты склеил на берегу Азовского моря, в прикупе явная ситуация для рылюции.
С похмелюги, пользуясь служебным положением (все ж, сука, аристократы, офицерьё грёбаное) повыводили личный состав на Сенатскую площадь северной Столицы. Продержали служивых весь день на морозе, дело-то в декабре было.
Прискакал их генерал образумливать: «Да вы охренели нах…?», но тут один штатский собутыльник стрельнул генерала насмерть. Под вечер свежий Имперлист Колян пушку выкатил, шарахнул, личный состав ломанулся обратно в казармы, отбой делать.
Каррочи, пятерых Декабристов повесили, солдатиков помороженных — пороть для сугреву, носителей вируса — в Сибирь, типа вроде как на каторгу, но с позволением жить в отдельных избах и на работу выходить когда охота на то есть.
Так призрак Рылюции начал бродить не только по ихней Европе.
А дальше чё? Да через плечо!. Мода пошла вирусная: кому нехер делать — борись за приближение справедливо светлого будущего без угнетённых и страждущих, но с безмерно поголовным и обязательным счастьем.
Для чего и обзавелись подпольной партией эСэР да открыли охотничий сезон на членов императорской фамилии, к чему давно и образно призывал с островов Британских осевший там Герцен своим журналом нелегальным.
А чё и не побороться, а? Если тебя на мокром не застукали, то отправят в Сибирь, куда ссыльные запросто себе из России жён выписывают, как ту же самую Надюшеньку-душеньку, что жениху Володюшке замшевые перчатки привезла (уж больно в письмах жаловался болезный — на охоту ходить несподручно, комары, бля, кусаются. А без охоты — скукотища опять же).
Ссылка кончилась и молодожёны махнули за бугор, который в ту эпоху в Швейцарии помещался.
Владимир Ильич Ульянов прикинул это дело к носу, что через ссылку он в партии РСДРП скопил определённый политический авторитет, однако на журнал казны не хватит, придётся ограничиться газеткой, тоже нелегальной и, кстати, да — а не собрать ли нам 3-й съезд Российской Социал-Демократической Рабочей Партии? Как думаешь, Наденька?
Но как он Лениным обернулся — это уже за пределами билета № 17.
— М-да, — сказал Самородницкий. — Граздец меня предупреждал… то есть… цкий. Но чтоб до такой степени… И как вы вообще на Английский факультет попали?
— Ну, этта, после дембеля… и характеристика от замполита части была. Положительная… А то смотрю, чё ей пропадать? Печать круглая: “в/ч 41769”… Заполнил да и сдал вместе со справкой про состояние здоровья. И главное бумага ж такая хорошая, жалко же. Ну, и аттестат, конечно, приложить пришлось. А чё?
— Да через… Короче, факультет тебе менять надо. Пока что — четыре, но я тобой займусь отдельно, — сказал Самородницкий.
Но не успел он. Уехал на историческую родину…
* * *
Было бы непозволительно грубой ошибкой и политической близорукостью питать недальновидную надежду будто страна Советов, хоть на гулькин нос, согласиться оплачивать кормёжку попавших в плен красноармейцев.
Если ты пленный, значит — предатель социалистического Отечества и не рассказывай слезливые байки о том, как тебя контузило, очнулся — а вокруг тебя такие же пленные и охрана стоит с автоматами. Ты — боец РККА, зубами рви глотку охраннику и с трофейным автоматом пробивайся на восток из окружения.
Наши автомат у тебя отберут, а потом, если глянешься майору СМЕРШа и он не прикажет тебя расстрелять, как агента вражеского абвера, получишь винтовку Мосина образца 1898 года, чтобы громить фашистскую гадину на нашей священной Советской земле…
Да таков был закон Мировых воен, неписаный, но чётко исполняемый через банки в нейтральных странах — за питание военнопленных платит та страна, что отправляла их в бой.
Был закон, да нарвался на СССР готовый показать дулю не только Чемберлену, но и закону — накось-выкуси, мы за изменников не платим!
Немцы, по наивности, не предполагали возможность такого обращения с законом, когда повезли Ивана в Германию среди прочих 240000 пленённых под Харьковым.
Ну довезли, а дальше что? В распыл через газовую камеру? Так не Евреи вроде…
Закаялись вражины фашистские, что всех их там под Харьковом не уханачили, хотя, с другой стороны, боеприпасы тоже жалко… И пришлось им, извергам, из этой дилеммы выбираться путями окольными.
Так стал Иван подневольным рабом № ****, который пахал за харчи и довольно, признать надо, скудные. Звериное лицо своё не утаить фашизму.
Конечно, Иван не оценил бы моё из кожи вон вылезание в предыдущих абзацах текущего пазлика, всю инфу которых уместить можно в 2 строки. Но и не виноватый я, что живу в период станд-аперов, что уже сам по себе из меня лезет эдакий юморец ху*еверченный.
Однако и у меня к Ивану без обид, что смехуёчки мои не оценяет. Чувство юмора, оно в человеке не постоянное качество — приходит и уходит.
Много чего ушло из Ивана в концентрационном лагере для Советских военнопленных в окрестностях города Штутгарта. Осталось лишь самое необходимое, чем окупал бы своё неоплаченное содержание. Немногочисленные, основные функции: исполнить команду, сжевать пайку хлеба с ежедневной баландой из брюквы, посидеть над дырой сортира, отработать 10-часовой день в рабочей зоне, ну и поспать конечно, с утра ведь весь цикл пойдёт заново.
Где тут место для юмора? Мужики анекдотов уже не рассказывают, воспоминаниями не делятся, если говорят чего, так по делу, самыми функциональными фразами.
Так и жил Иван день за днём, без осознания что за день такой, какое число или месяц. Всё, чем наполнялась его прежняя жизнь, всё ушло (кроме функциональности) и сменилось ровным спокойным безразличием. Что-то там делает, ему что-то говорят, он говорит что-то, но как бы не совсем он, всё через какую-то стену отстранённости.
А ещё его иногда пошатывает, не так сильно как полных «доходяг», которые на пути из лагеря в рабочую зону или обратно на дорогу ложатся, чтоб их пристрелили. Не сильно пошатывает, но иногда.
Нет, ну новости тоже случаются. Жизнь без новостей не обходится. Что кто-то в побег ушёл. Значит с месяц не полную пайку ел, сухари заготавливал. Что капо Щурин перед ужином своей палкой «доходягу» забил. Завтра колонне придётся по очереди тачку катить до зоны, закапывать…
В побег уходили из рабочей зоны. Там охрана только днём и проволоки поменьше.
Через ящик уходили. Стройка большая, в одном месте в бетоне фундамента ящик сделали, с лазом. Там схоронится, а как колонну в лагерь уведут, он и уходит.
Никто из пойманных ни разу про ящик не сказал.
Ловили всех до одного. Побег дольше, чем на два дня не случался. Форма приметная, полосатая. Крестьяне местные рано встают, всё видят. В полицию звонят. Те собак привозят. Который дольше всех продержался три дня в дренажной трубе под автобаном сухари ел. На воле. Пока в дыру овчарки залаяли.
Но про ящик никто не сказал.
Их привозили обратно. Привязывали к столбу у стены барака. На стене надпись белая, на Русском, «В гостях хорошо — дома лучше». Из чувства юмора.
После работы, общее построение, расстрел. Кто-то кричал «Да здравствует товарищ Сталин!» Слабенько так…
До утра висели покойники привязанными, ноги полусогнуты, голова на грудь. А с началом рабочего дня колонна, по очереди, катит тачку в рабочую зону.
Нет, никто не сказал, но очень-то и не допытывались. Это как бы спорт был, скуку разогнать, раз в два-три месяца, когда кто-то из военнопленных увидит, что всё — что ему уже всё похуй.
Капо Щурин тоже в бараке жил, на рукаве повязка белая с Немецкими буквами. В другой руке длинная палка, крепкая, с кожаной петлёй, чтобы не спадала. В рабочую зону он не ходил. Все капо оставались в лагере.
Спал он в бараке, отдельная клетушка у самой двери, изнутри засувка, железная.
Но в одно утро он уже не подгонял своей палкой выходить из барака. Утонул в выгребной яме сортира. На тачке увезли в рабочую зону, чтоб не вонял в лагере.
После работы следствие. Капитан СС объявил через переводчика — за капо Щурина десять военнопленных под расстрел пойдут. Хотели уже считать, но тут один из «доходяг» из строя вышел: «Я его», — говорит. С виду и не подумал бы, что он вообще ещё чего-то понимает.
— Я его.
Да Щурина и десяток таких до той ямы не дотащили бы.
— Я его.
Капитан СС плечами пожал — чистосердечное признание. Лагерь на построение перед той же стеной с юморной надписью. Там же ещё и виселица есть, на всякий.
Повесили «доходягу», потому что он не беглый военнопленный, а совершил уголовное преступление, когда Щурина утопил.
У Немцев законы блюдутся бережно.
«За Сталина!» он не кричал, когда его с двух боков на табурет воздвигли.
Утром — на тачку и отвезли в рабочую зону. Она большая…
В то утро Иван проснулся слишком рано, лежал спиной на досках нар и смотрел в темноту. Скорее и не проснулся даже, а был разбужен. Блоха кусала его истощённое молодое тело. Наискосок. За бедро кусанёт, потом в грудь, а там уж и в плечо напротив. Может и не одна она там.
Не то, чтобы блошиные укусы Ивану были внове. Не первый год уже. На нём этих блох должно уж не одно поколение сменилось. Ловить их бесполезно. Она сука куснёт и враз отпрыгивает, потому как такими их Бог сотворил.
Ну почеши, если есть охота, всё равно поздно, она не там уж.
У Ивана охоты не было, ни чесать, ни спорить с Богом.
После своего дня рождения, 27 мая 1942, Иван знал, что Бог есть. Просто не очень в Него верил, потому что не видел ни разу.
Иван больше верил в своего комвзвода Николай Александрыча, который тоже Иваном стал, перед тем, как вознёсся. Вот в кого он верил, потому что видел и в последнее время всё чаще.
И всё равно ведь чеши, не чеши, они своё урвут, пока не уймутся, на час примерно. Бывает и на два. По разному.
Ну что там блоха? Это ж не слепень… Просто изо дня в день, год за годом…
Иван всё же почесал тот укус на плече, а потом уронил руку на доски и широко открыл глаза в темноту, где увидел, что ему уже всё похуй…
* * *
Да, хороша страна Германия, хотя что ты об ней знаешь, Иван? Что известно тебе про боли и горе народа, которых «фрицами» кличешь?
А не болело бы, разве б хлынули они миллионами покидать родную землю, эмигрировать в чужедальнюю Америку?
Разве покинули бы мать Германию, чей всякий клочок кровью полит неоднократно, кровью неисчислимых поколений, кровью от рук захватчиков ни жалости не знающих, ни милосердия да и, чего греха таить, свой своего тоже на клочья рвали вдосталь?
Похоже, в истории Германской ты не силён…
Ну да и хрена в ней, в той истории? Где не тыкнись — одно и то ж: кровь, грязь, мразь, хоть Геродота открой, хоть Историю Государства Российского с Древнейших Времён Соловьёва. Повсеместно одно и тоже, то же везде и одно…
Когда-никогда попадётся прекрасный пример для подражания, высокий пример патриотизма типа Ивана Сусанина, однако, после всех тех мясников-кесарей, Салтычих да маркизов Садов, наседают, незвано-непрошено, сомнения окаянные — а ну как просто заблудился дедулька?
Заметно, в общем, что с историей ты, Иван, не на «ты»…
Другое дело география, с ней у него лады, знает, что Финляндия на севере, рядом с Городом на Неве, который Колыбель Октябрьской Революции. Потому что в 40-м на его старшего брата оттуда похоронка пришла, с той Финской. Маманя крепко тада убивалась…
И даже знает географию Монголии, где место есть где-то, Халкин-Гол называется — там генерал Жуков японцев разбил, чтобы против социализма не лезли.
Не говоря уж про дорогу от деревни до райцентра и обратно.
А как в 41-м его призвали, он много географии прошёл, аж до Москвы, потом обратно, всё пёхом, до самого до Барвенкова выступа под Харьковым.
Хоть и не знаю даже — помогла бы Ивану вся эта география, когда понял, что всё — пришёл ему час уходить через ящик? Никак нет, не знаю.
Но помог ему комвзвода Иван-Николай разъяснением боевой задачи…
Поздно было уже, все по нарам, барак спал, темно, только лампочка желтеется над выходом. И тут как толкнуло что-то Ивана. Глаза распахнул, хоть не знает зачем, портянками ноги обмотал, в ботинки разбитые сунул и — за дверь.
А там ночь, зябко, темно и в сортир ему вовсе не надо, небо звёздочками утыкано, махонькие такие-от.
Тихо и пусто всё до самой колючки.
— Боязно тебе, Жилин? — строго спросил комвзвод.
— Не, уже отбоялся, мне теперь уже всё.
— Это прав ты, Иван, да только раньше иль позже — каждому всё подходит. Но обидно всё же, что вас, как слепых кутят, за день или два отлавливают.
— Знать судьба такая.
— В козырную масть наобум не при, у судьбы тож на тебя оглядка, по уму заход сделаешь, так, может, захочет ещё поиграться.
— Да мне уж и не нада, мне уж так и так всё.
— Тут не только ты, тут ещё и все, всем это надо, чтоб хотя бы кто, хоть один бы кто из гостей обратно не вернулся бы. Смысл уразумел, крестьянский сын?
— Так иначе как?
— Объясню, Иван. Компас у вас всех внутрях сидит. Как чуть вырвался и — прямиком туда, на восток попёр, куда тянет вас. А без компаса? Слабо? Север знаешь где? Определиться как?
— Да по веткам у деревьев видать. У нас на Брянщине…
— Вот и молодец. Теперь слушай боевую задачу: к северу лицом встать, но идти туда, где у тебя лево. Всё ясно?
— Так точно.
— Вот и выполняй! От севера — налево!
Тихо вокруг и пусто. Ни бараку, ни охране не слыхать об чём доходяга бормочется. А он приказ повторяет для памяти, комвзвода приказ: «От севера — налево! Налево от севера!»
А ещё повезло Ивану, что в день побега у него живот напрочь скрутило. Так скрутило, что он не пошёл со всеми хлебать обеденную баланду, а слёг позади кучи гравия, когда всех повели, тихо от боли поскуливал и за живот хватался, хотя какой там живот — под пупком позвоночника кости.
В ящик надо залезать под конец рабочего дня, перед уходом в лагерь на вечернюю проверку и пересидеть в нём, пока тебя не досчитаются и пробегут с овчарками вдоль проволоки рабочей зоны, снаружи, чтобы след перехватить, но ты ж туда ещё не выходил и собак, не взявших след, уведут обратно в лагерь.
После полуночи дверцу лаза откроешь и — иди в самоволку на пару дней, до поимки и возвращения домой, где к столбу привяжут, чтобы в полосатом обмундировании не гулял где тебе не положено.
Однако же повезло Ивану и, по ту сторону от гравия, грузовик остановился досками гружёный для опалубки, пока ещё не пользованными, жёлто-свежими.
Водитель с напарником, видать торопились и не хотели ждать пока пригонят рабсилу с кормёжки. Борта отстегнули и те доски сами сбросили, чтоб уже выехать из рабочей зоны.
А как начали обратно поднимать борта, у которого помоложе на куртке рукав лопнул, подмышкой. А который постарше, водитель, начал насмехаться:
— Mach dir keine Sorgen, Max! Morgen werden sie dich rekrutieren und Führer wird deine Magdalene ficken!
А молодой с досады куртку сбросил и об дорогу — хрясь!
— Scheiß drauf! — крикнул он.
На том и уехали.
Иван через гравий перекатился, куртку схватил и вместе с одёжкой в ящик уполз, темноты дожидаться.
Наверно, тот Макс здоровый был парень или же Иван так исхудал, но куртка налезла поверх его лагерной формы и в ящике он не зяб, покуда овчарки за проволокой лаяли, а там и стихли в сторону лагеря.
Сквозь проволочное ограждение он пробрался по обломку доски, которой прижал нижний ряд проволоки до земли. Доску он вбросил обратно в зону и — внутри весь насторожённо стиснутый, но как-то радостно — побежал вверх по склону поля, за которым, он знал, будет лесок…
Он шагал всю ночь, вдыхая вкусный воздух воли, иногда становилось до того хорошо — хоть плачь, иногда сжимался весь в испуге от бреха пса где-то на дальнем хуторе.
Перед утром залёг в перелеске, хотя мог бы в стогу у опушки, но поди знай — вдруг хозяин приедет за сеном?
Он продержался два дня… Потом третий.
Зря боялся комвзвод, учитель математики в школе ихней деревни, бывший революционный моряк из Кронштадта, обучил их класс находить Полярную Звезду в небе, когда уже ночь.
Иван шёл правильно — налево от севера, даже если случалось обходить деревню или сворачивать от дальних огней большого города.
В побег он уходил без подготовки, без сухарей в дорогу, на четвёртый день стало совсем невмоготу. Он лежал в лесу из больших редких деревьев и мелких кустов. Голова упиралась в твёрдую кору широкого комля.
Лежал на спине, чтоб не стеснять желудок, который подпрыгивал и выбрасывал долгую отрыжку через горло. Накатывала тошнота и темнело в глазах. А день едва-едва ещё доходил своей середины.
Метров на десять ниже по склону протянулась дорога, уезженная колея, но переползти к другому дереву повыше уже не оставалось сил.
Наверное он заснул или впал в обморок, но когда в глазах посветлело, то услыхал голоса. На дороге, прямо за его деревом.
Он побоялся повернуться и посмотреть, а только косил глазами из впавших глазниц вжавшейся в землю головы.
Там стояла легковая машина.
Водитель отдал приказ резким голосом, дверца открылась и на дорогу вылез мальчуган лет 12, пошёл к багажнику. Водитель тоже вылез и поднял капот. Он снова крикнул и пацан уронил что-то на землю, чтобы двумя руками вынуть из багажника и отнести водителю несколько аккуратно расщеплённых полешек.
Старший опустил их в топку, дал заняться, сказал: «лёс! лёс!» Они похлопали дверцами и укатили, оставляя самоварный дым.
Иван долго лежал не шевелясь, а когда среди притихшего леса подполз к дороге, на земле валялся бутерброд, едва надкушенный. Это судьба сдала ему такую карту, хотела поиграть ещё…
Бутерброд он растянул на два дня. Ну может на полтора…
На вторую ночь после того леса, силы оставили его и он уже не осторожничал, а зарылся в стог на поле, пошло оно всё…
И там он заснул крепко, без пугливости, как давно не спал.
— Еmile, viens ici! Il y a un homme!
И его глаза раскрылись в ясное утро. Чуть поодаль стояла женщина в будней одежде и платке. По полю к ней подходил мужчина, прихрамывая. С вилами в руках. На всякий…
* * *
Сначала, для взаимопонимаемости при совместнопродвижении, определимся, в рамках всецелосогласования, относительно общеприсущезначимости термина «смыслообразующая словосовокупляемость» (тебе не интересно? не мешай! И вообще вали на „Х“, вот именно — тот самый крестик в правом верхнем углу монитора. Что? Ты открывал это в смартфоне? А кто тебе виноват, что ты настолько себя не уважаешь, что до сих пор жмёшься себе нормальный ПК купить, он же десктоп? Ну так иди и дальше тренируй подвижность большого пальца каждой кисти, ты будешь полный, Дуня, агрегат, с гарантией будешь).
Так вот, упомянутый термин говорит о способности языка (любого, кроме анатомического) складывать слова из уже имеющихся в данном языке слов.
Чемпионом такого словообразования является, несомненно и безоговорочно, язык Немецкий. Именно поэтому и закрепилась за ним роль инструмента для проведения философских размышлений и рассмотрения казусных проблем. Кто-то не согласен? Пойди почитай Шопенгауэра, потом вернёшься и сам же будешь всем доказывать что ещё как — да!.
А почему?
Из-за понятности любого слова, будь оно даже в полторы строки. Любой неподготовленный читатель из самой Немецкой глубинки, как только глянет — понимает смысл прочитанного. Оно составлено из вполне ему знакомых слов.
В точности, как Российскому читателю без проблематичности удаётся постичь слово «христолюбиво-шибанутый», например, или «законопослушная всеверноподданность».
Но есть в Русском языке не слишком похвальная черта — это его открытость веяниям из-за рубежа, готовность хапать всё, что подвернётся, каковая непереборчивость высирает в него всякие там «ланчбрейки» (кто-нибудь усмотрит в этой лепёхе хоть один живой, кондовый корень?), «лайфхаки» (хакало б оно тебя по самые!) и тому подобное.
А нет, чтоб почесать где надобно, да и вспомнить своё, исконное, подходящее для такого случая!
Нет — всё по канонам Советских авралов и штурмовщины (но куда денешься? — восприемники ж).
Ну вот какой нормальный Россиянин тебе сходу скажет: что за херня такая эта эктоплазма?
Не-а, от нормального не жди, отнюдь не будет дела. Словечко-то не из Английского подтыбрено, а и сам он эти 2 корня слямзил где-то ещё на стороне, а сторона та в программе школы не стоит.
А потом ещё жалуемся: ах, отчего у нас такой недобор со стратегическим мышлением при таком обилии политических обозревателей, а и к тому же ещё фэнтези приходится у Поляков списывать?
Вот ты, Дуня, дура, а? Да их же католицизм сколько веков под Латынь затачивал! И средне-обязаловку они не в Пензе проходили.
Каррочи, «экто-» Латиняне спёрли у Греков, где оно значило «из, наружу, вовне», а «плазма» это — жижа, и в результате имеем «исходящий сок», всё правильно, по принципу соковыжималки, но применяется в другой области.
Проистекает помянутое соковыделение в области душебомжевания, хотя чаще её кличут украденным словом «спиритуализм». И испускается эктоплазма эта душами без определённого места обитания, между небом и недрами, а где конкретно им оно уже как-то до фени.
Да-да-да, это всё одного поля ягоды: психоскопия, психометрия, медиумизм, духофотосъёмка, которую не надо путать с «охотой на привидения», где расставляют автоматические видеокапканы.
Пример для ясности картины: там, где сидит вдова Абрахама Линкольна, а президент (уже покойный от рук политического убийцы) ей нежно так на плечи руки возложил — это духофотосъёмка, а где загадочная дама мелькает на охраняемом объекте, а вслед за нею тень покрупнее, чем собака Баскервилей, — то пьяная потаскушка со своим дружком попала в камеру наблюдения «охоты на призраков».
Сюда же причисляется и шаманизм (это нашему читателю понятно), а также его Африканские разновидности: Водун (нет, не бодун), Вуду (который разделился на три секты в Бразилии:
(а) традиционный Вуду,
(б) хорошо декорированный Кандомбле,
(в) Умбанда с крупной примесью из католиков).
Ну а в Штатах он растёкся в различные группы New Age (курят то, что не успели хиппи оприходовать) и многое, многое другое под разными соусами — парапсихология, паранормальность, экстрасенсизм…
Глубоко заинтересованную данной областью публику можно грубо разделить на три группы:
1) теоретики-пропагандисты, выступают с лекциями, разъясняют массам правильные способы впадания в транс и выпадания обратно без фатальных повреждений, а также пишут библии доступные лишь им и паре-другой пылких последователей («это можем понять только я и покойная вечно живая Блаватская, а вас я презираю!»).
Среди подобных деятелей нельзя не отметить Агенора Этьена де Гаспарэ, что выдвинул идею психосилы и флуида, которые никто до сих пор задвинуть не в силах. Это с него столы начали самопроизвольно перестукиваться и подпрыгивать телекинезом.
2) медиумы-практики (о! обожаю эту категорию!); и
3) психоскептики, которые выводят медиумов на чистую воду (из чистой зависти, что сами так не могут), несмотря на защиту их правоверными спиритуализма из группы (1), типа сэра Артура Конан-Дойла, Александра Аксакова (да, племянник знаменитого сказочника и переводчик работ Сведенборга на Русский язык, а его самостоятельным произведением «Природа и история привычки Русских к пьянству» упивался А. Конан Дойл, наряду с Достоевским и Лесковым, хотя тем так и так деваться некуда), Шарль Рише, президент Международного Института Метафизики (МИМ), который, кстати, и словообразовал этот термин, «эктоплазма», в 1894, а всю паранормальность предлагал заменить понятием «шестое чувство». И другие.
И тут уже легко заметить, даже с полувзгляда, что вторая и третья группа друг без друга никуда, слиты воедино.
Третья вторую контролирует (из зависти), вторая третью постоянно надуть пытается, но против научного метода разве ж попрёшь?
Если один только Хирвард Карингтон (группа 3) написал более 100 книг, где доказывал — херня всё это, а заодно основал Американский Психо Институт (АПИ) и всю жизнь питался исключительно фруктами, но не избежал вполне предсказуемого конца в возрасте 78 лет.
А коварства этим, так сказать, психоисследователям (3) не занимать!
Взяли и подсунули основоположнику духофотографии 3 фотопластинки, типа а ну сфоткай нам чего-нибудь бестелесного.
Мужик и сделал, работу сдал, а они его — хап! за жабры — мы тебе все 3 штуки с рентгеновыми метками давали, а ты взамен одной из них чистенькую принёс! Наезжают по полной…
Ну а на личном опыте (правда, при этом мне приходилось пользоваться цифровыми фотокамерами. Olympus, а потом Cannon обе карманного размера), я вынужден признать, что те круги на снимках иногда и без призраков проскакивают, просто из-за фотовспышки, а и НЛО на кухню ко мне не залетали.
Но медиумов-практиков, при всё при этом, уважаю и есть за что! Не сдаются! Психоскептики их уличают-уличают, а они всё новые и новые лохотроны находят, начиная с Элизабет Джейн Патток, она же Мадмуазель д’Эсперанс.
2 книги написала дама! То есть девушка. Первая про детство своё, как маменька её мытарила (так неудивительно, если папаша поматросил да и в рейс ушёл — ищи-свищи!), да про то, каких она привидений не выходя из дому навидалась (про себя она их звала «люди-тени», но у мамы для них, возможно, другие имена имелись), а также как над нею медики в дурдоме измывались, куда её из-за той теневой публики сдали впоследствии, чтоб под ногами, по-видимому, не путалась.
Вторая книга — чисто научная работа, как мадмуазель достигла своих психо-Способностей и какие эксперименты эти гады скептики на её сеансах устраивали. Исподтишка.
Методическое, можно сказать, пособие.
А Катлин Хелигер взять? Ирландка, девушка, наконец — просто красавица!
Исследователь Крофорд про неё 3 книги написал, обрисовывая её паранормальность. И что? Нашёлся Эдмун Эдвард Формир Дабл, физик, химик, он же астрофизик, причём тоже из Ирландии и — утопил землячку.
Это, говорит, никакая из неё эктоплазма не лезет вовсе, это она палку между колен зажала, а на палке муслин наверчен.
Ну не мудак ты, Эдмун, после этого?
А Крофорд трёхкнижник ведь как старался! Снимки флуида делал и «плазмой» его называл. Глазом, грит, эту хренотень не видно, но телом, грит, ого как чувствуется!.
Насчёт чувствующего тела это Юсапия Паладино мастачка была, всю Европу и минимум пол Америки, как медиум, объездила.
Свет для сеанса выключит, романтично-интимный полумрак создаст и самому симпатяшному за столом лоху на коленки — брык! Уселася профура Неаполитанская самым своим чувствилищем и уж не слезет, сучка, пока до оргазма не дойдёт!
Ну а Хелен Дункан им ловить было проще пареной репы, шотландская крестьянка, она про муслины-то без понятия, марлю, через которую творог отцеживают, заглотает и вырыгнет, под видом эктоплазмы.
Оттого в Лондоне с 1882 Общество Психо Исследований учредилось, паранормальности отлавливать, и это ОПИ до сих пор продолжают бдеть и наезжать, чуть только нос высунешь.
Вот почему Эва Кариере в Англию ни ногой, хотя по всей прочей Европе обильно гастролировала.
А эктоплазма у неё осуществлялась из жёваной бумаги, и уже на вершок разные из журналов вырезанные морды нацепляла.
Ни перед чем не останавливалась Эва — хоть Американского президента Вудро Вильсона, хоть короля Болгарии Фердинанда — всё равно вырежет и нацепит, не говоря уже про актрису Мону Дельзу или Пуанкаре, который тоже президент, но уже во Франции.
Альберт фон Шренк-Ноциг её изобличил, в той жёваной бумаге какой-то заголовок им уже читанный высмотрел. Изобличил, да сам же и закаялся, на попятную пошёл, начал её обратно выгораживать.
Стал пояснять, мол, Эвочка ж сперва те журналы прочитывала, ну а потом их из себя наружу снила или кошмарила (кому как понятнее) в виде эктоплазмы.
Датского медиума Айнена Нильсена, чтобы раскрыть, в Норвегию приглашали, в Университет Кристианиа.
И докопались, что он эктоплазму эту себе в прямой проход упрятывал, а во время сеанса, по тёмному, через ширинку брюк зубами тащил. А и ничё, они его в 1922 раскрыли, а он до 1965 неплохо зарабатывал своими сеансами.
У этих у Прибалтов (с любого края моря) такой неторопливый подход к умозаключениям, их только через музыку Арве Паарта постигать возможно…
Волтер Франклин Принс из Бостона — вот же ж жучара! Это он Мину Крандон прищучил, у которой из пупка миниатюрная рука высовывалась, вся эктоплазменная такая, и присутствующим на сеансе «привет-привет!» делала. Очень даже дружелюбно и доброжелательно.
Правда, после визита в Мексику к Сеньоре Марии Рейес вернулся Волтер как шёлковый, перевербовался под мексиканской жарой в правоверные.
Да, грит, вся паранормальность херня, кроме психоскопии, которую ему там Сеньора Мария без утайки демонстрировала.
Но на Мину Крандон продолжал катить: «это самая изобретательная, упёртая и фантастическая нахлебаловка за всю историю паранормальных исследований!»
Она ту ручонку перед сеансом из телячьей печени выпиливала, а под платьем да в полутьме пойди пойми — из пупка она лезет или ещё откуда, эктоплазматичная вся такая…
Ну и конечно штрейкбрехерных фокусников хватало.
Тот же знаменитый Гарри Гудини, иллюзионист, показал каким макаром он тоже может насквозь видеть, как и та девушка испанка с «глазом из рентгена».
Никакой солидарности. Они же как и ты публику морочат, просто в соседней области. В паранормальной.
– — -
И теперь, исходя из всего этого, мог ли Иван видеть младшего лейтенанта Романова Николая, он же (по его личному настоянию) Иван, спустя 2 года после того, как последний шаг Романова сменился воронкой орудийного снаряда калибра 150 мм?
Моя позиция в подобных вопросах неизменна:
Что человек видит, так оно и есть, даже если в этот момент я рядом стоял, но ничего такого не заметил.
Зримое — существует, хоть как его ни назови.
Финальный вывод:
Да — имел место разговор между Иваном и его комвзводом. Младший лейтенант Николай (Иван) Романов к нему приходил.
А все общества Псих Исследований могут оставаться при своих мнениях.
Я не возражаю…
* * *
Когда древние римляне собирались на оргию, но не в том низкопробном смысле, о которым все мы думаем в первую очередь, а в древне-римских понятиях, где оргия означала лишь званый обед (да, в него могли включаться также услуги римских проституток, но не в этом суть. Основное назначение оргии это — хорошо покушать, в первую очередь, причём в лежачей позиции, потому что оргия есть оргия, а не какой-то там занюханный ланчбрейк с хотдогами.
Занимаешь отведённое под тебя ложе и вкушаешь яства итальянской кухни, лёжа на боку. Конструкция у ложа вполне широкая, чтобы… впрочем, это уже после десерта).
О чём мы, стало быть? Ах, да! Оргии…
На каждой оргии непременно присутствовал скелет. Натуральный скелет в полный рост, человечий. Чей конкретно, как правило, неизвестно, но присутствовал. Обязательный атрибут. Без него и оргия не оргия, а просто сходняк за гаражами.
У римлян же насчёт традиций строго, «суровый закон, всё равно закон» — это они окрылатили.
Хотя не исключено, что атрибутику эту римляне перехватили у древних египтян, когда их покорили.
Это уже впоследствии на них марафет навели, на римлян: «ах! древняя античность! у меня от неё мурашки по телу!» А кто бы сомневался? Они же с самого начала и были сбродом бомжей и мужичья, где ещё ей разводиться, этой живности? Грызла она их, покоя не давала, вот и шастали туда-сюда и куда попадя, а где что не так лежит под себя гребли.
Со своими короткими мечами и длинными амбициями всё Средиземноморье заграбастали. Без остатку. Хотели повсеместно Римский Мир установить, чтоб варвары поменьше друг друга резали и тихо себя вели за необременительную плату налогов кесарю. Можно натурой или сырьём…
Но мира оказалось слишком много и дело даже не в длине мечей у миротворцев, а вот много слишком чересчур всего: просторов, населений, климатических поясов…
Однако снова мы как-то сплыли с темы, а в ней вопрос нешуточный и стоит ребром: скелет чей будет? Египетский? Римский? Кто ввёл обычай приглашать его? Ведь ничего ж не жрёт зараза!
В чём, кстати, его плюс.
Хорошо, зайдём с привычной нам непредвзятостью. Вспомним, что на египтян у избранного народа зуб издавна имеется из-за тех держиморд, из-за фараонов, что долго их в плену держали, в который племя Иакова сами же и приплелись, но потом передумали.
А и учтём сюда же, что мне вовсе ни к чему трения с коленами Израиля, поскольку всё ещё не выяснено — мой пропавший дед Иосиф, он Еврей был или как?
Но хватит сомневаться! Ставим вопрос на голосование: кто за? против?
И скелет уходит к па! — бе! — дителю! В красный угол на оргии Ры-и-имлян! (Фанфары с литаврами).
Да, но простите, что он там делает, в углу?
Ха! Так вот в этом-то самое главное то-то и оно! Он там висит на специальном гвоздике для аппетита!
Смекаешь? В угол глянул, из которого он на тебя скалится с высокомерно ухмылистым превосходством, с которым ты взираешь (если ещё взираешь) на дворовую карапузню, и (благодаря ему) — осознаёшь свою персональную смертность, что живёшь лишь раз, ну так давай же жить по полной: радоваться мурене отварной, на пару, лазанье из крокодиловых яиц (деликатесная дань отлогих берегов Нила), Фалернскому искристому, и звукам флейт, и хохоту друзей, и с пылких губ девичьих поцелуи пить быть может полные чумы… Зато пожил.
И в том скелете также заложена разгадка разницы между оптимистом и малахольным ипохондриком, что главное — не перебарщивать.
Взглянул на кости, вспомнил — смертный я, спасибо за остренькую приправу, и — обратно в гущу пирующих.
Тогда как пессимист, вместо чтоб гостей созвать, обвешает все углы скелетами, в серёдке сядет и — давай скулить: ой, смертный я!
И потому разница у них, у песса с оптом, чисто арифметическая, 1 скелет — хорошо, а начиная с 2 — звыняй, братан, у тебя опять перебор, да непруха, бывает, картишки верни, да, перетасую дальше…
…И тут не остаётся ничего, как согласиться и отметить, что — да, он мастак таких вот беспредметных монологов, пустых витийств, где нет начала, нет конца. Умеет нить сучить клочкастой нескончаемой кудели и пряжу вить, мотать из поперёка в поперёк. Он в этом молодец.
Хотя в любой момент мог бросить и забыть, а подобрать уже потом, в каком-нибудь последствии, если всплывала, и продолжить… однако же, скорей всего, затеет заново накручивать другую хрень. Всё так же без начала и конца. Кому? Зачем?
Какая наху* разница кому, когда сидишь объятый пустым дремотным гулом толпы вокзала, когда за окнами автобуса осенняя моква и не на что смотреть (но стал бы?), а ехать ещё 2 часа. Или торчишь, как вот сейчас, в подъезде, не зная сколько ещё ждать придётся, и нет в руках твоих твоей наинеотделимейшей частицы, твоей кровинушки, теплом твоим согретого смартфона, а вокруг тебя совсем другой, уже забытый — 20-й век…
Нет честно, умеет сволочь выдать такую вот витийственную потетень, но выдаёт редко. И не потому, что через минуту сам уже не вспомнит с чего начал и к чему клонит, а по причине своего косноязычия.
Общение с ним — мука мученическая. Не заикается, нет, но эти паузы с подыскиванием слов… а может прёт их слишком много сразу, в груду сбиваются и оттого затор.
Ну в общем, сознавая личный недостаток он это всё высказывает лишь самому себе. Наедине и с глаза на глаз, причём без зеркала. Когда ничто не отвлекает, а делать нехрен и надо чего-то дожидаться. Вот как сейчас.
Ну и чего ж он дожидается тут, в пустом подъезде на лестничной площадке первого этажа?
Да Инна вон зашла к себе, сказала на минуту, пальто сменить на то, которое ещё со школы, но теплее, а он уже даже и походил туда-сюда, пересчитал ступеньки от входной двери до площадки, и папиросу выкурил, а её всё нет, наверно предки пристали с лишними расспросами.
Чтоб как-то это дело скоротать, он вдруг заметил, что те полосы железа, ну под перилами которые, уходят дальше, на верхние этажи и при этом, наверно для эстетики, фигурно выгнуты типа скрипичного ключа и так — друг за дружкой, скрипично ровным строем — поднимаются по ступенькам марша на следующую площадку, между вторым и первым.
Ну он попробовал один ключик — железо подаётся, а гнутости запас большой, да и дури хватает, и в результате выгнулась немалая дуга, наружу из строя, потом другая, но завязать их узлом не получилось: вверху и снизу приварены, а радиуса не хватает, оставил уж как есть.
А тут она как раз и вышла.
— Ин, ты поп-арт уважаешь?
— А это что?
— Ну что народ творит из чего попало, ну там 2 кило гвоздей набить в сиденье стула.
— Зачем?
— Ну для поп-арта… Ладно. Неважно. Глянь сюда — поп-арт под названием «Скоко можна ждать?!»
Он сделал шаг в сторону, открывая панораму перекорёженных полос железа, что безобразно вытарчивали из-под перил (узлом вообще бы кайф смотрелось, нет?).
— Зачем?
В её глазах мелькнул испуг, печаль и сожаление, из-за которых он, каким-то шестым чувством, понял, что зря это он так, что ей грустно вдруг расставаться с миром, в котором жила с детства, вприпрыжку выбегала мимо этих ключей скрипичных во двор, а может прутиком звенела на бегу, как ксилофон… ты-ры-ры-рынь!. А на шее верёвочка с ключом от двери, а во дворе лето, яркий день… Но вот уже и нет. И никогда не будет. Проклятые Вандалы, Юты, Обры…
— Ну ланна, чё ты, я поправлю.
Он принялся запихивать железо назад, в строй, но фиг там, ключей не получилось, а что-то мято несуразное для типа как дыры прикрыть под перилой. Капец эстетике.
— Ладно уж. Идём, — она сказала, наверно, чтобы его не прихватил за этим делом кто-то случайно проходящий, из жильцов…
По синему в сумерках вечера снегу, они отправились в парк. Она молчала, всё ещё переживая расставанье с прошлым.
А он думал до чего она конченная богиня, античная, но не из мрамора, и тело белее, чем у них, невообразимо. Она настолько совершенство, что вынужден переводить дыхание и закрывать один глаз, чтоб оставаться в пределах постижимой реальности.
Богинь любить не просто, с блядюшками общаги просто, да не любится.
— Слышь, этта, а ты меня любишь?
— Дурачок, такие вопросы девушкам не задают.
— Не понял! Эт ты-то девушка?
— Ну говорю ж — дурак. Девушка — это навсегда.
— И когда станет мать-героиней?
— Полный дурак.
Этот капюшон с меховой опушкой делал заметнее раскосинку её глаз. “Нанайчонок” называл он её про себя, но ей не признавался, никогда.
— Дмитрий Иваныч, он у вас что-то на англофаке преподаёт, а раньше в нашем доме жил, сегодня утром в Старом Корпусе, когда по звонку на пары расходились, на нашем этаже стоял.
— Молодец мужик! Знает где позицию выбрать.
— Да! Он бачки отпустил!
— Вот это Димон! Над-буит на лекцию к нему наведаться. Ты ж подывысь — Дмитро у Ринго Старры подался!.
— Как меня увидел, говорит: “Здрасьте, девушка, ещё нет?”
— А ты?
— А что я? И я говорю: “Здрасьте, ещё нет”.
— Ну так эт яснее некуда — женщина, она лишь эхо мужика или типа зеркала, чего в нём разглядит, то и в ответ покажет, и аукается тем же, что спрошено. Будь другом, а? В другой раз про это же спросит, ты ему скажи: “Здрасьте, УЖЕ нет!” Будем ломать Закон Зеркальных Отражений. Вдребезги!
— Вот ты иногда плетёшь и сам чего не знаешь.
— Эт точно… Да если б знал, то разве тут я жил бы?!
— Я чёт тебя не пойму.
— И здесь у нас полнейшая синхронность взглядов.
В парке, конечно, класс. Снег. Деревья. Тихо как в детстве… Но целоваться в мороз 20 градусов! Кому оно нада!.
Хотя вот этот ващще улёт был… глаза сами собой закрылись…
— Знаешь, чего бы я хотела?
— Сдать сессию.
— Нет. А чтоб ты был вот такой маленький, — она раздвинула большой и указательный пальцы своей руки для наглядности размера, — и чтоб я могла тебя себе в карман упрятать.
Она рассмеялась, а он заткнулся, потому что — как всегда от её смеха — здоровенная киянка саданула его в грудь и вышибла дыхание, а без запаса воздуха в лёгких особо так и не повитийствуешь…
* * *
Упираясь руками в землю под клочками сухой травы вокруг стога, Иван сел, но подниматься дальше не стал.
Женщина что-то говорила ему, но что и на каком языке он не понимал. Это не был Немецкий, которого он тоже не знал, кроме команд да ещё пары слов типа шлафен, эсен, дерарц, но речь её звучала совсем не по-Немецки.
Он просто сидел и смотрел ей в лицо обрамлённое тканью косынки. Он два года не видел женских лиц. Просто смотрел глазами из чуть запрокинутой головы.
Подошёл мужик с вилами, который тоже что-то говорил Ивану и теперь Иван перевёл глаза на него, всё так же сидя и не понимая. Мужик перешёл на Немецкий и это Иван различил, хотя смысла всё равно не улавливал, пока не услышал «гефангенер», «лагер».
— Ja, — сказал Иван. — Jawohl.
Отпираться не получалось, в широком отвороте серой куртки с надорванным рукавом виднелись чёрно-белые полосы лагерной униформы.
Теперь они говорили друг с другом, стоя над Иваном, не по-Немецки. Женщина говорила чаще и быстрее, мужик стоял опираясь на держак уткнутых в землю вилок, в точности как стоял бы мужик из брянской деревни Ивана.
Когда он услышал над головой „эсес мэнер штрайфе», то отвёл взгляд в сторону и стал смотреть на мягкие волны холмов неподвижно застывших до самого горизонта.
Женщина переговорила мужика, тот уже молчал качая головой и держась за вилы, потом обернулась к Ивану:
— Энглендер? Полин? Руссе?
— Ich bin Russe, — сказал Иван и начал подниматься преодолевая ломоту в истомлённом теле.
Мужик передал ей вилы и отправился к телеге запряжённой чалой лошадью под группкой деревьев неподалёку. Она продолжала что-то ещё говорить Ивану, но уже не про патрули и эсэсовцев…
А да и как же было не болеть Иванову телу после такого марш-броска? Всего за семь ночей он одолел 150 км от Штутгарта до фермы Эмиля и Мадлен! Семь ночей по довольно-таки пересечённой местности. Семь ночей и дней без пропитания, кроме того ломтя хлеба с колбасой подобранного на лесной дороге.
Ну, каково? А? Гинесс? Открой свои записи — подобных рекордов там ещё не было. Стопудово.
Это был горный край, хотя в представлении Ивана горы должны выглядеть как в картинке на папиросной пачке «Казбека» — каменные бока и острая вершина с белым снегом, а под горой джигит на коне в чёрной бурке.
Это был ещё один пострадавший от истории край. Эта сука никого не щадит, наезжает по полной. Чуть копнёшь, да даже и копать не надо, глянец туристических проспектов чуть-чуть соскобли и — закапает кровь обильно полившая этот край, как и любой другой, впрочем, где хотя бы сто лет обитали племена хомо сапиенса — Человека Разумного, как записано в классификации Карла Линнеуса.
Да, умели они позабавиться в своём 18-м веке, а? Ты только глянь на портрет Карла кисти его земляка А. Рослина — едва сдерживается, чтоб не расхохотаться от собственной шутки: да, господа мои, это я причислил вас в род Разумных из семейства гоминидов!
Звался этот край Эльзасом, а остальное всё как у людей: свевы на кельтов, франки на алламанов, мадьярские орды не раз набегали, край ходил из рук в руки, от одного государства к другому. Народная память бережно хранит отметины набегов «диких англичан», нашествия шаек Арманьяков.
А в Тридцатилетнюю войну вообще каждого четвёртого вырезали, но это и Бог велел, выяснялись как правильнее в Христа верить и ближнего своего возлюблять.
Людовик 14-й помог определиться, что край этот всё же французский. Типа всё устаканилось до 1871, когда Германия империей стала и стала показывать кто в Европе хозяин, Францию на колени поставили и пришлось ей Эльзас отписать победителю, по поводу капитуляции во франко-прусской войне.
Тут, конечно, новый порядок начался, Немецкий, скажешь кому-то «бонжур!» — штраф плати за небрежность выражений.
Полста годами позже вернулся край в лоно родимой Франции, когда Германии Первую Мировую проиграла в 1918. Но двадцать с небольшим лет спустя вернулось всё на круги своя. Опять Германия Францию в привычно-знакомую позу поставила, в 1940.
Три аннексии на глазах одного поколения (правда, третью Гитлер официально не объявлял, но призывники в Германскую Армию и войска СС (это не одно и то же) загребались регулярно).
Оттого-то Эльзасцы на двух языках общаются, а найдутся даже кто и Аллеманским владеет, но таких мало и они из дальних деревень, потому что Аллеманский в школьной программе никогда не стоял.
Хуторок Эмиля и Мадлен находился в северной части Вогезских гор на склоне обращённом в строну долины Рейна, восточнее торных дорог идущих к шахтам и карьерам в Южных Вогезах.
Стены дома сложены из тёсаного камня различной величины и всяческих серо-буро-красных оттенков, под высокой крышей из потемнелых, внахлёст уложенных досок как и в крыше коровника-конюшни-сеновала от угла хозяйского дома, в поперечном ему направлении.
Дом, по Брянским понятиям — дворец: кухня, спальня, прачечная и кладовая. Ну а коровник с конюшней понятно, хотя ж опять же из камня!
Ивану выдали гражданское обмундирование, от младшего брата Эмиля, уже полгода как призванного.
Неделю откармливали на сеновале. Места тут тихие, но бережёного Бог бережёт.
И спал он там же.
Когда Эмиль увидел, что с сеновала Иван сходит не только по нужде, то вечером отвёл в коровник и дал лопату, показал где тачка и куда навоз возить.
А Иван и рад — глаза закроешь, вдохнёшь, а дух сладкий как от Бурёнки в сараюшке возле Батениной избы на Брянщине.
Так и пошло, хотя не только Бурёнка, конечно, опять же и мерин чалый и виноградник большой, да и дров наколоть. Но это Ивану не в тягость, сызмальства приучен, но правда, в работе порой застывал — вокруг поглядишь, ух до чего забирает эта горная красота.
Обедают Эльзасцы на кухне, в конце дня, после трудов праведных.
Потом Мадлен и Ивану поесть приносила с фонарём, на сеновал же. Не ровён час наскочит эСэС-мэнеров патруль на своём мотоцикле.
Он жевал, а она на него смотрела в скудном свете от фонаря на крюку, а уж как он рот оботрёт, она ему viens ici, fou Ivan, спиною на сено, подол выше живота и коленками в темноте отсвечивает. А Иван-то и рад. Хотя не каждый день.
В первый раз, как она ему viens ici показала, Ивану как-то ну совсем никак ну не так как-то. Эмиль мужик неплохой и опять же хозяин. Оно и хочется, и колется куда ни кинь.
— Так Эмиль же, — сказал Иван.
Мадлен засмеялась, подлегла поближе, говорит: «Fou Ivan!», — и ладошку свою женскую ему туда запустила, откуда все какие есть в голове соображения улетучиваются, а дальше и не приходят, покуда и сам рядом на сено не опрокинешься, отдышаться.
Наутро он на Эмиля и глаз не мог поднять, только кивает да работу работает. Потом однако втянулся помалу. Молчком.
Томило это всё Ивана, да куда деваться, разговору ни с хозяином, ни с женой его, Мадленкой, никак не получится. Языка он ихнего не знает. Ну так, с бору по сосенке, pelle, cheval, vache, brouette, lait, pain. Из такого разговор не складёшь.
Так и жили дальше.
Единственно с кем у Ивана разговор получался — это сынишка ихний, Этьен. Три года ему, шустрый такой парнишка, только не говорит пока. Языка не знает. Но с Иваном полное взаимопонимание. Он малышу покажет «идёт коза рогатая…», а потом «забодаю!», малыш — заливается.
Один раз он Ивана спас, когда тот с виноградника вертался. А дитё его на тропке позади коровника дожидает: «Ы!» — говорит, — «ы!» — а ручонками на голове круглую каску показывает и Ивана обратно на тропку отпихивает.
Отбежал Иван, меж лоз залёг, и через час, наверное, мотоцикл с коляской уфурчал по дорожной колее прочь с фермы…
Младший брат Эмиля, Жером, был «мальгри-эль», так на Французском называли призывников из Эльзаса во время Второй Мировой, да они и сами себя так же в точности называли — «подневольные» — и при первом удобном случае дезертировали.
Германское командование, чтоб отчасти решить незадачу, направляло их в полевую жандармерию, войска СС. Но на всех СС не хватало, вот и гнали «подневольных» на фронт, в основном Восточный.
В 1944 Советская Ставка передала 1400 Эльзасцев из Тамбовского лагеря генералу де Голлю, после его встречи с Верховным Главнокомандующим, товарищем генералиссимусом В. И. Сталиным.
Де Голль тогда разворачивал театр военных действий в Алжирской Африке против Французских войск Французского правительства, которое возглавлял генерал Петэн в курортном городе Виши, которое подчинялось Германскому правительству.
Именно там и погиб Жером, в Алжире, под командованием генерала де Голля.
Но случались и добровольцы среди Эльзасцев. Из тридцати «подневольных» участников карательной операции проведённой в Орадуре силами Второй Танковой Дивизии СС один оказался добровольцем из Эльзаса. За что, впоследствии, был осуждён Французским судом.
Остальные 29 утверждали (как и он), что никого и пальцем не тронули и это без них распинали ребёнка, резали мужиков из пулемётов и сжигали баб в церкви (всего 640 человек за один световой день, правда начали в 4 утра).
Свидетелей не осталось, кроме свихнувшейся от пережитого старухи (она из окна ризницы выпрыгнула, а за ней ещё две, но их из автоматов расстреляли, выжила она одна), да пары мужиков недорасстрелянных, которых на следующий день откопали под грудой трупов…
И таким образом на суде каждый свидетельствовал сам за себя, что он не при делах.
Добровольца повесили, остальных отпустили.
Прочих свидетелей кровавой бани судили в послевоенной Германии, откуда они родом, и те жили долго, но не очень счастливо и умерли не в один день…
Отпустите меня в динозавры, а? Всего сто лет назад Джеймс Джойс мог писать роман без единой сцены насилия (один синяк одному пьядалыге не в счёт) и — читается с упоением.
Ну отпустите, а? Я тоже хочу в предрассветную тишь с К. Паустовским с удочками выходить, ну на худой конец проскакать где-нибудь на розовом коне…
За что мне знать всё это? За что? Ну отпустите!
Я больше не буду… мамой клянусь, не буду!
(Чьей мамой-то?.
Какая разница чьей — лишь бы отпустили…)
А на новый год Ивана позвали праздновать вместе со всей семьёй, на кухне.
Пили светлое Эльзасское вино. Хозяева пели, Этьен смеялся.
Когда Иван засобирался к себе на сеновал, Мадлен ухватила фонарь. Он испугался, что Эмиль всё поймёт, ведь он уходит сытым и Мадлен там нечего делать.
— Pas! Pas! — сказал Иван.
Эмиль спросил: «Qu'est-ce qui ne va pas?»
— Il a peur que tu devines que je le baise, — сказала Мадлен.
Эмиль засмеялся и хлопнул Ивана по плечу:
— Fou Ivan! C'est une bonne femme, Ivan. Elle mérite plus que toi et moi. Madeleine mérite tous les mâles du monde. Allez, mec, allez!.
Когда Мадлен ушла от него, унося тусклый свет фонаря, Ивану вдруг даже слеза навернулась от стыда и обиды, что до чего он такой fou Ivan, ну прям полный Ванька-дурак, и никогда, как ни бейся, ему не понять эту грёбаную Европу…
Всплакнул, или всё же сдержался Иван-Россиянин в наступающем 1945?
Как-то вот упустил я спросить, а теперь уж и не с руки…
* * *
— Так, тут у вас, как я вижу, признания в содомии… что уже по всей Европе обратилось в заеложенное, общепринято проходное место… эдаким нынче мало кого раскачаешь… хотя же и без него как-то непривычно — что за признание без содомии?. Ладно, пусть останется…
Ну-ка, а тут что?. «при посвящении в рыцари брал в рот у посвящающего..» ха! Свежо! И воображение подстёгивает… это пойдёт… однако же это вот: «плевал отсосанной спермой на крест распятия»… тут, знаете ли, чересчур, надо и меру знать какую-то! Нет, в этом месте совсем уж явный перебор! Неподготовленный слушатель начнёт слюну глотать от неожиданности… да и подражатели, в конце концов, найдутся — сейчас их столько развелось всех этих сатанистов… зачем же им ещё и подсказки делать-то?. Это признание снимите и пусть подпишут заново.
— Так что — их теперь снова перепытывать?
— Ну это как получится. Нам не до деталей и, кстати, первоначальную версию непременно уничтожить…
(Вот! Вот что и стало причиной разночтений в wiki, именно наличие двух документов с показаниями одних и тех же обвиняемых.
Не уничтожил, сука, решил, как видно, подчистить и толкнуть переписчикам Нового Завета в каком-нибудь монастыре, на выручку от такого вот куска пергамента, почти свежего, загульная вечеря в харчевне — обеспечена…
А заодно не исключим, что в сейфах Ватикана найдётся и третий пергамент на эту тему — это ещё та контора, но вместе с тем и суверенное государство размером в 40 с половиной га и фиг ты у них чего допросишься для алтаря наук общественного достояния.
Относительно же представленного выше диалога, приоткроем завесу вразумительности — он представляет собой выдержку из стенографической записи замечаний Папы Римского Клемента 5-го по делу тамплиеров, они же, Нищие солдаты Христа и Храма Соломонова, которую составил неизвестно кем подосланный грамотей под личиной безграмотного монаха-премонстратензианца.)
И это в чём угодно! Напропалую распевают их песенки, канцоны из Сан-Ремо! Тьфу! Как будто наши им уже чем-то не тем намазаны! А или чем плоха вот эта, например, её мой дед в одном ВИА с Кобзоном бацал:
Вышел друид на крыльцо
почесать своё яйцо…
Ведь сразу ж чуешь нашенский, истинно галльский дух!
(
Ну. чё? Порезвился, а? А теперь пахай, сука! (Цитируя известный хит и клип старушки Бритни.)
(Ланна, иИ –
паа-Ехали!).
Шахматный Этюд На Троих:
1) Нищие Солдаты Христа и Храма Соломонова (рыцарский орден),
2) Филип 4-й Французский (кличка Красавчик, он же Железный),
3) Клемент 5-й (Папа Римский).
Кратким образом орден назывался «Храмовники» и учредился он в Португалии в 1119 г. для охраны Европейских Паломников в Святую Землю, куда те стремились в целях познавательного ознакомления с архитектурной и религиозной жемчужиной, достопримечательностью Иерусалима — Храмом Соломона.
Охранять требовалось от разбойников-грабителей-насильников-убийц различных национальностей и вероисповеданий. Времена тогда были глубоко и сурово средневековые, что и вызывало настоятельную потребность оберегания путешественников при их передвижениях.
Рыцари ордена охранителей являлись боевой ударной силой по меркам той эпохи и отличались не только ратной выучкой (даже кони их были обучены рвать противника в бою), но и высоким боевым духом.
Им не полагалось отступать, пока силы противника не превзойдут их числа в соотношении 3 к 1, да и то лишь по приказу их командира.
Рыцари являлись «вершиной айсберга» в структуре ордена.
Рыцарь вступивший в орден становился монахом. Он одевал белую рясу с нашивкой большого мальтийского креста алого цвета. Ему не позволялось жениться, обручаться или включаться в какой-либо ещё орден на стороне.
Не мог брать в долг больше, чем в состоянии вернуть.
Остальную часть айсберга составляли храмовнические священики (обмундирование из зелёных ряс и никогда не снимаемых перчаток, за исключением момента раскладки причастия по ртам верующих) и конница.
Каждому коннику полагались две лошади; обращаясь один к другому, служивые использовали слово «брат», цвет рясы чёрный или коричневый, с учётом их принадлежности к тому или иному разряду обслуживающего персонала (оруженосцы, конюхи, телохранители, повара и т. д.), для боя «братья» облачались в кольчугу или частичную броню.
Такая инфраструктура позволяла держать боевую готовность на завидной высоте и обеспечивала высокую степень мотивации: для рыцаря-монаха пасть на поле битвы — почётная участь.
Тактически, они стали воплощением мечты Святого Бернарда о том, что малым числом можно громить превосходящие силы, если условия позволяют.
Так, в Битве у Горы Гисард (1177) 80 храмовников со своей обслугой прорвались к 500 рыцарям (плюс их обеспечение) Иерусалимского короля Болдвина 5-го, которые успели оказаться в окружении со стороны 26 000-го войска мусульманского полководца Саладина.
В результате последовавшего затем сражения, у Саладина остались 2600 бойцов, он отступил к югу и более года не беспокоил Иерусалимское королевство в Святой Земле.
Экономическая структура ордена, занималась строительством церквей, монастырей, управлением сельским хозяйством, банковским делом (чековые книжки паломникам под обеспечение из предварительно внесённой ими платы — изобрели именно храмовники.
То есть, разбойникам как-то уже не интересно стало грабить паломников — у тех вместо звонкой монеты всего лишь книжка, которую можно обналичить только в следующем монастыре/замке храмовников.
Замковый казначей делал в книжке зашифрованную пометку для следующего казначея по маршруту следования об остатке на счету путешественника фондов внесённых им на старте).
Обширные земельные владения как в Европе, так и на Среднем Востоке обеспечивали политическое влияние ордена способного в любой момент собрать войско до 4000 конников. Магистры ордена из различных средневековых стран подчинялись Главному Магистру, а тот отчитывался одному только Папе Римскому.
Так продолжалось 195 лет…
Филип, которого Мария Брабантская родила в 1268, оказался крепким и красивым ребёнком и потому, когда он стал Филипом 4-м за ним закрепилось прозвище «Красавчик», по чисто физическим признакам, хотя недоброжелатели могли порой и «Железякой бесчувственной» обозвать, но это издалека, находясь вне пределов досягаемости.
Мама упала с лошади и, будучи беременной, неудачно. После её похорон, папа женился дальше и когда текущая королева собиралась родить, а медработницы акушерства тех времён сказали, что по очертания живота точно мальчик будет, она отравила Луи, старшего брата Филлипа, расчищая путь к трону для своего (пока ещё нерождённого) дитяти. Ну, а пока что прямым наследником оказался Филип. В возрасте 8 лет.
А когда ему исполнилось 16 (дожил-таки везунчик!), он женился на королеве Жанне 1-й из Наварры, 16 августа 1284, ей как раз уже 13 исполнялось. Дальнейшая брачная жизнь продолжилась 34 года, но когда Жанна умерла, он не стал расширять свои владения (хотя советники настоятельно были «за») ни одной из политически выгодных партий — невест с королевствами тогда хватало.
Сам же он правил с 17 лет и, можно сказать, удачно. Долг оставшийся на нём от отца из-за Крестового похода на Арагон (да, крестовые походы устраивались и на соседей по Европе) он погасил — все 8 тонн серебром.
В 1286 годовые поступления в казну Франции составили 46 тонн серебром. Но потом начался спад.
Да, войны продырявят бюджет любого государства. Война с Англией. Война с Фландрией. Девальвация государственной монеты, ревальвация. Головной боли у средневековых королей хватало.
Хотя решимости Филипу 4-му, королю Франции, не занимать. Если что, так он и епископа арестует, а надо будет, то и Папу Римского, Бонифация 8-го, под домашний арест возьмёт.
В 1306 утомился от постоянного безденежья Филип 4-й и придумал способ: изгнать из страны всех Евреев!
Пускай идут на все четыре стороны, но имущество, чтобы тут оставили. Потому что король задолжал Евреям весьма крупные суммы на свои монаршьи расходы.
Не помогло однако. И на следующий год король повторяет фокус — разослал по всей Франции тайный указ и 13 октября 1307 года всех, сколько смогли поймать, храмовников на территории государства арестовывают. За что? Угадать не трудно — они имели неосторожность одолжить королю десятков несколько тонн серебра.
Однако даже королям приходится думать о правильной пропаганде и потому весь рыцарский орден обвинялся во множестве прегрешений: ересь, сатанизм, содомия и… некоторые списки доходили до 124 пунктов.
Земельные владения и прочая недвижимость-движимость переходят в собственность государства (которое «— это я»). Во все королевские дворы Европы отправлен призыв «делай как я!» против еретиков, сатанистов… и так далее, по списку.
Там конечно, плечами пожали, но от нежданных дивидендов кто откажется. Хотя пропаганде поверили не больше, чем и сам фабрикант её сфабриковавший.
Средневековая чернь неистовствует, расправу требует учинить над еретиками окаянными (хотя основной мотив, как всегда, любовь к зрелищам — охота посмотреть, как людей живьём жгут).
Немного подгадил Папа Римский Клемент 5-й, начал выступать, мол, давайте, чтоб всё на законных основаниях; комиссии из кардиналов стал направлять и даже симпозиум созвал в Вене по вопросу храмовников.
А вопрос и впрямь не маленький — 15 000 «домов храмовников», из коих каждый (считай по нынешним меркам) — 5-звёздочный отель, насчитывалось тогда по всей Европе.
Интересный момент, что самих храмовников как-то и не нашлось. Испарились все гостиничные менеджеры, осталась лишь местная прислуга. А архивы за долгие годы банковского учёта — где? Где реликвия из головы Иоанна Крестителя? Где военные трофеи из Святой Земли? Подарки и сувениры от благодарных паломников за 195 лет — где?
А вот нету, словно и не было.
Даже и во Франции, при проведении Спец-Операции «хватать всех из 3000» задержано какие-то сотни две-три. Чаще всего в преклонном возрасте.
Из 138 храмовников задержанных в Париже, 123 признались палачу, что на распятие плевали; 105, что отказались от Христа; 103, что целовали старших по должности в жопу.
Кое-кого пришлось и сжигать, периодически, чтоб как-то потушить всенародное негодование.
Но что вообще возмущает, так это их двурушничество — как только комиссия проверяющих кардиналов приедет, они на попятную, от показаний отказываются: «меня пятками на горящих угольях держали, железом бока дырявили».
Такая вот беспринципность даже и Папу уже рассвирепила, тем более, что у них с Филипом дружба имелась с лет юности обоих.
Тянулась эта канитель 7 лет до кульминации на островке посреди реки Сена в Париже 18 марта 1314, как раз напротив сада королевского дворца.
Там воздвигли помост, чтобы Жак де Малой, 23-й Великий Магистр ордена храмовников, совместно с Жоффреем де Черни, магистром Нормандским, и ещё с одним кем-то из их иерархии, вышли бы и прилюдно покаялись и отринули ересь их соблазнившую.
Но они вдруг от прежних своих показаний прилюдно отказываются, заявляют, будто верно служили Богу и людям!
Что оставалось делать? Подвезли дров и на том же самом помосте, на самом медленном огне кончали еретиков проклятых.
А как те уже догорели, то горелые кости в Сену сбросили, чтобы не плодить суеверие и останки их на реликвии не растащило бы население.
Правда, король своё пари проиграл кардиналу, который привёз согласие Папы Римского на эту процедуру, если будут артачится.
Король говорил, что палач у него отменно умелый и заставит храмовников визжать словно свиньи. На чём и проиграл 10 ливров. Не завизжали, упрямые попались.
Те двое вообще молчали, и только 23-й Великий Магистр всё каркал — не сойдёт это с рук ни королю, ни Папе. Будет им расплата, причём скорая.
Так ведь и накаркал же ж!
Папа Римский Клемент 5-й в течение 1 (одного) календарного месяца окачурился от болезни именуемой «люпус» («волк» на Латинском наречии), которая неизвестно откуда берётся и по сю пору не поддаётся медицинским воздействиям.
Филип Красавчик тот до ноября дотянул, а как выехал в лес на вепря, кондрашка его хватила, по признакам церебральная, дня три ещё похрипел, а дальше средневековая медицина оказалась бессильной.
Правда, похоронить его всё же удалось, в отличие от Клемента.
В того — как уже в церковь отпевать отнесли — молния шандарахнула, так и сгорел Папа Римский вместе с ни в чём не повинным зданием.
Это всё к тому, что в Гугл на ночь глядя лучше и не заглядывать, а тихо-мирно посмотреть старый добрый ужастик про бензопилу в Техасской шахте…
* * *
Во глубине недр первого этажа Вавилонообразно пирамидального здания, отсутствие окон и прямых дверей в шумы городской спешки отсекло их, а совместно и всяческую изменчивую визуальность, сотворяя свой, особный режим температуры и автономную тональность освещения, с тем характерно ускользающим отсветом илистого дна глубокого, но не чрезмерно, водоёма.
Касаемо температуры, Герасим Никодимычу, в целом, как-то и фиолетово даже.
Из одежд окружающих и по своему пальтецу нетрудно сделать вывод, что где-то там на улице уже осень, возможно и зимы начало, однако, не делая резких движений, навряд взопреешь даже и в пальто.
Другое дело освещённость, с этим да, она здесь тускловата и причиняет Герасим Никодимычу необходимость в стискивании век, и тем самым корёжить из его лица рожу страдальца-хроника от миопии высокой степени. Потому что он пишет. Стоя…
Стол ничуть не рассчитан для пользования им в сидячей позе. Отнюдь!
Он приподнят, на манер конторок для писчебумажного труда банковских служащих в эпоху Диккенса и зарождения капитализма в России.
Вместе с тем, столешница имеет горизонтальную, а не наклонную, направленность и Герасим Никодимыч может упирать в неё свои локти, всё так же стоя, чтобы удобнее писалось.
Он пишет ручкой в стиле ретро, да, вот именно — с пёрышком, хотя весь цивилизованный мир давно уж перешёл писать шариковыми, привязанными к чему-нибудь стационарному в интерьере общественного места, в котором пишешь.
Пёрышко нужно обмакивать в одну из пары чернильниц соседствующих в чёрной пластмассе прибора в центре.
Он выбрал правую, куда макать, вторая предоставлена желающим пристроиться по ту сторону широкого стола, поближе ко второй ручке лежащей, выжидательно, в продольной бороздке всё того же прибора, по ту сторону чернильниц, которых в нём ровно две.
Ему особо нравится вот эта поволока с прозеленью, что плёночно подёрнула поверхность чернил налитых в правую чернильницу, да и в левую тоже, но туда он не макает.
Макать надо осторожно, не до самого дна, поскольку чернил налито туда чрезмерно чересчур. Он не хотел бы запачкать себе пальцы, покуда пишет, второпях, на обороте очередного телеграфного бланка в помещении международной телефонной и телеграфной связи Киевского Главпочтамта.
Даже зажмурено прижатыми глазами, ему не различить что именно он пишет, там, среди расплывчато неразличимых строк, но он слышит, как приговаривает своей руке:
— Это элементарно, Ватсон, 18 галер вышли из порта Ла Рошель в неизвестном направлении… держа курс в гавань Лиссабона…
Исписанные бланки Герасим Никодимыч складывает, не слишком тщательно, и набивает ими левый карман пальто, уже достаточно припухший, объёмом вынуждая суконный клапан приподняться и как бы оттопыриться, отчасти.
А что ещё остаётся ему делать, когда уж четверть часа с гаком, как прищучила его его Муза, прямо тут, на Главпочтамте.
Невидимая никому, даже и самому творцу-подельнику, но столь неодолимо требовательная Муза.
Хорошо хоть бланки подвернулись на столе, с его прибором вместе.
— О, черт! Во что же всё же был он там обряжен? В гробу том грёбаном?
— Не беспокойся, в саван его закатали, который уж истлел х3 когда.
Герасим Никодимыч схватился за карман пальто:
— Вы подглядывали?
— Какие подглядки в аудиокнигу, чудак-человек?
Герасим Никодимыч прекратил жмуриться, чтобы всмотреться в нежданного собеседника по ту сторону разделяющего их стола.
На людях его близорукость не сказывалась и он ясно различал плечистого субъекта в шляпе, упёршего свой взгляд в машинку — миниатюрная детская игрушка из тех, что начинающие отцы дарят своим первенцам, чтоб и самим, краями, поиграться, восполняя недополученное в личном детстве — которую тот любовно покатывал по жёлтому лаку столешницы, туда-сюда, пальцем ласкающим её капот.
— Мы знакомы? — спросил Герасим Никодимыч, отчётлива предчувствуя, что нет.
Глаза незнакомца, со вздохом, оторвались от игрушки и заторможено двинулись вверх, до контакта с ожидающим их взглядом.
Они слились, но лишь отчасти — правый глаз субъекта остался отвечать на взгляд Герасим Никодимыча, но левый продолжил скольжение вверх и немного левее.
— Муся? — строго выговорил потусторонний застольник невидимо кому, — делать больше нечего? Пристаёшь к пожилым людям, как будто мало тебе всяких патлатиков.
Герасим Никодимыч продолжал заворожённо вглядываться в чёрную дырку зрачка оставшегося глаза, чья радужка выцветше-небесного цвета делала его ещё острее, до колючести.
Ему вдруг стало нечего писать, хотя вот только что рука его насилу поспевала за диктующим бормотанием.
Он виновато отлжил ручку на продольную канавку в пластмассе со своей стороны от чернильниц.
Должно быть как раз эта прозелень зовущей поволоки, что стягивала тугой плёночностью верхний слой чернил и побудила его извести стопку бланков; но одна пара всё ещё ожидала, сиротливо, в жирных шапках «телеграмма» над линиями для заполнения адреса: гор., обл., фио.
Но заполнять их оборот ему не оставалось чем…
И вот уже два глаза покалывают его опавшее, уже невдохновенное лицо. Они делали это неощутимо, словно лучи Рентгена и Герасим Никодимычу невольно вспомнилась дежурная фраза Петра Великого, которой тот привычно привечал своих новоиспечённых графьёв и генералов: «Я вас блядей насквозь вижу!»
— Вы не такой, я знаю, — заверил голос резко контрастный мягкостью своей колким глазам, такой нежданно редкостной в этот сурово-торопыжный век.
— Кто вы? — в тон ему выдохнулось у Герасим Никодимыча.
— Олег Чертогов, он же О. Чертогов, а для друзей просто… но у нас с вами до этого не дойдёт.
Зачем-то пощупав уже ненужную пухлость кармана, Герасим Никодимыч огляделся в замкнуто просторном помещении, что оказалось довольно непустым. Вот уж нет!
Не то, чтобы толкучка, но что им надо — этим бесцельно (хм, ты уверен?), во всяком случае неспешно бродящим вокруг фигурам или тем статичным, выглядывающим на него из стекла в шкафо-будках с большими белыми цифрами на каждой?
Друг с другом посетители, казалось, не общались и даже те, за стёклами дверей не говорили в трубки международных телефонов, а лишь прилипчиво смотрели на него из будочного полумрака, как будто что-то ждали, но от него ли?.
К тому же, что он может дать им? И отчего вдруг они все Африканцы? Несмотря на свои куртки и пальто, а вон тот и вовсе в шубе.
— Это студенты? — вопросил он у Олега.
— Как я папа римский, — последовал неопределённый ответ.
— Извините, мне подумалось… может из университета.
— Мы все застреваем в университетах жизни, безвылазно.
При всей оракульности тона, в нём чувствовалась некая издёвка и тёмная ирония.
Герасим Никодимыч оторопело пригляделся к лицу под шляпой. Как мог он не заметить сразу вот эту хамовитую ухмылку лишь с виду дружелюбного лица?. Страшась услышать то, что он услышит, но и не в силах более терпеть свои невысказанные опасения, он спросил:
— Кто вы?
— Ну наконец-то! А то всё жду-жду: приступим или нет когда нибудь?.
Я тот, кто зла желает, но получается, как всегда, одно добро… Мы поняли друг друга? Ну, в смысле, на одной волне?
— Теперь уже вполне, совсем, конечно да.
— Ну и лады… И сразу к делу, мне нужен писарь, хозяйство большое, требует учёта, нужен глаз да глаз, а у вас к таким делам склонность. — Один из зрачков перевёлся на письменные принадлежности между ними:
— Составим контракт, вон и бумага завалялась, даже две. Нетроганные, — в голос закралось понятное им обоим обещание.
Герасим Никодимыч ощутил внутренний вздрог вызванный столь неприкрытым искушением.
— Я думал вам привычнее на пергаменте, — ответил он оттягивая время, — но вдруг решившись, проговорил, вернее вырвалось само, совершенно без спроса. — Нет.
— Два раза предлагать не стану, не та контора, сами понимаете. Однако из гуманным побуждений предупреждаю, там, — от правой из его кистей возложенных на столешницу в позе расслабленных кулаков, подскочил большой палец указывая вертикально вверх, однако это направление не задевало выбритой щеки говорящего.
Он, критически, сверил азимут торчания с невидимым Герасим Никодимычу пеленгом, пару раз незначительно изменил позицию верхней фаланги, но оба раза неодобрительно дёрнул всё так же незадетой и выбритой кожей, после чего опрокинул кисть запястьем книзу.
Палец остался торчать, не втягиваясь, но теперь уже указывал на соседний кулак в его по-прежнему расслабленной вальяжности:
— Там принято решение перекрыть вентиль вашей персональной трубы.
— Как перекрыть! — вскричал Герасим Никодимыч, как видно слишком громко.
Чернокожая тусовка безмолвных фигур замерла, поверхности лиц развернулись в сторону стола переговоров.
За герметично захлопнутой дверью ближайшей будки две светлокожие ладони распятернённо притиснулись к стеклу, изнутри, по обе стороны лица повёрнутого в общем направлении. Оно не прижималось даже носом, лишь поменяло цвет с фиолетового на выжидательно лиловый в мертвенном свете флуоресцентной лампы с потолка.
— Как перекрыть? — пресёкшимся шёпотом вскричал он снова. — За что?
— Им виднее, — с деланным безразличием отвечал О. Чертогов, — могу предположить лишь, слишком много бочек изволите катать не на кого нада, а те помолились куда следует.
Исчезнувшая было машинка вновь возникла на лоснящейся поверхности стола из ниоткуда и принялась кратко покатываться, туда-сюда, между стоящим кулаком и лежащим пальцем, но без малейших к ней прикосновений.
— Но как же? Ведь Майа Будду ещё не родила…
— Самоцитирование? Бесполезно. Найдутся акушеры и без вас.
— И мне уже так мало буковок осталось… — побелевшие в растерянности губы пытались отыскать хотя б малейший довод. Бесполезно.
— Да бросьте! Алфавит не аргумент, к тому же знаете вы его до Х, не дальше, не удосужились как надо зазубрить.
— Ч! Ш! — отчаянно, но всё также шёпотом воскликнул он, оторопев от несвойственной ему храбрости и изумляясь столь высокой планке нежданно достигнутых глубин.
Олег сдержал зевок:
— На знаках всё равно скапутитесь, этих порогов ещё никто не проходил.
Прозвучавшая истина безжалостно накрыла Герасима Никодимыча своей неоспоримостью:
— А… вентиль перекрыть… скажите… это больно?
— Спросите у Жерара Дюпардье.
— Может у Алена Делона? — попытался поправить Герасим Никодимыч.
— Да хоть у Джека Кеворкяна, — раздражённо отозвался Олег ЧертОгов (или ЧЁртогов? черт их разберёт) и с приятно хрустким щёлком подмигнул тем, что выглядело его правым глазом…
Со стола уютно заурчал мотор кабриолета. Приглушенно роскошный, прощальный звук… Или это Порш?
Герасим Никодимыч различал всего лишь три марки: волгу, запик, жигули.
Не поднимая глаз к опустевшему краю напротив, он скользнул рукой во внутренний карман подкладки на груди пальто, достать свой анти-ковидный намордник, который за все волны пан-лохотрона ни разу не сменял.
Посерело крапчатой пылью въевшейся в когда-то нежную голубизну, маска не скрывала факт пользования ею уж который год, отягчая обстоятельство ещё и заскорузлостью в определённых местах, но вместе с тем, порою, приносила облегчающее ощущение нивелирующей одинаковости и сопряжённости с общей массой…
Хотя в последнее время на него начинали оглядываться…
И в этом зачреватилось очередное отставание от изменчивых требований текущего момента общественной жизни…
Какой дальнейший эксперимент над глобализованным человечеством вынашивается в лабораториях Билла, якобы Гейтса?
Потерянной походкой он сделал шаг между собой и урной на полу и уронил в неё комочек ткани. А затем, всё ускоряясь, начал выгружать туда же испорченные бланки из кармана.
Они противились, пытались уцепиться за прикарманное сукно, но он безжалостно продолжал — вон! все вон пошли! — до окончательной, непоправимой пустоты мешочка под клапаном…
Африканцы смотрели молча карими глазами. Ни одного голубого?
А сколько бы, потенциально, могло бы от них Пушкиных родиться, впоследствии, если бы приехали в эпоху Петра Первого, а не нынче, когда всё так гадательно…
Не оглядываясь на переполнившие урну (не избирательную) листки бумаги (не пергамента), потерянно шаткой походкой Акакия Акакиевича в роли этого… ну как его (он удручённо прищёлкивал пальцами в надежде вот-вот вспомнить имя грёбаного Васильева, который же ещё Спартака танцевал в заглавной роли), брёл Герасим Никодимыч к выходу сквозь строй Афро-Африканских взглядов, загадочно необъяснимых, как и Славянская душа, и приговаривал сам себе голосом лишённым всякой живости:
— Thou talkst of nothing! …talkst of nothing!
* * *
Финский залив раскинулся сетью мелких волн навстречу. Два дня уже с тихой гостеприимностью стелится Балтика перед их пароходом из Бреста.
Давненько не бывал тут Поль Лефрог. Тогда он ходил ещё младшим помощником на этой вот самой посудине. В двадцать каком-то, нет?
Да, начало двадцатых, точно. У него хорошая память.
Ещё где-то полдня ходу… И те вон островки в заливе, потом большой будет, с фортом, оставить по левому борту, а там прямиком в гавань.
Названия конечно все выветрились, но акватория вспоминается, постепенно, хоть миновало двадцать лет, даже и больше.
То был его последний рейс в Санкт-Петербург, уже переименованный в Петроград.
Последняя партия беженцев от террора большевистской революции. Говорят, сам Ленин подписал разрешение вывезти тех эмигрантов.
В порту на Васильевском острове никто не махал вслед платочками. Сходни подняты и — медленно отошли от причала. Пассажиры тоже никому не махали.
Причал отплывал и солдаты на нём, острия узких штыков, острые верхушки на шапках, как на кайзеровских касках, но из сукна. Пароход лёг на курс вест-норд-вест, все молчали, так непривычно для молодого Поля. Лица обтянуто напряжённые. Если кто и плакал, то тоже молча, по тем, кому не хватило места на последнем пароходе, кто не пришёл провожать.
Кто-то крестился в сторону шпиля Адмиралтейства. Говорят там хоронили Российских царей.
То был печальный рейс…
Затем жизнь повеселела. Корабль покрасили белым суриком и он обслуживал туристические круизы популярных маршрутов. Маленький джаз-бэнд. Фокстроты, танго, женский смех на палубе.
Давно это было, в другой жизни. До войны.
Всю войну корабль простоял на приколе в порту Бреста. Хороший порт и город тоже, на самом западе Бретани. Однако моряков море зовёт и Поль радуется первому послевоенному рейсу в Ленинград.
И надо же как совпало! Пассажиры опять Русские, но не эмигранты, а из тех, кого теперь зовут «перемещённые лица», ПеэЛы.
Старушка «Жозефина» не покрашена, джаз-бэнда нет, но на палубе можно-таки услышать женский смех. Правда не так часто, как в прежней жизни.
Да и встревоженных лиц немало, ПеэЛы перемещаются в обратном направлении, морским путём, а что там?
Ну хуже, чем в Германии, не будет, на родину перемещаются как-никак…
Вся неделя Ялтинской Конференции в феврале 1945 переполнялась напряжённо плодотворной работой.
Руководители Держав-Союзников позировали для исторических фотоснимков, работники их свиты упорно кроили Европу: какой ей стать после предстоящей победы.
Советский Союз оставлял за собой Западную Украину отторгнутую от Польши в 1939-м, пока Гитлеровские полчища захватывали её остальную часть. Ну и Кенигсберг с Восточной Пруссией, само собою, отойдёт к СССР. Ему уже и имя есть — Калининград, в честь Всесоюзного Старосты, вполне ручной, послушный старикашка.
Когда Британцы начали возникать — а Польше что останется? — решили прирезать ей кусок земли от Восточной Германии, как жертве фашистской агрессии.
Немецкому населению ново-Польских территорий предстоит широкий выбор из четырёх Оккупационных Зон, на которые будет разделена Германия: зона Британская, зона Американская, зона Французская и зона Советская.
Каждому победителю по зоне, а если в ходе предстоящих боёв кто-то продвинется не в свою, то потом передаст Союзнику согласно утверждённой и взаимно подписанной Выкройке…
Решён был и вопрос военнопленных, а также угнанных для принудительного труда в Германию. Всех вернуть по принадлежности. Предложение Американской стороны — сперва спросить ПеэЛов где им желательнее жить, подверглось решительному отклонению.
Особенно в отношении тех казаков и мелких народностей Северного Кавказа, что десятками тысяч бежали в Европу под прикрытием отступающих войск Вермахта.
Всех сдать обратно, поголовно, с детьми и жёнами…
Радист Бламонд занёс в рубку заполненный бланк радиограммы. Небольшое изменение маршрута, в гавани срочные работы, доставленных пассажиров сгрузить на острове Котлин, откуда возвращаться в порт приписки…
Иван и Юля познакомились в Бресте и полюбили друг друга с первого взгляда. Во всяком случае Иван — наверняка.
Юля была первой девушкой с весны 1942, которая говорила на понятном ему языке и вообще была вся такая городская, образованная и у неё было серое платье, каких Иван вообще в жизни не видел, даже и в кино, которое привозили крутить в клубе его деревни, таких там даже в банкете победителей выставки ВДНХ, в кино «Свинарка и Пастух», и то нет.
Ивана в Брест привезли как фона-барона на легковой машине «шевроле», на которой за ним приехал какой-то шишка из Страсбурга, бывший партизан-маки Француз Шарль, потому что Эльзас опять стал частью Франции.
Эмиль пожал Ивану руку и хлопнул по плечу «бон шанс!». Мадлен грустно улыбнулась и дала вещмешок с кое-какой одеждой Эмилиного брата, на которого Шарль привёз похоронку, что тот погиб в Алжире за освобождение Франции, просто она задержалась где-то, вот он и доставил заодно, раз уже едет на ферму.
И пацанёнок хозяйский тоже сказал «орвар Иван!» как и мать его, он уже начинал разговаривать. Иван показал ему «козу», Этьен засмеялся и поехал Иван прямиком в портовый город Брест на «шевроле» Шарля.
Тоже весёлый парень, часто смеялся, повторял «оляля!», говорил всю дорогу, хоть и видел, что Иван «компре па», иногда и пел даже, радовался, что не убило его в партизанах, а теперь он большая шишка с легковой автомашиной.
В Бресте он сдал Ивана местному шишке и уехал, «орвар Иван!», до Страсбурга путь неблизкий, а может и тут ещё какие дела были, заодно.
С местным шишкой Ивану легко было, тот говорил по-Русски ну как совсем Русский, мужик в годах, месье Панкратеф, из эмигрантов, которые в Гражданскую убежали.
Но говорил исключительно по существу и кратко, просто иногда в сторону вздыхал.
А Иван в лагере Штутгарта усвоил к людям с разговорами не лезть, если сами не начинают.
Панкратеф объяснил, что надо подождать, пока ещё попутчики для парохода соберутся и отвёл Ивана в типа казармы какие-то где уже человек 30 дожидалися.
Один тоже в партизанах-маки сражался, как свечереет часто в город уходил и возвращался на подогреве от вина. Тоже наверное привычка партизанской жизни, про которую он начинал рассказывать и про их партизанскую базу в деревне Орадур и что эсэсовцы в соседней деревне творили. Та тоже Орадур называлась и они её с партизанской базой на своей карте спутали.
Иван его рассказам не сильно-то и верил, хотя и сам войны навидался, но одно дело из пушки снаряд пальнуть и не видеть как тот за пару километров кишки из кого-то мотает, а даже и стрелять по тем, кто на тебя бегут, а другое… нет, не верил Иван подвыпившему человеку, правда недоверие не выражал, а сдерживал про себя, благодаря лагерной выучке и тому уроку от палки капо Щурина.
Юлю Иван увидал на четвёртый день, когда она появилась за женским столом казарменной столовой вместе с партией прибывших из Дюссельдорфа, их целый вагон доставили. И вот как только увидел, так сразу и полюбил. С первого взгляда.
Правда слов он таких не знал и обед свой доел до конца, для маскировки, чтобы никто не догадался. Хотя в тот раз она была совсем не в том шикарном сером платье.
Но ребята всё равно заметили и потом в казарме хаханьки строили.
Так что в своей любви он ей открылся уже на пароходе. В первый же день пути. Дольше уже не мог сдерживаться.
Когда их колонну в порт повели, всех сколько собралось для парохода, она как раз была в том сером своём платье. Улочка шла под уклон, а из-за облаков солнце выглянуло, а впереди Юля со своим чемоданом (Иван ещё не знал, что так её зовут) и это платье и её ноги в нём идут и тень по платью на каждый шаг играет мельк-мельк и он понял, что красоты такой ему не встретить больше никогда и ещё сильнее полюбил, с каждого взгляда на каждый шаг, а сколько всех их набралось — неизвестно. Кто их считать-то будет?
Тут солнце обратно спряталось, а Ивану поссать прикрутило и он заскочил во дворик небольшого дома, потому что колонна шла без охранения, как в 42-м через Харьков, просто все уже в штатской одежде.
Ну помочился там Иван на кустик. Густой такой, плотный и высокий достаточно. А рядом верёвка бельевая и вещи на ней не мокрые, а так — проветриться.
И там женская одна вещь, и как раз бы пришлась на Юлю, к тому её серому платью.
Ну и попутал чёрт Ивана — ухватил, да и в свой мешок с одёжей погибшего брата Эмилиного вопхнул и побежал колонну нагонять, что уже к мосту подходила, а за ним корабли вдоль реки. Всё равно война спишет, хоть даже и кончилась.
Не знал Иван, что та никогда не кончается, что это ещё та зараза, хуже перманентной революции что, впрочем, ему простительно, он таких слов не знал…
Уже как вышли в открытое море и свернули в проливе Ла-Манш направо, он подошёл к ней познакомиться. Сам-то он неразговорчив, да и Юля больше за борт посматривала на красивые волны под солнцем. И тогда он сказал:
— Юля, я хочу вам сделать подарок, только вы не отказывайтесь.
Он развязал свой заплечный мешок, вынул сверху и ей протянул.
— Вот. Нате.
— Что это?
— Ну подарок, всё равно на меня ж никак.
Он расправил и протянул ей. Она чуть помедлила, но потом взяла и набросила себе на плечи, потому что хоть и солнце, но ветерок пробирал.
— Вы, Иван, прям такой приставучий.
А его распирало от счастья, что Юля приняла подарок. И солнце играло в волнах и искрилось в плотном чёрном и гладком меху шубки из натурального котика.
Юля заметила его состояние, вздохнула, отвела глаза на море, а потом подняла взгляд к его взгляду, ещё раз вздохнула и улыбнулась.
Должно быть, с того взгляда и она его полюбила, ответно.
Наверное.
* * *
— Старшина Крынченко доложил о твоих нарушениях, рядовой Жилин. Мародёрство с верёвки Французских мирных жителей, где проветривали верхнюю зимнюю одежду.
— Чёрт попутал, товарищ комвзвода.
— Ты крайних-то не ищи, а коль виноват — говори прямо.
— Виноват, товарищ младший лейтенант.
— Эт хорошо, что вину свою сознаёшь, но взыскание не отменяет. Старшина Крынченко проследит, чтоб наказался ты как по уставу положено. А и дочку свою чуть не насмерть перепугал.
— Какая дочка? Мы с Юлей токо вчера познакомились!
— Ац-тавить спор со старшим по званию! И впредь не подрывай моральный облик РККА! А пока что — свободен.
— Разрешите идти, товарищ младший лейтенант?
— Иди, Иван.
Иван сделал оборот «кругом!» и зашагал по шаткому полу узкого коридора, куда глухо отдавалось биение пароходной машины из трюма…
Комвзвода тоже развернулся и — ушёл. На голове будёновка, которые отменили ещё сразу после Финской, летом 1940-го…
Мимо старинных фортов «Жозефина» вошла малым ходом в одну из гаваней Кронштадта и пришвартовалась рядом с крейсером, такая мелкая рядом с его громадой.
Поль Лафрог смотрел с капитанского мостика в спины потока ПеэЛов сходящих на длинный причал, где, лицами к трапу стояла небольшая группа встречающих, в униформе охваченной ремнями.
Капитан приказал поднять трап и отдать швартовы, корабль отошёл прежде, чем колонна покинула длинный причала.
По внутренней связи, Поль Лафрог передал в рубку Бламонда послать радиограмму в Брест, что корабль ложится на курс возвращения…
И опять это оказалась казарма, куда их сопроводили пять не то шесть офицеров с погонами и мелкими звёздочками на плечах, каких Иван никогда не видел. У каждого на левом бедре висела чёрная полевая сумка на узком ремешке через правое плечо и только у одного наоборот.
Но строгий прищур внимательных глаз и узко стянутые губы рта у них ничем не отличались и они одинаково поигрывали желваками челюстей под бритой кожей лиц.
Прибывшим объявили, что Кронштадт — закрытый город, так что особо разгуливать тут не надо, но по улицам им не запрещается.
Потом офицеры сели за столы, достали из своих полевых сумок бумагу, химические карандаши и перемещённые лица потянулись к тем столам очередями для составления списков из их имён, фамилий и места, откуда их привозили в портовый город Брест.
На этом первый день закончился.
Во второй день их вызывали по одному в отдельные комнаты, по спискам, и спрашивали подробнее — где попал в плен или откуда увозили в Германию и ещё задавали разные вопросы.
На третий день офицер за столом со своей полевой сумкой и бумагами сказал Юле с каким-то непонятным намёком:
— Я уже третью папиросу закуриваю, а вы до сих пор не хотите вспомнить должность господина Хольцдорфа.
Юля закусила губу и молчала, потому что не знала что на это сказать.
И в тот же день участника Французского сопротивления, из отряда с партизанской базы в деревне Орадур (которая не пострадала) увели из казармы, где тот жил с Иваном и остальными мужиками.
Валя, подружка Юли, которая успела познакомиться уже с каким-то кронштадтским краснофлотцем, сказала ей, что он ей говорил, что видел как партизана-маки (которого он не знал, но просто лицо совсем не местное) переправляли в трёхэтажный форт «Чумной», который так прозван за чёрные стены, как бы после пожара, и в нём военная тюрьма для краснофлотцев.
В самый первый день, после общего ужина, Иван и Юля выходили гулять по городу, где было как-то мало людей, на улицах почти не видно никого или вдалеке кто-нибудь сворачивает за угол.
Зато часто выходишь к морю или встречаешь канал. За морем виднелись огоньки Ленинграда, чем гуще сумерки, тем они ярче, только не очень много и небольшие.
Затем они пришли в большой парк с длинными аллеями и скамьями между деревьев.
Они сидели на скамье и разговаривали. К ним подошёл патруль из трёх военных в чёрной морской форме и красными повязками на рукавах. Спросили где они работают и где их паспорта.
Иван объяснил, что их только сегодня привезли из Франции. Старший военного патруля понимающе покивал головой и они ушли.
Потом совсем стемнело и на той же скамейке состоялась первая брачная ночь Ивана и Юли, хотя они ещё не были расписаны.
А потом вернулись в казарму ночевать.
Поэтому когда тот офицер стал строить намёки про свои папиросы, Юля, чтобы показать, что она не одна и за неё есть кому заступиться, спросила где в Кронштадте ЗАГС, где она смогла бы расписаться со своим женихом.
Дознаватель скособочил рот и сказал, что в закрытом городе ЗАГСа нет, а есть только в Ленинграде, но туда 30 километров по морю, придётся отложить свадьбу.
Ивана тоже на третий день вызывали на собеседование с утра поэтому после обеда они снова вышли погулять в пустынный город, по которому изредка прохаживались военные патрули в чёрном.
В одном месте им встретилась церковь. Ну такая большая, просто как холм.
Юля никогда не бывала в храмах, её довоенное село слишком мало для церкви, а в город их школу привозили когда она уже стала пионеркой и они прошли мимо церкви в парк, где Юрко прыгнул с парашютной вышки, поэтому ей стало интересно — что там?
Потому что даже в тот Немецкий собор в Дюссельдорфе как-то не получилось зайти, что-то да мешало или воздушная тревога, или ещё что-нибудь.
Юля спросила:
— Иван, ты веришь с Бога?
Иван после Харькова точно верил, а может ещё с Москвы. Они в тот раз поднимались в атаку взять высоту возле деревни с названием каких десятки не то Васютино, не то Мишино.
В одном окопе с ним вместе сидел чернявый Зильберштейн, московский студент, обхватив руками торчащие кверху из шинели свои колени.
Окоп был неглубок и штык примкнутый к длинной винтовке Мосина торчал высоко в воздух, потому что Зильберштейн прислонил своё оружие к земляной стенке, в которую упирался спиной.
Иван сидел под той же стенкой, но колени свои не обхватывал, а обеими руками накрепко стискивал свою упёртую прикладом в дно винтовку. Он сжимал её повыше затвора так сильно, что кисти рук у него побелели, но Иван этого не замечал, потому что их взводный «ванька» поднимал их в атаку на высотку у деревни Марьино, не то Зяблево, когда оттуда зачахкали миномёты и они остались в окопах переждать налёт и теперь Иван стискивал винтовку и на каждый разрыв повторял про себя «боже»… «боже»… «боже»…
Он не был набожным, ни даже верующим, хотя в красном углу избы маманя держала потемнелую досочку с лицом и поднятыми к плечу пальцами. Ему на такое было некогда, батяня всегда находил им с братом что делать помимо работы, которую работали в колхозе за трудодни.
Брата убило в Финскую. Маманя долго голосила и зажгла перед иконой свечку. Тоненькую. Батя молчал и громко сопел через нос, глядя в левый угол на карточку старшего у окошка, которую тот прислал после первого года на службе. Серьёзный взгляд прямо тебе в лицо, на голове сложенная будёновка.
Маманя уже не голосила, а только всхлипывала и приговаривала всякое ослабелым голосом, отирала мокрое лицо углами головного платка, что сбился ей с волос на шею. Батя не плакал, стоял и сливался глазами со взглядом серьёзного сына, сопел и стискивал в кулаке бумажный клочок похоронки. Кулак побелел, как руки Ивана в окопе.
Мина разорвалась у его ног «бо…» полыхнуло грохотом… на плечо навалилось тело Зильберштейна, все стенки вокруг исковыряны осколками, на Иване ни царапины, только звон в ушах «…же».
Один из осколков перебил в щепы ложе приклада его винтовки, лишённый опоры затвор ткнулся в дно рядом с круглыми стёклами очков студента в чёрной оправе.
Ивану вдруг привиделся тёмный образок в красном углу родительской избы и тёмно-зелёные квадратики мишеней с чёрной головой и плечами без лица и без пальцев, по которым его учили стрелять из винтовки Мосина прошлым летом, когда призвали…
Разрывы стихли, из соседнего окопа раздался протяжно и тонко голос взводного «ваньки»:
— Взвооод! За товарища Сталина! За родину! Вперё…
Он выскочил из своего окопа, а навстречу ему из Сёмина, или Дёмина зататакал ручной пулемёт и взводный упал на обветренный тощий наст снега, а взвод не поднялся, но потом Немцы отступили сами, а их отвели в тыл для пополнения, с которым пришёл младший лейтенант Романов, новый комвзвода.
— Иван, ты веришь в Бога?
Он хотел сказать «да», но ему вдруг услышалось то всегдашнее звонкое слово комвзвода «Ац-тавить!» и Иван только молча повертел головой, из стороны в сторону, тем её жестом, которым, за пять веков Турецкого владычества, Болгары научились показывать «да».
* * *
(*Нет, я считаю резню турок 1912–1913 со стороны болгарской армии и «комитетчиков» позорным пятном в истории Болгарии).
Слишком много сил ушло, наверное, в тот Визг, но с той поры жить Инне прискучило. Ничто её как-то не задевало и увлечений никаких, даже и спортшкола была от скуки.
И точно так же от нечего делать, когда порвалась связка на стопе, она вскрывала себе вены в левом запястье лезвием для бритья из синего конвертика в коробочке у папы.
Кровь начала вытекать ритмично бугрясь на толчках пульса (спадая между ними), но слишком долго и нудно — ей надоело и она промокнула порез ватой с щипучим йодом, туго забинтовала запястье и промыла стенку ванны от красных потёков.
Потом она поступила в институт на филологический факультет, отделение Русского языка и литературы.
Смена обстановки её встряхнула — глубокомысленные учебные корпуса, шумные жизнерадостные толпы студентов на переменах и в столовой, приятно тёплое солнышко сентября — на месяц-полтора, но потом всё вернулось в привычную колею скучного безразличия.
По вечерам телевизор дома, всё подряд, какая разница, от которого папа отгораживался газетой «Правдой» или «Труд» широко распахнутой перед его носом на кресле в гостиной, а звук ему не мешает.
Когда похолодало, пару раз сходила с новыми подругами с её курса в самый шикарный ресторан города, на первом этаже гостиницы «Чайка».
Оба раза там оказывался директор спортшколы Самик со своим водителем-боксёром и всякое-ещё-там-на-полставках, и парой женщин за их столом. Оба раза разные.
Самик вежливо кивал через зал Инне, но не подходил к столу студенток.
Его водитель, когда выводил какую-то из женщин из-за их стола позажиматься в медленном танце на ковровой дорожке протянутой от входа в ресторан к ширме перед кухней, поглядывал на Инну с уже знакомой ей непонятной усмешкой.
Среди студентов для Инны парня не нашлось по вине пёсика из Белой Церкви.
Когда она была ещё в девятом, мама возила её туда к своим каким-то родственникам, у тех был пёсик — кривоногий чёрный общий любимец, мопс или кто их разберёт.
Уродец очень привязался к Инне, а на прогулках в парке подбегал, охватывал передними её лодыжку и упоённо тёрся о ступню. Ну до того смешно…
Когда студенты-юноши, важно приосанясь, при Инне заводили разговор о литературных качествах недавнего романа маститого мастера из Союза Писателей и, громогласно перебивая оппонента, аргументировано выдвигали доводы из терминов недавнего конспекта лекций по литературоведению, Инна замечала, что их усилия направлены на то, чтоб застолбить за собою право, ну не сейчас, а как-нибудь в дальнейшем, потереться об неё. Смешно же, нет?
Она не понимала, что они не виноваты, что ими движут непреложные инстинкты заложенные глубже, чем ум, душа и прочие надстройки, что это крест любой самцовой особи будь то колибри, пеликан, павлин, а даже и примат.
О чём, конечно же, виднее биофаку (*для тех, кто в танке — биологический факультет). И хотя она не подавала виду на тему мопсиков или предбрачных песнопений кашалотов, литературоведы угасали, увядали и возвращались к недавнему голу головой Олега Блохина из Динамо (Киев).
Маму беспокоила инертность дочери в столь важном вопросе, на то и институт, чтоб продвигаться в нужном направлении, завязывать знакомства, дружбы с мальчиками, в пределах до подъезда, а там, глядишь, пусть и на день рождения придёт.
На эту тему Юлия Семёновна поговорила с Инной, наверно раза два с глазу на глаз, что нельзя их так вот сразу отметать, что нужно как-то присмотреться, дать человеку шанс хотя бы проявить себя, что даже и среди них можно встретить… ну в общем, попадаются…
Инна не стала прекословить матери и в студенческой столовой дала шанс Саше с англофака (*танкисты! как же ж вы меня… мне надоели!) познакомиться с собой и пригласить в кино в кинотеатр им. Ленинского Комсомола.
(Подружки вокруг столика в столовой все просто аа-баал-дели! Ведь это был сам Саша, главный Казанова англофаковской общаги. Про него ходили слухи, что он мог построить девушек своего этажа, в какой-нибудь из комнат, пройти вдоль строя и сказать счастливице: «Ланна, сёдни к те загляну, иди чай ставь, остальные свободны… пока что»).
Они сходили на сеанс, где Саша вёл себя вполне пристойно, когда пару раз сняла его ладонь у себя с коленей. А потом он проводил её домой.
Шёл рядом с аккуратной степенностью и сдержанной жестикуляцией уверенного в себе победителя в турнире института по Русским шашкам, с серьёзностью о чём-то рассуждал, собачка зиппера спортивной куртки побалтывалась под подбородком, элегантно обтянув шею типа как воротничком стоечкой.
А Инна мучилась и переживала, что сейчас придётся пройти вдоль здания общаги, где ходят знакомые студенты, а он ростом ниже неё, хоть и на толстых каблуках, а они подумают: «Ну просто Дама с Собачкой» (возможно их знакомство состоялось после обзорной лекции о творчестве А. П. Чехова).
И опять пошли пустые вечера между чёрно-белым телевизором и газетной перегородкой папы в его синих спортивных штанах по дому.
Потом Инна как-то сдружилась со своей одногруппницей Верой, вернее та сдружилась с ней.
Черноволосая и статная Вера была инициативной и бойкой дочерью номенклатурного работника райцентра в той же области, за 60 километров по шоссе, и где-то в марте Инна съездила к ней в гости.
Добротная хата и во дворе асфальт.
Через день-два Вера сказала — зачем ждать утреннего автобуса? Пусть Инна позвонит по их телефону в город и вызовет Самика с его «волгой», чтобы подвёз обратно.
Однажды в ресторане гостиницы «Чайка» она у Инны спрашивала, кто это ей кивает из дальнего угла. Инна сказала, что это директор ДЮСШ, а остальное Вера сама разузнала — город-то маленький…
Инна долго не соглашалась, да и номера не знала, но у Веры оказался номер, который она сама и набрала.
Самик был очень удивлён и обрадован, сказал, что выезжает и спросил, как найти её в райцентре и Вера тут же подсказала улицу и дом.
Буквально через час белая «волга» затормозила у ворот. Девушки вышли. Вера с сумкой продуктов, что её мать собрала ей до следующего приезда.
Водитель сумку положил в багажник, студентки сели сзади и они выехали разгоняя фарами вечернюю темноту.
Так вот и ехали себе, болтали, Самик поддерживал разговор обернувшись с переднего сиденья, с Верой в основном, а его боксёр рулил, покуда не свернул в лес рядом с шоссейкой.
Вера стала шутить, что похищаться не уславливались, а Самик ответил, что и машине нужен передых.
Он достал бутылку шампанского из бардачка, конфеты и перешёл на заднее сиденье, а Вера на его место рядом с водителем, который всё молчал, но вместо себя включил радиоприёмник, негромко так. И он сумел открыть шампанское без всяких брызгов и хлопков.
Инна не стала пить, а Вера не отказалась и всё хихикала пока водитель трогал её грудь.
Самик тоже положил руку на колени Инны, но слишком не наглел, они просто сидели откинувшись назад.
Потом водитель, там впереди, наверно, слишком ущипнул или полез не куда надо и Вера вскрикнула: «Ты что сдурел? Пусти!»
Водитель не пускал, а Вера отбивалась. Инне стало страшно и она выпрыгнула из машины, и убежала в лес.
Вокруг темно, не видно ничего, она бежала, дождь моросил, а голые кусты цеплялись ей за плащ и Самик вслед кричал: «Инна, вернись!»
Она не вернулась, а бежала сколько было сил. Потом остановилась, задыхаясь, совсем одна, посреди леса и слушала как бьётся её сердце.
Но он её нашёл даже в темноте, встал на колени перед нею и деревом за её спиной, целовал руки:
— Инночка, да что ты! Как ты могла подумать? Тебя я не обижу! Никогда! Ты — не такая!
Потом отвёл её к машине и поехали дальше, уже без разговоров. До города оставалось минут десять.
Сначала завезли Веру в общежитие — водитель занёс сумку в вестибюль, а оттуда к дому Инны.
Назавтра Вера в институт не пришла, но посреди первой пары вызвала Инну через кого-то в туалет.
Туалеты в Старом Корпусе просторны, направо от входа на стене большое зеркало чуть ли не в полный рост, а за ним вдоль стены белые раковины с кранами до следующего зала, где кабинки.
В старинных арочных окнах напротив кранов сияло солнце и Вера ждала её в очках противосолнечных, больших и чёрных.
— Ну как ты, целка? — спросила она Инну, когда та вошла. А потом сдёрнула очки и показала припудренный синяк под правым глазом и рассказала, что боксёр насиловал её сзади, под дождём, опрокинув животом на капот «волги». И туда, и туда.
— Покатались, — сказала Вера в заключение, — с ветерком, блять…
С тех пор Инна перестала посещать ресторан «Чайка», а Вере мартовское приключение открыло широкую возможность стать популярной звездой студенческой общаги.
Однако под конец 4-го курса она умерила свою инициативную безотказность, поскольку вышла замуж за майора, пусть даже и толстого, но достаточно молодых лет, ведь у неё, как уже отмечалось, папа имел высокий чин районного масштаба.
Майорская звезда на плечах молодого зятя (а даже и довольно редкая комплекция в эпоху дефицитов) наглядно свидетельствовали, что тот знаком с ходами-выходами и общим принципом работы всей системы.
Какого рода войск? Неважно, в войсках он редкий гость. Ищите генерал-майора (о, простите! генерал-полковника) не ниже, чем в генштабе. С его-то тактично стратегической предусмотрительностью и всесторонне опытной спутницей жизни!
Нет, именно в генштабе и никак не ниже ведь именно шерше-ля-фамки двигатель карьеры своих мужей…
Ибо есть такая профессия — родину защищать…
О чём почаще повторяйте камере тюрьмы общего режима, гражданин Юматов, а на амнистию рассчитывать забудьте: бездарные актёришки в их зависти к прославленным коллегам по цеху неизлечимо мелочны и неприступны, и пусть вся страна заглядывает в рот очередному анекдотцу сверху, он не простит вам вашей творческой удачи…
Ну разве что к 100-летию Великой Победы… Однако вряд ли вы дотянете.
* * *
— Ну подожди, я быстро, — сказала Юля и пошла вверх по каменным ступеням ко входу в храм, хотя не знала заперто там или нет.
Иван остался на площади, он уже как-то привыкал делать что ему Юля скажет, однако она уже возвращалась — заперто.
— Кина не будет, Максимка в запой ушёл, — сообщил им черноволосый моряк в сдвинутой набекрень бескозырке и с гитарой в руках, проходя, вразвалочку, мимо.
— Чё ты мелешь? — не смолчал Иван, которому этот прохожий сразу не понравился, тем более при Юле.
— Кинотеатр, говорю, на ремонте, — он указал головкой грифа на ступени к высокому порталу ворот храма.
— Так тут кино показывают? — догадалась Юля.
— Так точно — кинотеатр имени Максима Горького. А вас как зовут?
— Юля, — ей стало вдруг так радостно разговаривать с этим моряком в широких чёрных брюках и белой рубахе с тёмно-синим квадратом воротника спадавшего за спину.
Широкий брючный ремень, поверх заправленной рубахи, ярко поблескивал медью бляхи с якорем.
Опытным глазом прислуги большого дома она заметила мелкую складку на правом боку от неловкого утюга:
— А как вас?
В ответ моряк перехватил гитару в обе руки и подыгрывая себе запел про Одессу, шаланды и вежливых биндюжников. После завершающего зыбко щипательного аккорда, он пояснил:
— Так что извольте видеть — Константином меня кличут.
От угла площади раздались резкие свисты, откуда пара моряков в такой же парадной форме для увольнительной прогулки махали руками с криком:
— Бугор! Ну идёшь ты что ли?
— Идите, я потом подойду! — крикнул в ответ им гитарист и добавил потише для Юли:
— Старшина второй статьи Краснознамённого Балтийского флота Костя Бугров!
Он приложил расправленную ладонь к ленточке бескозырки поперёк лба, где для удостоверения золотились плотные буквы надписи «Балтийский Флот» и Юля засмеялась.
Иван стоял сбоку в удивлении, он ещё и не знал, что у Юли бывает такой красивый смех.
— А фраера вашего как кличут?
Юля, конечно же знала, что «фраер» по-Немецкому это «жених» и удивилась, что Костя так быстро угадал её отношения с Иваном.
— Иван, — ответил Иван сам за себя.
— Ваня-Ванечка-Ванёк, — выговорил моряк в растяжку.
— А «Иван» тебе чем не так? На хвост соли насыпал? — вызверился Иван от нахлынувшей вдруг обиды, что кругом его за дурака держат: и в Европе он fou, и дома — Ванька-дурак.
— Сам ты фуу!
— Эй, эй, не пыли, пехота!
Как всякая женщина, Юля отлично чувствовала, что эти двое готовы пойти друг на друга лобовой атакой. Из-за неё. Как всякая женщина, она конечно же пришла в восторг, однако сказала:
— Ребята! Прекратите! Давайте лучше погуляем. Костя, вы нам покажете город? А то мы за два дня ещё не разобрались.
Константин не стал отнекиваться, что ему надо куда его звали друзья-моряки (что ещё больше обрадовало Юлю, хотя она знала, что так и будет. Знала с первой минуты, когда спустилась от запертого храма и заглянула в его глаза, где плавилось изумление и восторг человека нежданно полюбившего сразу и навсегда, на всю оставшуюся жизнь, потому что всю предыдущую он мечтал о ней, вот такой, и всегда ждал именно её — Юлю).
Они пошли втроём через площадь. Юля шла посередине и держала каждого из них под руку. Ей было так хорошо!
Константин о чём-то трепался.
Иван шагал молча и на каждый красивый смех Юли становился всё угрюмее.
В парке им пришлось остановиться и Юля подержала гитару, пока Костя показывал военному патрулю свою увольнительную записку.
Когда в аллее они проходили мимо той самой скамейки, Иван вздохнул в её сторону, а Юля даже и не заметила — скамейки они все такие одинаковые…
В гавани Бугров показал им свой корабль у причала.
— Ух ты! Какой большущий! — удивилась Юля на крейсер «Киров».
— Не туда смотрите, Юленька! — засмеялся Бугров, — вон он наш красава Гоша! — он указал на крохотный, возле броненосной громадины, торпедный катер с номером ТК-102.
Потом они вышли за город на песчаный пляж возле форта «Риф», с кривыми, исхлёстанными ветром соснами, полюбовались привольно бегущими волнами Балтики во всю ширь Финского залива и вернулись обратно.
Увольнение Константина кончалось и на прощание, в момент отлучки Ивана на минуту, он ей сказал:
— Жизнь коротка, но и земной шарик маленький, мы ещё встретимся, я тебя непременно найду, Юленька.
Она знала, что так оно и будет, и обещанная встреча состоится…
Она не ошиблась и встреча произошла в тот же вечер.
Когда они с Иваном вернулись в казармы, её дожидалась Валя, вся потемнев лицом и застыв глазами.
Юля её такой не видела даже при самых сильных авианалётах союзнических бомбардировщиков на Дюссельдорф.
— Валя, что случилось?.
Та рассказала, что её дружок-краснофлотец ей сегодня говорил, что завтра в полдень в Кронштадт зайдёт большое транспортное судно с шахтным оборудованием, туда погрузят прибывших из Франции ПеэЛов и Северным Морским Путём отвезут в далёкую тундру на шахты Крайнего Севера, раз они захотели в Германию или сдавались Немцам и теперь в любой момент могут стать вредителями и что Валя ему очень нравится, но выше жопы не прыгнешь, подруга. Вот же гад…
Юля тут же нашла Ивана, чтобы всё пересказать ему, а под конец расплакалась — ни в какую Германию она не хотела и староста Митрич её даже и не спрашивал…
Иван приугрюмился, но тоже не знал что делать, пока Юля не потащила его с собой к той гавани, в которой Костя показывал им свой корабль.
Конечно, часовые их не пропустили, но вызвали Костю и показали куда отойти, где в заборе дыра и они смогут с ним повидаться.
Костя вылез уже во всём чёрном рабочем обмундировании и ни словом не перебивал сбивчивый рассказ Юли.
Потом он задумался, но всего на минутку и сказал:
— Короче так. Завтра утром в шесть ноль-ноль быть на пляже, с вещами. Номер Гоши помните? Не опаздывать.
Он пожал им руки, Ивану крепко, Юле — нежно, и скрылся сквозь забор вокруг гавани…
Утром, задыхаясь от тревоги, Юля выбежала на пляж даже немного раньше времени, но кораблик уже покачивался на длинной волне возле берега.
Она уронила свой чемодан и побежала к нему увязая в тёмном песке.
Костя спрыгнул по пояс в воду и тоже бежал через мелководье из-за которого катер не мог подойти ближе.
Он подхватил её на руки у самой кромки воды и понёс в море. Иван шагал следом, вспенивая волну ногами, с Юлиным чемоданом на плече.
По верёвочному штормтрапу они по очереди вскарабкались на борт.
Иван, Костя и его сослуживец стояли на палубе судёнышка, пока Юля переодевалась в тесной рубке.
— Везунчик ты, Иван, — сказал Костя. — Смотри, береги Юлю, таких девушек больше нет.
— Ты, Бугор, точно свихнулся! — сказал его друг.
— Мало говори! Прорвёмся! Иди заводи машину.
Моторист бросил за борт докуренную папиросу и спустился к паре двигателей дать ход.
На призывный свист Кости он подбросил старый чёрный бушлат с плечом в несмываемых пятнах от солидола.
— Возьми, — сказал Костя, — не мёрзни, и патрули не станут цепляться, видно, что работяга. Через полчаса будем в Питере, как пристанем на Васильевском острове — сразу же уходите, не оглядывайтесь, покуда я начну выясняться какой завод меняет дизеля на Г-пятых.
Юля вышла на палубу, чтоб и они смогли переодеться. Иван скрылся в рубке, а Константин, прежде, чем последовать за ним, сказал:
— Адреса дать не могу, на месте того гнидючника уже два года как воронка, но мы ещё встретимся — это беру на себя…
И уже когда катер малым ходом подходил к причалу гавани на Васильевском острове, он на прощание сказал:
— Так что, Юленька, так и знай… — а потом молча пожал руку Ивану.
Нет. Свидеться им больше не пришлось. Обманул?
Вряд ли. Женское сердце не обманешь и Юля знает — не пришёл, значит его больше нет на этом шаре, который с каждым днём всё меньше, и что не жить им долго и счастливо, как у Алекандра Грина, до самого совместного конца в один и тот же день…
А если тебе случайно доведётся попасть в Кронштадт, то посети Никольский собор (он уже больше не кинотеатр), собор посвящённый всем погибшим морякам и зажги свечку на помин души Константина Семёновича Бугрова.
Он был моряк, и он погиб, на суше иль на море — теперь уже неважно.
Тем более, что там не спрашивают вероисповеданий, ни павшего, ни возжигающего…
* * *
— А и, если уж на то пошло, кровосмесительство в 2 счёта разрешимо контролем рождаемости, — сообщил Дмитро Иваныч четвёрке непрекословяще запертых дверей на площадке четвёртого этажа.
Ну не так, чтоб слишком уж громко типа с ораторской трибуны, нет.
За верха, с которых он спускался, можно было оставаться спокойным — там ни души.
Однако же низы, покуда что, непредсказуемы.
Впрочем, особо можно и не переживать — для населения и гостей подъезда высказывания такого толка — полнейшая криптограмма.
Тем паче, что не во весь же голос, а так — приватное бормотание самому себе под нос СтарПрепа, а к тому ж ещё и кандидата филологических наук.
Багаж имеет свойство разрастаться, знаете ли.
Он что — не может сам с собою обсудить тему своей, возможно, докторской, а?
А ведь насколько всё оно обесценивается, и чем дальше, тем больше. До беспредела.
Учёная степень — ого! кандидат наук! — была когда-то что-то с чем-то, а теперь?
Ну не совсем «тьфу!», однако после того как и Рита стала «защищённой», Дмитро Иваныч c полной откровенностью во всём в этом разочаровался. Про себя, естественно…
Защита диссертации, комиссия из светил науки, при всём официозном антураже…
Выходит эта Рита, кладёт на кафедру свой машинописный фолиант… Ну давай, ты сможешь!. Открывает, на комиссию глаза подняла и — рыдмя взрыдалась!
Вот и всё, на что способна эта дурёбища — за неё написано, так даже и прочесть не может!.
Комиссия в полном мандраже, кто валидол глотает, кто под пиджаком пупок крестит, что пронесло, что не успел он — чур, меня! чур! — задать фраппированной соискательнице ни одного вопросика, что мог бы спровоцировать текущую слезоточивость.
Нет не он, у него алиби!
А как же! Это ж сама Рита пришла защищаться! Гражданская супруга Самого!
Конечно не так чтобы гражданская и не совсем супруга, потому что у Самого законная вполне жизнеспособна, а Рита просто (скажем для подъезда) супруга маргинальная.
В общем, насилу Риту минералкою утешили, можно даже сказать — утетешкали, перебора не будет, поздравили с успешной защитой и присвоением ей степени кандидата наук и, когда она ушла позвонить пупсику (Самому Председателю Республиканской Академии Наук), отёрли с лысин пот — ух, пронесло!.
Молча поцыкали — без комментариев — и разошлись.
Научная элита мудра, априори…
Полнейшая дискредитация звания учёных и вообще наук, прикладных и теоретических вместе взятыми.
И ведь не анекдот, а вся научная общественность целый месяц на рогах стояла, смакуя все детали до распоследнейшей подробности (забытая папка с диссертацией на обесчещенной кафедре).
Над кем смеётесь, суки? Над собой смеётесь!
Ну а инцест дело серьёзное и для этого дела, как говорила Эмили Дикинсон «падение нуждается в скрупулёзной подготовке», и на тяп-ляп кровь не смешивают (так что сама она, на всякий, предпочитала мастиффа).
Тут же ж сперва роди ребёнка, вскорми его/её, потом обуй-одень-воспитай…
Много уходит моральных сил и материальных ресурсов.
Нет, не затрагивая, когда брат с сестрой. Уж те-то на всё готовенькое, можно сказать…
И вообще у данного явления общественной жизни немало найдётся ответвлений, типа бабулька с зятем тестя внучатой племянницы или… нет, туда лучше не будем углубляться…
Достаточно взять традиционный пример из Библии — изнасилование Лота…
Как же ж там дело-то было? Дай, Бог, памяти… Ага! Спасибо, я знал, что Ты меня не оставишь!.
Значицца — так… Дошло до Тебя, что в сотворённом Тобой мире сотворённые Тобою люди вконец распоясались по причине безнадзорности с Твоей стороны…
…И взял Господь Всемогущий всего лишь двух ангелов для личной телоохраны и низнёсся на твердь земную Им же сотворённую… где-то так, нет?..
Ну и эксперимент (а вполне, может быть, даже и экспромт) совместно показали явные нарушения в двух взятых наобум, для проверки опытным путём, городах: Содоме (кому-то что-то напомнило? где-то зачесалось?) и Гоморре (ах-ах! чешущихся заметно прибавилось)…
…нет, на Тебя посягающих не оказалось (преклонный с виду возраст отвлёк, возможно) но телохранителей Твоих возжелали геморроидальные содомиты, они же содомитствующие гоморройники, в качестве сексуальных рабов(?)/рабынь(?)
Откуда невежам было знать, что ангелы, Твоим соизволением, бесполые, после тех их непотребств с дочерьми Адама и Евы (Сам знаешь)…
И к тому же неизвестно из какого конкретно металла произведены, хотя явно внеземного происхождения…
…(и тут вот не могу удержаться от небольшого отступления, чисто между Нами — насколько же тупы эти фэнтези-писцы, что друг с друга и у… как бишь его?…а! С. Кинга списывают, а?
Ведь из всего какой-то пары глав Ветхого Завета, а?. Такого можно на… Ты прикинь!
То есть хочу спросить: у Тебя там случайно ещё потопа на всю эту бестолочь не завалялось, нет?. ладно, идём дальше).
И правильным, и справедливым явилось Твоё решение провести небольшую тактическую тренировку предстоящих Хирошимы и Нагасаки…
Но насколько же справедливее оказался Ты (что вполне предсказуемо), чем Гарри Трумен, и решил Самолично удостовериться перед бомбардировкой — а ну как найдётся в приговорённых городах душа безвинная?
И как всегда оказался Ты прав — не один оказался там Лот, но и всё, как один, семейство его немалое… и провёл Ты инструктаж по технике безопасности при использовании (не станем им подсказывать какой конкретно) бомбы (даже двух): для пункта С., и пункта Г. — с указанием маршрута эвакуации…
Остальное — история. Жена Лота инструкцию нарушила, назад глянула и — упс!
Была у Лота жена, а стала сталагмита солёная, непонятно откуда и кем накапанная в позе вертикального столба (потому что бабское любопытство суть явление неизлечимое).
И к последующим каким действиям прибегла законная Лотова дочь? Спрашивается?
Эта пройда прикинула, что из-за стирания Г. и С. намечается предстоящий дефицит на мужиков и, следовательно, надо ж срочно застолбить что уж там подвернётся!
А подвернулся ни в чём не повинный Лот, которого та, с позволения сказать, дочурка (ты гримасы-то не строй! Ты Библию-то скачай да пальчиком поёлзай!) — вот именно! Взяла за самое за живое! За то самое, на чём уж все мы безотказные:
— Папань, — грит, — а у меня тут в рюкзачке винишка бутылочка оказалася! Хошь?
И что оставалось обречённому Лоту, который только что пережил переплавку (да прямо на глазах) жены в окаменелость?
— А то! — грит и, конечно — хряпнул.
А утром просыпается в своём шатре, а эта с позволения сказать, ненормативная лексика, уселась на его … по самую глубину недр своих да ещё [
А кто рассчитывал, что тут и сказочке конец, то фиг вы угадали, эт вам не князь Данила Говорила, Ветхий-то покруче наворачивает, ага, в смысле лохотронов.
И младшая сестра старшей дочери Лота подсмотрела как дело было и пристала к сеструхе-то:
— Не будь жадёбой, мне ж тож охота.
Уж чё она там взамен наобещала, пойди доройся, однако после повторной процедуры на следующее утро папаньку приветствовала новая наездница с той же новостью, что уже не девственница.
И не пытайтесь мне вкрутить, что тут не беспардонный случай групповухи касательно этого лоха Лота.
Исторически зафиксированный факт инцеста — налицо…
При всём при этом, концептуальный неоспоримотизм заявления Дмитро Иваныча дверям 4-го этажа ни на йоту не продвигал его приблизиться к академически заветной мечте — сделать перевод чего бы там нибудь в духе травести Котляревского по мотивам Вергилевой «Энеиды».
Во-1-х, древне-Еврейского он не знал, чтобы талмудиться с Заветом, а во-2-х, уж чересчур взахлёб океанически разлита и затронута эта тематика в любом фольклоре, от амазоно-афро-полинезийских и до Удэге, не говоря уже про популяции имеющие свою письменность: «назови мне такую обитель…» где своё на своём не стонало б…
Но эти хреновы хромосомы (какой их гад выдумал вообще?) отфутболивали сладкий плод в разряд запретных.
Ну и действительно, кому охота, чтоб его дети мёрли словно мухи едва вдохнув из атмосферы на воле?
Или же выживут, но нижняя губа цепляется за нос и хорошо ещё, что не за ухо, что явно различимо в портретах наследников небезызвестных династических пород склонных к самоскрещеванию (мы пальцами не тыкаем, у нас насчёт дипломатической соображалки всё хоккей).
Вот почему в любых широтах, державах, племенах и нацменьшинствах (не станем мелочиться до тех кланов в Новой Шотландии) инцест продолжает оставаться затабуированным видом отдыха.
(Но и опять-таки с национальными особенностями: где-то со старшими сёстрами — зелёный, тогда как с младшими ни-ни, в других местах на сводную тётю — пожалуйста, однако на тёщу — и думать не моги, и так далее…).
Но в целом — отрицательная мечта. И хочется, но из-за угрозы генетических нарушений — колется.
(Но сука хочется ж! Отсюда и Ра, бог Египетский, женатый на своей маме, сестре и дочери — вся троица в едином лице, чтоб Ново-Заветникам было с чего черпать).
– — -
«Предложенный в работе диссертанта кусочек истончённой резины содержит рациональное зерно для решения давно стоящего и до краёв назревшего вопроса: как стонать в своё удовольствие не опасаясь мстительности хромосомных зигот?
Особо следует отметить высвеченный исследованием факт странного фаворитизма, когда из всех «тварей сотворённых» единственно клопам не грозит потомство выродков. Подводя к выводу — кровососущим кровосмешение по барабану?
В заключение диссертации на соискание, автор очень верно подмечает — «…старый добрый друг презерватив и — стонайте на здоровье без оглядки на группу крови и дискоидальную гаструляцию бластоцисты вашего/вашей напарника/цы по рекреационному акту в завершение трудовой недели/квартала…» (конец цитаты).
Работа, в целом, представляет научную ценность, возбуждая (хотя не фокусируясь особо) интерес к аспекту возможно недостаточной удовлетворённости рекреантов — что если стонов и прочих сопричастностей мало?
Что если щёмно на душе и хочется подержать на руках кровинушку? чадушко своё ненаглядное? нюхнуть запашок младенческой невинности? лизнуть биение родничка на темечке под прядкой реденьких волосиков?
Не отчаивайтесь, оптимистично призывает автор в заключение, и знайте — у вас здоровые инстинкты и вам прямая дорога в не раз оплёванную — с разных сторон, концов и позиций — евгенику.
Да, да, да. Именно так — селекционный отбор. Тот самый, что стоял у истоков коров-рекордсменок холмогорской породы, грейпфрутов и прочих непревзойдённостей не имеющих аналогов среди живой природы».
– — -
— Вы случайно не заметили, Ватсон, куда миссис Хадсон прибрала коробочку с канифолью, которой я натираю смычок моей скрипки?
— Полагаю, она опять приняла порошок за кокаин, дорогой Холмс… Либо в ней пробудился к вам материнский инстинкт. На вашем месте я бы поостерёгся заходить в неосвещённые комнаты дома.
— Ха… ха… и ещё раз — ха… Солдафонский юмор в духе казарм Калькутты. Ваша служба в Индии длилась слишком долго, дорогой доктор, и солнце напекло вашу «балдёшку», как выражается мигрант из России, новый дворник Сэра Элтона…
Но чёрт возьми, где же к… к… канифоль? Из-за несносного Лондонского тумана у меня опять разыгрался насморк на все нососинусы.
* * *
До выхода за ворота гавани, Юлю не покидала внутренняя дрожь.
Их не остановили, с оглядкой на чёрно-моряцкий бушлат на Иване, с несмываемым пятном на правом плече, и на красоту Юлиного серого платья.
Такой дорогой и явно трофейный материал могла позволить себе лишь жена Директора номерного завода, которую и сопровождает работяга в бушлате, выдернутый со своей смены за рост и силу, чтобы нёс чисто кожаный и не менее трофейный (это ж сразу видно, что не фанера под дерматином) чемодан жены Начальника.
Так что служба внутренней охраны их не стала замечать, чтоб не нарваться сдуру — да и не с улицы идут, чего ж тут пропуск требовать.
Но всё равно, до поворота за угол первой попавшейся улицы, душа Юли стискивалась страхом и ожиданием оклика сзади, вот-вот.
И только когда они миновали ту улицу и прошли по мосту над неширокой чёрной рекой в каменных стенах, она задышала свободнее.
Оклик не прозвучал, сердце перестала бухать в ушах и они уже просто гуляют по тротуару большого города, чьи витрины заколочены щитами из досок, а между окнами домов неровные ассиметричные проломы снарядами тяжёлой артиллерии.
Нередко вместо зданий глубокие воронки переходящие в холмы битого кирпича и щебня, поросшие железными прутьями арматур.
Когда им встретился большой сад, они не сговариваясь заспешили к скамейке неподалёку, чтоб уже там придти в себя от непрестанных переживаний за это утро.
Прохожих был немного и двигались они не слишком торопясь, не успели ещё отойти от блокадной привычки экономить силы, лица сурово обтянуты, взгляд обращён вовнутрь или в землю на пару метров перед собой — уже не дистрофики, но всё ещё заключённые лагеря величиной в город.
— Девушка, закурить не найдётся?
Он как-то совсем незаметно присоседился на их скамью, этот худой подросток в серой кепке, почти ещё ребёнок.
— Я не курю, — ответила Юля.
— Да и я тоже, но эта Бойня Номер Два настолько испортила девушек, что пока закурить не попросишь, они даже и не поймут, что к ним обращаешься.
Она удивлённо воззрилась на собеседника, чей способ изъясняться нисколько не вязался с обликом (ну самое большее) семиклашки.
— А вам, юноша, не рано ли задевать девушек? — улыбнулась Юля.
— Уже теперь немалое число их, я имею ввиду девушек, а не девок, были бы счастливы гулять со мной по Невскому. Мерило привлекательности — потенциал. Вон ваш дворецкий вымахал с коломенскую версту, а что толку?
— Эй, малый, ты чё тут мелешь? — ёрзнул Иван по скамье, невнятно чувствуя, что на него что-то сказали не совсем правильное.
Однако ладонь Юли легла ему на сгиб локтя и дальше он просто только млел, поглядывая на её длинные пальцы истончающиеся к правильным эллипсам ногтей в кисти доверительно прилёгшей на чёрный рукав бушлата.
В таком состоянии уже не получалось следить за болтовнёю шкета.
— Но мне это не нужно, пока что. Мои текущие приоритеты — экономика и благотворительность. Из-за неё-то я и обратился к вам.
— Это, простите, как же?
— Моё внимание привлекли два гостя нашей культурной столицы, которым некуда податься с их гладстоновским саквояжем. Разве же мог пройти я мимо, не предложив уютного пристанища без всяких ксив и аусвайсов. Ферштеен зи, Фройляйн?
От неожиданности, Юля машинально ответила по-Дюссельдорфски:
— Ja, ja, genau so! — и прикусила сустав указательного пальца свободной руки, вслед бездумно вылетевшему воробью.
— Ага! Так я и думал. Теперь вернёмся к экономике. Взамен своей информационной услуги мне желателен будет ваш саквояж натуральной кожи. Сапожник дядя Яша, хотя и пьёт как сапожник, не в силах пропить свою виртуозность. Шкары, которые он мне изготовит из вашего сырья затмят весь Питер вдоль и поперёк. Мне надоели эти вот опорки, знаете ли. — Он притопнул кирзовым солдатским башмаком в мелкий гравий садовой дорожки.
Юля понимала, что спрашивать совета у млеющего Ивана бесполезно, к тому же её покорила уверенность малолетки знающего чего он хочет и как этого добиваться.
Весь разговор чем-то смахивал на шахматную партию с добряком Иржи, который, кстати, и обучил её этой игре в долгие вечера большого дома на берегу широкой реки Рейн.
Однако выиграть у чеха было невозможно — он знал наперёд куда она станет двигать фигуры через два хода.
— Я согласна.
— Ну разумеется. Недаром у вас такое осмысленное лицо.
— А как ваше имя, юноша?
— Зовите меня просто Маклер. Ну а ваши у вас просто на лбу написаны — Тристан и Изольда…
Маклер отвёл их на 25 Линию Васильевского острова, экскурсоводно поясняя на ходу, что в градостроительных замыслах линиям предстояло превратиться в каналы, но прокопав до половины — утомились, плюнули и засыпали обратно.
Слишком длинный остров подвернулся.
Нам же всегда хочется как лучше, покуда дойдёт, что взялись не с того конца, ну так проволокой примотаем, в надежде что авось постоит пока ещё, и — вперёд, к новым свершениям!
Проходными, он вывел их в более просторный двор и, мимо ямищи громадной воронки («извините, у нас тут немного не прибрано!»), они втроём поднялись на четвёртый этаж второго подъезда, где Маклер распахнул незапертую дверь и вскрикивая «Мадам Фима! Мадам Фима!» двинулся по прямому коридору с высоким потолком.
За ним шёл Иван с чемоданом (слово «саквояж» он не знал) и следом Юля, стараясь уберечь платье от детской беготни с ночными горшками и от старушек с бутылками постного масла, а иногда керосина, в различных, зачастую непредсказуемых направлениях.
Коридор закончился большой комнатой без окон, но с двумя длинными столами, на одном из которых стояли два примуса (один сипел синим пламенем под алюминиевой кастрюлей) и керогаз на две конфорки, не задействованный.
Из-за второго стола, собирая ворох разброшенных карт в одну колоду, поднималась женщина в шёлковом халате и волосах наверченных на папильотки из клочков газет.
— Принюхайтесь, Евдокия, ваш кондёр уже дошёл, можете идти уже кормить вашего Жорика обедом.
Её компаньонка, в халате ситцевом и в косынке на волосах, безропотно закрутила примус и, ухватив ушки кастрюли одной большой тряпкой, покинула помещение.
— Господин Маклер, ну так уже здравствуйте! — радостно воскликнула женщина в папильотках.
— Без формальностей, Мадам Фима, у меня ещё масса дел на сегодня. Позвольте вам представить мою сводную сестру Изольду с её сводным братом.
Всего пару минут, как соступили с дилижанса из Расторгуевска.
Им нужен номер в вашем отеле на 3 дня. Они тут по путёвке Совнаркома для ознакомления с духовным наследием уцелевшей архитектуры.
— Ах, господин Маклер, вы знаете как всё сейчас сложно…
— Мы только что условились пропустить формальности.
— Ну есть одна комнатка…
— Тогда представьте ей гостей, а её им.
Они вернулись в длинный коридор и, недалеко от кухни, Мадам Фима достала ключ из шёлкового кармана и отперла дверь направо.
Все четверо зашли внутрь.
Комнатка больше смахивала на камеру, однако на гвоздях вбитых в деревянную перегородку висели плечики для одежды, а в небольшом окне, возле железной койки с матрасом и подушкой под армейским одеялом, решётка отсутствовала.
— Приемлемо, — решил за всех Маклер. — 3 дня. Питание включено в стоимость путёвки. И гостям столицы по сувениру от вашего пятизвёздочного, в виде заплечных мешков. А также, передайте Самуилу Яковлевичу, что в четверг я зайду в час дня пополудни.
Он взглянул на Юлю сияюще-чёрными глазами. Он не рисовался, не старался вызвать ни восхищения, ни страха, ни симпатии. Он разыгрывал эндшпиль.
Не отрывая взгляд от этого блеска, Юля сделала шаг в сторону Ивана, наощупь взяла из его рук саквояж и поставила на койку, чтобы открыть и выложить всё бывшее в нём поверх суконного одеяла.
Юноша, принял от неё саквояж с ввалившимися в пустоту боками. Он был на полголовы ниже Юли, но ей казалось, что в этот блеск она смотрит снизу вверх.
— Всем — адье! — Маклер потрогал кепку у себя на голове и — вышел.
— Кто это? — Юля потрясённо опустилась на один из двух стульев возле стола в углу.
— Я таки вас понимаю, — сказала Фима, — свежего человека он может довести до чего угодно, а во всём виноваты его родители. Сколько раз я говорила его родителям — отдайте ребёнка в школу. Школа сделает из него нормального, как все!
Но разве они кого-нибудь слушали? Богема! Непревзойдённые Давид и Лия Дорфман. Театральный псевдоним Деревнёвы.
Их специально приглашали в Москву, когда Сталину доложили про неповторимый талант Питерских актёров.
И вы знаете что было там? Так я вам скажу. Сталина везут в Большой Театр из его дачи на закрытое представление спектакля, а Давид заявляет, что он не станет играть перед пустым залом. У него нет вдохновения для пустого места.
Вы представляете? Бедных кремлёвских курсантов по тревоге поднимают для заполнения партера и галёрки.
Не знаю что был за спектакль, я больше связана с живописью, но Иосиф Виссарионович ни разу даже не закурил свою трубку! А в конце спектакля он сказал присутствующим в правительственной ложе: «Этат цволач одной своей паузой может сказать больше, чем товарищ Молотов за один час своей речи. Ва!».
— А где же его родители?
— В 41-м они отказались эвакуироваться на Свердловскую киностудию. Остались в своём любимом городе белых ночей. Они отказались получать паёк в спецмагазине. Хотели быть не только плоть от плоти, но и единым целым с Питером.
Получали паёк — 125 граммов на сутки, в котором хлеба было 50 грамм, а остальное — добавки-обманки и вода…
Читали монологи на Ленинградском радио. До февраля.
В конце месяца в их квартиру вломились, удавили обоих и вырезали ягодицы для холодца на чёрном рынке.
Все знали это из чего, не знали из кого.
Зима 41-42-го была самой трудной я вам таки скажу…
* * *
Коридор за дверью из комнатки жил довольно шумно. С самого утра женские голоса кричали наставления уходящим на работу голосам мужским, кратко недовольным, вперемешку с детскими плачами, визгами, заливистым смехом.
Женские воспитывали расшалившийся дурдом, пререкались между собой, переходили в скандалы на тему прошлых обид и неправильного поведения оппонентки в былых ситуациях.
И только окрик Мадам Фимы мог угасить склоку или когда в коридоре начинало звучать громкое пение фальшивящего певца:
Мы конница Будённого и про нас…
Юле вспоминалось слово Константина «гнидючник» и, глядя за окно на громадную воронку во дворе, она думала — уж не эту ли имел он ввиду?
Трёхразовое питание из кухни приносил Иван: два стакана чая с сахарином и столько же очень тонко нарезанных кусочков хлеба утром и вечером, в обед каша из крупяных концентратов на воде.
Срок путёвки Совнаркома истекал через один день, саквояжей больше не было. Юля постоянно думала как выжить двум беспаспортным беглецам, но не находила ответа…
Относя вечерние стаканы и блюдце из-под хлеба на кухню, Иван увидел, что там на удивление пусто, если не считать мужика в недельной щетине на обритой голове, который сидел за столом без примусов перед бутылкой водки и краюхой тёмного хлеба.
Внимательно и молча проследив движения Ивана ставящего посуду рядом с керогазом, как наказывала Фима, мужик спросил:
— С какого рода войск, служивый?
— Танкист, — неохотно соврал Иван.
— Ац-тавить баки забивать старшему по званию! Правду говори, пехота! Иди-ка тут вон сядь.
Оглаушенный словом своего взводного, Иван послушно сел на табурет напротив незнакомца и, то поднимая глаза к прямому взгляду незнакомца, то упирая их в доски стола, признался, что он дошёл только почти до Харькова.
Тут бритоголовый присвистнул и пробормотал: «Барвенковский выступ. Стратеги мать вашу!» — и послал Ивана взять один из только что принесённых стаканов, потому что у него самого была чайная чашка.
Иван исполнил и спросил про имя собеседника.
— Аника Горохович. Ты дальше давай рассказывай.
Он налил им обоим водки, разломил хлеб надвое, а когда выпили, понюхал свою половинку и положил обратно.
Иван рассказал про лагерь в Штутгарте, про ящик, про сельхозработы в Эльзасе.
Всё рассказал он без утайки до самого «шевроле», с которого начался его путь возвращения на родину.
— Тут у тебя неувязочка, Иван, таких как ты и всех нюхнувших жизнь за пределами революционных преобразований без пересадок гонят строить светлое будущее в Заполярье. А ты тут водку пьёшь и туфту мне гонишь.
Иван опустил голову и сделал чистосердечное признание про побег с острова Котлин.
Аника Горохович задумался, а когда на кухню заглянула Мадам Фима, сказал:
— Фима Вениаминовна, а покличьте нам сюда Самуила Яковлевича на консилиум, пожалуйста.
— Сейчас, Антон Григорьевич.
На кухне появился недостаточно выбритый пожилой человек в очках с толстыми стёклами.
Антон Григорьевич пригласил его на третий табурет, но ничего не налил по причине пустоты в бутылке и сообщил о необходимости обеспечить пару молодых людей бумагами для безболезненного проживания в стране победившего бюрократизма.
— Зная ваш талант живописца, Самуил Яковлевич, о качестве произведения сомнений быть не может.
— Спасибо вам Антон Григорьевич, стараюсь по мере сил, однако возникает вопрос смежников, тут нужен не простой холст, а с водяными знаками, опять же таки палитра, обработка для придания сепии нужной градации, всё это требует затрат…
Иван понял, что нужны деньги, которых у него нет, но есть котиковое манто из Бреста, его подарок Юле, она должна понять…
— Щас, — сказал Иван, — щас приду, вы подождите. — И он ушёл в номер-камеру.
Вернулся он не сразу, сел обратно и положил кулак на стол, а когда раскрыл, на широкой мужицкой ладони лежало нежное кольцо с небольшим камушком, которое тупой ублюдок Отто когда-то обронил в спаленке Юли с колокольчиками на стене.
Очки Самуила Яковлевича взблеснули и вскинулись на лоб поверх густых бровей, довольно седоватых. Он стиснул веки с крайней напряжённостью и проговорил:
— Не может быть! Позвольте…
Пальцы, с каёмкой «траура по кошке» под ногтями, чётко сняли украшение с ладони:
— Так я вам так скажу, что эта вещь дороже… и намного.
— Если вас не затруднит, займитесь обращением товара в деньги, я знаю, что моего сослуживца вы не обидите… на исполнение шедевра пары дней достаточно?
— Вполне конечно да таки.
— Вот и чудесно, объявляю обсуждение закрытым.
Склонившись вбок, он катнул из-под стола тележку на четырёх колёсиках, остановил и сноровисто опустился в неё своим укорочённым телом без ног. Подбородок бритой головы оказался вровень со столешницей.
Толкая кулаками пол, он покатил мимо вставших в полный рост Ивана с Самуилом в конец коридора, распевая громко и фальшиво:
Мы конница Будённого и про нас
Былинники речистые ведут рассказ…
Через два дня Иван и Юля сходили в ЗАГС Васильевского острова (типа полевого испытания изделию Самуила Яковлевича, который в порыве вдохновения успел сотворить целый вернисаж: военный билет рядового Жилина уволенного в запас подчистую по случаю тяжёлой контузии в Битве за Берлин, а также диплом учительницы Немецкого языка для Юли).
В ЗАГС они брали только паспорта и получили там дополнительные штампы о наличии законного спутника жизни.
Конец пятиминутной церемонии был омрачён появлением двух человек в штатском. Они сказали женщине с печальными глазами, что только что зарегистрировала их брак и убирала резиновый штамп в жестяную коробочку:
— Гражданка Панкратьева? Пройдёмте с нами.
Ивану фамилия показалась знакомой, где-то он её слышал, но где?
А Юля просто переживала прилив страха, но увели одну лишь регистраторшу, без них.
В «гадючнике» им подсказали адрес Бюро по Трудоустройству и через день они отбыли с Московского вокзала в Центральную Азию поездом «Ленинград-Ташкент», куда завербовались на работу как фронтовик с молодой женой, которая его всё же дождалась…
За окном поплыл перрон вокзала и посреди суетной толпы уцелевших в Бойне № 2, поверх общей мельтешни голов, Иван увидел слишком свежую, невероятно незатасканную будёновку — ведь с Финской больше шести лет прошло. Лица он различить не смог.
Стоял тот неподвижно, а вокруг спешили выжившие в войне, которую впоследствии назовут ВОВ или WWII, для краткости, нам же всегда некогда — что было, то сплыло и хорошо, что худшее позади. Нам некогда понять невозможность этой грёзы, понять, что бойня с нами навсегда и радуйся пока она не докатилась до твоей деревни, эта бойня, что перманентно меняет свои формы и номера.
Уж такова наша природа — ставить меты и вехи, хоть как-то показать — строкой в книжке ветерана, наскальным рисунком на стене пещеры, гурием на вершине, куда взбрёл едва живым от усталости. Хоть чем-то доказать, что и мы тоже жили-были и тем продлить себя во времени, куда нам не войти, но этой вот отметинкой пережить самого себя же…
Зачем? Для бойни со следующим номером?
А всё же хочется, знаю — сам такой, и этому тут уж даже слов никак не подобрать кроме «хотя конешно, но оно всё же таки шо ж, а если вдуматься то, в определённой степени, даже и однако…»
* * *
Нет, хоть убей, не может, не в силах Дмитро Иваныч вспомнить как открывал он в ту ночь дверь. И открывал ли вообще. В ту проклятую ночь.
Хотя, конечно, ночь не виновата и обвинена облыжно, напраслину на неё возвели, чернуху подшили и нечем ей теперь отмыться, поскольку и сам Дмитро Иваныч совсем уж не упомнит наотрез — как он открыл тогда эту грёбаную дверь и вообще он ли.
Да, в ту ночь он был в отрубе, в хлам — тут нечем крыть — и по пути к себе на пятый его швыряло от перил марша и до стены и волокло, с противным писком, по зелёной краске.
Но он не падал. Нет. Ну может пару раз руками ухватился за ступеньки. Чисто для равновесия. Чтоб удержать.
Да, возможно он что-то говорил при этом, не исключено.
Ну ладно! Ладно! Не говорил, а мыкал, как последнее быдло: «…а ы иня пыл дпы!»
Потому что и Старший Преп хочет хоть иногда почувствовать себя человеком. По полной. А кандидат наук тем более. Хотя нет, тогда он не успел ещё защититься…
А когда дверь квартиры всплыла перед ним, он её опознал, хотя она выглядела пополневшей. Ну полный круг, короче. Но дверь — та, круглая почему-то, но дверь — его.
Он постоял, уронив голову на грудь, упёрши взгляд в коврик перед дверью, а руку в её косяк, тяжко выдыхая. Хотел было сплюнуть, но слюна кончилась ещё вместе со всем тем, что выблевал не доходя до дому.
И как раз тогда он начал нашаривать у себя ключ. И это уже легко, он у него в правом. Зимой и летом ключ у него в правом, постоянно.
И он точно помнит, как он смотрел на него, на ключ, типа на мушку, и целился на вертикальную прорезь ключной скважины английского замка.
Одним глазом целился он, но скважина плавала даже в одиночку, несмотря на это, вопреки тщательному прицелу.
Он защипнул её между двух пальцев левой и просунул ключ, а дальше — провал…
Дальше было уже утро после той проклятой ночи. Утро и расколотый похмельем череп, и он на диване, не в силах продрать глаз.
Нет, ботинок на нём не было, да. И в этом его большой плюс. Как это выяснилось в дальнейшем.
Когда он вспоминал, что на диване, да, но без ботинок, нет. И в этом плюс. Впоследствии…
А начиналось всё вполне рутинно и пристойно скучным выпивоном на собрании преподавательского состава языковых кафедр института, чтобы почествовать бывшего студента филфака, а ныне молодого многообещающего прозаика, что натрудил уже две тощих книжки на Украинской мове.
И есть за что! Теперь во всех последующих трудах, в предисловии, будет помянут вуз, откуда он выпускался.
Так пожелаем же ж, чтоб не последняя! Как говорится: щоби їлось і пилось, і хотілось, і моглось! Дорогие товарищи!
Виновник торжества сидел за центральным столом бок о бок с лаборанткой лингафонного кабинета англофака Ларисой — ох, ещё та хвойда! — с тонкой усмешечкой комментировал ей на ушко очередных выступающих, потом повернулись друг к дружке лицом, покивали и — Лариса пошла на выход, цокая каблуками-шпильками и унося взгляды препсостава на своих круглых буферах. Завистливые взгляды, взгляды слюноглотательные, в зависимости от пола взглядоиспукателя.
Нет, Дмитро Иваныч никак не ожидал, что свежая знаменитость на поприще литературы подойдёт к его столу и, конфедициально пригнувшись, пригласит продолжить вечер без всего этого мудозвонства. Они с Ларисой подождут на лавочках под ивами возле Нового Корпуса.
Ну и что греха таить — взыграло у Дмитра Иваныча ретивое, раскатал губу: а ну как звякнет Лариса какой-нито своей подружке, пригласит в свою двухкомнатную на литературно-познавательную вечеринку.
Хотя и разумел при этом всю политическую выверенность хода начинающего Украинского прозаика — близкое общение с заподозренным в Украинском национализме СП расширяет горизонты в Советских, но Украинских издательствах.
Он высидел ещё сколько надо, чтоб замести след и отвести подозрения. Парочка под ивами его дождалась.
Потом был самый шикарный ресторан «Чайка», рядом с памятником Ленина, и двухкомнатная Ларисы, которая кому-то звонила, но что-то там не склеилось и они просто пили.
Лариса тупо хохотала, его придавило и после очередной рюмки он двинулся домой.
— Не, не, како таксс, не на…
И вот имеем то, что имеем — нераздвинутый диван, пустыню Кара-Кум во рту, Марианскую Трещину на всю голову…
Спал одетым, хорошо хоть пиджак догадался скинуть, и хорошо, что Антонина Васильна не дома, проведывает сестру в селе. И повезло, что Виктор на республиканских соревнованиях по пулевой стрельбе, ни к чему ему видеть отца во вчерашнем его состоянии…
Он истомлённым голосом позвал дочь:
— Зина!.
Нет ответа.
— Зина!
А в ответ тишина…
Со стонами, Дмитро Иваныч поднялся, привёл в порядок расхрыстанную одежду, обошёл остальные две комнаты, кухню и туалет с ванной. Нет, он в квартире один…
С того утра, дочь больше с ним не говорила. Никогда.
От Антонины Васильны сплошная отчуждённость, корректно-официальный протокол. Сын тоже косоротится, и тоже молча. Трещина поглубже Марианской прошла через семью…
Дмитро Иваныч не дурак, чтоб не сложить два и два — вычеркнутую из памяти ночь и атмосферу в доме. Но он не помнит ничего такого! Последним ключ был направленный на щель замка и — всё!
Ну хорошо, допустим было. Хотя это ещё неизвестно… но допустим. Ну и что? Самая естественная вещь в живой природе.
Или всё тот же Джойс с дочкой своей, 16-летней, в Париже.
Потом два десятка лет писал свой второй роман, те его «Поминки…», в которые до сих пор никто врубиться не может. Ну так, кусочек отсюда, кусочек оттуда кто-то может предложить интерпретацию, но в целом — нет.
Да и кусочки те можно и так понять и эдак. Сюжета и близко нет, но некоторые абзацы хватают аж за щитовидку, а остальные там пассажи — откуда, куда, на каком языке?
Выйти на площадь и растерзать на груди свою рубаху: «Ой, грешен я, люди добрые!» так любой дурак сумеет.
Нет, ты попробуй выложи всё, с мельчайшими подробностями — как, куда, в каких обстоятельствах, но останься при этом недоказуемо неуличим… Вот где виртуозность требуется. Ну и время конечно.
Двадцать лет шифровал своё признание всему миру, что спал с дочерью. В конце там страниц пять чуть ли не прямым текстом. Правда, от её лица и через ощущения её вагины…
Все они такие — сама к Джиму в постель залезла, пока мама в отъезде, а потом ему ещё и мстит — чокнулась, пришлось держать в психушке девушку. Но ведь же и оттуда заставила вступить родителей в законный брак.
Каково ему было после всех этих лет свободного сожительства с супругой подписывать бумажки, в которых не видел смысла. Прямой шантаж.
Надеялся, что доченьку психозы попустят, не тут-то было, пришлось держать взаперти до самого конца, однако папу с маменькой заставила плясать под свою дудку, подчинила своей воле сдвинутой.
А сдвинулась на том, что папу чересчур хотела, но маму некуда девать — вот и весь сыр-бор…
И кроме того Дмитро Иваныч доподлинно знает, что изнасиловать их невозможно. Проверялось на личном опыте.
Это ещё тогда, на курсах переквалификации с Украинского на Английский.
Одна там была, как её, Оксана что ли? Сама затеяла с ним спор, что без согласия мужик не сможет вставить, покуда сама женщина не пойдёт навстречу.
Поспорили. Детали обсудили — игра по честному, без болевых приёмов. Разделись оба, легли на койку. Часа два прилаживался и так, и так — выкручивается и всё.
Отсюда вывод — они неодолимы, а изнасилования только через мордобой…
Так после той ночи он к Зинаиде пару дней присматривался — нет синяков! И стало быть не бил он, а если было что, значит хотела и дала.
А он теперь виноват? Иль виноват уж тем, что ничего не помнит?
Ну ладно, хватит, вот сейчас он выйдет и пойдёт в хлебный. Там есть одна чернявая, если сегодня её смена, вот где женщина — в глаза посмотрит и вскипаешь. Лет за тридцать, с опытом про жизнь.
Нет они ни разу не перекинулись и словом, но эта мимика её лица.
Ухх!.
* * *
В одном из самых западных углов Германии стоят капища Треглаву и Семивиду (Triglav, Semivid).
Давно стоят, ещё с тех пор как Римляне ходили покорять племена Германцев.
Кому же посвящались те капища поганские?
Так из имён всё как на ладони –
1) божеству с тремя головами, и
2) божеству с семью лицами,
поскольку не скупился люд до Рождества Христова, и божеств одаряли с избытком.
Что за люд такой щедрый? Из имён божеств неопровержимо выводится — Славяне, кому ж ещё быть?
Да, но как могли Германцы через земли свои Германские в самый (почти что) от Славян свой край удалённый, пропускать их и позволить веру насаждать чужеродную капищами не-Германскими?
Возможно, ради обмена натурального товарами и услугами?
За туры, например, взаимообразно туристические, чтоб могли плескаться Германцы своими совместно нудистскими купаниями в исконо Славянских водах Вислы с Эльбой (она же Лаба)? О чём историки Римские откровенно описывают.
Пойди разбери, давно это было.
Нет, ну можно б конечно, гипотезу выдвинуть, что Славяне в ту пору составляли с Германцами один общий народ из разных племён и родов, но кому оно нада?
Вот и пришлось Германцам-Славянам брататься заново на ничейной земле Восточного фронта перепаханной снарядами Первой Мировой.
Война она кому мачеха, а кому и мать родная. Хотя бы тем, кто не успели перебить друг друга без остатка.
И, коли от души постараться, в чём угодно выкопаешь светлую сторону хотя бы даже в той Спецоперации, которая от слова “война” своей первой буквой намного отличается.
Но у нас так уж заведено, издавна, сверху сказано поменять и — поменяем.
Вот и тянется она, в которой мои внучатые племянники стреляют по моим внучатым племянникам на том основании, что призывались они военкоматами с разной орфографией на вывесках у двери.
И дочь моя прекратила со мной в Интернете общаться, поскольку не проявляю достаточной ненависти к стороне, что бомбила город, где живёт она и муж, и дети их же…
Киев бомбили
Нам объявили,
Что началася…
Нет, не объявляли, всё так же держат под именем СпОп, как когда-то ЗК. Зимняя Кампания — смахивает на спортивные сборы или другое, но тоже спортивное мероприятие, пока оттуда похоронка не придёт.
Ну а как у меня с пацанами теми (с обеих сторон)?
Ну а для пацанов с обеих сторон я, конечно же, подлый изменник.
Мне оно надо такое? Нет. А кому надо? ВПК оно надо.
Три буквы, что в любой державе имеются и вселяют опаску своей обкатанной неприступностью, всеохватной необходимостью, повсеместным на них равнением и почтением к ним же.
Всё сверяется с интересами трёх этих буков: от азбук детсадовских и до тончайших приборов на орбиту в целях модернизации с оптимизацией забрасываемых.
Как-то не сразу доходит заглянуть — а что же за ними?
Ну заглянул и — что там? Те же люди. Такие же как и я. Попадаются даже тупее меня (крайне изредка). А кой с кем в шахматы лучше и не садиться.
И я бы тоже мог быть одним из них, но не срослось как-то и то, что для них Спецоперация, для меня уже 3-я Мировая, хотя началась она в другом году 13 ноября, 10:13 в четвёртом часовом поясе от Гринвичского меридиана…
Двое моих учеников погибли в ней, третий ранен. Мои дети остались живы, к добру иль худу то уж их детям решать, но без меня — увольте…
То есть нет нашей вины, что кого-то радует прибавление нулей к нулям в списках, отчётах и сальдо-бульдах, а мой удел печаловаться за них счастливых. Каждый идёт путём ему предначертанным.
Я, например (извини ВПКовский брат — начинаю с чего попроще по причине привычности), являюсь маргинальным сыном калифорнийских детей цветов, хотя родился раньше их.
Ну а живу по завету песни Битлз (они родились раньше):
All we are saying is to give to peace chance.
Вот так и живу, рву на себе жилы, чтобы успеть, чтоб дать ему шанс ещё на день продлиться.
Ссу против ветра? Правда ваша, так я ж и не спорю.
Что? Шизофреник? Так а кто бы сомневался! Однако с параноиками попрошу не путать…
У нас к ним разговор особый, мы их мочили и мочить будем, где только подвернутся. А хоть и в Белом Доме с Гранатовитой Палатой.
Таков обычай наш ещё с той недостройки в Древнем Вавилоне.
Ведь говорилось же им: круглее нужен базис, округлее! А они? Авось ничё! Эвон в Египте-то пирамиды-то, каку ни взять, призматичные!
А в результате? Где та Башня? Вавилон где!?
И снова грустно стало, словно бы услышал как потомки Германцев рассуждают о загадочности Славянкой души или если вспомню, что братьям Славянам невдомёк как исконо Славянское слово “люди” на Германском звучало и было — “liuti”, всего 150 лет тому, пока Немецкую орфографию не поменяли, но и сегодя ещё угадывается “leute”…
Значит все мы — одна кровь, все — Иваны не помнящие родства.
Ну так пусть оно всё катится после этого! Не хочу никаких Гималаев!
Отпустите меня в Новую Гвинею Папуа! Брателю обниму сваво рОднава! А потом — будь что будет, а хоть даже и съест, по-братски.
Да знаю сам…
Давно и прекрасно осознаю, что о пустом болтаю, но что-то ж надо говорить, чтобы умирая, смог сказать: “Я миру шанс давал до самого конца, до донца…”
Жаль — буквы на исходе…
* * *
Отрезок, завершающий голововращательный спуск по маршам с пятого этажа — протяжённостью от нижней ступеньки и дверью подъезда, притянутой в позицию «закрыто» посредством длинной ржавой пружины протянутой от вбитых в правый косяк дверной рамы гвоздей, а вторым концом присобаченной в край двери под её ручкой — усложнялся препятствием: единоличной оргией плюгавого бомжа, который жевал плавленый сырок из небрежно облупленной фольги под прихлёбы из тёмно-зелёной бутылки (0.5 л) плодово-ягодной «бормотухи». К счастью, на стадии «остатки — сладки».
Бомж выколупнул из фольги последний уголок брикета, засунул себе в жерло, жуя по-кроличьи шустро и мелко, а бумажку отбросил в угол входного тамбура.
Затем он запрокинул пасть и вылил туда осадок со дна бутылки, которая тоже отправилась в угол, но без размашистого вандализма — катнулась бережно по частыми выбоинами в местах отсутствия квадратиков половой плитки.
Откат сопроводился затяжной отрыжкой из бомжа — на то она и «бормотуха» — но не наполнил близлежащую атмосферу — просто диво! — смрадом винища, и даже запах устоявшейся мочи не исходил от несменяемой одежды маргинала.
Дмитро Иваныч решил, что хватит уже проявлять деликатесную интеллигентность и молча двинулся на выход.
Когда он поравнялся с бомжом, тот удивлённо оглянулся к ступенькам лестницы, ещё раз отрыгнул и, с бесповоротным шагом сквозь Дмитра Иваныча, налёг на взвывшую пружиной дверь и та хлопнула вслед ему, вышедшему в загустелый снаружи вечер.
Дмитра Иваныча охватили страх и безумное отчаяние.
Он вспомнил вдруг, что Антонина Васильна за хлебом его не посылала, да и не могла послать из дальних далей в полтора года, где она легла в гробу покойницей и, значит, дверь на лестничной площадке пятого этажа захлопнута, а он тут без ключа и как теперь ему зайти обратно?
Безвыходность навалившейся неразрешимости настолько его подкосила, что он вдруг рухнул в угол, погрузив затылок в бутылку сквозь тёмную зелень стекла её стенки, придавившей ошмётки сморщенной фольги.
Лёжа там (внутри отчасти) он краем глаза уставился в отпечаток плитки сто лет как выбитой из цементного раствора застывшего под ней и выброшенной неизвестно кем, когда, куда…
– — -
— Да, Виктор Дмитриевич, сосед по лестничной площадке, одинокий пенсионер Сидорчук, токарь-ветеран оборонного завода «Прогресс», забил тревогу на третий день. Была отправлена группа усиленная слесарем Петрищенко, который и открыл дверь без следов взлома снаружи. Сотрудники и двое понятых обнаружили тело в гостиной комнате, на полу, рядом со стремянкой у стены напротив балкона. Следов насилия не выявлено, кардиостимулятор в нагрудном кармане работал. Все протоколы и снимке в этой папке.
— Благодарю, майор.
Майор КГ… Национальной Безопасности Украины с деликатной бесшумностью покинул свой кабинет.
Прилетевший из Москвы сын покойного сел за чужой стол, на чужое кресло, упёр локти в столешницу перед жёсткой папкой тёмно-серого пластика.
Большой и указательный пальцы правой руки ухватились за нос, словно высморкаться, или прервать зарождающийся внутри чих, затем медленно вскользнули до нисходящей в них переносицы, где и замерли.
Левая ладонь отъехала в сторону от папки и заторможено пробарабанила галоп, пару скачков по полировке. Приподняла обложку, открывая никелированный взблеск пружинного скрепа защемившего не слишком ровную кипу бумаг одинакового почти размера, но отпустила пластик упасть обратно.
Рука покинула стол и скользнула в левый карман пиджака за непочатой пачкой сигарет с фильтром.
Виктор Дмитриевич уже много лет как не курит, но сегодня по пути с аэродрома военного-лётного училища, куда приземлился доставивший его борт, почему-то послал адьютанта (в штатском) в супермаркет, которого не помнит, на улице Красных Партизан.
Тот вернулся бегом с пачкой «Президент» и незаказанной зажигалкой.
Теперь вот зачем-то пригодилась.
В бесшумно растворившуюся дверь шагнула хорошо ухоженная женщина-секретарша, чужая, в возрасте «ягодки опять», мягко всколыхивая глубокую ложбинку бюста в смелом распахе белоснежной блузки.
Локоть чуть втиснут в талию, подчеркнуть последующую, ниже, крутобёдрость.
Манерный выверт запястья, воздетого лучевой, покачивает кругообразно хрусталь пепельницы на подстилке — мягче гагарьего меха — холёной ладони…
* * *
2022-12-09
Степанакерт