Прибалтика – стремительно пустеющий регион. Любые разговоры об эффективности модели развития балтийских стран опровергаются неоспоримым фактом: из этих стран массово уезжают люди. Подобных темпов эмиграции эта часть побережья Балтийского моря еще не видела: население Литвы, Латвии и Эстонии тает на глазах, растекаясь тонким слоем по Евросоюзу. Едва ли можно считать успешными страны, из которых мечтает уехать абсолютное большинстве молодежи и уже уехали сотни тысяч человек.

По данным последней советской переписи населения, в 1989 году в Прибалтике проживало почти 8 миллионов человек. По данным статистических служб Литвы, Латвии и Эстонии, сейчас на той же территории проживает 6,1 миллиона человек.

То есть за последние 25 лет Прибалтика потеряла примерно два миллиона жителей. Население региона сократилось почти на четверть! Это беспрецедентный показатель для современной Европы: в одном из регионов ЕС происходит настоящая демографическая катастрофа – население Литвы, Латвии и Эстонии сокращается в масштабах, которые ставят под сомнение будущее этих стран.

Для внешнего мира трагедия Прибалтики не заметна – ему до нее вообще особого дела нет. Но для самих Литвы, Латвии и Эстонии ситуация от этого не менее драматична: речь идет ни больше, ни меньше, чем о национальной катастрофе. Государства Прибалтики лишаются человеческого капитала: при продолжении нынешних темпов процесса сокращения населения (а этот процесс и не думает останавливаться) у них в долгосрочной перспективе вместо населения останется одна лишь территория.

В мировой истории такие демографические катастрофы в такой короткий срок вызывались войнами, эпидемиями и потерями территорий. Но «три прибалтийские сестры» вышли из СССР практически бескровно, за независимость не воевали, всю территорию сохранили, а из массовых эпидемий в Европе к концу XX века остался только грипп. Тем не менее, по итогам двух десятилетий независимости Литва потеряла миллион жителей – было 3,7 миллионов населения, стало 2,7 миллионов – минус 27 % населения. Численность населения Латвии недавно «преодолела психологически важную отметку»: в 2014 году Центральное статистическое управление признало, что жителей страны уже меньше 2 миллионов человек. На момент провозглашения независимости в Латвии жили 2,7 миллионов человек, значит, поражение в численности составило 26 % населения. Не так драматически, но тоже сократилось население Эстонии: было полтора миллиона жителей, стало 1,3 миллиона – то есть страна потеряла 13 %.

Прибалтика никогда не была плотно заселенным регионом, но и таких темпов сокращения численности там тоже никогда не было. Плотность населения в регионе сейчас составляет 39 человек на квадратный километр – по этому показателю балтийские страны идут во второй сотне государств мира, а в Европе менее заселены только соседи по Балтийскому региону – страны Скандинавии.

Кстати, как раз в Скандинавии в XIX веке население сокращалось со скоростью, сравнимой с прибалтийской, и так же это было связано с эмиграцией и невозможностью нормально жить на родине. Но эту аналогию лучше не развивать – сказанное вовсе не означает, что страны Балтии по итогам своего нынешнего развития станут жить как шведы и норвежцы. Ирландцы, итальянцы, шведы, португальцы и прочие народы уезжали в Америку в условиях и под влиянием демографического бума, охватившего Европу в XIX веке. Латыши, литовцы и эстонцы бегут из своих стран в условиях, когда смертность там стабильно превышает рождаемость, а власти по идейным соображениям не хотят заниматься социальной политикой. В результате происходят вымирание прибалтийских народов и эмиграция, вызываемая в том числе социальной политикой: чужие страны – Великобритания, Ирландия, в отличие от родных, демократически избранных лидеров, сразу по прибытии предоставляют латышу/литовцу «социальный пакет» (подробнее см. Глава VII).

В сухом остатке: на территории 175 тысяч квадратных километров обитает 6,1 миллиона человек, и население продолжает убывать. На юге с Прибалтикой граничит 38-миллионная Польша, на востоке – 142-миллионная Россия, на севере – быстрее всех среди государств Балтийского региона растущая Скандинавия.

По подсчетам латвийского демографа Петериса Звидриньша, по итогам прошлого десятилетия среди стран региона Балтийского моря численность населения выросла только в Скандинавии (и существенно выросла: 8,3 % в Норвегии, 5,4 % в Швеции, 3,5 % в Финляндии), что связано в первую очередь с иммиграцией, во вторую – с особым отношением скандинавских государств к социальной политике. А рекордсменами сокращения населения оказались Латвия и Литва, что связано в первую очередь с эмиграцией, во вторую – с игнорированием балтийскими государствами социальной политики[1].

Когда-то успешный, растущий и развивающийся регион, сейчас Прибалтика превращается в пустырь на окраине Европейского союза, со всех сторон окруженный более успешными соседями.

Эти соседи продолжают развиваться: при всех различиях в развитии Норвегии и Белоруссии, России и Финляндии, Швеции и Польши, эти страны объединяет то, что история в них не остановилась. Можно ли сказать то же самое о Литве, Латвии и Эстонии? Первое впечатление, которое возникает от знакомства с ними, – это ощущение остановившегося времени. От поездок по Латгалии (восточной Латвии) у путешественников возникают ассоциации со взрывом нейтронной бомбы: города, здания, улицы остались, а людей нет. Такие ассоциации неудивительны: в Даугавпилсе жило 130 тысяч человек, сейчас – 90 тысяч, в Резекне – 43 тысячи, сейчас – 32 тысячи. В Лиепае жило 114 тысяч, теперь – 80, в Екабпилсе, соответственно, 31 и 24 тысячи.

Согласно результатам последней переписи, 21 % жилищ в Латвии пустует.

«Самый русский» город Эстонии – Нарва, в 1989 году насчитывал 81 тысячу жителей, спустя четверть века – 62 тысячи. В «самом эстонском» городе Эстонии – Тарту, четверть века назад жили 114 тысяч человек, теперь – 92 тысячи. В Каунасе, одном из двух важнейших городов литовской истории, жило 423 тысячи, теперь живет 300 тысяч, в Клайпеде было 207 тысяч, стало – 157 тысяч. И речь еще идет об относительно крупных городах, что уж говорить о поселках городского типа и сельской местности – наполовину пустых, депрессивных, начисто лишившихся молодежи? Абсолютное большинство населения там даже не живет, а доживает свой век, ничего нового от жизни не ожидая.

Можно возразить, что описанная картина провинциального упадка типична не только для Прибалтики – еще более депрессивные картины с заброшенными деревнями и полупустыми городами можно увидеть в соседних Псковской и Ленинградской областях России. Это правда, но только в Литве, Латвии и Эстонии деградация распространяется не на условную провинцию, а на всю страну. В странах Балтии нет «точек роста», в которых концентрируется все активное, трудоспособное население, в которые стремятся перебраться из родной глухомани. В Прибалтике глухоманью считают свои страны в целом, и внутренняя миграция там никакой значимости не имеет. Из Псковской области хотят уехать в Санкт-Петербург или Москву – Россия, таким образом, ничего не теряет. Из Прибалтики «валят» в Лондон, Дублин, Норвегию, Финляндию – тем самым Литва, Латвия и Эстония неуклонно теряют человеческий потенциал.

О том, что депопуляция в регионе – недуг общегосударственный, ясно свидетельствует статистика по столицам. Прибалтийские столицы в численности теряют точно так же, как глубинка. Во время провозглашения независимости Эстонии в Таллине жило 482 тысячи человек, сейчас – 395 тысяч. В Вильнюсе за четверть века население снизилось с 583 до 523 тысяч. В 1989 году в Риге проживало 915 тысяч человек, – вместе с пригородами это был город-миллионник. Теперь в столице Латвии живет 700 тысяч человек.

«В центре Риги, конечно, хорошо: там очень культурно, в ресторанах вкусно кормят, никто не хамит, все спокойно общаются на русском языке, если туристы из России или Украины. Но это туристы – они приезжают и уезжают. А местные сидят по домам, денег у них нет, поэтому еду и обслуживание в ресторанах они оценить не могут. И ощущение застывшей жизни, увядания какого-то, конечно, чувствуется», – рассказывает бывшая жительница Латвии, переехавшая в Калининград, – здесь я постоянно вижу молодых мам и пап с колясками – для Латвии это зрелище непривычное… Я сейчас туда приезжаю, так потом даже фотографии в Facebook специально выкладываю, потому что я в центре города могу находиться в выходной день и видеть на улицах три человека и две машины[2]».

За минувшие два с половиной десятилетия балтийские государства потеряли самое главное – человеческий потенциал.

За два постсоветских десятилетия их население уменьшилось на столько же, насколько оно увеличилось за четыре десятилетия в составе СССР. К началу Второй мировой войны в независимых Литве, Латвии и Эстонии проживало столько же народу, сколько живет в них сейчас. При всех реально имевших место репрессиях сталинского режима в гипертрофированной форме расписываемых ныне прибалтийскими политиками, по итогам советского периода истории титульные нации Литвы, Латвии и Эстонии были многочисленны как никогда. По итогам двух десятилетий существования провозглашенных во имя их сохранения и процветания национальных государств, литовцы, латыши и эстонцы отказываются жить в своих странах и эмигрируют – происходит неуклонное вымирание титульных наций балтийских стран.

Едва ли можно назвать историей успеха то, что три государства, у которых в момент перехода в «самостоятельное плавание» были все стартовые данные, необходимые для успешного развития, в итоге откатились до показателей первой половины прошлого века по численности населения. «Страны Балтии, часто представляющиеся в западной прессе как смелые экономические реформаторы и образцы "новой Европы", как представляется, самая быстро вымирающая область во всем мире», – пишет экономический обозреватель Forbes Марк Адоманис, – Так что в следующий раз, когда вы слышите, как "Балтией" оправдывают ту или иную консервативную экономическую политику, имейте в виду, что в течение последних двух десятилетий численность их населения рухнула с исторически беспрецедентной скоростью»[3].

Чем моложе возрастная группа среди опрашиваемых жителей балтийских республик, тем выше в ней процент эмигрантских настроений. Согласно исследованию социологической службы Baltijos tyrimai 2013 года, среди молодежи от 20 до 29 лет уехать из Литвы хотят 40 % молодых людей – вдвое больше среднего показателя по населению. В самой юной возрастной группе (15–19 лет) своего будущего в Литовской республике не видит 56 % респондентов.

Иными словами абсолютное большинство вступающих во взрослую жизнь граждан Литвы со своей страной эту свою взрослую жизнь не связывают.

Слабым утешением для литовских патриотов будет то, что их молодежь в своем настроении «пора валить» не одинока – такое же настроение охватывает и другие балтийские страны. Согласно исследованию министерства культуры Эстонии от 2012 года, каждый второй житель Эстонии готов эмигрировать из страны, а каждый четвертый уже предпринимал для этого практические шаги. Группа – абсолютный лидер по подверженности эмигрантским настроениям была охарактеризована вице-спикером Рийгикогу Лайне Рандъярв как «владеющая эстонским языком, но критически настроенная по отношению к эстонской государственности молодежь». Другими словами, новое поколение эстонских русских – таллинские школьники и студенты из русскоязычных семей, выучившие эстонский язык и интегрированные в эстонское общество, но прожить жизнь в этом обществе не желающие.

Однако стремление «валить» охватывает не только русскоязычную, но и этнически эстонскую молодежь. О том, как это выглядит на практике, в 2013 году написала в своей ставшей скандально знаменитой статье «Эстонская болезнь» корреспондент «Русского репортера» Ольга Андреева.

«В двух лучших гимназиях Таллина – русской и эстонской – я задавала детям одни и те же вопросы. Ответы чаще всего были разные, и только в одном случае они совпали.

– Вы относитесь к Эстонии как к своей родине?

– Ну, в общем, да, – раздаются неуверенные голоса русских школьников.

– Да, – четко отвечают ребята из школы эстонской.

– Вы задумывались о том, что будущее этой страны – это вы?

– Нет, – увереннее отвечают русские дети.

– Да, – твердо отвечают эстонцы.

– Кто собирается уехать из Эстонии после школы?

В русской школе в воздух вздымается лес рук. В эстонской школе в ответ повисает тяжелое молчание. Оказывается, уезжают все.

– Вы вернетесь?

– Нет, – решительно отвечают в русской школе.

– Ну, в любом случае мы будем поддерживать отношения. У нас здесь родители, друзья. Будем помогать, звонить, ну, письма писать… – робко говорит девушка-выпускница из эстонской школы»[7].

«Я много раз беседовала с молодыми людьми, так что имею представление, к чему они стремятся. Почему они хотят уехать? Да потому, что в Латвии они не видят для себя каких-либо перспектив. К сожалению… Ведь, как известно, от хорошей жизни не убегают», – говорит латвийский социолог Ирина Жемчугова, – Перспектив никаких: молодые люди в один голос говорили мне: ну хорошо, мы отучимся, окончим школу, институт, колледж – не важно, а что потом? Что нас ждет на рынке труда? И сами же отвечали: да ничего хорошего!».

В Латвии ситуация с «чемоданными настроениями» молодого поколения не менее драматична, чем в Литве и Эстонии. Согласно социологическому исследованию 2005 года агентства Latvijas reitingi, проводившемуся среди учеников старших классов, каждый второй школьник, независимо от национальности, – и латыш, и русский, заявлял, что в будущем намерен уехать из Латвии. Согласно аналогичному исследованию Центра Providus, проведенному в 2010 году, эмигрировать планировали 63 % восьмиклассников из русских школ и 39 % восьмиклассников из школ латышских.

Спустя несколько лет после этих резонансных исследований, в 2014 году, Центральное статистическое управление опубликовало официальные данные: 17 % латвийской молодежи эмигрировали за границу в поисках работы – от жизни в Латвии отказался каждый шестой её молодой уроженец.

В этой истории сущность трагедии прибалтийских народов: абсолютное большинство молодых людей не только говорят, что не хотят жить в своей стране – значительная часть из этих молодых людей не ограничивается намерениями, а в самом деле уезжает из страны по достижении совершеннолетия. Хотя данные опросов красноречивы и сами по себе, без корреляции со статистикой эмиграции. Социология намерений – важный индикатор психологического состояния в обществе. Если из Литвы, Латвии и Эстонии стремится уехать абсолютное большинство молодежи этих стран, если в старших классах там модно обсуждать, кто куда уедет по окончании школы, то можно себе представить уровень депрессии, социального пессимизма и массового разочарования в построенных государствах, которыми поражены прибалтийские общества.

Однако для того чтобы массовые «чемоданные настроения» переросли в реальный массовый же отток населения, социальная депрессия и разочарование должны носить хронический характер и вызываться не временными трудностями, а системными проблемами. Эмиграция – это тяжелый и трудный шаг. Между разговорами о том, как хорошо было бы «свалить» куда подальше и реальной сменой страны проживания с отказом от родных мест, усвоенных с детства условий жизни и языка при неизбежном в начале понижении социального статуса на новой родине и порой до конца жизни осознаваемой неполноценностью по сравнению с коренным населением, должна быть большая трагедия. Поэтому если в Прибалтике имеет место даже не отток, а массовый исход населения, то большая трагедия там произошла в государственном масштабе. А если этот исход продолжается все годы независимости, то замедляясь, то ускоряясь, но не останавливаясь, то приходится делать вывод, что эта трагедия состоит в общей несостоятельности построенных в Прибалтике государств.

Современная прибалтийская эмиграция существенно отличается по направлению от предыдущих волн эмиграции из региона. В первой половине прошлого века из Прибалтики эмигрировали остзейские немцы, несколько столетий бывшие доминирующей социальной группой на этих землях. Уезжали они, разумеется, в Германию. Коренные народы в тот же период эмигрировали в Соединенные Штаты, где образовались сыгравшие затем немалую роль при возобновлении государственности американские диаспоры литовцев, латышей и эстонцев. В 70–80-е годы в рамках провозглашенного подхода на воссоединение семей из Прибалтики за «железный занавес» уезжало еврейское население. В 90-е в Россию и другие страны СНГ эмигрировали русскоязычные, не принявшие новых националистических режимов и превращения себя в угнетаемое национальное меньшинство.

После вступления в Европейский союз главные направления эмиграции прибалтов – это Великобритания, Ирландия и Скандинавия. По данным Европейской миграционной сети, в пиковый для стран Балтии в плане оттока населения 2010 год 50 % литовских эмигрантов отправились на заработки в Великобританию, 15 % – в Ирландию, 5,8 % – в Норвегию, 4,6 % – в Германию, 4,3 % – в Испанию. В Латвии для эмигрантов в 2010 году странами назначения были Великобритания (35 %), Норвегия (18 %), Финляндия (15 %), Германия (11 %), Швеция (10 %), Нидерланды (9 %), Дания (9 %). В случае Эстонии место Великобритании занимает Финляндия: как уже было сказано, около половины эстонских эмигрантов переезжают жить к северным соседям. Остальные направления миграции те же, что у Латвии с Литвой.

Британская газета «Daily Mail» привела ошеломляющую статистику восточноевропейской иммиграции в Великобританию. Согласно цифрам, 1,3 % всех проживающих восточноевропейцев на территории Европы, включая страны, откуда они родом – в Великобритании.

Соотношение восточноевропейских мигрантов из Литвы, Латвии и Польши особо выделяется на фоне других стран восточной Европы: каждый тридцатый литовец, каждый тридцатый латыш и каждый шестидесятый поляк проживают в Великобритании[8].

Данные относятся к переписи 2011 года, с тех пор поток иммигрантов из Восточной Европы не прекращался ни на минуту. По данным последней переписи в Великобритании проживает 108 тыс. литовцев, что составляет 3,4 % от всего населения Литвы. Шестьдесят одна тысяча проживающих латышей – 3,2 % от 1,9 млн. населения.

В понимании Западной и Северной Европы Литва, Латвия и Эстония являются типичными странами гастарбайтеров: таджиками и узбеками Евросоюза. Наиболее распространенная сфера применения прибалтийской рабочей силы: неквалифицированный или низкоквалифицированный физический труд.

По оценке службы занятости Европейского союза (EURES) в филиале Латвийской государственной службы занятости, обращающихся за консультациями по поводу работы за рубежом латвийцев больше всего интересует работа в сельском хозяйстве, строительстве, гостиничном, ресторанном бизнесе, в транспортной сфере и в медицине. В реальности именно такая работа и достается гастарбайтерам из Латвии и Литвы: подсобные рабочие, рабочие на сезонных работах, укладчики, комплектовщики, обработчики, грузчики, горничные, кастелянши, посудомойки, санитарки, официантки. Хрестоматийный пример работы прибалта за границей, ставший предметом постоянных шуток у балтийских народов, – поездки «на клубнику» – работы на сборе клубники в английских теплицах.

Случаи занятия выходцами из Прибалтики более престижных, перспективных и высокооплачиваемых вакансий (менеджеры, специалисты узкого профиля, высококвалифицированные рабочие) тоже не редкость, но все-таки, как правило, удел гастарбайтеров из Литвы, Латвии и Эстонии – это низкоквалифицированный и низкооплачиваемый (по меркам страны пребывания) физический труд.

Европейские работодатели в большинстве своем очень ценят и охотно берут на работу гастарбайтеров из Прибалтики – последние на рынке дешевой рабочей силы ЕС славятся своей трудовой этикой, ответственностью, аккуратностью, дисциплинированностью, прилежностью, работоспособностью, бытовой культурой. Все эти черты свойственны национальным характерам литовцев, латышей и эстонцев, они формируются их культурами. В соответствии с классическими экономическими теориями, основывающими экономическое развитие на производительности труда, который в свою очередь зависит от трудовой этики и работоспособности населения, страны Балтии должны были бы быть сейчас лидерами экономического развития Евросоюза. Вместо этого их экономики, периферийные, отсталые и дотационные, поддерживаются на плаву за счет внешних заимствований и структурных фондов ЕС, а население демонстрирует свою работоспособность и трудовую этику не на родине, а в Лондоне, Дублине или Глазго.

Почему так происходит? Для объяснения прибалтийской ситуации подходит теория «Мира-Системы» выдающегося американского экономиста и социолога, одного из лидеров левой общественной мысли Иммануила Валлерстайна. В соответствии с его теорией, страны Балтии – это классическая периферия Европейского союза, понимаемого как система. Ядром этой системы являются страны «старой Европы», в свое время и образовавшие Евросоюз. Для успешного развития процветающего ядра необходимо наличие депрессивной и деградирующей периферии, и именно функцию периферии приняла на себя так называемая «новая Европа» – страны Центральной и Восточной Европы из бывшего соцлагеря, вступившие в 2004 году в Евросоюз и превратившиеся в рынки сбыта европейских товаров и рынки сырья для растущих экономик Западной и Северной Европы. Сырьем в данном случае выступает человеческий труд.

По этой причине вся восточноевропейская иммиграция (болгарская, румынская, польская, прибалтийская) носит трудовой характер.

Этим она резко отличается от внешней иммиграции в Евросоюз с юга: многие турки, арабы, африканцы выбирают себе новой родиной Европу, чтобы безбедно жить там на пособиях по безработице и иных социальных выплатах, щедро предоставляемых им сердобольными европейскими левыми. К тому же их культура зачастую имеет мало общего с прибалтийской трудовой этикой, необходимой для европейского рынка низкоквалифицированного труда.

Однако даже несмотря на заинтересованность своих экономик в гастарбайтерах из Восточной Европы, европейские политики время от времени поднимают вопрос об ограничении трудовой миграции внутри ЕС, призывая стимулировать к трудовой деятельности деградирующих на пособиях по безработице сограждан, а не отдавать их трудовые места полякам или литовцам. «Посетите фабрики нашей страны, на которых более половины рабочих – это иммигранты из Польши, Литвы и Латвии. Вы не можете винить их. Они хотят работать. Они видят, что работа есть, приезжают и занимают эти рабочие места», – заявлял в 2013 году премьер-министр Великобритании Дэвид Кэмерон, призывая ужесточить трудовое законодательство, дабы уменьшить поток иммигрантов из Восточной Европы.

В 2014 году Кэмерон и британские консерваторы заявили о намерении провести референдум о выходе Соединенного королевства из Евросоюза, ориентировочно в 2017–2018 годах – одним из следствий этого выхода будет неизбежное ужесточение правил въезда на туманный Альбион из континентальной Европы, что чревато в первую очередь для Латвии и Литвы, правительства которых привыкли использовать эмиграцию населения как панацею от всех их экономических и социальных проблем. А тут даже простого ужесточения британскими правыми миграционного и трудового законодательства будет достаточно, чтобы вызвать кризис экономической политики стран Балтии, в основе которой – «выпуск пара» социально-экономической напряженности за счет открытых европейских границ.

Пока же по результатам переписи 2011 года в Великобритании живет около 100 тысяч литовцев (вторая по численности эмигрантская община страны среди европейских, после поляков), 32 тысячи латышей и 3,4 тысячи эстонцев (половина из них живет в Лондоне). При этом перепись указала, что в Великобритании проживает 67 тысяч русских (т. е. назвавших русских язык родным) – с учетом того, что часть русских приехали на Туманный Альбион из Литвы, Латвии и Эстонии, реальная цифра прибалтийских гастарбайтеров в Соединенном королевстве еще выше.

По данным аналогичной переписи населения того же года оказалось, что в Ирландии живет 44 тысячи литовцев и 20 тысяч латышей. За прошедшее после проведения переписи эмигрантов из Прибалтики, разумеется, стало еще больше. Наконец, в Финляндии по состоянию на 2013 год проживали 40 тысяч эстонцев.

Великобритания и Ирландия – две страны, в которых уже состоялось формирование новейших прибалтийских диаспор. Этот же процесс сейчас происходит в Норвегии и Германии. Литовцы, например, компактно проживают в восточных районах Лондона и в примыкающих к английской столице графствах Восточной Англии.

В этих районах уже появились магазины литовских товаров, а английские пабы были переделаны под пивные с литовской и латышской музыкой. Центром литовского сообщества в Великобритании стал Центр досуга Сиднея Рассела в Дэгенхэме. В Великобритании уже появилась литовская баскетбольная лига – национальный спорт – это один из путей сплочения литовских соотечественников на новой родине.

«В целом, прошли те времена, когда человек приезжал в Ирландию, что называется, на пустое место, бездельничал "с недельку – с месяцок", обрастал новыми знакомствами – и преспокойно устраивался на работу, а то и не на одну, да еще и выбирал, какая ему больше по вкусу, – описывает роль образовавшейся прибалтийской диаспоры журналистка из Латвии Корина Кошелева, сама в свое время эмигрировавшая на «зеленый остров». – Люди не едут сюда наобум, на голое место – почти у каждого из новых переселенцев в Ирландии уже есть друзья и родственники, которые посодействуют с трудоустройством… конечно, все продолжают между собой довольно тесно общаться. В основном, как я уже говорила, это выражается в том, что соотечественникам помогают в поиске местной работы. Но и за любой услугой – от автосервиса до маникюра – по-прежнему предпочитают обращаться к "своим" (или, на худой конец, к полякам). Парикмахер, дантист, флорист, кондитер, даже торговец мясом – они все обеспечены "земляческой" клиентурой. Во-первых, клиенту не нужно преодолевать языковой барьер, во-вторых, наша ментальность такова, что ко всему местному мы относимся крайне скептически. Пусть родная страна упала «ниже плинтуса», для нас и трава там зеленее, и молоко белее, и все там делают умнее и лучше, чем в Ирландии. Притом, что на самом деле назад на родину нас уже калачом не заманишь…»[9]

Язык межнационального общения в прибалтийских диаспорах, что характерно, русский. Литовцы, латыши и русскоязычные на новой родине проявляют друг к другу солидарность и взаимовыручку: качества, которые были вовсе несвойственны им на покинутом балтийском берегу, где десятилетиями продолжаются вялотекущие межэтнические дрязги. Возможно, потому, что в Великобритании и Ирландии нет правящих политиков – националистов, от результатов правления которых и бежали все эти люди. В отдельных случаях русский язык может стать важным карьерным подспорьем для устройства прибалта на хорошую работу в Лондоне, который за последнее десятилетие облюбовали богатые россияне (или не очень хорошую в плане перспектив, но все-таки более высокооплачиваемую: официанткой, обслуживающей русскоязычных посетителей, например).

Но все-таки главное подспорье – это английский язык (а если речь не о Великобритании, то еще и государственный язык страны пребывания).

Для своих детей мигранты стараются сделать местные языки родными. Притом, что государственные программы по интеграции поляков, прибалтов или болгар в британское, ирландское или норвежское общество не распространены, ассимиляция восточных европейцев происходит естественным путем: эмигранты сами стремятся отказаться от первоначальной идентичности и раствориться в местных обществах, став их органической частью. И добиваются в этом значительных результатов.

В 2012 году британская The Guardian рассказала о банде, поставлявшей британским фермерам литовских рабов[10]. В Литве члены банды вербовали мужчин и женщин для прибыльной работы в Англии. Им обещали по 350 фунтов стерлингов в месяц за несложную сельскохозяйственную работу. После переезда в Англию литовцы оказывались в зависимости от своих нанимателей, которые находили для них подряды на крупных фермах. Литовцы работали по 17 часов в стуки, зачастую по ночам. Их постоянно перевозили с места на место, жили они в бараках и спали на матрасах с клопами и тараканами. Иногда им платили мало, а иногда не платили вообще ничего. «Охранники» избивали рабочих и требовали от них деньги. Переломы ребер и синяки были нормой, утверждают пожилые жители Литвы, которые смогли сбежать от своих «хозяев».

«Мы были одной из многих компаний, которая использовала литовских рабочих. Сейчас мы прекратили контакты с организацией, которая их нанимала. Мы не собираемся ничего комментировать до завершения расследования», – прокомментировали разразившийся скандал представители компании – поставщика сельскохозяйственной продукции Noble Food, использовавшей гастарбайтеров из Прибалтики. Рабский труд литовцев использовался на фермах, которые производят продукцию для супермаркетов Tesco и ресторанов McDonalds – их представители от комментариев также отказались. Скандальная английская карикатура того времени: голые человечки расфасованы по нескольку штук впритык друг к другу, подпись – «10 литовцев по цене одного».

Этот случай, разумеется, из ряда вон выходящий, однако и он иллюстрирует беспощадное отношение к прибалтийским мигрантам на рынках тяжелого физического труда «старой Европы».

В 2013 году эффект разорвавшейся бомбы произвела публикация воспоминаний вернувшегося в Латвию эмигранта Алексея Лукьяненко, с честностью и прямотой итальянского неореализма описавшего обычный трудовой путь латвийского гастарбайтера в Великобритании[11]. Пережив банкротство своего бизнеса во время кризиса 2008 года, Лукьяненко поехал работать в Шотландию на рыбоконсервном заводе.

«Холодильник. Ставка без контракта 6,05 фунтов в час, до налога. С контрактом 6,55. Это самая тяжелая работа на заводе. Погрузка и отправка готовой продукции. Туда идут наши, которым некуда деваться».

«Если ты заболел или травмировался – это твои проблемы. Литовец как-то сорвал спину, и врач сказал ему, что две недели надо лежать дома. Когда он сказал это на работе, его уволили, чтобы не оплачивать больничный, а после того, как поправился, взяли обратно. Из-за прерванного стажа он потерял все годовые бонусы.

…Светкиной дочке надо было делать операцию на глазах. У неё было врожденное косоглазие. На острове такие операции не делали, поэтому надо было лететь на материк. Государство оплатило всё. Самолет туда и обратно, такси до больницы и саму операцию. Ребёнок лежал в палате с регулируемой кроватью, огромным телевизором, компьютером, интернетом, игрушками, книжками, фруктами и йогуртами. Дочку кормили просто до отвала, а мама жила в специальной гостинице для родителей при больнице и там тоже всё было бесплатно.

…По сравнению с другими регионами, у нас здесь очень мало прибалтов. В основном поляки, ну и немножко других. А в Бостоне он увидел целое литовское поселение. Первое, что его удивило, это количество крепких лысых ребят в спортивных костюмах, с золотыми цепями на шеях, разъезжающих по району на БМВ. По его словам, его не оставляло ощущение, что он вернулся домой в Литву, где идешь по улице, и у тебя в любой момент могут отобрать деньги и мобильный телефон.

…На острове были бесплатные курсы английского языка. Государственная программа в колледже. Но это только в Шотландии. В Англии эти же курсы стоят 770 фунтов.

…Бывшая девчонка литовца, которая работала в гостинице, рассказала, что начальница англичанка жаловалась, что из-за прибалтов и поляков её сын после окончания школы не может найти работу уже 7 лет. Наши люди, ответила ей литовка, приезжают и находят работу в течение недели».

…Сестра моей подруги, у которой мы жили, как-то раз, во время очередной ругани со своим парнем, сказала: "Знала бы, чем всё кончится, никогда бы не села в твою новую БМВ в Риге. 'Подвез' меня гад до рыбного завода на острове". По-моему они до сих пор выплачивают кредит за эту машину. Хотя её давно забрал банк».

Картину эмигрантской жизни прекрасно дополняют комментарии к тексту Алексея Лукьяненко, размещенные на сайте freecity.lv:

Vit 08.04.2014 Прочитал, написано хорошо и правдиво, НО так живёт только 50 % приезжающих людей. Я тут уже 5 лет (живу в Эдинбурге) и плохо было, наверно, год или два, а дальше просто надо выбиваться в люди, и всё будет хорошо. Проблема в том, что без знания языка здесь действительно делать нечего. Учите английский, и будет Вам счастье!

Макс 01.02.2014 Тоже начинал с подобного! Только я как приехал 8 лет назад в Бостон, так тут и живу! Лет 5 по фабрикам, затем на полях капусту резали! А потом надоело и полез в инет объявления искать по профессии (сварщик)! Нашёл работу, уже второй год работаю! Еду на работу как на праздник!;) уже семья ребёнок, сваливать не собираюсь! И вам удачи!

Mick 01.12.2013 Я не буду отрицать написанного автором, так как многое описанное им – правда. Но увы – очень однобоко. Автор сталкивался по жизни в основном с низами общества и занимался не особо квалифицированной работой. Из-за этого практически сплошной негатив. Сам я приехал в Англию в 2006-м, начал с таких же условий, как автор, был безработным и т. п. Но немного везения и желание дали возможность что-то достигнуть. В этой стране эмигранту, если он не квалифицированный специалист – ловить в принципе нечего, это главное, что должны понять потенциальные «искатели счастья».

Sunya 21.08.2013 Верю всему, что здесь написано. Я когда приехала, тоже никому нужна не была. Мне пришлось работать без оформления нелегально и за маленькие деньги, притом, что я в совершенстве владею английским и у меня было их образование. После этого я смогла устроиться в другое место, где платили чуть побольше и уже спустя 5 лет я устроилась на канал Дискавери, где у меня была достойная легальная интересная работа с достойной оплатой.

Так что не все в жизни прибалтийских эмигрантов – сплошной фильм ужасов:

В их среде действует «железная» установка на то, что после первых тяжелых лет унижений, невыносимых жилищных условий и адского труда, социализация, хорошая работа и материальный достаток придут как результат.

Пишет профессор Балтийской международной академии (Рига), главный редактор и издатель делового журнала The Baltic course Ольга Павук: «В ожидании посадки в Рижском аэропорту разговорилась с попутчиком, который коротко рассказал свою историю. Три года назад 25-летний парень уехал из Риги в Англию на заработки по совету друзей, уже работавших на фабрике по расфасовке куриного мяса. До этого он работал в Риге у отца жены на малом предприятии по металлообработке. В кризис тесть разорился и вынужден был уехать в Россию к своим партнерам, но уже в качестве наемного работника. В Англию парень уехал один, но через три месяца туда же перебралась жена с маленькой дочкой. Поначалу они вместе работали на этой куриной фабрике, работа там оказалось для обоих шоком, особенно для жены. Молодые люди просто не знали, что такое – производство со строгим распорядком, а мясоперерабатывающее – тем более. Но через два года парень стал бригадиром, а жена родила второго младенца… И несмотря на очень скромный достаток, семья возвращаться в Латвию не собирается[12]».

Этот единодушный вывод прибалтийских эмигрантов – несмотря на все тяготы жизни, бороться и налаживать жизнь там, а домой ни в коем случае не возвращаться, наносит еще один жестокий удар по самолюбию балтийских республик. Им готовы предпочесть низкий достаток и самую черную и неблагодарную работу, лишь бы не возвращаться на постылую родину. Все программы по реэмиграции населения в таком случае носят отчетливый привкус самообмана.

После того, как масштабы эмиграции в 2009–2011 годах приняли характер национального бедствия, правительства балтийских республик больше не могли игнорировать этот вопрос. В свойственной местной политике стилистике по проблеме исхода населения из Прибалтики было сформулировано две мантры, повторяющиеся до сих пор прибалтийскими деятелями не допускающим возражений голосом. Первая: «наши люди» и за рубежом остаются литовцами/латышами/эстонцами, бережно сохраняя свои национальные корни. Вторая (и главная): когда трудные времена на родине закончатся, все эти люди вернутся обратно.

Что касается первой мантры, то она будет подробно рассмотрена в главе 10 «Вымирающие виды». Вторая же мантра легко опровергается как количественными, так и качественными методами.

Во-первых, достаточно сравнить данные государственных статистических служб, чтобы увидеть, что из Литвы и Латвии жить на Запад улетают десятками тысяч в год, а из Великобритании и Ирландии на постоянное место жительства в Прибалтику возвращаются единицы.

Фиксируется тенденция, что эмигранты не только не возвращается, но после обустройства в новой стране вывозят к себе детей, а в последние годы уже и родителей. Европейские миграционные службы фиксируют практику вторичной эмиграции, когда выходец из Прибалтики, которому не удалось достойно устроиться, допустим, в Германии, переезжает покорять еще одну новую родину: Норвегию, Ирландию и т. д. Однако даже такая практика встречается чаще, чем возвращение в родную Латвию или Литву. «В Литве экономика растет, но это не означает, что растут зарплаты. Думаю, что ситуация на рынке труда станет улучшаться еще через пару лет. Хотя сейчас доходы растут, но владельцы предприятий хотят восстановиться после кризиса, и пока нет никаких признаков, что зарплаты скоро начнут расти». – поясняет ситуацию литовский экономист и социолог Ромас Лазутка.

Интересный опрос среди литовских эмигрантов провел в 2011 году Институт гражданского общества Литвы. На вопрос, собираются ли они вернуться в Литву, 31 % эмигрантов неопределенно ответили, что «может, вернусь, но не знаю когда». 16 % более категорично заявили: «скорее всего, не вернусь». 11 % опрошенных вернутся только тогда, когда «сделают карьеру» или «заработают достаточно денег для дальнейшей жизни». 3 % намерены вернуться в Литву после того, как «дождутся пенсии». Один процент эмигрантов уверен в том, что никогда не вернется на родину.

Таким образом, примерно 60 % эмигрантов из Литвы не собираются возвращаться домой, по крайней мере, в ближайшем будущем.

При этом 6 % респондентов собираются вернуться только спустя 5–10 лет, 4 % – спустя 3–4 года и лишь 8 % – через год-два. Аналогичный опрос был проведен Министерством культуры Латвии среди эмигрантов-латышей в 2012 году. В результате выяснилось, что вернутся планируют лишь 35 % опрошенных.

«Всем тем, кто говорит о возможности кого-то откуда-то вернуть, я хочу сказать: «Забудьте». Реэмиграции не будет. На самом деле она и не нужна, поскольку Литва, наверное, никогда не будет такой богатой и доброжелательной, как Великобритания», – пишет литовский журналист Артурас Рачас.

«Здесь куда более мягкие нравы, люди куда вежливей в повседневной жизни – не то, что на родине, где из-за тяжелых жизненных условий хамство стало повседневной данностью. Вроде мелочь на первый взгляд, а на самом деле тоже важно… Опять же, когда речь заходит о политических событиях в Прибалтике, то подобные разговоры, как правило, окрашены сплошным негативом – при известиях о том, что творят там политиканы, просто волосы дыбом становятся! Многие расценивают как большое счастье уже сам факт того, что вырвались из-под власти таких вот горе-правителей, доведших свои государства до полного обнищания и вынудивших народ массово валить за бугор. Это касается не только русскоязычных, но и латышей с литовцами – люди не хотят менять свое нынешнее благоустроенное общество на неблагоустроенное», рассказывает из Ирландии бывшая латвийская журналистка Карина Кошелева.

Характерное обращение к представителям литовской общины Великобритании в апреле 2014 года сделала президент Литвы Даля Грибаускайте, в рамках кампании по своему переизбранию отправившаяся уговаривать гастарбайтеров вернуться назад в Литву. Грибаускайте попросила соотечественников участвовать в публичной дипломатии Литовской республики, улучшая имидж Литвы, вместо того, чтобы дискредитировать её, рассказывая англичанам об ужасающем положении дел в своей бывшей стране. Спрашивается, куда будут возвращаться эти люди, если родную страну литовская диаспора поминает такими недобрыми словами, что на это вынуждено было отреагировать литовское руководство?

Поэтому опустение прибалтийских земель и отказ сотен тысяч их жителей от своих родин – явление в высшей степени справедливое.

Прибалтийские государства создали своим гражданам невыносимые условия жизни, а затем превратили бегство населения в панацею от всех социально-экономических трудностей, почему же они теперь вправе рассчитывать на возвращение эмигрантов, которых сами же своей политикой вытолкали за дверь?

Да и хотят ли местные политики на самом деле, чтобы заветная реэмиграция состоялась? В 2013 году правительство Латвии одобрило Программу реэмиграции на 2013–2016 годы. На возвращение соотечественников команда премьера Домбровскиса постановила выделить 2,4 миллиона латов (около 3 миллионов евро), которые планировалось потратить на информирование живущих за рубежом граждан о вакансиях в Латвии, программу по привлечению на латвийские предприятия квалифицированного персонала, расширение сотрудничества с диаспорами и помощь в изучении латышского языка супругам и детям эмигрантов. Учитывая масштабы национальной эмиграции, такой «грандиозный» план правительства по восстановлению былой численности населения не мог вызвать в латвийском обществе ничего, кроме гомерического хохота.

С другой стороны, а зачем прибалтийским правительствам реально стараться вернуть эмигрантов на родину? Что они там будут делать? Где они будут работать, если производство в Прибалтике изведено под корень, работы нет, из-за чего все эти люди, собственно, и уехали? Литва, Латвия и Эстония избежали южноевропейских процентов безработицы, выдавив свое безработное население в заинтересованные в нем Великобританию, Ирландию, Скандинавию. За годы отсутствия этого населения новой работы в Прибалтике особо не появилось, поэтому уехавшим просто бессмысленно возвращаться. Да они и не собираются этого делать.

Экономическая история Литвы, Латвии и Эстонии после провозглашения независимости – это история стрекозы из басни Крылова. Их путь к новой жизни начинался с «поющих революций», а после 1991 года прибалты устремились в постиндустриальную эпоху, с легкостью пренебрегая сельским хозяйством, сознательно разрушая промышленность и обрывая все связи с бывшим единым экономическим пространством на «проклятом» востоке ради интеграции в единое экономическое пространство на светлом западе. В XX веке Прибалтика была регионом-производителем, в XXI веке она стала регионом-потребителем. Когда грянул мировой кризис 2008 года (а по странам Балтии он ударил больнее всего), постепенно пришло понимание, что это не просто схлопывание «кредитного пузыря», а издыхание «балтийских тигров». Потенциал экономического роста, данный радикальными рыночными реформами в 90-е годы, почти исчерпан, реальный сектор разрушался с тех же 90-х годов и восстановиться уже не может, потому что в составе ЕС Прибалтика стала рынком сбыта и рынком дешевой рабочей силы. А экономики знаний постиндустриальной эпохи там быть построено тем более не может, потому что смертность стабильно превышает рождаемость, и население массово эмигрирует на запад.

Почему индустриальный потенциал Прибалтики не удалось сохранить? Почему два с лишним десятилетия после выхода из СССР там последовательно уничтожалось промышленное производство? Можно выделить несколько общих причин.

1. Советская индустриализация Литвы, Латвии и Эстонии всегда вызывала глухое недовольство радикальных националистов, поэтому борьба за независимость в «трех прибалтийских сестрах» состояла, в том числе, в борьбе с развитием промышленности.

Проявилось это в экологическом движении.

«Заводы оккупантов отравляют нашу природу» – с таких разговоров на заре перестройки, еще до «Саюдиса» и Народных фронтов начиналось движение прибалтийских республик за выход из СССР. Отправной точкой, разумеется, послужил Чернобыль. Одной из характеристик сепаратистского движения в Литовской ССР было запугивание населения «чернобыльским сценарием» на Игналинской АЭС и претензии Витаутаса Ландсбергиса к советскому правительству за то, что построили литовцам атомную станцию (в классической логике «я, может, своего согласия на операцию не давал. А равно и мои родные»). В Латвии перестройка началась с движения против гидроэлектростанции на Даугаве, в Эстонии с протестов против Нарвской ГРЭС – прибалтийские националисты негодовали на Москву за избыток энергетических объектов точно так же, как сейчас негодуют на нее же за энергодефицит. В Эстонии настоящее народное движение за выход из СССР началось с «фосфоритной войны»: массовым выступлениям против фосфоритных месторождений на северо-востоке республики, переросших в массовые выступления за независимость Эстонии (подробнее о пути прибалтийских республик к независимости см. Гл. VII–IX).

К слову, именно экологическую программу прибалтийским лидерам, провозгласившим независимость, удалось выполнить в полном объеме. Воздух в Прибалтике теперь экологически чистый, в запрудах развелись бобры, на дырявых заводских крышах гнездятся аисты. Вопрос, не стоило ли добиться всего этого более сложным и длинным путем: через установку экологических фильтров и строительство очистных сооружений – не для местного правящего класса.

2. Социально-экономическое благополучие советской Прибалтики обеспечивалось за счет поддержки союзного Центра и внутренних экономических связей с другими советскими республиками.

«Бессмысленно работать лучше, – писал в 1988 году председатель Госплана Эстонской ССР Рейн Отсасон. – Зато большой смысл имеет составлять письма о помощи. Важно уметь выпросить деньги, продовольствие, корма, товары, что угодно, это более важно, чем уметь делать их»[14]. Кстати, сегодня Таллин извлекает серьезные деньгт из торговли квотами на выброс углекислого газа: до 2020 г. намечено выручить 270 млн евро[15]. Ирония судьбы: солидные для Эстонии средства приносят квоты СO2, предназначенные для производственных объектов, построенных еще в советское время. Левой рукой разрушая остатки советского прошлого, правой рукой эстонский истеблишмент активно им же пользуется.

В том же 1988 году произведенный в РСФСР национальный доход на 10,5 млрд руб. превышал доход, использованный на потребление и накопление, тогда как в Литовской ССР сумма использовавшего национального дохода превышала сумму произведенного на 903 млн руб., в Латвийской ССР – на 431 млн, в Эстонской ССР – на 428 млн руб.

За счет ввоза из других советских республик Литовская республика удовлетворяла 75 % своих потребностей в химической и нефтехимической промышленности, 100 % – в угле, 77 % – в продуктах нефтегазовой промышленности. К 1991 году практически все прибалтийские сёла были газифицированы (в отличие от России, которая этот газ поставляла).

Как говорил персонаж мультфильма про Простоквашино, «а отдавать будем молоком»: с Центром Литва, Латвия и Эстония расплачивались сельскохозяйственными товарами и продукцией легкой промышленности. При этом мелиорация земель осуществлялась целиком за счет союзного бюджета. В послевоенные годы в «оккупированной» Прибалтике было осушено около 80 % всех сельхозугодий, в целом по стране – 6,8 %, а в соседних Псковской и Смоленской областях – 2,5–3 %. Техника и удобрения Литовской, Латвийской и Эстонской ССР отпускались Москвой по дотационным расценкам, составлявшим 48 % от их реальной стоимости.

В 1988–1991 годах республиканские власти и сепаратистские движения Литвы, Латвии и Эстонии последовательно и методично пилили тот сук, на котором сидели. И в конечном счете потерпели сокрушительную победу! СССР развалился, страны Балтии не только провозгласили независимость, но и прописали на конституционном уровне запрет на любую возможную в будущем интеграцию на основе бывшего СССР. Никакого сотрудничества со «свободной Балтией» на прагматической деловой основе, на которое надеялись в начале 90-х ельцинские либералы, не получилось: вместо «балтийского моста», связывающего Европу и Россию, возникла «буферная зона», разделяющая их (подробнее см. Гл. VI). Официальная русофобия стала неотъемлемой составляющей балтийских государств, и ни о каком едином экономическом пространстве с тех пор не могло быть и речи.

Как следствие, поток московских дотаций оборвался, производственные цепочки и связи с предприятиями-смежниками на постсоветском пространстве распались, никаких попыток восстановить их на правительственном уровне не предпринималось. «Рафики», «Спидолы» и прочая продукция оказались невостребованными на рынках РФ, Белоруссии, Украины и прочих республик, в начале 90-х переживавших системный кризис, а на западных рынках все давно уже было занято.

3. Глобализация и европейская интеграция. Отказ стран Балтии от торговых барьеров и протекционизма, радикально либеральная экономическая политика и стремление участвовать во всех западных интеграционных проектах привели к тому, что на рынки Прибалтики хлынул поток относительно качественной и дешевой европейской продукции. Местное производство этой конкуренции выдержать заведомо не могло: за десятилетия социализма промышленность крайне отстала технологически, а маленькое национальное производство в свободной конкуренции с западными транснациональными гигантами выжить не могло никогда.

Но если в досоветских балтийских республиках местного производителя пытались поддерживать, то в постсоветских – падающих толкнули.

«Налоговая политика была единая, денег не давали потому, что их не было. Все было честно. Государство не мешало и не помогало, а наблюдало со стороны – кто выживет», – говорил об экономической политике того времени премьер-министр Латвии в 1993–1995 годах Валдис Биркавс. Честность этого заявления вызывает большие сомнения.

Сразу после провозглашения независимости в странах Балтии началась модернизация систем телефонной связи.

Легендарный ВЭФ, созданный латвийским правительством в конце 1910-х годов именно для производства телефонных станций, стараниями латвийского правительства начала 1990-х годов в течение всей коммуникационной реформы не получил ни одного заказа.

При содействии пришедших к власти национальных кадров прибалтийскую индустрию приватизировали шведы, финны, англичане, американцы, затем эта индустрия в прямом и переносном смысле распиливалась. Поток металлолома из бывшего СССР в 90-е годы обвалил мировой рынок цветных металлов. А шел этот поток через прибалтийские порты…

4. Мода. В экономике модные тенденции могут диктовать свои условия не меньше, чем во внешнем виде. Разрушая советскую и досоветскую индустрию, балтийские политики, помимо прочего, были заложниками именно тогдашней экономической моды. На начало 90-х приходится пик популярности теории постиндустриального общества, согласно которой социальный прогресс заключается в том, что вместо реального производства ведущей областью жизни должна стать сфера услуг.

В том числе следуя этой модной теории (во всяком случае, оправдываясь ею) в Прибалтике уничтожали заводы и оставляли необработанными сельскохозяйственные земли, объявляя приоритетными банковский сектор, посреднические услуги, торговлю и прочее.

Сейчас мода поменялась: многие бывшие адепты постиндустриальной эпохи, например, восхищаются новой индустриализацией в США, произошедшей в результате «сланцевой революции». «Конкурентоспособность промышленности должна быть центральной темой политической повестки дня Европейского совета, который соберется в марте 2014 года. Сегодняшним начинанием комиссия дает четкий знак, что если мы ходим создать новые рабочие места, нашу экономику неизбежно нужно снова индустриализовать и модернизировать», – заявил в конце 2013 года комиссар ЕС по вопросам промышленности и предпринимательства Антонио Таяни.

Мода теперь – это модернизированные, высокотехнологичные, наукоемкие, экономные энергетически и безопасные экологически предприятия в своей стране. Зачем открывать филиалы этих предприятий в Прибалтике, если там для работы на них становится все меньше населения? Для того же, чтобы вернуть на родину своих гастарбайтеров, нужно, чтобы уровень жизни в Литве, Латвии и Эстонии стал выше, чем в Великобритании, Ирландии и Финляндии. А как он им станет с «экономикой прислуги», как определил это явление экономист Джефф Фоу? Получается замкнутый круг.

5. Рабочие больших предприятий потенциально представляли собой политическую силу, способную бросить вызов новым политическим режимам. В довоенных Литве, Латвии и Эстонии была промышленность, но там были и сильные профсоюзы, и сильное левое движение. Постсоветская же Прибалтика характеризуется исключительно правым общественно-политическим строем. В том числе именно потому, что большая промышленность там была уничтожена. К очевидному несогласию больших рабочих коллективов с праволиберальной политикой правительства добавлялся куда более важный этнический фактор: большинство рабочих на больших высокотехнологических предприятиях Прибалтики были русскими и русскоязычными. В Латвии и Эстонии они были массово лишены гражданства. Поэтому в случае сохранения большой индустрии там неминуемо возникло бы сильное профсоюзное движение, которое переросло бы в массовое движение за гражданские права и стало бы основой для политической самоорганизации.

Промышленные предприятия Прибалтики несли угрозу общественно-политическому строю постсоветских Литвы, Латвии и Эстонии. Поэтому новые режимы их уничтожили, нанеся тем самым смертельный удар по экономикам и народам своих стран, но гарантировав себе сохранение власти.

Выражение «балтийские тигры» вошло в лексикон экономистов в 2001 году, первое письменное упоминание: статья – Алексея Денисенкова в журнале «Эксперт». «Особенно изумляет Латвия, объем ВВП которой за первое полугодие вырос к аналогичному периоду прошлого на 8,8 %, причем во втором квартале на 9,2 % – сегодня это самый высокий прирост в Европе», – пишет Денисенков, – Эстония, которая считается эталоном "свободной торговли" в регионе и лидирует по объему прямых иностранных инвестиций на душу населения (в прошлом году – 179 долларов, Латвия – 170, Литва – 102), также в хорошей форме, особенно если учесть, что и прежде у нее был самый высокий в регионе темп. Литва хотя и отстает от соседей, но тоже набрала скорость сверх собственных ожиданий[16]».

Сравнение балтийскихтемпов роста с «экономическим чудом» Тайваня, Сингапура и Южной Кореи – комплимент, уже свидетельствующий о впечатляющих экономических успехах Литвы, Латвии и Эстонии на рубеже веков. Страны Балтии – эталон успешного перехода от социализма к рынку, неолиберальные экономисты и международные финансовые организации ставят их в пример даже бывшим странам СЭВ в Центральной Европе, не говоря уже о других постсоветских республиках.

Книги-оды успехам «балтийских тигров» выпускаются не только местными авторами, но и западными экономистами-международниками. «Эстония – новая экономика ЕС: строительство балтийского чуда?», – заголовок книги 2006 года от группы европейских авторов[17].

Среди российских западников к этому времени окончательно формируется убеждение, что только в балтийских республиках по-настоящему удались радикальные рыночные реформы, которые, мягко говоря, не вполне получились у правительства Гайдара. Закрепляется практика отказываться от общеупотребительного слова «Прибалтика» и навязывать слово «Балтия» в знак особого уважения к этому региону. Русских Прибалтики все больше считают нытиками-неудачниками, которых в Латвии и Эстонии абсолютно законно сделали людьми «второго сорта»: оставь им право участвовать в выборах, и они потянули бы свои страны назад, и Приба… в смысле Балтия таких успехов бы не демонстрировала.

У наиболее зашоренной и неспособной к критическому мышлению общественности (т. н. «демшизы») такое отношение к странам Балтии сохраняется до сих пор, хотя для того, чтобы убедиться, что «тигры» давно сдохли, можно даже не изучать кричащие цифры статистики, а просто проехаться по Прибалтике и поискать, где же там «экономическое чудо».

Впрочем, нынешнее положение не означает, что форсированный рост 90-х и 2000-х – это миф. Постсоветская Прибалтика действительно росла и развивалась очень быстрыми темпами. Среди причин этого бурного роста были и те, которые приводят правые экономисты, сводящие успешное экономическое развитие к созданию эффективных институтов. Структурные реформы начала 90-х годов в странах Балтии, действительно, проводились быстро, жестко и эффективно – при нацеленности на проведение реформ руководства и тщательном контроле за ходом преобразований западных наставников.

Оперативно была создана финансовая система и обеспечен устойчивый твердый курс возрожденных к жизни национальных валют: лита, лата и эстонской кроны, сформирована простая и прозрачная система налогообложения, за счет передачи налоговых отчислений и административных полномочий создано сильное местное самоуправление.

Бизнесу в странах Балтии, как это неоднократно отмечали международные аналитические агентства, были созданы оптимальные условия для ведения предпринимательской деятельности.

Поэтому из всех постсоветских государств прибалтийские первыми продемонстрировали эффект «отскока после падения»: уже в 1994–1995 годах в Эстонии, Латвии и Литве начался экономический рост. Помимо успешной государственной политики это объяснялось тем, что в Прибалтике был лучший фундамент для перехода к рынку: политическая стабильность и отсутствие военных конфликтов, развитая инфраструктура (лучшие в СССР дороги, например, были там), низкий уровень преступности, трудолюбивое население. При таких стартовых условиях и обильной помощи Запада (а Литве, Латвии и Эстонии щедро предоставляли кредиты МВФ и ЕБРР: во-первых, из-за досконального соблюдения республиками всех требований, во-вторых, из-за влияния на международные структуры американцев, на которых страны Балтии изначально ориентировались во внешней политике) уничтожение традиционных отраслей экономики – сельского хозяйства, промышленности, пренебрежение транзитом виделись малой платой за переход стран Балтии в постиндустриальную эпоху. Еще в середине 2000-х годов не казались очевидным абсурдом претензии Латвии стать балтийской Швейцарией за счет специализации на банковском деле. Или намерение Эстонии превратиться в северный Гонконг. У балтийских стран были реальные основания для подобного рода амбиций.

Однако после вступления Литвы, Латвии и Эстонии в Евросоюз вместо здорового и естественного экономического роста в этих странах наступила пора «шальных денег»: еще более стремительный, чем прежде, экономический рост, обеспечивался теперь потребительским бумом за счет ничем не подкрепленных массовых кредитов.

Снижение ставок кредитования в 2004 году привело к тому, что в страны Балтии устремился иностранный заемный капитал, в первую очередь, скандинавский. Ажиотажное предложение породило безудержный спрос: кредиты давали практически любому, кто за ним обращался, без всяких гарантий выплаты этого кредита и почти по нулевой ставке. Место производства в структуре экономики окончательно заняло потребление: в Прибалтике наступили «жирные годы». Население убедили в том, что с помощью дармовых кредитов оно может в кратчайшие сроки достичь уровня потребления американского, западноевропейского и скандинавского среднего класса.

Характерная эстонская поговорка «жирных лет»: «Мы те же финны и в ближайшем будущем будем жить так же». В 2003–2007 годах объем кредитного портфеля эстонских банков увеличился на 37 %, доля ипотечного кредитования среди выданных кредитов с 2000 по 2008 год утроилась и к началу кризиса составляла 37 %. Дефицит платежного баланса Эстонии к началу кризиса составлял 18 % ВВП[18].

Аналогичная ситуация наблюдалась в Литве: бум на строительном рынке за счет выплат из фондов Евросоюза, и привязанное к нему раздувание «кредитного пузыря», в первую очередь на рынке ипотечного кредитования. Бурный рост литовской экономики в 2005–2007 годах был не просто ничем не обеспечен в реальности – он был ничем не обеспечен в квадрате. «В 2007–2008 годах стоимость одного "квадрата" в новостройке в столице Литвы Вильнюсе доходила до 2 тысяч евро. Когда ударил кризис, квартиры в новостройках сразу потеряли более 30 процентов стоимости», – вспоминает глава департамента по оценке и анализу рынка литовской компании Ober-Haus Саулюс Вагонис.

Но самый большой «кредитный пузырь» и самая безумная вакханалия потребления в 2005–2007 годах были в Латвии (исторически справедливо, что ее же затем и потряс самый жестокий кризис, причем не только в Прибалтике, но и в мире).

К 2008 году дефицит платежного баланса Латвии составлял 30 % ВВП, а внешний долг страны перевалил за 30 миллиардов евро, тогда как государственный бюджет Латвийской республики на 2008 год составлял 12,3 миллиарда долларов.

Ипотечные кредиты в Латвии предлагали брать в 105 % от цены недвижимости под 1 % годовых. Цены на недвижимость, к слову, за несколько «жирных лет» взлетели в 7 раз. Даже осторожным и консервативным в вопросах расходования личных средств латвийским потребителям не удавалось противостоять эффекту толпы: всеобщий потребительский ажиотаж требовал покупать, покупать и еще раз покупать, набирая все новые кредиты. На человека, не поддающегося общему настроению и отказывающегося приобретать в супервыгодный кредит машину/квартиру/бизнес/землю/бытовую технику, смотрели как на юродивого не от мира сего.

Ничего хорошего с экономикой, процветающей на ничем не обеспеченных кредитах и почти ничего не производящей, произойти не могло. В меньшей степени это относится к экономикам Эстонии и Литвы. Но все равно относится. Достаточно было лишь внешнего толчка, чтобы финансовая пирамида стран Балтии обрушилась, а экономика «балтийских тигров» с боем часов из кареты превратилась в тыкву.

Кризис 2008–2009 годов действительно был первым капиталистическим кризисом, охватившим весь мир, однако в разных странах его воздействие тоже было разным. В Европе кризис сделал банкротом маленькую благополучную Исландию, зато восточноевропейская Польша последствия кризиса преодолела сравнительно быстро. Критическая ситуация сложилась в странах Южной Европы, в которых были установлены рекорды внешнего долга и безработицы, зато в Германии и странах Скандинавии кризис на бытовом уровне почти не ощущался.

Страны Балтии принадлежат к тем странам, по которым кризис ударил больнее всего. Латвия и Литва претендуют на «почетное» звание стран, больше всех в мире пострадавших от кризиса.

Собственно, всеобщий финансовый кризис по балтийским республикам ударил «в пандан» к их собственному, многократно усилив последствия от схлопывания «кредитного пузыря». Но кризисные тенденции в Прибалтике проявились задолго до банкротства американских ипотечных компаний Fannie Мае и Freddie Mac (заметим, к слову, что в Прибалтике кризис начинался с того же, что и в США: с краха рынка кредитной недвижимости и последующего кризиса в банковской сфере. Разница в том, что американская экономика является системообразующей частью глобальной, поэтому «когда Америка простужается, весь мир чихает», а когда «простудились» страны Балтии, в мире этого никто и не заметил).

В Латвии уже осенью 2007 года банки замораживают кредитование покупки жилья и нового строительства, на рынке недвижимости начинают срываться сделки, а к началу всемирного кризиса страна приходит с инфляцией в 18 % и недобором доходов бюджета на 7 %.

В Эстонии наступление кризиса тоже связано с внутренними причинами и также проявляется еще до событий лета-осени 2008 года. Мэр Таллина и председатель Центристской партии Эдгар Сависаар (в прошлом один из основателей Народного фронта Эстонии) в своей книге «Правда об Эстонии» утверждает, что национальный кризис имел политическую составляющую: уже в 2006 году рынок дешевых кредитов был опасно перегрет, и с этого времени эстонское правительство бросает все свои силы на введение евро, чтобы минимизировать для банков последствия неизбежной девальвации эстонской кроны. Оно не пытается регулировать рынок, чтобы остановить создание финансовой «пирамиды» из ничем не обеспеченных кредитов, а принимается подгонять макроэкономические показатели под Маастрихтские критерии, необходимые для перехода на евро, что не в последнюю очередь связано с личной заинтересованностью правящей элиты в дальнейшем стремительном обогащении банков (председателем Swedbank накануне кризиса, например, стал одиозный Март Лаар, ультраправый основатель постсоветской государственности Эстонии – подробнее см. Гл. IX). Не успели: с 2008 года начинается волна банкротств эстонских банков. «В 2008 году в результате того, что банки смело одалживали кредиты направо и налево, общий объем выданных в Эстонии кредитов вырос до 17 миллиардов евро, т. е. больше чем удвоился по сравнению с 2005 годом. В результате кредитный пузырь лопнул, рынок недвижимости обрушился, и экономика оказалась в глубокой яме. Тем не менее, как и ожидалось, государство не приняло никаких мер против банков. Их неприкосновенность была обеспечена», – пишет Эдгар Сависаар[19].

В Литовской республике, как следует из статистики аналитических агентств в сфере недвижимости, кризис начался за много месяцев до банкротства Lehman brothers и коллапса американской системы кредитования: падение продаж на рынках первичного и вторичного жилья (как следствие, падение цен) в Литве началось с последнего квартала 2007 года[20].

Так что прибалтийский кризис начался еще до мирового и был вызван внутренними причинами. Однако наложение мирового кризиса на местные стало катализатором куда большей катастрофы, чем та, к которой мог бы привести один лишь лопнувший «кредитный пузырь». Прибалтика к началу 2009 года превратилась в регион социально-экономического бедствия.

В Риге 13 января 2009 года от 10 до 20 тысяч человек собрались у Домского собора, требуя отставки правительства. Вечером того же дня в старом городе начались массовые беспорядки – одни из самых крупных в истории Латвии. Протестующие пытались штурмом захватить здание Сейма, доставали из брусчатой мостовой булыжники и закидывали ими парламент, переворачивали машины, громили банки, кафе, магазины. Полиция пустила в ход слезоточивый газ, дубинки и резиновые пули. Произошла потасовка погромщиков с бойцами спецподразделения «Альфа», было задержано 137 человек. Спустя неделю, 20 января премьер-министр Латвии Ивар Годманис ушел в отставку, правительство было распущено.

В Литве 16 января 2009 года около 7 тысяч человек в Вильнюсе и около 3 тысяч человек в Шяуляе устроили погромы, вызванные катастрофическим положением в стране: протестующая против объявленного правительством Андрюса Кубилюса режима жесткой экономии толпа двинулась по проспекту Гедиминаса и принялась забрасывать камнями, яйцами и бутылками здание Сейма, скандируя «Долой Сейм» и «Позор». Полиция для рассеивания толпы применила газовые гранаты со слезоточивым газом и дубинки. Рейтинг правительства, премьера Кубилюса и правящей партии «Союз Отечества – христианские демократы Литвы» упал до критически низких отметок, хотя к власти литовские консерваторы пришли только осенью 2008 года.

В тихой, сонной Прибалтике таких потрясений не было с 1991 года – после того, как Литва, Латвия и Эстония добились независимости, мало кто вообще предполагал, что там возможны протесты таких масштабов и такой кризис доверия к политической власти (ведь, по сути, в Латвии и в Литве в начале 2009 года сложилась революционная ситуация). Однако никто не предполагал и такого кризиса: за полтора десятилетия непрерывного экономического роста в «балтийских тиграх» у населения возникла уверенность, что «жирные годы» будут всегда.

Тем сильнее было потрясение от того, что их страны вошли в число лидеров по темпам экономического падения. По итогам 2009 года ВВП Латвийской республики упал больше всех валовых внутренних продуктов в мире – 18 %. На втором месте по темпам падения ВВП оказалась Литва – 17 %. Эстонский ВВП в 2009 году снизился на 15 %[21].

И это статистика только за один год.

Суммарные потери за 2008–2012 годы составили в Латвии 77 % от годовых объемов производства в докризисный период, потери Литвы – 44 %, Эстонии – 43 %. Страны Балтии вошли в новейшую экономическую историю: такого обвала по итогам кризиса не было ни у кого.

Безработица в Латвии по итогам 2009 года, согласно Eurostat, составила 23 % населения. В Литве, по данным национального департамента статистики, пик безработицы пришелся на 2010 год – 18 %, в Эстонии, согласно местной «Кассе по страхованию от безработицы», безработными были 14 % жителей страны. Очевидна корреляция между этими цифрами и статистикой эмиграции населения из Прибалтики в тот же период.

Ближайший аналог их темпов падения – «Великая депрессия» в Соединенных Штатах в 1929–1932 годах: с ней посткризисное состояние прибалтийских государств сравнивали ведущие мировые экономисты, включая нобелевского лауреата по экономике Пола Кругмана. «Широко разрекламированная история "экономического успеха" Латвии на самом деле идентична тяжёлой ситуации в США во время "Великой депрессии"», – делает Кругман вывод о посткризисной ситуации в Латвии летом 2013 года в своем блоге в The New York Times[22].

Великая депрессия – это характеристика не только экономической ситуации, но и тяжелого морально-психологического состояния американского общества 30-х годов. И снова аналогии с Прибалтикой после буквального банкротства мифологии «балтийских тигров» применимы в полной мере. Только самые зашоренные и невежественные люди могут теперь считать страны Балтии примером для подражания. Литва, Латвия и Эстония пришли в упадок, оттуда десятками тысяч человек в год стали уезжать люди. Этот процесс не остановился до сих пор.

После прощания с легендой о «балтийских тиграх» страны Балтии подарили международному экономическому сообществу новый миф – об «истории успеха». С легкой руки членов команды премьер-министра Латвии Валдиса Домбровскиса так стали называть опыт выхода Латвийской республики из кризиса, а вслед за ней и опыт Литвы с Эстонией. В 2012 году модель выхода стран Балтии из кризиса стала предметом профессионального спора экономистов-международников всего мира: эксперты спорили не менее ожесточенно, чем политики и население самих балтийских республик.

При этом выражение «история успеха» использовали как сторонники той точки зрения, что антикризисная политика прибалтийских правительств (Латвии в первую очередь, потому что там был и самый глубокий кризис, и самое жесткое «затягивание поясов» правительством, и самые выразительные результаты такой политики) была успешна и может считаться примером для подражания (они про историю успеха говорили без кавычек), так и противники (они, соответственно, говорили в кавычках и с сарказмом).

Имеет смысл подробнее рассмотреть опыт преодоления кризиса в Латвии: он является наиболее выразительным примером прибалтийской антикризисной политики, и вызывает наиболее ожесточенные споры между сторонниками и противниками предпринятых правительством Валдиса Домбровскиса жестких мер. В Эстонии и Литве происходило все тоже самое, только не так ярко и выпукло для внешнего наблюдателя.

Платой за предоставление Латвии финансовой помощи от МВФ, ЕБРР, Всемирного банка, Еврокомиссии и более материально успешных стран – соседей по европейскому дому, стала политика радикального сокращения расходов государства в наиболее важных сферах жизни.

За пять лет борьбы с кризисом в стране закрылась каждая вторая больница, финансирование медучреждений было урезано на 57 %, и без того низкие зарплаты врачей сократили на 20 %, значительная часть медицинского персонала попала под сокращение. Результат: кратный рост очередей на получение медицинской помощи и дефицит наиболее важных бесплатных лекарств в больницах при полной неспособности большинства населения (в первую очередь основных пациентов – пенсионеров) приобрести их за свой счет – в конце концов, рост смертности при паническом, хотя и небезосновательном страхе молодых семей заводить в этой стране детей.

Зарплаты в Латвии были снижены на 20 %, пенсии – на 10 % (на 70 % для работающих пенсионеров – количество работающих пенсионеров в Латвии моментально сократилось вдвое) и перестали индексироваться (то есть регулярно повышаться с учетом инфляции). На 10 % сократили материнские пособия. Вдвое срезали минимальный размер оплаты труда, а пособие по безработице (актуальное на тот момент для каждого четвертого жителя страны) назначили такое, что на него нельзя было прожить в принципе – правительство таким явным и очевидным образом подталкивало население к эмиграции.

На данный момент Латвия является антилидером Евросоюза по количеству людей, живущих в состоянии депривации – тяжелой материальной отчуждённости. А по данным «Eurostat» за прошлый год, 36,6 % жителей Латвии живут за чертой бедности – один из худших показателей в Евросоюзе.

Но самым парадоксальным в антикризисной программе Валдиса Домбровскиса было то, что параллельно с «шоковыми» урезаниями в социальной сфере латвийское правительство повышало налоги. Подоходный налог для населения был повышен до 26 %, стандартная ставка налога на добавленную стоимость повышалась ежегодно, и с 18 % в 2008 году выросла до 22 % в 2010 году, став одной из самых высоких в Европе. То есть о стимулировании предпринимательской активности населении и поддержке на плаву национального производителя латвийское правительство думало не больше, чем о помощи пострадавшим от кризиса слоям населения.

Про «непопулярные меры» и «затягивание поясов» как здоровую и эффективную антикризисную политику любят говорить поклонники классического свободного рынка. Однако называть антикризисные меры Домбровскиса праволиберальными только потому, что он резал по живому все социальные расходы, а безработных обрек на голодную смерть в случае дальнейшего проживания в Латвии, было бы неправильно. Главной целью антикризисных мер было обеспечение улучшения макроэкономических показателей, которое можно было бы затем с гордостью продемонстрировать Брюсселю, всем прочим спонсорам-кредиторам и вообще международному сообществу.

В этом смысле антикризисная программа правительства Домбровскиса не была ни левой, ни правой – это была программа (евро)бюрократа, которому необходимо красиво отчитаться «с цифрами в руках» о хорошо проделанной работе.

Здесь особенно важно подчеркнуть, что Валдис Домбровскис долгое время числился среди наиболее вероятных кандидатов на пост председателя Еврокомиссии, поэтому демонстрация своих успехов на посту латвийского премьера – антикризисного менеджера была для него особенно важна. Латвийской экономикой ради красивых, но ничего реального о подлинном положении дел в Латвии не говорящих графиков улучшении макроэкономической статистики ради собственных карьерных устремлений можно было пренебречь. «Когда в очередной раз принимался семилетний долгосрочный бюджет ЕС, наш экс-премьер-министр имел совершенно законное право его заблокировать, а также моральное право, поскольку латвийские крестьяне получали самые низкие субсидии в ЕС, – утверждал в беседе с RuBaltic.ru латвийский экономист, профессор Латвийского университета Нормундс Гростиньш. – Если смотреть с точки зрения бывшего премьер-министра, который, скорей всего, станет еврокомиссаром и будет получать королевскую зарплату, никакого основания для пессимизма нет. Наоборот, он должен быть страшно доволен».

Поэтому спустя пару лет после начала «шоковой терапии» важнейшим направлением деятельности латвийских чиновников стал пиар произошедшего, по их утверждениям, в национальной экономике «экономического чуда» и лично «великого и ужасного Гудвина» – т. е. «антикризисного менеджера» Валдиса Домбровскиса. Тогда и появилось ставшее крылатым выражение «история успеха».

Распространению истории о беспрецедентно быстрой и очевидной победе Латвии над экономическим кризисом без ложной скромности способствовал и сам премьер-министр.

В 2011 году Валдис Домбровскис в соавторстве с американским экономистом Андерсом Аслундом опубликовал книгу «Как Латвия преодолела финансовый кризис» – на английском, что характерно, языке и для западной, в первую очередь, аудитории[23]. Эта книга – выдающийся пример новейшего прибалтийского мифотворчества.

Игнорируя многочисленные кризисные тенденции на протяжении всего 2008 года, Домбровскис называет отправной точкой кризиса банкротство Parex banka в ноябре 2008-го под влиянием мирового обвала на рынках, отрицая тем самым какую-либо ответственность латвийского государства за случившуюся в национальной экономике катастрофу.

Весь латвийский кризис, по Домбровскису, это банальный boom-bust – результат перегрева экономики от чересчур успешного развития. Но благодаря жестким, но эффективным мерам правительства успешное развитие восстанавливается, и уже скоро в Латвию вернутся «жирные годы». Об этом свидетельствует, мол, макроэкономическая статистика: ВВП страны по итогам 2011 года вырос на 5,5 % – по этому показателю Латвия стала лидером экономического роста в Евросоюзе. Экспорт товаров вырос на 14 %, экспорт услуг – на 13 %, безработица снизилась до 10 % – по темпам ее снижения Латвия, опять же, стала лидером Евросоюза.

При этом в книге латвийского экс-премьера странным образом ничего не говорится об эмиграции: наивный экономист-дилетант, таким образом, должен сделать вывод, что рекордные темпы падения безработицы – это от появления новых рабочих мест. По идее, он ведь не знает, что за пару-тройку лет кризиса из Латвии уехало 100 тысяч человек. Есть и другие статистические «шалости»: при приведении цифр экспорта ничего не говорится о цифрах реэкспорта (возврата товаров). Что же до рекордного роста ВВП, то по рекордности этот рост не сопоставим с падением. «После сокращения латвийской экономики на 20 %, последующего отскока на 5 % с легкой руки МВФ данная статистика помогла стране стать лучшей экономикой среди 27 стран ЕС», – пишет американский экономист, обозреватель журнала Slate Мэтью Иглесиас.

Споры о том, стала ли латвийская (шире – прибалтийская) модель выхода из кризиса историей успеха, в 2012–2013 годах захватили западных экономистов. Больше всех на ниве ниспровержения мифотворчества Домбровскиса, Грибаускайте и прочих прославился знаменитый американский экономист, лауреат Нобелевской премии по экономике Пол Кругман, заслуживший звание персонального врага латвийского правительства – в 2013 году Кругману даже отказали в участии в Рижском экономическом форуме (беспрецедентное для стран Балтии событие: не пустить в страну гражданина США!). «Лесть в адрес Латвии в действительности говорит нам больше о том, во что европейская политическая элита хочет верить, чем о реалиях латвийского опыта, – пишет Кругман в своей колонке в The New York Times. – Малая открытая экономика может восстановить полную занятость через дефляцию и внутреннюю девальвацию. Проблема, однако, в том, что такая модель несёт многие годы страданий, и в долгосрочной перспективе мы все мертвы»[24].

О том, что «история успеха» (латвийский опыт борьбы с кризисом) не может считаться образцом для других стран, пишет и экономический обозреватель британской The Financial Times Мартин Вулф. «Можно ли Латвию считать убедительным примером для других более крупных экономик? Разумеется, нет. То, что возможно в условиях маленьких, открытых экономик, практически неосуществимо – в экономическом, политическом и социальном смысле – в условиях крупных и относительно закрытых систем… Вероятно, кто-то считает, что Латвия может послужить моделью для маленьких государств. Но думать, что она может стать примером для всей Европы, это просто безумие», – считает экономист[25].

«Всю тяжесть стратегии дефляции ощутил на себе синий воротничок из рабочего класса, в то время как зажиточный средний класс с его заграничными валютными вкладами был защищен. Эту политику сформировали классовые интересы элит, – заявляет с позиций левой экономической мысли обозреватель The Telegraph Эмброуз Эванс-Причард. – Многие из тех, кто потерял работу в кризис (часто – этнические русские), так и не нашли ее и никогда в Латвии уже не найдут, если они старше 50 лет… Эта политика – моральный позор»[26]. А много лет прожившей в Латвии профессор Университета Висконсин Милуоки Джеффри Соммерс назвал все постсоветскую латвийскую историю успеха «антирабочей», отмечая, что здесь «рабочий класс не сопротивлялся, а просто эмигрировал вежливо и спокойно».

Что еще важнее – скептицизм экспертов по ситуации в их странах после кризиса разделяют жители Латвии и других балтийских стран, которые попросту имеют возможность видеть плоды «истории успеха» своими глазами.

Согласно социологическому опросу «Латвийского барометра DNB» в мае 2014 года, только 15 % жителей Латвии считали, что экономическая ситуация в стране улучшается, а 21 % латвийцев говорил об ухудшении в экономике. При этом 53 % жителей Латвии считают, что в стране сложилась плохая экономическая ситуация. Только 4 % респондентов назвали нынешнее экономическое положение Латвии хорошим. Деятельность правительства негативно оценили 69 % опрошенных.

Опрос был проведен спустя 5 лет после начала политики «затягивания поясов» правительством Домбровскиса. Знаменитые неолиберальные реформы Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер, на которых равнялись прибалтийские лидеры и которые тоже предполагали «шоковую терапию», после первых трудных лет оборачивались взрывом поддержки населением политики правительства. Народ в конечном счете понимал правильность и эффективность жестких мер, понимал, что просьбы потерпеть и «затянуть пояса» были не напрасными. Поэтому Рейган и Тэтчер через пять лет после прихода к власти превратились в глазах населения в национальных героев своих стран с запредельно высоким рейтингом. В Латвии спустя пять лет после «шоковой терапии» рейтинг правительства и правящей партии «Единство» был так же низок, как в первые годы правления Домбровскиса. В соседней Литве, судя по итогам президентских выборов 2014 года, Дале Грибаускайте стать литовской Маргарет Тэтчер тоже не удалось (партия консерваторов и вовсе проиграла выборы двумя годами ранее) – теперь ей остается лишь претендовать на лавры литовской Ангелы Меркель (и то незаслуженно).

Борьба стран Балтии с кризисом началась с резкого усиления их зависимости от ЕС. Брюссель и международные финансовые институты (как правило, неформально контролируемые Вашингтоном) перевели их на внешнее управление.

В политической сфере это проявилось в принципиальном изменении структуры власти в Латвии и Литве: ведущие лидерские позиции там заняли «варяги», рекрутированные в свое время в Брюссель из Прибалтики и направленные им теперь обратно спасать родные страны от окончательного банкротства. Президентом Литвы с фантастическим результатом в 69 % голосов была избрана комиссар ЕС по финансам и бюджету Даля Грибаускайте, а премьер-министром Латвии рекордно долгий срок пробыл член комитета по бюджету Европейского парламента Валдис Домбровскис. Эти политические рекорды брюссельских «варягов», помимо прочего, свидетельствуют о существенном изменении расстановки политических сил в странах Балтии и увеличении факторов европейских дотаций и брюссельских связей в политическом процессе (подробнее см. Гл. IV.).

Приход новых лидеров из Брюсселя был необходим для начала политики радикально жестких мер по отношению к населению для улучшения макроэкономической ситуации (при этом Домбровскис брал на себя всю ответственность за «шоковую терапию», тогда как Грибаускайте, скорее, выполняла функцию громоотвода: национального лидера – популиста, прикрывающего крайне непопулярные меры правительства консерваторов).

Под обеспечение и гарантии лично Грибаускайте и Домбровскиса их страны были переведены на искусственное дыхание: дотации из структурных фондов ЕС для балтийских республик составили 20 % их ВВП, государственный долг вырос с 16 % до 38 % по отношению к ВВП в Литве и с 9 % до 45 % в Латвии.

В Эстонии государственный долг за один год вырос почти вдвое, составив в 2011 году 10 % по отношению к ВВП. Впрочем, это самый низкий уровень государственного долга в Евросоюзе: для эстонского правительства данная статистика – повод для гордости.

Одна из крупнейших в мире аудиторских компаний – KPMG – подытожила семилетнюю финансовую перспективу ЕС на 2007–2013 гг. в отчетном докладе «Фонды ЕС в Центральной и Восточной Европе»[27]. Доклад опирался на информацию филиалов KPMG в 10 странах «новой Европы» за период 2007–2012 гг. Аналитики аудиторской фирмы рассмотрели цели и объемы полученных странами Центральной и Восточной Европы дотации из ЕС. Из доклада KPMG следует, что регион ЦВЕ в Евросоюзе остается депрессивным и дотационным: 18 % его совокупного ВВП формируется за счет фондов ЕС.

Брюссельское финансирование выделяется странам-членам ЕС из трех основных фондов: Европейского фонда регионального развития (ERDF), Европейского социального фонда (ESF) и фонда сплочения (CF). Меньше всех зависит от брюссельских дотаций Словения – фонды ЕС там составляют 11,6 % ВВП. При этом уровень ВВП на душу населения (частично отражающий производительность труда и благосостояние населения) в этой стране из 10 исследуемых государств выше всего. Аналогичная обратная зависимость прослеживается и в большинстве других случаев, в том числе – в странах Балтии.

Доля евродотаций в ВВП Литвы, Латвии и Эстонии, согласно KPMG, одна из самых больших в ЕС – 20 % (больше от структурных фондов зависит только Венгрия – 25,5 % совокупного ВВП). При этом подушевой валовой продукт в Латвии и Литве ниже, чем в среднем по региону.

На что выдавались деньги странам Балтии в 2007–2012 годах? Формально – европейская помощь в основном пошла на инфраструктуру. Так, Эстония из 3,5 млрд евродотаций на эти цели получила 2 млрд, Латвия из 4,5 млрд евро – 3,2 млрд, Литва из 6,8 млрд евро – 4,3 млрд. Выделение средств своим дотационным членам, в первую очередь, на инфраструктуру – стандартная практика руководства Евросоюза. Мотивация Брюсселя понятна – это стремление заложить основу для самостоятельного роста национальных экономик. Однако в прибалтийском случае эта логика не работает. Инфраструктурные проекты в странах Балтии – это, прежде всего, закрытие Игналинской и строительство Висагинской АЭС, железнодорожная магистраль Rail Baltica, терминалы сжиженного природного газа, электросмычка с Польшей и Швецией – проекты, подчиненные политическим идеям максимального размежевания с Россией. Рентабельности в этих проектах нет (или она минимальна), потому что в них нет экономики. Безусловно, некоторая часть инфраструктурных дотаций ЕС приносит пользу странам Балтии: за их счет происходит «косметический ремонт» существующей инфраструктуры, вроде частичной модернизации железнодорожного полотна.

Однако в этом случае брюссельские деньги не создают каркас самостоятельной экономики Литвы, Латвии и Эстонии.

«Система не контролирует постоянного потока доходов… К примеру, советская система "сломалась" где-то в 1965–67 гг., но продержалась еще тридцать лет. А литовская модель экономики держится еще за счет денежных вливаний из ЕС. Сама система не генерирует постоянного потока средств», – поясняла в интервью литовский экономист, доцент Вильнюсского университета Аушра Мальдейкене[28]. Можно ли такую модель экономики назвать эффективной и перспективной?

Продолжая параллель г-жи Мальдейкене: советская система экономики смогла функционировать при постоянном падении эффективности еще 30 лет, пока можно было «гасить» системные экономические проблемы нефтедолларами. Доходы от «нефтяной иглы» в большинстве своем «проедали» вместо того, чтобы использовать для модернизации советской экономической системы. Аналогично для прибалтийских экономик характерна «евроигла» – те самые 20 % ВВП, формируемые из структурных фондов ЕС. Проблема в том, что они идут на реализацию политических амбиций местных элит и не выполняют своих основных функций.

Сколько в таком случае протянут страны Балтии, если Центр вдруг по какой-то причине (например, в случае острого экономического кризиса) перекроет им канал получения финансового воздуха?

Этот вопрос целиком на совести правительств и властвующих элит балтийских стран, которые находились на тех же стартовых позициях, что и лидеры Чехии или Словении, а отстали от этих стран уже также непоправимо, как от Западной Европы. Пока что правящие балтийские элиты, как и позднее брежневское окружение, предпочитают об этом не говорить. Политик, как известно, думает о следующих выборах, а государственный деятель – о следующем поколении. В Литве, Латвии и Эстонии государственных деятелей во власти не осталось.

Отмежевание от российской инфраструктуры понимается властями стран Балтии как средство для достижения независимости от России вообще и отстаивания своего «европейского выбора». Но и Россия в свою очередь последовательно проводит политику размежевания со странами Балтии в сфере логистики.

Проект строительства в Калининградской области хаба – глубоководного комплекса для крупных контейнеровозов и судов типа «ро-ро» – связан, в том числе, с намерением перенаправить поток российских грузов из Клайпеды в российский порт, так же как модернизация российских портов в Финском заливе связана с намерением перенаправить туда грузопотоки из Риги и Таллина. Сюда же можно отнести проект газопровода «Северный поток», проходящего по дну Балтийского моря в обход «стран-транзитеров».

Результаты уже сказываются. По статистике Клайпедского порта за январь-апрель 2014 года, грузооборот в порту упал на 1,6 %, а грузооборот нефтеналивного терминала Бутинге сократился на 34,5 %, что является рекордным падением для морских портов стран Балтии. Такая ситуация явно стала следствием запредельно антироссийской внешней политики Литвы (весной 2014 года президент Даля Грибаускайте дошла до предложения к партнерам по НАТО рассмотреть на предмет применения против России пункт о коллективном отражении агрессора – объявить ей войну, проще говоря). В ответ в России, судя по всему, вспомнили популярный еще в 90-е годы парадокс: мы им работу даем, перевозим через них наши грузы, а они на наши же деньги ведут против нас антироссийскую политику.

В том числе для того, чтобы избавиться от транзитной монополии стран Балтии в России в прошлом десятилетии были построены грузовые морские порты в Ленинградской области. В 2001 году в Финском заливе был открыт порт Усть-Луга, был приватизирован Выборгский порт. Теперь Россия при желании может вовсе отказаться от прибалтийского транзита. А ведь к санкциям России могут присоединиться и другие страны Евразийского экономического союза.

«Беларусь заслуживает человеческого отношения от Литвы. Мы им деньги даем – переваливаем товары через порты Литвы, даем людям работу», – заявлял в прошлом году президент Белоруссии Александр Лукашенко, комментируя обострения в отношениях Минска с Вильнюсом. У Белоруссии действительно есть серьезные основания разорвать экономическое сотрудничество с Литвой: чего стоит только подготовка Вильнюсом в 2006 году «оранжевой революции» в Минске и обучение на своей территории белорусских диссидентов акциям протеста.

Характерно и то, что по проектам строительства атомных электростанций в Балтийском регионе сотрудничество наблюдается строго по двум антагонистическим линиям: «Россия-Беларусь» и «Польша-Литва». При том обилии противоречий, которое существует внутри этих двух пар, между ними существует стратегическое согласие по вопросу об интеграции в рамках одного экономического пространства.

Таким образом, наблюдается углубляющийся процесс «раздвоения Прибалтики», когда вместо одного Балтийского региона, относительно единого в плане инфраструктуры, возникают два: Балтийский регион ЕС (Евросоюз) и Балтийский регион ЕвразЭС (Евразийский союз).

К первому Балтийскому региону будут относиться северные воеводства Польши плюс Литва, Латвия и Эстония. Ко второму – граничащие с ними субъекты Российской Федерации и западные области Белоруссии. В политическом плане эти территории давно уже нельзя объединять в один регион, но целенаправленная политика ослабления экономических связей дает основания прогнозировать разрушение Балтийского региона как относительно единого экономического пространства.

Этот процесс обусловлен не только политикой: да, страны Балтии боятся «имперских амбиций» России, а Россия считает страны Балтии рассадниками неонацизма и главными носителями русофобии в Восточной Европе. Однако в долгосрочной перспективе процесс инфраструктурного разделения Балтийского региона связан со стратегическим курсом балтийских стран на интеграцию в европейское пространство и стратегическим курсом России на экономическую реинтеграцию постсоветского пространства. Поэтому вместо объединявшей страны региона Игналинской АЭС проектируется Балтийская АЭС для Калининградской области и Висагинская АЭС для Литвы, Латвии и Эстонии. Для трех балтийских государств этот процесс означает только потерю оставшихся источников для экономического развития: транзита и энергетической кооперации. Все возможности для экономического роста за счет использования старых связей, оставшихся от советского народно-хозяйственного комплекса, по завершении процесса инфраструктурного размежевания Прибалтики на две части будут утеряны.

Экономический кризис в Прибалтике, вопреки попыткам местных политиков сотворить вокруг него новую мифологию, не был следствием одного лишь мирового кризиса 2008 года, отразившимся на Литве, Латвии и Эстонии. Он не был и следствием банального «перегрева» балтийских экономик, чересчур быстрое развитие которых выбило из колеи рынок ипотечной недвижимости и банковский сектор. Тем более тщетны попытки доказать, что балтийские страны усилиями местных правительств преодолели кризис и снова развиваются семимильными шагами. Об обратном свидетельствует, в первую очередь, не останавливающаяся эмиграция.

В 2008–2009 годах не просто лопнул «кредитный пузырь» – кризис и последующее посткризисное восстановление показали, что модель постсоветского экономического развития стран Балтии в принципе исчерпала себя. Чем дальше, тем больше становится очевидным, что в рамках нынешней модели экономики новое «экономическое чудо» в Прибалтике уже невозможно.

В начале 90-х годов прибалтийские лидеры провозгласили генеральной экономической задачей интеграцию своих стран в глобальную открытую экономику и их переход в постиндустриальную эру. С первой задачей справиться, безусловно, удалось: балтийские экономики – часть глобальной, на них всегда отражаются как позитивные, так и негативные тенденции на мировом рынке; наконец, для закрепления открытости и вовлеченности в глобализацию, Эстония, Латвия и Литва одна за другой отказались от своих кроны, лата и лита, перейдя на евро.

С переходом в постиндустриальную эру возникают вопросы. Разрушительную часть этой программы выполнить удалось блестяще. Прибалтийская промышленность уничтожена: легче подсчитать, что там осталось, чем то, что было уничтожено. Однако заводы – производители «Рижского бальзама» или литовского сыра «Сваля», латвийская шоколадная фабрика «Лайма» или эстонский производитель ремней безопасности «Норма» не могут восполнить ущерб от ликвидации индустриального потенциала Прибалтики.

Что было создано взамен распиленных в прямом и переносном смысле советских и досоветских заводов? Практически ничего. Теория постиндустриальной экономики все-таки предполагает сохранение и промышленности и сельского хозяйства, которые в лучшем случае переносятся в страны третьего мира. Просто в них по мере развития технического прогресса должно быть задействовано несущественно мало работников, а основная часть трудоспособного населения должна работать в сфере услуг или заниматься творческим производством.

Последний пункт окончательно добивает надежды Литвы, Латвии и Эстонии стать балтийскими Гонконгом, Сингапуром и Южной Кореей.

Потому что за последние четверть века они сознательно уничтожили не только сельское хозяйство и промышленность, но и самое главное – человеческий потенциал.

Концепция экономики знаний основана на убежденности в бесконечных созидательных способностях человека, а для реального построения такой экономики нужна критическая масса способных к инновационной деятельности людей. Такая критическая масса достигается либо за счет внутренней и внешней иммиграции, «утечки мозгов» (ЦЕРН в Швейцарии, Кремниевая долина в США), либо за счет стремительно растущего, молодого общества, способного породить критическую массу нестандартно мыслящих людей, которых хватит для создания экономики, основанной на инновациях (Юго-Восточная Азия, а теперь еще и Китай).

Для Прибалтики неприменимы оба этих пути. Разумеется, эстонские программисты участвовали в создании Skype, и это едва ли не главная национальная гордость для небольшой Эстонской республики за многие годы. Однако на национальной экономике создание суперуспешного инновационного продукта практически не отразилось, потому что один в поле не воин: в реально работающей экономике знаний производство инновационной продукции должно осуществляться непрерывно. В Эстонии же, а тем более в Латвии и Литве возможности для создания новых «Скайпов» год от года сжимаются, как шагреневая кожа.

Прибалтийские народы неспособны породить поколение гениев-изобретателей: рождаемость там критически низкая, а цифры эмиграции фантастически высоки. Из Прибалтики мечтает (и даже не только мечтает, но готовится) уехать абсолютное большинство молодежи: о какой балтийской Южной Корее здесь можно говорить? По уровню жизни и основным показателям социального благополучия страны Балтии вот уже третье десятилетие занимают последние места в Европе: избавление от «советской оккупации» приблизило их к Франции или Дании только в плане общего членства в Евросоюзе и возможности свободного перемещения по Европе. Однако рассчитывать на то, что новый ЦЕРН возникнет не в Швейцарии, а, например, в Каунасе, было бы по меньшей мере странно.

Поэтому постиндустриальная эра по-прибалтийски – это не экономика знаний, а «экономика прислуги», как назвал это явление экономист Джефф Фоу.

Сфера услуг в регионе – две трети экономики стран Балтии, только что это за услуги? Операции с недвижимостью, посреднические операции, банковские кредиты… Успешная и стабильная экономика дешевых кредитов – это такой же нонсенс, как успешная и стабильная экономика «финансовых пирамид». Латвия, Литва и Эстония в экономической истории были среди тех, кто пытался доказать обратное, но последний мировой кризис все расставил по своим местам.

Поэтому развиваться так, как они развивались до кризиса, страны Балтии больше не могут: спекулятивный заемный капитал из Евросоюза к ним уже не придет, потому что в Европе тоже изменилась экономическая ситуация, а в Прибалтике больше нет того потребительского рынка и того социального оптимизма, под которые мог бы прийти этот капитал.

Может ли Прибалтика вернуться к реальной экономике вместо экономики «мыльных пузырей» (к которым относятся не только дармовые кредиты на потребление, но и относительно благополучное существование за счет дотаций ЕС)? Для этого ей нужно сделать две взаимосвязанные вещи: во-первых, наладить стратегическое партнерство с Россией, во-вторых, возродить старые и создать новые промышленные предприятия, а также всерьез взяться за воссоздание сельского хозяйства.

Но в условиях современных Литвы, Латвии и Эстонии всё это – утопия.

В регионе больше нет такого количества рабочих рук, которые работали бы на возрожденных к жизни фабриках, заводах и хуторах. Возможный выход из ситуации – создавать новые предприятия, самим завозя гастарбайтеров. С Востока. Это для Европы условия жизни в Прибалтике – самая нижняя планка, а турки и китайцы туда поедут, как в землю обетованную. На практике этот сценарий невозможен. Во-первых, кто же рискнет завозить в регион китайцев, когда живых носителей эстонского языка осталось уже менее миллиона человек, и они еще и норовят уехать в Финляндию? Исторический страх литовцев, латышей и эстонцев перед славянскими народами был связан не только с драматическим несовпадением темпераментов, но и с драматическим несовпадением численности. Представить, что теперь правители трех национальных государств, официальной целью существования которых провозглашено сохранение вымирающих титульных наций, ради возрождения реальной экономики станут радикально перекраивать этническую структуру своих стран, просто невозможно.

А во-вторых, кому будущие прибалтийские предприятия станут сбывать свою продукцию? На Западе все рынки заняты, а отношения с Россией сознательно и методично портятся правящими элитами – на возможностях экономической кооперации на Востоке исторически поставлено табу.

Последний пункт делает невозможным и второй возможный сценарий – задействование потенциала экономического сотрудничества с Россией и другими странами Евразийского союза. В XX веке этот потенциал в полной мере использовала Финляндия, превратившаяся в итоге из такой же отсталой аграрной национальной окраины Российской империи, как Прибалтика, в одну из инновационных экономик мира.

Однако для правящих националистов Литвы, Латвии и Эстонии «финляндизация» – это кошмар: призывы к прагматическому, деловому подходу в отношениях с восточным соседом они автоматически приравнивают к кремлевской пропаганде, а тех, кто ведет такие разговоры, – к агентам Путина.

В последнее время отношения стран Балтии с Россией только деградируют, и экономические отношения в том числе. В Литве потенциальных российских инвесторов обязали проходить через проверку спецслужб. В Латвии радикальные националисты в новом Сейме добились отмены программы «ВНЖ в обмен на инвестиции», по которой Латвийская республика предоставляла российским инвесторам в её экономику виды на жительство в Евросоюзе. В ответ на абсолютно антироссийскую политику Литвы Москва весной 2014 года блокировала импорт продовольствия через Клайпеду.

Вопреки многочисленным предостережениям прибалтийские лидеры настаивали на введении экономических санкций против России – добились введения Россией ответных санкций, запрещающих импорт продовольствия из стран ЕС, в том числе из Литвы, Латвии и Эстонии. Под удар попали последние эффективные сферы реального сектора экономики: транзит грузов и пищевая промышленность. И то, и другое исторически связано с Россией: кроме как с востока или на восток грузы из морских портов Клайпеды, Лиепаи, Вентспилса, Риги и Таллина переправляться не могут, да и других рынков сбыта, кроме российского, для литовской молочной продукции или латвийских и эстонских шпрот за 20 с лишним лет в глобальной экономике найти не удалось.

Но прибалтийские политические деятели ради своей антироссийской позиции согласны жертвовать и сохранившимися ресурсами для экономического развития за счет хороших отношений с Россией. Населению это объясняется опасностью повторной, «мягкой оккупации» стран Балтии с помощью российских денег.

Однако в долгосрочной перспективе против экономической географии, так же, как и против истории, не попрешь, и в результате сознательного отказа Литвы, Латвии и Эстонии от развития собственных экономик повторная «мягкая оккупация» Прибалтики происходит уже сейчас.

Только происходит она с другой стороны. Не с Востока, а с Севера.

В Латвии из десяти самых крупных владельцев земли девять – это скандинавские компании, и только одна – латвийская. Крупнейшая – норвежская «Storebrand Livsforsikring AS» за три года кризиса увеличила совокупную площадь своих земельных участков в Латвии более чем в 10 раз. Абсолютное большинство коммерческих банков в Литве и Латвии принадлежит шведам, в Эстонии – финнам. Крупнейшие банки в современной Прибалтике – это шведские SEB, Nordea и Swedbank (они, собственно, и выдавали ничем не обеспеченные кредиты в «жирные годы»). Наконец, скандинавы – это главные собственники прибалтийских средств массовой информации. Например, группа информационных порталов Delfi, (крупнейшие Интернет-СМИ Литвы, Латвии и Эстонии) принадлежат шведской компании TeliaSonera AB.

Экономическое доминирование скандинавов все чаще оборачивается ростом их политического влияния (из-за чего в странах Балтии так боятся российских инвестиций). Уже упоминавшийся пример из книги мэра Таллина Эдгара Сависаара: эстонские власти сознательно отказывались регулировать «перегретый» рынок ипотечного кредитования, поскольку имели личный интерес в бизнесе шведских и финских банков. В Литву медийный концерн TeliaSonera привел близкий друг литовского президента американского происхождения Валдаса Адамкуса – миллиардер Юозас Казицкас, также вышедший из литовской диаспоры США. Казицкас финансировал «Саюдис», был посредником при продаже Мажейкянекого НПЗ американцам и всячески способствовал попаданию наиболее русофобских кругов литовской элиты в западный истеблишмент, в котором пользовался огромным авторитетом.

Случайность ли, ввиду этих фактов, что сейчас литовский портал «Delfi» – крупнейший новостной онлайн-ресурс республики, является рупором «ястребов» и запредельно антироссийским СМИ? Случайность ли, что после покупки русскоязычного латвийского канала ТВ-5 шведской компанией MTG там была разогнана старая русскоязычная редакция и уволены наиболее дерзкие по отношению к официальным властям сотрудники? Председателя Союза журналистов Латвии, экономгеографа Юриса Пайдерса уволили с поста главного редактора принадлежащей шведскому же медиаконцерну Bonnier газеты «Dienas Bizness» за книгу «Нет Европе!», в которой он выступал, в частности, против политики Евросоюза по раздуванию «кредитного пузыря»…

Правящие политики Прибалтики всегда называют свои страны Северной Европой, отказываясь считать себя Восточной Европой, а тем более постсоветским пространством. В известном смысле они правы: если посмотреть на скандинавское присутствие в экономиках Литвы, Латвии и Эстонии, то эти страны можно смело считать частью Скандинавии. На правах колоний. Скандинавия – самая успешная и быстро развивающаяся экономически и демографически часть Балтийского региона. Прибалтика – самая отсталая и быстро деградирующая. И присутствие Скандинавии в Прибалтике только увеличивается[33].

Так что сама логика исторического развития не дает Литве, Латвии и Эстонии рассчитывать на сохранение столь дорогой им независимости. Во всяком случае, реальной, а не формальной независимости.

При сохранении нынешнего, инерционного сценария развития Прибалтики, после «700 лет немецкого ига» и «50 лет советской оккупации» эту территорию в долгосрочной перспективе ждет окончательная скандинавская колонизация. Если же что-то в международных процессах радикально изменится (распадется Евросоюз или у него не останется денег для поддержания на плаву своих депрессивных членов из дотационных фондов), то, возможно, эту территорию будут осваивать другие.

Но в любом случае именно территорию, потому что при сохранении нынешних тенденций коренного населения в Латвии или Эстонии через 40 лет не останется. Под ту экономику, что построили в Прибалтике за последние четверть века, просто не нужно много населения. А для того, чтобы страны Балтии были субъектами, а не объектами в глобальной экономике, их национальные экономики с самого начала должны были строиться совершенно по-другому.

Официальная идеология стран Балтии – это политика, опрокинутая в их прошлое. Власть в этих государствах почти не говорит о насущных проблемах и тем более не предлагает своим гражданам какой-то модели развития, образа будущего. Национально-государственное строительство в Литве, Латвии и Эстонии заключается в болезненной ненависти ко всему советскому (а за ним и к русскому) при патологическом ковырянии в «болячках» своей исторической памяти. В условиях деградирующей экономики и разъезжающегося населения в Прибалтике о застарелых обидах говорят всё больше и больше. Была или не была «советская оккупация», равен ли коммунизм по преступности нацизму, кто стрелял в людей у Вильнюсской телебашни 13 января 1991 года, обещал ли Народный фронт Латвии дать всем русским гражданство, нужно ли сносить памятники советского прошлого – наряду с «угрозой российской агрессии» это самые актуальные и обсуждаемые темы балтийских стран. В условиях, когда настоящее в Латвии, Литве и Эстонии – это их прошлое, нечего удивляться, что у прибалтийских стран нет будущего.

Теория оккупации является основой основ постсоветской идеологии Литвы, Латвии и Эстонии. Точнее, теория трех оккупаций: согласно официальной доктрине Литвы, Латвии и Эстонии, первой «оккупацией» было присоединение балтийских республик к СССР в 1940 году, второй – ввод в Прибалтику гитлеровских войск и основание рейхс-комиссариата «Остланд», третьей – вступление в Прибалтику войск Красной армии и окончательное закрепление региона за СССР, в составе которого Литовская, Латвийская и Эстонская ССР и пребывали в 1944–1991 годах. На основании этой теории идеологи современных Литвы, Латвии и Эстонии приравнивают коммунизм к нацизму, провозглашая свои страны и народы жертвами двух тоталитарных режимов.

В официальной истории и идеологии стран Балтии есть еще один смысловой код – «700 лет немецкого ига». Однако после изгнания из Прибалтики в XX веке остзейских немцев тема угнетения латышей и эстонцев немецкими баронами больше неактуальна.

Зато актуальность фразы про «50 лет оккупации» в современной Прибалтике вечна и неизменна.

Как у средневековых лекарей безоар считался универсальным лекарством от всех ядов, так у постсоветских Литвы, Латвии и Эстонии оккупационная доктрина служит универсальным оправданием на любую критику. Отсталая экономика и уровень жизни ниже среднеевропейского? Это последствия «50 лет оккупации». Коррупция во властных структурах? Это «наследие оккупации». Уничтожение производства? Это «заводы и фабрики оккупантов». Сознательное разрушение партнерства Европы с Россией? Россия как правопреемник СССР должна «компенсировать материальный ущерб за 50 лет оккупации». Лишение русского населения гражданства с его тотальным поражением в правах? Эти люди – «оккупанты и их потомки». И так до бесконечности.

«Лишение русских гражданских прав в международном понимании было таким жестоким делом, что для его "заглушки" потребовалось столь же сильное пропагандистское оружие. Этим оружием эстонцы провозгласили миф об оккупации, – пишет финская журналистка Леэна Хиетанен. – Миф об оккупации стал оправданием фашистского правительства апартеида. Но мир никогда de jure не признавал этой Эстонии апартеида, построенной Леннартом Мери и Мартом Лааром на мифе об оккупации»[34].

Однако «советская оккупация» является оправданием не только для внешнего мира: она служит универсальным объяснением всех системных проблем в развитии стран Балтии для внутреннего потребителя госпропаганды.

Популярный дореволюционный анекдот: в уездный город N приезжает ревизор, осматривается и выговаривает городничему – что же, мол, это у вас стёкла все выбиты, заборы покосились, на главной улице лужи грязи и пьяные со свиньями в обнимку лежат? На что городничий ему отвечает: «Так ведь Иго было, батюшка! Монголо-татарское иго! Вот мы от Европы на 200 лет и отстали».

В наши дни этот анекдот стал реальностью: в 2013 году министр внутренних дел Эстонии на упрек, что у эстонских полицейских очень маленькие зарплаты, заявил, что это «последствие 50 лет оккупации». Тот случай вызвал много шуток, причем не только в русскоязычной, но и в эстонской среде. Оккупационная доктрина – это такая же обветшалая и неэффективная государственная идеология, какой в Советском Союзе к концу 80-х стал «развитой социализм». Проблем нынешних, посткризисных стран Балтии она оправдать не может, предложить привлекательную модель будущего – тем более. Но и отказаться от веры в оккупацию постсоветские режимы Литвы, Латвии и Эстонии не в состоянии.

Теория оккупации – это та точка опоры, на которой держится балтийский мир: единственно возможное оправдание того, почему балтийские страны после 1991 года пошли по тому пути, по которому пошли, и существуют в том виде, в котором существуют.

Поэтому покушение на оккупационную доктрину в странах Балтии совершенно справедливо считается покушением на основы государственности и подлежит уголовному преследованию. Оккупация для Литвы, Латвии и Эстонии – это понятие идеологическое, а не историческое. Почти что религиозный догмат. Критиковать идейную основу национально-государственного строительства попросту небезопасно. Тем не менее в странах Балтии регулярно находятся люди, ставящие под сомнение «факт оккупации 1940 года», и даже не только из русской «пятой колонны».

«Неспособность стран Балтии вести самостоятельную внешнюю политику и внутриполитический коллапс, порожденный правящим авторитарным режимом, привели к деморализации общества. Бессловесно принимая все требования Советского Союза и подчиняясь давлению Германии, правительства стран Балтии не учли последствия, вытекающих из действовавшего тогда международного права. Оккупация с помощью двухсторонних договоров и прецедент, когда жертва агрессии постоянно оправдывает действия агрессора, создали положение, определения которому на момент капитуляции в международном праве не было», – пишет эстонский историк Магнус Ильмярв[35].

«Я много думал над тем, что стоит за этим упрямством – ну нельзя же всерьез надеяться на получение от России хоть какой-то компенсации!? Ответ неожиданно нашелся в широко известной цитате: нации, как и женщине, не прощается минута оплошности, когда первый встречный авантюрист может совершить над ней насилие», – рассуждает о живучести оккупационной доктрины президент «Балтийского форума», председатель фракции «Согласие» в Сейме Латвии Янис Урбанович, – но нужно еще объяснить, каким образом авантюрист сумел застать целую нацию врасплох и без сопротивления взять ее в плен, а это неприятно, поэтому власти от подобных разъяснений уходят».

Обе цитаты описывают феноменальное поведение руководства Первых республик, которые своими действиями лишили потомков каких-либо юридических оснований говорить об оккупации: они не просто «сдали Сталину» свои страны без единого выстрела, но сами же приглашали на свою территорию Красную армию, инициировали присоединение к СССР и подписали с советским руководством все необходимые документы, делающие это присоединение полностью легитимным.

Первым на переговоры со Сталиным пошло эстонское правительство. По их результатам 28 сентября 1939 года был заключён Пакт о взаимопомощи, предусматривающий создание на территории Эстонии советских военных баз и размещение на них советского контингента численностью до 25 тысяч человек. Аналогичные переговоры прошли с Латвией и Литвой: 5 октября 1939 года был подписан Договор о взаимопомощи сроком на 10 лет, предусматривавший ввод в Латвию 25-тысячного контингента советских войск, 10 октября – «Договор о передаче Литовской республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой» сроком на 15 лет, предусматривавший ввод в Литву 20-тысячного контингента советских войск. Аналогичные попытки Москвы договориться о «взаимопомощи» с Финляндией привели к советско-финской войне, в результате которой Хельсинки отстоял свою независимость. Таллин, Рига и Каунас на заключение пактов со Сталиным шли сами…

«На основании дружественного договора, заключенного между Латвией и СССР о взаимной помощи, первые эшелоны советских войск проследовали 29 октября 1939 года через пограничную станцию Зилупе. Для встречи советских войск был выстроен почетный караул с военным оркестром», – пишет 5 ноября 1939 года рижская «Газета для всех». Президент Латвии Карлис Улманис на торжествах в честь Дня независимости Латвии 18 ноября 1939 года приветствует соглашение с Советским Союзом.

В следующем, 1940 году советское правительство обвинит Литву, Латвию и Эстонию в грубом нарушении условий заключенных ранее с СССР Договоров о взаимопомощи, и выдвинет ультиматум: сформировать правительства, способные обеспечить выполнение этих договоров, а также допустить на территорию этих стран дополнительные контингенты войск. Из трех прибалтийских лидеров только президент Литвы Антанас Сметона пытался сопротивляться, но, не получив поддержки собственного правительства, вынужден был бежать в Германию. Карлис Улманис в Латвии и Константин Пяст в Эстонии выполнили все требования Кремля. Летом на улицах прибалтийских городов появились советские танки. На безальтернативных выборах 14 июля в трех республиках победили коммунистические «Союзы трудового народа»: сформированные ими парламенты объявили Литву, Латвию и Эстонию советскими социалистическими республиками и приняли Декларации о вхождении в СССР.

По нормам международного права «оккупация – это временное занятие в ходе войны вооруженными силами государства части или всей территории противника и установление власти военной администрации на оккупированной территории, но без перехода суверенитета над занятой территорией к оккупирующему государству». Между СССР и балтийскими странами в 1939–1940 годах не было состояния войны – советские войска не нападали на эти государства и не занимали их территорию без их согласия. Понятия же «мирной оккупации», которым оперируют политики, историки и публицисты в странах Балтии, в международной праве нет и не было.

Так что никаких оснований считать события 1940 года оккупацией de jure у прибалтийских политиков нет – им приходится настаивать, что это была оккупация de facto. Тоже небесспорное утверждение.

Главный аргумент – руководство Литвы, Латвии и Эстонии шло на подписание всех документов со Сталиным под угрозой прямой военной агрессии. Угроза советского вторжения действительно была, однако президенты-диктаторы Первых республик сами санкционировали это вторжение. Более того, они шли навстречу Сталину отнюдь не только из страха перед русскими танками. «Пассивность и непровозглашение мобилизации не были вызваны отсутствием смелости или трусостью. Вопрос был в выборе Пятса и Лайдонера», – утверждает финский историк Мартти Туртола, доказывая, что размещение первых советских военных баз в Эстонии в сентябре 1939 года было сознательным шагом эстонского руководства во главе с Пятсом[36].

После начала Второй мировой войны прибалтийские правительства выступили с предложением к Москве провести переговоры по расширению товарооборота: начало войны резко ударило по экономическому положению балтийских республик.

И торговые соглашения стали частью двусторонних Договоров о взаимопомощи. В случае же Литовской республики огромное значение имеет передача ей Советским Союзом по Договору о взаимопомощи Вильнюса и Вильнюсского края. Так что на расширение советского влияния в Прибалтике местные государства шли с охотой и не без выгоды для себя.

Второй аргумент – нелегитимность выборов 14 июля 1940 года из-за их недемократического характера. Однако, при всех вопросах о соблюдении процедуры выборов и официально объявленных результатах, это были первые настоящие выборы в Литве, Латвии и Эстонии, в которых предыдущие несколько лет господствовали диктаторские режимы Антанаса Сметоны, Карлиса Улманиса и Константина Пятса.

Сохранившиеся свидетельства о настроениях жителей Литвы, Латвии и Эстонии показывают, что в том числе из-за оппозиционности правящим режимам и просоветских настроений больших групп населения политическое руководство не могло решиться на войну с Москвой. «Общее распространение различных настроений в общественном мнении стран Прибалтики довольно четко коррелирует с социальным статусом их носителей. В целом оказывается, что чем беднее тот или иной житель Прибалтики, тем в большей степени он симпатизирует СССР. Конечно, из этой зависимости, безусловно, имеются исключения, однако в целом она именно такова. Учитывая, что подавляющее большинство местного населения жило в бедности, нет ничего удивительного, что в регионе преобладали именно просоветские симпатии, хотя и выраженные в разной степени», – пишет российский ученый Михаил Мельтюхов[37]. Визуальным подтверждением этих слов являются фотографии гигантских митингов в Вильнюсе, Риге и Таллине с требованиями присоединения к СССР в 1940 году.

Подлинной трагедией литовского, латышского и эстонского народов является не мифическая «советская оккупация», и даже не то, что их маленькие страны оказались заложниками геополитической ситуации в Европе, а то, что в их обществах произошел классовой раскол, обернувшийся в годы Второй мировой войны гражданским противостоянием.

Факт этого раскола категорически не желают признавать нынешние власти: согласно их мифологии, прибалтийские народы были, во-первых, едины и неделимы, во-вторых, были жертвами. Они согласны даже признать сознательным выбор тех латышей или эстонцев, что шли воевать в Латышский и Эстонский легионы СС, но стараются не вспоминать о литовцах, латышах и эстонцах, что шли воевать в Красную армию. Они героизируют боровшихся с советской властью партизан («лесных братьев»), но ничего не говорят о советском антифашистском движении в Прибалтике (в котором, например, участвовал отец президента Литвы Дали Грибаускайте – красный партизан из отряда «Бирутис-4» Поликарпас Грибаускас).

Наконец, совершенно смехотворными выглядят заявления об оккупации не как об акте, а как о состоянии: «50 лет советской оккупации». Здесь достаточно будет только упомянуть, что большинство прибалтийских политиков, утверждающих подобное, сами вышли из структур советской «оккупационной власти», в которой русских кадров было не больше, чем сейчас[38].

Однако любое усложнение реальности, появление в ней нюансов и полутонов разрушает миф. А прибалтийское руководство разрушения мифологии «советской оккупации» допустить не может: эта мифология – краеугольный камень, лежащий в основе легитимности их политических режимов. Поэтому в странах Балтии предусмотрены репрессивные меры за «отрицание оккупации»: несогласие с официальной позицией по отдельным историческим вопросам там преследуется в уголовном порядке.

В Риге и Таллине открыты Музеи оккупации, в Вильнюсе в бывшем здании гестапо и НКВД действует Музей геноцида Литвы (посвященный почти исключительно действиям НКВД, а не гестапо). Эти музеи – визуальное свидетельство конструирования в странах Балтии идеологии тотального отказа от советского прошлого путем приравнивания Советского Союза к Третьему рейху, Сталина – к Гитлеру, а коммунизма – к нацизму. В музеях всё это воплощено буквально: в Риге при входе в Музей оккупации Латвии слева на тебя смотрит гигантский портрет Сталина, справа – Гитлера. После ритуального уравнивания всего советского со всем нацистским начинается леденящий душу рассказ о преступлениях «двух равно преступных тоталитарных режимов». Довольно быстро выясняется, что про второй тоталитарный режим почти не вспоминают, а говорят только о советском режиме.

И прибалтийские законы, вводящие уголовную ответственность за несогласие с оккупационной доктриной, были приняты в продолжение серии законов, по которым многие европейские страны вводят уголовное преследование за отрицание Холокоста и других преступлений нацистов.

Давняя идея «ястребов» холодной войны о том, что коммунизм и нацизм – суть две равно преступные идеологии, получила в Европе своих самых горячих сторонников после вступления в ЕС стран Восточной Европы. В 2010 году Литва, Латвия, Болгария, Венгрия, Румыния и Чехия даже предложили в Брюсселе законопроект о «двойном геноциде», вводящий общеевропейскую ответственность за отрицание преступлений коммунистических режимов, равно как и нацистских. Тогда этот документ не прошел. Однако восточно-европейские (в частности, балтийские) страны продолжают пропагандировать знак равенства между коммунизмом и нацизмом, а отрицание советской оккупации приравнивают к отрицанию Холокоста.

Примечательная деталь: уголовное преследование стало инструментом исторической политики в балтийских странах не в начале 90-х годов, сразу после провозглашения независимости, а на третьем десятилетии национально-государственного строительства, когда все историко-идеологические споры, казалось бы, должны были уже отгреметь.

Сейм Литвы принял 15 июня 2010 года поправки к Уголовному кодексу, предусматривающие тюремный срок за отрицание оккупации – в дни, когда вспоминали памятные события 70-летней давности. «Тот, кто публично словесно или в письменной форме поддерживает проведенную агрессию СССР или нацистской Германии против Литовской Республики, оправдывает ее, принижает или отрицает, или словесно или письменно поддерживает геноцид или другие преступления против человечества совершенные СССР или нацистской Германией <…> наказывается штрафом или арестом, или лишением свободы сроком до двух лет», – говорится в Уголовном кодексе Литовской республики.

В Латвии Сейм в 2005 году принял декларацию «Об осуждении осуществлявшегося в Латвии тоталитарного коммунистического оккупационного режима Союза Советских Социалистических Республик», а решение сажать за несогласие с официальной позицией по историческим вопросам было принято 15 мая 2014 года: за «публичное прославление, отрицание, оправдание или грубое уничижение» геноцида и преступлений против человечества, совершённых советским или нацистским оккупационным режимом, согласно поправкам к уголовному законодательству, полагается до 5 лет тюрьмы.

В Эстонии сажать за «неправильное» представление об истории пока не решились, хотя депутаты Рийгикогу от ультраправой фракции «Союз Отечества и Res Publica» периодически вносят подобные предложения. Однако и там выступление против официальной доктрины чревато проблемами. Хотя бы карьерными. Пишет главный научный сотрудник Института социологии РАН, российский социолог Ренальд Симонян: «В конце 1991 – начале 1992 г. возник конфликт между будущим первым Президентом Эстонии, а тогда министром иностранных дел Л. Мери, получившим пост министра ещё в апреле 1991 г., т. е. при советской власти, и его заместителем – известным правоведом-международником, проф. Р. Мюллерсоном. Причина конфликта заключалась в том, что Р. Мюллерсон, анализируя документы, связанные с присоединением Эстонии к СССР, пришёл к выводу, что юридически оккупации не было, все соглашения с Советским Союзом были подписаны президентом К. Пятсом – легитимным тогда главой государства – без каких-либо оговорок, комментариев или последующих дезавуирующих заявлений. Такой вывод не устраивал министра. Р. Мюллерсону был устроен разнос, и он был изгнан со своей должности[39]».

У всего этого высокоидейного законотворчества, помимо прочего, есть вполне практическая, даже можно сказать цинично меркантильная цель: получить деньги.

В 2013 году депутат Европарламента от Латвии Инесе Вайдере (член КПСС с 1977 г.) организовала в Брюсселе конференцию «Давид и Голиаф – малые народы под гнетом тоталитарных режимов». «Недавние переговоры о бюджете ЕС, к сожалению, доказали, что не все готовы делать выводы из истории. Нередко в ЕС мы наблюдаем, что малым народам навязываются компромиссы, игнорируются их национальные интересы. Упомяну хотя бы сокращение одного депутатского места в Европейском парламенте для малых стран, а также явно несправедливое отношение к нашим крестьянам. Вопреки обещаниям, в ЕС до 2013 года так и не выровнены прямые дотации крестьянам, несмотря на то, что все конкурируют на едином рынке ЕС», – заявила г-жа Вайдере, подводя итоги конференции.

И этим заявлением, что называется, «спалилась».

Главная практическая цель разговоров о равенстве коммунизма нацизму вообще и «советской оккупации» в частности, у стран Балтии состоит в том, чтобы создать к себе привилегированное отношение как к «невинным жертвам», а в идеале добиться материальных компенсаций за «оккупацию».

Именно от этого идет такое навязчивое сравнение с нацизмом: ведь Израиль получал от Германии материальные компенсации за геноцид евреев при Гитлере. Литва, Латвия и Эстония в начале 90-х годов поставили перед собой задачу стать «Израилями на Балтике». На требования к Германии возместить им ущерб за несколько лет нацистской оккупации страны Балтии до сих пор не решались. «Литва не готова требовать оплату с Германии. К такому шагу нужно хорошо подготовиться, а не вынимать такую идею к выборам как кролика из шляпы. Это может серьезно навредить нашему престижу», – заявлял, например, президент Литвы Валдас Адамкус в 2008 году, комментируя предложение комитета по иностранным делам Сейма включить в проект постановления о «компенсациях за оккупацию» денежные претензии не только к России, но и к Германии. Учитывая, что Литва тогда уже была членом ЕС, портить отношения с генеральным спонсором Евросоюза, дотирующим восточно-европейских «приживалок» ей, в самом деле, было не с руки.

А вот чтобы Россия, как правопреемник СССР, финансово возмещала им потери за все «50 тёмных лет» – это другое дело. С этой целью в балтийских республиках даже были созданы Комиссии по подсчету ущерба от советской оккупации.

В Литве в 2000 году Сейм принял закон «О возмещении ущерба от советской оккупации». Для подсчета этого ущерба при Сейме была создана соответствующая комиссия. Предварительно ущерб от «оккупации» в середине 2000-х в Вильнюсе оценивали в 30 миллиардов евро, однако затем подоспела эпопея с закрытием Игналинской АЭС, которую литовские правые тоже расценили как «наследие оккупации», за которое Москва обязана заплатить дважды (за то, что построила, и за то, что литовцы теперь ломают).

В итоге Россия «попала на счётчик» окончательно: за всё про всё депутаты литовского Сейма ей насчитали 834 миллиарда долларов.

Латвийская Комиссия работала с 2005 по 2009 год, после четырехлет «затягивания поясов» правительством Домбровскиса, возобновила свою работу в 2013 году. В состав Комиссии входят представители прокуратуры, Военного музея, Центра исследования Балтии и Севера, Музея оккупации Латвии, Общества исследования оккупации, Латвийского университета, а также ряда министерств – экономики, обороны, иностранных дел и регионального развития. В мае 2009 года Комиссия огласила итоги четырех лет своей исторической (во всех смыслах) бухгалтерии.

По ее подсчетам вышло, что Россия должна заплатить Латвии за «50 лет оккупации» от 180 до 250 миллиардов евро.

Кроме этой официальной бухгалтерии были еще и многочисленные энтузиасты, также предъявлявшие общественности «общий счет» к России. Еще в 1990 году доктор экономических наук Модрис Шмулерс подсчитал: убытки Латвии составили 63 миллиарда рублей. В 1991 году называлась уже большая цифра – 83,9 миллиардов рублей, что по тогдашнему курсу равнялось 46,6 миллиардов долларов. Звучала и сумма в 60–100 миллиардов долларов. Но итоговая цифра Комиссии по подсчету ущерба переплюнула их всех!

В Эстонии изучение размеров ущерба, причиненного «советской оккупацией», началось еще в 1992 году. В итоге была составлена так называемая Белая книга, согласно которой за годы советской и фашистской оккупаций Эстония потеряла около 180 тыс. человек. Компенсацию за каждого погибшего эстонские эксперты не рассчитывали, однако ущерб, причиненный советской армией эстонской экологии, был оценен ими в 4 млрд долларов.

Любопытна методика подсчета, с помощью которой прибалтийские исследователи получают такие цифры. Например, латвийская Комиссия при подсчете ущерба исходила из допущения, что если бы не «оккупация», то Латвия в 1940–1990 годах развивалась бы также, как Финляндия, Дания и Австрия. Соответственно, её ВВП за эти годы был бы выше на 123 миллиарда латов при сравнении с Финляндией, на 147 миллиардов латов при сравнении с Австрией и на 178 миллиардов латов при сравнении с Данией. «Недополученный» ВВП в рублях составляет соответственно 251, 301 и 364 миллиарда. К этой сумме прибавляются компенсации латышам, пострадавшим от сталинских репрессий в 1940-х годах – Россия должна возместить Латвии те социальные выплаты, что та платила репрессированным последние 20 лет, и заплатить сверх того. А также латвийским чернобыльцам, потому что последствия аварии на Чернобыльской АЭС – это тоже «наследие оккупации» (отсюда логически следует, что если бы Латвия в 1986 году была независимой страной и членом НАТО, то радиоактивное облако лететь бы в её сторону не решилось). Кроме того, необходимо заплатить Латвии за испорченную экологию: разработку доломитовых месторождений в прибрежной зоне, строительство загрязняющих окружающую среду фабрик и заводов и прочее. Наконец, всей латышской нации в целом положена компенсация за моральный ущерб, который эта нация испытывала, полвека пребывая «под пятой оккупантов». Так в общей сложности 180–250 миллиардов евро и набегает. По литовским меркам сравнительно недорого.

Остается добавить, что на производство этого кафкианского бреда Комиссия по подсчету ущерба от советской оккупации получает из латвийского бюджета 200 тысяч евро в год. После кризиса, в 2013 году ее финансирование было восстановлено в приоритетном порядке. Притом, что всем давно понятно, что никаких практических результатов ее деятельность не имеет и иметь не может – Российская Федерация еще 20 с лишним лет назад отказалась признавать «оккупацию» Прибалтики Советским Союзом, и с тех пор последовательно заявляла, что не признает этого никогда.

Еще одним доказательством того, что история для балтийских стран – это политика, опрокинутая в прошлое, стала работа двусторонних комиссий историков, деятельность которых в итоге свелась к требованиям прибалтийских ученых к российским коллегам признать факт «советской оккупации».

Первой в 2006 году была создана российско-литовская комиссия. С российской стороны её возглавил директор Института всемирной истории РАН, академик Александр Чубарьян, с литовской – директор Института истории Литвы, доцент кафедры истории Литвы исторического факультета Вильнюсского педагогического университета Альвидас Никжентайтис. С первых же дней была определена область совместных исследований: «Пакт Молотова-Риббентропа» и события 1940 года в Прибалтике. По итогам первого раунда переговоров в 2006 году вышел сборник документов «Россия и Литва в годы Второй мировой войны (март 1939 – август 1940). Министр иностранным дел Литвы Антанас Валионис оценил этот сборник как «литовскую версию оценки событий предвоенного периода» – российские коллеги-историки работой над этим сборником якобы подтвердили теорию оккупации. Российскому МИД пришлось это опровергать (второй том сборника документов был презентован в Вильнюсе в марте 2013 года).

Впоследствии работа российско-литовской комиссии была практически прекращена. Последняя встреча российских и литовских историков в рамках комиссии проходила осенью 2009 года в Вильнюсе – «круглый стол», посвященный 515-летию подписания мирного договора между Великим княжеством Московским и Великим княжеством Литовским «Столетия рядом. Исторические связи России и Литвы до 1991 года». То есть за пределы средневековья ученые двух стран, изначально объединенные для решения сложных межгосударственных вопросов, в конечном счете выйти не решились. В следующем году литовский Сейм принял закон об уголовном преследовании за «отрицание факта оккупации», в 2011 году во время визита главы российского МИД Сергея Лаврова в Вильнюс литовский коллега Аудронюс Ажубалис публично потребовал от российской стороны принести извинения за «оккупацию» с последующей выплатой компенсаций… И работа российско-литовской комиссии историков на таком фоне окончательно сошла на нет. Дошло до того, что когда в 2013 году после 8-летнего перерыва в Литве возобновила свою работу Международная комиссия по оценке преступлений нацистского и советского режимов, российские участники двусторонней комиссии историков не только не были приглашены к работе в данной структуре, но даже не были поставлены в известность о ее создании.

Еще хуже сложилась история с российско-латвийской комиссией: после трех лет работы Латвийская республика со скандалом отказалась в ней участвовать.

Комиссия была учреждена в 2011 году – по итогам официального визита в Москву президента Латвии Валдиса Затлерса. С российской стороны ее возглавил все тот же глава Института всеобщей истории РАН, академик Александр Чубарьян, с латышской – профессор Латвийского университета, член комиссии историков при президенте Латвии Инесис Фелдманис (знаменитый к тому времени фразой «Лагерь строили привезенные из Германии евреи, и из них какая-то тысяча в Саласпилсе погибла»). По словам Фелдманиса накануне старта работы комиссии, латвийские историки уже определили список тем, по которым их позиция меняться не будет, и среди них, разумеется, «50 лет советской оккупации».

«Хочу подчеркнуть, что главное, что даст эта комиссия: она способствует пониманию в России, что какой бы не была история, историческую правду следует признавать, и что не может быть так, что цвет истории только белый или только черный. История ни белая и ни черная, она серая, и у всех в ней есть свои грехи. Надеемся, что историческая комиссия поспособствует тому, что российские официальные должностные лица придут к выводу, что у них нет иного выхода, как только официально признать факт оккупации в Латвии», – прокомментировал И. Фелдманис первое заседание российско-латвийской комиссии газете Diena.

У латвийских и литовских официальных историков, таким образом, чувствуется общий стиль: создание межгосударственной комиссии они восприняли как проявление Россией слабости и вознамерились надавить на российских коллег, чтобы они в конце концов признали «советскую оккупацию».

«Существует сотрудничество между историками России и Латвии в вопросе изучения других исторических эпизодов, не связанных с оккупацией, но для латвийской стороны это все второстепенно, – рассказывал RuBaltic.Ru член двусторонней комиссии с российской стороны, историк Александр Сытин. – С российской стороны предлагалось довести хронологические рамки для работы комиссии хотя бы до 1905 г. – а им это неинтересно. Надо сказать, что все-таки латвийский состав комиссии очень политизирован и идеологизирован. Это не свободные историки, это люди, которые обслуживают определенные идеологические требования государства».

После Фелдманиса, в 2012 году, пост сопредседателя комиссии с латвийской стороны занял профессор Латвийского университета и бывший советник президента по вопросам истории и национальных меньшинств Антоний Зунда. Уже в следующем году Зунда призвал ко второму Нюрнбергскому трибуналу – над Советским Союзом и коммунистической идеологией. На скамье подсудимых, надо полагать, должна была оказаться единственный правопреемник СССР – Россия. Практически одновременно с этим заявлением было объявлено о том, что в Сейме Латвии возобновляется работа комиссии по подсчету ущерба от оккупации.

Кроме идеологической обработки российских коллег у латвийских историков была еще одна причина заседать в межгосударственной комиссии – доступ к российским архивам. Российская сторона сдержала свое обещание и открыла для латвийских специалистов важный архив Министерства иностранных дел, где находятся ранее неизвестные документы, в частности, доклады советских послов из Риги, свидетельства работы консульства в Лиепае, – это подтвердил А. Зунда осенью 2013 года. Латвийская сторона пока не получила доступа к архивам федеральной безопасности, но для этого делается все возможное – добавил затем сопредседатель российско-латвийской комиссии историков[40].

Учитывая, что кроме событий 1939–1945 года латвийских историков в Москве практически ничего не интересовало, очевидно, что именно они хотели найти в архивах российских МИД и ФСБ. Доказательства «советской оккупации». В случае обнаружения как раз и появлялись бы основания для вожделенного «второго Нюрнберга». Но ничего полезного в московских архивах обнаружить, судя по всему, не удалось, поэтому в 2014 году под благовидным предлогом международной напряженности вокруг Украины Латвия отказалась работать в двусторонней комиссии историков, расписавшись (невольно) таким образом в неспособности приравнять СССР к гитлеровской Германии, доказать «советскую оккупацию» и заставить Россию нести за нее международную ответственность на «втором Нюрнбергском процессе».

В итоге гора родила мышь: весь вклад российско-латвийской комиссии в историческую науку – несколько сборников документов и статей. Аналогичная ситуация с российско-литовской комиссией.

Эти комиссии только подтвердили то, что большинству внешних наблюдателей и так давно было понятно: история в странах Балтии – это область не науки, а исключительно идеологии и пропаганды.

Первым и самым громким случаем применения на практике литовского закона об уголовном преследовании за «отрицание оккупации» стало «дело Палецкиса».

Альгирдас Палецкис – младший представитель выдающийся политической династии Палецкисов: сын депутата Европарламента от социал-демократов Юстаса Винцаса Палецкиса, внук первого главы Литовской ССР Юстаса Игновича Палецкиса. Палецкис-младший долгие годы шел по стопам отца с дедом: делал карьеру в МИД, в Социал-демократической партии, избирался депутатом Сейма. Но затем стал самым известным политическим диссидентом Литвы, а политическая элита страны и родная партия, к которым Палецкис принадлежал по праву рождения, подвергли его остракизму. На сегодняшний день Альгирдас Палецкис – лидер Социалистического фронта Литвы и самый яркий критик того общественного строя, который сформировался в Литве по итогам двух десятилетий строительства нового государства. Это не просто оппозиционер в рамках существующей политической системы: Палецкис-младший выступает против самых основ постсоветской Литвы.

К числу таких основ относится «государствообразующая» дата новейшей литовской истории: события 13 января 1991 года у Вильнюсской телебашни.

В начале 1991 года союзный Центр и просоветское меньшинство в Коммунистической партии Литвы предпринимают решающую попытку восстановить в республике действие Конституции СССР. В Литву переброшены бойцы спецподразделения «Альфа» и части Псковской десантной дивизии. Руководство самопровозглашенной независимой Литвы называет происходящее новой оккупацией, военным мятежом и попыткой государственного переворота, а лидер «Саюдиса» и председатель Верховного Совета Литовской республики Витаутас Ландсбергис в телерадиобращении к нации призывает сограждан выходить на улицы и блокировать здания парламента, правительства, телецентра, важнейших объектов инфраструктуры, чтобы не допустить их захвата советским спецназом.

В ночь с 12 на 13 января две колонны советской бронетехники выдвигаются в центр Вильнюса: одна следует к Верховному Совету, вторая – к телевизионному центру. Наперерез бронетехнике к вильнюсской телебашне бегут жители окрестных новостроек. При попытке штурма гибнет 15 человек (14 из них – защитники телебашни, пятнадцатым был лейтенант группы «Альфа» Виктор Шатских, убитый выстрелом в спину из охотничьего ружья), 140 человек ранены. Штурма как такового не происходит: советские подразделения ни у телевышки, ни у здания парламента не решаются на настоящую боевую операцию: «кровавые оккупанты» испугались больших жертв среди гражданского населения, блокировавшего доступ к стратегическим объектам.

Попытка подавить литовский сепаратизм не просто провалилась, но окончилась позором и унижением для союзного Центра: в последующие дни все советское руководство (глава МВД, министр обороны, директор КГБ и лично Михаил Горбачев) отказалось от ответственности за события у телебашни, заявив, что приказа о штурме они не давали. РСФСР во главе с Ельциным признала независимость Литвы, под впечатлением от гибели людей в Москве и Ленинграде прошли акции солидарности с литовцами, в соседней Риге начали строить баррикады, а мир, потрясенный Вильнюсской телехроникой, деятельность Ландсбергиса поддерживает сразу и безоговорочно. На силовое возвращение Литвы в Советский Союз в Москве после этого не осмелятся.

На молниеносно организованном референдуме 9 февраля 1991 года 90 % избирателей высказались за независимость Литвы. Однако не референдум 9 февраля, не провал августовского путча в Москве и не Акт о восстановлении независимости Литвы 11 марта 1990 года, а именно события 13 января стали краеугольным камнем при создании идеологии постсоветской Литвы. «Боевое крещение» молодой республики, когда литовский народ, отстаивая свою независимость, бросался под русские танки, а оккупанты навеки запятнали себя кровью простых литовцев – такая интерпретация событий у вильнюсской телевышки священна и не подлежит критике[41].

Уголовное преследование Альгирдаса Палецкиса, отключение от эфира телеканалов, запрет на въезд в страну и издание документов, воспоминаний и исторических исследований тех событий: такими методами власти Литвы борются со всеми, кто доказывает, что людей 13 января 1991 года убили не советские военные, а снайперы «Саюдиса», стрелявшие в толпу из окрестных домов по приказу тех, кто хотел создать у всего мира образ Литвы как жертвы, атакуемой советской «Империей Зла».

Дело против Палецкиса было возбуждено за вскользь брошенную им в радиоэфире фразу «как сейчас выясняется, свои стреляли в своих». Активисты правящей на тот момент партии консерваторов подали на политика в суд – на лидера Социалистического фронта было возбуждено уголовное дело по статье об «отрицании оккупации» («оправдание акта советской агрессии»). В результате широкой правозащитной кампании и упреков западных союзников Литвы в нарушении Вильнюсом принципов свободы слова, Альгирдас Палецкис избежал тюремного срока и был приговорен к штрафу в размере 10,4 тысячи литов (около 3 тысяч евро). Чтобы подчеркнуть отношение литовского государства к покусившемуся на святое, президент страны Даля Грибаускайте весной 2013 года вычеркнула Палецкиса из списка награжденных Рыцарским крестом ордена «За заслуги перед Литвой», который тот получил в 2004 году за свою дипломатическую деятельность.

Куда более громкий скандал вокруг оценки событий у Вильнюсской телевышки разразился осенью 2013 года:

В Литве был отключен от эфира Первый балтийский канал – ретранслятор российского Первого канала в Прибалтике, в эфире которого показали расследование программы «Человек и закон», доказывавшее, что в толпу 13 января стреляли снайперы, а не советский спецназ.

Через день после этого сюжета литовский кабельный оператор отключил весь телеканал, депутаты Сейма от консерваторов потребовали лишить ПБК лицензии, а суд в итоге решил приостановить вещание ПБК в Литве на три месяца, руководствуясь все тем же законом об «отрицании оккупации». Программа «Человек и закон» при этом в Литве была запрещена навсегда.

Какую же тайну пытаются сохранить литовские власти, распространения какой информации о событиях 13 января 1991 года они отчаянно стараются не допустить, доходя в своем рвении до уголовного преследования за разглашение этой информации?

Впервые о том, что события 13 января были спровоцированы сторонниками независимости, публично заявила литовская писательница и тоже активная сторонница независимости депутат Верховного Совета Литвы Видманте Ясукайтите.

На учредительной конференции регионального отделения Форума будущего Литвы 17 июня 1991 г Ясукайтите сказала (в изложении). «Печально, что 13 января наши юноши неизвестно почему пали жертвами у телебашни. Я, вместе с другими депутатами, прибыв к башне, уговаривала ребят уйти, так как нам было известно, что эта провокация была подготовлена В. Ландсбергисом. Но ребята были пьяны и не хотели нас слушать. Здания телевидения и Дом печати были заняты, так как оттуда распространяли клеветническую политику ландсбергистов. Если бы Ландсбергис был настоящим литовцем, то всего этого не было бы. Советские солдаты выполняли воинский долг, а люди погибли из-за расчетов Ландсбергиса. Такое правительство ведёт нас к обнищанию и погибели».

Принципиально иные обвинения руководству «Саюдиса» были брошены бывшем министром обороны Литвы, в 1991 году командиром боевых отрядов «Саюдиса», Аудрюсом Буткявичюсом, бывшим в момент трагических событий одним из приближенных к председателю Верховного совета и лидеру «Саюдиса» Витаутасу Ландсбергису. Буткявичюс обвиняет бывшего шефа уже не в провокации кровавого столкновения, как Ясукайтите, а в прямой организации массового убийства.

Еще в 1997 году, находясь на военной стажировке в Англии, Буткявичюс заявил журналистам, что во время штурма вильнюсской телебашни в толпу с крыш домов стреляли его боевики. Это, по его мнению, позволило Литве окончательно порвать с СССР с минимальным количеством жертв.

После возвращения в Литву на Буткявичюса было сфабриковано уголовное дело, по которому он был осужден на 5 лет тюрьмы (формально – по обвинению в коррупции). После досрочного освобождения Аудрюс Буткявичюс дал серию сенсационных интервью газете «Обзор», в которых заявил, что «Саюдис» сплошь состоял из агентов КГБ, сам Ландсбергис сотрудничал с «конторой», а он, Буткявичюс, лично планировал и организовывал кровопролитие в январе 1991 года. «Я не могу оправдать себя перед родными погибших. Но перед историей – да. Я могу сказать другое – эти жертвы нанесли такой сильный удар по двум главным столпам советской власти – по армии и по КГБ – произошла их компрометация. Я прямо скажу – да, я планировал это. Я работал долгое время с институтом Эйнштейна, с профессором Джином Шарпом, который занимался, что называется, гражданской обороной. Или психологической войной. Да, и я планировал, как поставить советскую армию в очень неудобную психологическую позицию, чтобы любой офицер стал стыдиться того, что он там находится. Это была психологическая война. В этом конфликте мы не могли выиграть, употребляя силу. Это было ясно. И я старался перетянуть конфликт на другую фазу – на фазу психологической стычки. Я выиграл», – утверждал бывший лидер боевиков «Саюдиса»[42].

Небольшое отступление. На пике уличных боев в Киеве в феврале 2014 года в центре украинской столицы тоже работали снайперы, прицельно стрелявшие как по протестующим, так и по бойцам спецподразделения «Беркут». После бегства из города президента Украины Виктора Януковича новая власть, не раздумывая, обвинила в убийстве десятков человек («Небесной сотни») свергнутого президента, его ближайшее окружение и бежавших вместе с Януковичем глав силовых структур. Затем начали появляться версии и даже альтернативные официальному расследования, доказывающие, что стрельбу в центре Киева вели активисты Майдана. В свете откровений Аудрюса Буткявичюса о «психологической войне» по методу Джина Шарпа эта альтернативная версия получает еще одно косвенное подтверждение. Между прочим, ветераны «Саюдиса» инструктировали активистов боевого крыла Майдана о том, как организовывать уличное противостояние с силовыми структурами, а среди баррикад на Грушевского мелькал литовский флаг…

Но вернемся к нашим баранам.

В 2003 году вышла книга литовского писателя и активного участника «Саюдиса» Витаутаса Петкявичюса «Корабль дураков». «На совести Ландсбергиса и А. Буткявичюса жертвы ночи тринадцатого января, поскольку один придумал, а по приказу другого несколько десятков пограничников были переодеты и впущены в телебашню. Это они сверху вниз стреляли в толпу… Я это своими глазами видел, когда возле моих ног от асфальта рикошетом отскакивали пули». В 1993 г. все 18 пограничников пришли в Сейм к Петкявичюсу с жалобой на то, что их вычеркнули из списков участников событий 13 января. «Они рассказали, что их начальник Чеснулявичус с пистолетом в руке поставил всех к стенке и заявил, что если они хоть одним словом заикнутся, что были на телебашне, – с ними будет покончено!», – пишет Витаутас Петкявичюс[43].

Слова Петкявичюса подтверждает информационная записка Генеральной прокуратуры СССР о ходе расследования уголовного дела по событиям в Вильнюсе от 28.06.1991 года: «Судя по направлению раневых каналов, указанных в справке начальника бюро судебно-медицинской экспертизы Литвы, 6 потерпевших были убиты в результате 1–7 выстрелов в каждого из них с разных точек, в том числе при выстрелах сверху и в спину, т. е. не военнослужащими при непосредственном столкновении с ними лицом к лицу, а боевиками во время стрельбы из здания телецентра и с крыш ближайших домов в военнослужащих, которые находились у телецентра в толпе гражданских лиц». То есть всё то же: свои стреляли в своих!

В другой стране всех приведенных показаний хватило бы для возбуждения против руководства «Саюдиса» во главе с Ландсбергисом уголовного дела с предъявлением им обвинения в организации массового убийства.

Но в Литовской республике действуют другие законы: там уголовно наказуемо само предъявление подобных обвинений. Об этом позаботились сами вчерашние вожди «Саюдиса», составившие костяк «Союза Отечества – христианских демократов Литвы» и во время очередного прихода к власти законодательно запретившие «отрицание фактов советской агрессии».

Попытки оправдать свое законотворчество аналогиями с законами о запрете отрицания Холокоста в виду всех изложенных выше фактов звучат особенно цинично. Впрочем, а разве не цинично основывать свою новую государственность на массовом убийстве своих же граждан, чтобы выставить преступником противника? Такую правду и в самом деле лучше запрещать во имя национальной безопасности: что же будет с Литовской республикой, если однажды её народу докажут, что краеугольный Миф о том, как советские захватчики оросили литовскую независимость кровью патриотов, на самом деле циничная политическая технология и преступление собственных властей против своего же народа?

Логика приравнивания коммунизма к нацизму и превращение антисоветизма в новую официальную идеологию приводит страны Восточной Европы к необходимости запрета коммунистической символики и уравнивания её с нацистской. На данный момент шесть восточно-европейских стран запрещают серп, молот и пятиконечную звезду (в Венгрии и Молдавии запрет был снят после постановления Венецианской комиссии Совета Европы, признавшей запрет коммунистических символов противоречащим Европейской конвенции о правах человека). Среди этих стран – Литва, Латвия и Эстония.

Та же симптоматичная деталь, что и с уголовным преследованием за «отрицание оккупации»: запрет советской символики повсеместно был произведен не сразу после «бархатных революций», распада социалистического лагеря, а за ним и СССР, а спустя полтора-два десятилетия после формирования новых, посткоммунистических государств. Даже в Латвии, где советскую символику запретили сразу же, в 1991 году, в 2013 году дополнительно приняли еще один закон, распространяющий этот запрет на развлекательные, праздничные, памятные и спортивные мероприятия. В Эстонии запрет на использование в публичных мероприятиях серпа, молота, свастики, свастики, красной звезды, государственных гимнов и портретов лидеров СССР и Третьего рейха был введен в 2007 году, в Литве – в 2008-м.

Понятно, что во всех этих случаях используется эффект перекрестной ассоциации: как свастика вызывает мгновенную ассоциацию с преступной нацистской идеологией, с концлагерями, сожженными деревнями и теорией расовой неполноценности с геноцидом евреев и цыган, так и серп с молотом призваны, по замыслу архитекторов постсоветских режимов, вызывать мгновенную ассоциацию с ГУЛАГом, «черными воронками» и теорией классовой борьбы с истреблением целых социальных групп. В сознании всё это приравнивается к образам, вызываемым свастикой.

Однако на практике выдержать знак равенства между свастикой и советским флагом странам Балтии не удается – нацистская и советская символика вроде бы, по их замыслу, равно преступны, но советская все же преступнее.

Иначе как объяснить, что в Литве после двух лет действия запрещающего закона, использование свастики было разрешено, потому что это «древнелитовский народный символ»? О том, что пятиконечная звезда является одним из древнейших символов в истории человечества, литовские власти почему-то до сих пор не вспомнили. В Латвии стилизованная под латышский народный узор свастика находится на эмблеме ультраправого Национального объединения ВЛ/ОС-ДННЛ, много лет входящего в правящую коалицию Сейма и правительства. Деревянные «исконно латышские» свастики в той или иной степени похожие по форме на ту, что была выбрана Гитлером на герб Третьего рейха, в сувенирных лавках у Домского собора пользуются огромной популярностью у туристов – в Европе такого не купишь! И это не говоря уже о шествиях ветеранов Латышского легиона СС 16 марта в Риге и сборах ветеранов Эстонского легиона СС на Синимяэ. Поэтому в реальности дело идет к приравниванию советской символики к нацистской для внешнего мира и поддержке «из-под полы» символики нацистской для подтверждения кредита доверия от радикально-националистического электората, голоса которого в условиях экономических проблем и эмиграции экономически активного населения становятся всё более важны.

При этом на практике применение законов о запрете символики оборачивается абсолютным абсурдом, поэтому применяются они в странах Балтии выборочно, на основании ситуативного произвола властей.

Потому что если запрещать пятиконечную звезду, серп и молот в строгом соответствии с буквой закона, то в Литве, Латвии и Эстонии придется запретить (список неполный и может продолжаться до бесконечности):

• Герб Австрии (которая вообще очень подозрительная страна: когда прибалтийские народы «угнетала» Российская империя, гербом Австро-Венгрии тоже был двуглавый орел. Когда его стал «угнетать» Советский Союз, на гербе Австрии появился серп и молот!) Издевается эта Австрия над странами Балтии, что ли?

• Пиво «Хайнекен», логотипом которого является пятиконечная красная звезда. А если люди будут гулять на «публичных мероприятиях» с бутылками «Хайнекена» в руках?

• Вифлеемская звезда. Красная. Пятиконечная. Как утверждали еще итальянские марксисты, Иисус Христос был первым коммунистом…

• Кинокомпания Paramount. На ее логотипе заснеженная гора окружена кольцом из пятиконечных звезд – просмотр фильмов кинокомпании Paramount в кинотеатрах – вполне себе «публичное, развлекательное, массовое мероприятие».

• Певица Верка Сердючка. На гастролях возглавляет «публичные развлекательные мероприятия» с блестящей пятиконечной звездой на голове.

• Флаг штата Калифорния. На нем сбоку звезда (красная!), а по центру идет свирепый бурый медведь – намёк яснее ясного!

• Звёзды на флагах США и Евросоюза. Без комментариев.

• Морская звезда. Красная, пятиконечная, живет при коммунизме (ведь денег и рыночных отношений на дне морском нет). Что еще надо?

• Логотип Лиги чемпионов. Представляет собой футбольный мяч, образованный из пятиконечных звезд. Матчи Лиги – вполне себе публичные мероприятия. Впрочем, в этой ситуации для стран Балтии можно предложить творческое решение: пусть литовские консерваторы, латышские и эстонские националисты образуют единую балтийскую сборную по футболу: эти парни с таким остервенением будут гоняться за украшенным пятиконечными звездами мячом, чтобы пнуть от его от души, что станут чемпионами мира!

Таких творческих решений при желании можно найти еще много. Вот в «четвертой стране Балтии» – украинской Галичине выход своим антисоветизму и русофобии нашли куда как более остроумный, чем в Прибалтике. Зайдя во Львове в выдержанный в духе бандеровского схрона ресторан «Крыивка», можно заказать себе к пиву не какую-то там вульгарную воблу, а «москаликов пьяных, карасевидных».

Прибалтике до подобного креатива еще далеко. Вместо этого в Литве, например, местные консерваторы вот уже который год с тяжким звероподобным рвением ведут неравный бой с «советскими» сосисками. Сколько существует торговая марка «Советская», столько компания Samsonas борется за ее сохранение с литовскими политиками, доходя даже до судебных разбирательств.

Последний скандал разгорелся, когда литовская торговая сеть устроила продолжительную акцию – скидку в 50 процентов на сосиски, колбасы и другие копчености марки «Советская» в очередную годовщину штурма Вильнюсской телебашни 13 января. Терпеть распродажу антинародной колбасы оказалось выше душевных сил литовских консерваторов, и они потребовали это «безобразие» прекратить.

Вместо того, чтобы мыслить позитивно и вбросить на рынки собственные сосиски «Антисоветские», депутаты Сейма от СО-ХДЛ потребовали запретить подрывающую устои колбасную продукцию. «Недруги Литвы ищут всевозможные пути, чтобы фальсифицировать историю и утверждать, что оккупации Литвы не было, а в советское время наша страна процветала, а преступления против человечности – это всего лишь выдумка. «Советские» продукты могут стать инструментом, который показывает, что литовское общество с удовольствием и радостью вспоминает советское прошлое и сожалеет из-за независимости», – заявил депутат Сейма Кястутис Масюлис в обращении к литовским предпринимателям с просьбой отказаться от слова «советская» в названиях торговых марок. До того литовское государство уже изымало из магазинов водку «Советская», а из детских магазинов игрушечных солдатиков Красной армии. При нынешней деградации политического дискурса Литовской республики остается только гадать, когда литовские правые дойдут до идеи принять соответствующие поправки к закону о запрете советской символики, чтобы этот закон запрещал не только символику, но и само слово «советская».

Пока же борьба с «символами оккупации» осуществляется методом произвола. Шла как-то депутат Раса Юкнявичене (экс-министр обороны) по проспекту Гедиминаса на заседание Сейма, прошла мимо газетного киоска… и глазам своим не поверила. Прямо на нее, члена фракции «Союз Отечества – христианские демократы Литвы», смотрели советские ордена. Г-жа Юкнявичене (внезапно!) увидела их на газете «Комсомольская правда», обнаружив, таким образом, в 2013 году дар видеть то, чего не видят другие: «Комсомолка» издавалась в Литве все годы действия закона о запрете советской символики, и никто (даже из литовских консерваторов) на советские ордена на них просто не обращал внимания. Суд заставил газету ордена снять.

Кампания по лишению «орденов» «Комсомолки» вкупе со снятием идеологически непригодных канализационных люков и запретом на въезд в Литву белорусского автомобиля с советским флагом на капоте, (ну и, разумеется, «советские» сосиски, водка и солдатики), пока остаются самыми яркими эпизодами Великой Борьбы стран Балтии за приравнивание коммунизма к нацизму.

Смешно? Извините, но иначе никак: какие политики – такие и решения…

Антисоветизм как официальная идеология предполагает борьбу и с памятниками советской эпохи, превратившимися в священные символы «оккупантов и их потомков», которых после превращения в лузеров-нацменов никогда не помешает дополнительно унизить.

Прогремевшим на весь мир эпизодом «крестового похода» «Свободной Балтии» против советских памятников стал снос «Бронзового солдата» в 2007 году. Памятник Воину-освободителю Таллина от немецко-фашистских захватчиков (после событий 2007 года вошедший в историю как «Бронзовый солдат») был открыт в 1947 году в центре Таллина на холме Тынисмяги рядом с братской могилой, в которой были захоронены 13 советских военнослужащих, погибших в ходе Таллинской операции 1944 года во время Великой Отечественной войны.

С самого провозглашения Эстонией независимости мемориал павшим войнам находился под угрозой: в начале 90-х годов на Тынисмяги был потушен Вечный огонь, затем убрана чаша для Вечного огня, затем таблички с именами погибших были заменены табличками с надписью «Павшим во Второй мировой войне» на русском и эстонском языках. Возле монумента проводили свои митинги эстонские националисты, требовавшие его сноса, их лидеры публично обещали взорвать монумент, а эстонские школьницы, в далеком 1944 году заложившие на месте будущего памятника взрывное устройство, спустя ровно 50 лет были награждены президентом Леннартом Мери орденом Орлиного креста – одной из высших наград Эстонской республики.

«Бронзового солдата» неоднократно оскверняли: вандалы измазывали его краской, накидывали на шею памятника веревку, символизирующую виселицу. Националисты в таллинском самоуправлении доказывали, что не может в центре города оставаться массовое захоронение (что довольно странно: церковь Каарли, напротив которой находился мемориал, ранее окружало кладбище).

Наконец, и премьер-министр Андрус Ансип провозгласил «Бронзового солдата» символом оккупации, который давно пора снести (происходило все это, что характерно, накануне очередных парламентских выборов). В начале 2007 года Рийгикогу принял, а президент Тоомас Хендрик Ильвес подписал «Закон о защите воинских захоронений», который дал основания для перезахоронения останков военнослужащих, которые покоятся в не соответствующих этому назначению местах – в парке, в зелёной зоне, в зданиях вне кладбищ, а также в местах, где воинские захоронения невозможно обеспечить надлежащим уходом. Статья 10 Закона предусматривала перенос находящихся на месте захоронения могильных памятников, плит и крестов на место перезахоронения. В ночь с 26 на 27 апреля «Монумент павшим во Второй мировой войне» был демонтирован, 28 апреля захоронения советских военнослужащих были вскрыты, остатки тел вынуты и перевезены вслед за памятником на военное кладбище.

Грядущее осквернение могил воинов, погибших в войне с нацизмом, со сладострастным предвкушением муссировалось эстонскими ультраправыми полтора десятилетия независимости, и когда это осквернение стало реальностью, последовал всплеск ярости русского населения Эстонии.

В день переноса памятника на Тынисмяги собралось около 2 тысяч человек. После наступления темноты полиция вытеснила демонстрантов с площади с применением газа, резиновых пуль и светошумовых гранат. В ответ защитники «Бронзового солдата» забрасывали полицию камнями, затем начали крушить остановки, бить витрины магазинов и переворачивать автомобили. Один из протестующих, 20-летний Дмитрий Ганин, скончался от многочисленных ножевых ранений. На следующий день погромы в Таллине повторились, «русский бунт» перекинулся на заселенный преимущественно русскоязычными северо-восток Эстонии: стихийные митинги с последующими столкновениями с полицией прошли в Нарве, Силламяэ, Йыхви. Власти арестовали лидеров движения «Ночной дозор», организовавших охрану памятника, а с ними еще больше 1200 человек. Позже Комитет ООН против пыток и Европейский суд по правам человека установят нарушение Эстонией статьи № 3 Европейской конвенции по правам человека (запрет пыток, бесчеловечного и унизительного обращения).

Около трети задержанных эстонской полицией в те ночи были эстонцами. Были свидетельства, что на Тынисмяги захоронены останки эстонских солдат, в составе Красной армии освобождавший Таллин от гитлеровцев, и «Бронзовый солдат» – это эстонец. «Мнение, что это захоронение – памятник освободителям, сформировалось у людей лишь за последние 20 лет. Бронзовый Солдат – это представитель эстонского народа, который склоняет голову перед теми, кто погиб за его Родину. Он – эстонец и к русскому Алеше никакого отношения не имеет», – утверждал Герой Советского Союза Арнольд Мери, воевавший в составе 249-й Эстонской дивизии и 8-го Эстонского стрелкового корпуса Красной армии[44].

Однако для официальной пропаганды всё это не имело никакого значения. «Тогда, в 1941 году, "победители", чьи потомки буянили давеча на улицах города, безжалостно покинули Таллин, отдав его немцам, оставив совершенно разграбленный и горящий город. Через четыре года они вернулись, предали земле чертову дюжину гробов в центре города и воздвигли монумент какому-то неизвестному солдату. Они даже не знают, а всего лишь предполагают, кого же они там похоронили… Пятнадцать лет в Эстонии говорили об интеграции как о некоем чуде. Чиновники и политики проповедовали, какими лояльными являются все эти товарищи, доставшиеся в наследство от Советской родины. А их отпрыски – так вообще как собственные дети, проходят языковое погружение и прочее. Но стоило лишь эстонскому государству проявить немного решительности, слегка подзадеть российских офицеров в отставке – и неизвестный показал на Тынисмяги свою истинную личину. Из-за бронзовой маски смотрело совершенно новое лицо, а вернее говоря, уже забытое старое. И это был не солдат, и не другой цивилизованный человек, – это был самый настоящий русский выродок», – говорилось в крупнейшей газете Эстонии «Postimees» в статье от 28 апреля 2007 года, которая так и называлась «Неизвестный русский выродок»[45].

Итог истории с «Бронзовым солдатом»: радикальный национализм окончательно стал господствующей идеологией Эстонии; политики, выступавшие за примирение эстонского и русского населения и развитие отношений с Россией (Тийт Вяхи, Эдгар Сависаар) задвинуты на второй план; националистическое правительство Андруса Ансипа на основе коалиции Партии реформ и ультраправого IRL закрепилось у власти намертво (9 лет во главе Кабмина – Ансип побил все рекорды пребывания на премьерском посту).

Санкции со стороны России и испорченная репутация Эстонии во всем мире оказались малой платой за гарантированное сохранение у власти на неограниченно долгий срок таким элементарным и легким способом. Неудивительно, что опыт эстонских коллег был взят на вооружение в Латвии и Литве, где периодически (особенно перед выборами) вбрасывают в народ идею повторить таллинский опыт на местных советских памятниках.

В Литве нездоровый интерес консерваторов вот уже третье десятилетие подряд вызывают скульптуры на Зеленом мосту в Вильнюсе. Бывший мост имени генерала Черняховского украшен скульптурными группами в стиле соцреализма: «Учащаяся молодежь», «На страже мира», «Сельское хозяйство», «Строительство и промышленность». Скульптуры стоят на мосту с 1952 года и, по мнению антисоветски настроенных критиков, являются частью советской пропаганды и оскорбляют людей, которые боролись за освобождение Литвы от «советской оккупации». Литовские власти до сих пор не снесли их, потому что скульптуры вместе с мостом составляют единую архитектурную композицию, и в этом качестве они – охраняемый объект. Однако и денег на реставрацию фигур рабочих и колхозниц литовское государство и мэрия Вильнюса тоже не выделили – вроде как не нашли. В итоге в ноябре 2014 года подрядчиком было разрешено демонтировать скульптуры на время ремонта моста. Вроде как временно, но, учитывая идеологическую подоплеку вопроса, вернут ли или нет «Сельское хозяйство» с «Учащейся молодежью» и прочими на место – бог весть.

В Латвии куда более ожесточенные споры между латышской и русской частью общества, приближающиеся по накалу к страстям вокруг «Бронзового солдата», долгие годы ведутся вокруг Памятника Освободителям Риги. Мемориальный комплекс «Памятник воинам Советской Армии – освободителям Советской Латвии и Риги от немецко-фашистских захватчиков» был установлен на территории парка Победы Пардаугаве (Задвинье) в 1985 году. В комплекс входят 79-метровая колонна, увенчанная пятиконечными звёздами и скульптурные композиции «Воинов-освободителей» и «Родины – матери».

За годы независимости мемориал в Пардаугаве из просто места для празднования Дня Победы превратился в ключевую точку самоорганизации и самоидентификации русского населения Латвии.

Празднование 9 Мая в Риге – это явление, не имеющее аналогов на постсоветском пространстве: в рабочий день, без государственного участия и при явном неодобрении властей возложить цветы к Памятнику Освободителям приходят, по разным оценкам, от 100 до 300 тысяч человек – практически каждый второй русский в Латвии.

Поэтому идея снести памятник на левом берегу Даугавы муссируется правящими националистами все годы существования постсоветской Латвии. Временами эта тема поднимается по два раза в год: в периоды обострений – весной и осенью. Ну и перед выборами, конечно. В условиях застойной латвийской жизни споры вокруг мемориального комплекса – вечнозеленая тема. Стоит вбросить её в публичное пространство, латышская и русская части латвийского общества радостно забывают обо всех остальных проблемах и начинают обзывать друг друга первые – оккупантами, а вторые – фашистами.

Несколько раз Памятник Освободителям пытались взорвать – в 1997 году в Пардаугаве сработало взрывное устройство, установленное нацистской организацией «Перконкруст» («Громовой крест»). Редкий латышский деятель правого толка не отмечался поддержкой идеи демонтировать памятник, творчески мыслящие националисты предлагали открыть на его месте или рядом с ним филиал Музея оккупации, а бывший министр обороны, а ныне депутат Европарламента Артис Пабрикс изрёк в свое время, что раз к этому месту на каждое 9 мая со всей Латвии стекаются «совки», то нужно переименовать его в «совковятник».

При этом, по опросам, за сохранение мемориала в Парке Победы выступают 80 % жителей Риги. Власти используют тему памятника для формирования выгодной им повестки дня (чтобы электорату было о чем разговаривать, но только чтобы это не были реальные проблемы), однако решительных телодвижений в направлении его сноса никогда не предпринимали. Учитывая количество людей, приходящих почтить память советских воинов каждое 9 мая, «таллинский сценарий» в Риге страшно даже представить.

Но потрепать нервы особо чувствительным представителям нацменьшинств и поощрительно подмигнуть собственному национально озабоченному избирателю – это всегда пожалуйста.

Так что с политической точки зрения действия прибалтийских властей по провоцированию бесконечных идеологических и межэтнических дрязг путем «войны с памятниками» понятны и оправданны. Возникает, конечно, вопрос и о моральной стороне дела. В социальной антропологии, культурологии, философии создание памятников – объектов поклонения, хранящих в себе память человека или социальной группы об эмоционально важных для него вещах, имеющих нематериальную ценность, свойственно только человеческому роду. Хотя в последнее время эта информация неоднократно опровергалась. Например, в Италии в городе Монтаньяна кот Тольдо каждый день в течение четырех лет приходит на могилу умершего хозяина: кладет на могилу веточки акации, листья, бумажные салфетки, садится напротив надгробия, смотрит какое-то время, разворачивается и уходит до следующего дня. Политикам стран Балтии до этого кота еще расти и расти.

В 1990 году профессор Гарвардского университета Джозеф Най ввел в политическую науку понятие «мягкая сила» (soft power) – политическое влияние на основе не принуждения и подавления, а привлекательности и симпатии. То есть когда Америка, например, усиливает свое влияние в мире не экономическими санкциями и ведением военных действий в Ираке и Афганистане, а джинсами, «Кока-колой», свободными выборами и Майклом Джексоном.

Концепция Джозефа Ная подразумевает, что «мягкую силу» никто на международной арене никому не навязывает: от успешных и привлекательных стран она распространяется сама, а симпатии, вызываемые французской кухней или итальянскими достопримечательностями, служат для дипломатии этих стран важным подспорьем при выстраивании межгосударственных отношений. Однако для руководства балтийских стран, вышедшего из партийно-комсомольской шинели, которое еще помнит, как «разбирали на парткомах» за «Адидас», мини-юбки, рок-музыку и прочее «низкопоклонство перед Западом», понять это практически невозможно.

Поэтому в период между грузинской войной 2008 года и украинским кризисом 2014-го, когда особых причин бояться Россию не было, а не бояться тоже было нельзя, в Прибалтике придумали бояться «мягкую силу» России, которая может затащить Литву, Латвию и Эстонию обратно в «оккупацию» с помощью своей культуры, а также ностальгии по СССР.

Народная любовь к старым фильмам, советским актерам и музыкантам и даже великим русским писателям воспринимается руководством балтийских стран как… угроза их независимости. «Я из того поколения, которое выросло на русской культуре, особенно на произведениях Николая Гоголя, Александра Пушкина, Николая Некрасова и Сергея Есенина. Мы на них выросли, и для нас это было хорошо. К сожалению, случилось так, что в этих странах из-за политики Владимира Путина даже Антон Чехов и другие фамилии становятся инструментами в нашей культуре», – говорит депутат Сейма Литвы от СО-ХДЛ Раса Юкнявичене. В идеале, конечно, Антона Чехова и другие «инструменты политики Владимира Путина» надо бы взять и запретить.

«Россия любит использовать различные стратегии привлечения. Можно сказать, что создан определенный мини-Голливуд. У России есть своя аудиовизуальная индустрия, более мощная, чем в других странах постсоветского пространства. Если она используется с умом, то может представлять реальную опасность, особенно в таких условиях, когда наблюдается трагическое падение доверия к литовской политической системе», – утверждает литовский политолог из Вильнюсского университета, любимчик консерваторов Нериюс Малюкявичюс, – в Литве все еще неадекватны пропорции западного и восточного менталитета. Как Европа боролась с продукцией Голливуда, так мы должны преодолеть этап влияния российского Голливуда»[46].

Именно поэтому в Прибалтике уже которое десятилетие подряд идет борьба за запрет трансляции по ТВ старых советских фильмов.

Особое возмущение местных патриотов вызывает «Ирония судьбы, или С легким паром».

В начале нового, 2013 года бывший латвийский дипломат Нормунд Васариньш заявил, что латвийское общество по-настоящему западным станет лишь тогда, когда прекратит ежегодно восторгаться советской «Иронией судьбы!». Свою нелюбовь к фильму Васариньш объяснил тем, что оно «инфицировано советским мышлением и ностальгией». По его мнению, «Ирония судьбы» лишь «засоряет мышление», ничего не давая взамен.

Аналогичные призывы отказаться от советской сказки для взрослых под каждый Новый год появляются в Эстонии и Литве.

Публикации или заявления правых политиков и общественников на тему «какая гадость эта ваша заливная рыба» в информационном пространстве Литвы – это уже такая же новогодняя традиция для литовцев, как для России Дед Мороз, мандарины и салат «Оливье». Так там понимают кампанию по десоветизации соотечественников, которых надо распрогандировать, ведя среди них разъяснительную работу, чтобы они росли над собой. Первый шаг сознательного литовца к тому, чтобы стать настоящим европейцем – перестать смотреть каждый год 31 декабря телеисторию про Женю и Надю!

«Однополая – гомоэротическая компания, в которой герой годами безуспешно отмывается, убедительно показывает его принципиальную неготовность к глубоким и длительным гетеросексуальным отношениям. Проще говоря, женщина для Жени – источник сильнейшей тревоги. Но мама требует жениться, одобрила кандидатуру, все приготовила для праздничного соития. Поэтому показательно, что Женя в бане сообщает собутыльникам, что он сегодня женится», – так «анализируется» знаменитая кинокомедия под Новый год на крупнейшем информационном портале Литвы delfi.lt. «Анализ» органически совмещает фрейдизм с русофобией: «Заметим, что похмелье есть не побочный продукт "русского веселия", а главный эмоциональный итог, цель пития. Это возврат в столь родное для русских состояние отверженности и униженности, в котором невыносимая тревога тотального сиротства переливается во вполне выносимый "бодун"»[47].

Так что борьба с советским наследием и современным российским масскультом советскими же методами в Прибалтике проявляется во всем. Памятники и пятиконечные звезды – это еще не вершина абсурда. Где еще на постсоветском пространстве, кроме «европейских стран Балтии», сохранился в действии принцип «сегодня джаз – а завтра Родину продаст»?

А вот в Литве, Латвии и Эстонии, в этом «советском заповеднике особого режима», не в шутку, а всерьез борются с российскими поп-исполнителями, считая, что через них-то Россия и воздействует на сограждан.

В конце 2013 года в Литве пытались запретить въезд в страну Олегу Газманову. Депутатов Сейма крайне возмутила песня «Сделан в СССР» со словами «Казахстан и Кавказ, и Прибалтика тоже – это моя страна». Бдительные парламентарии увидели в этих словах рецидив имперского мышления, законодательно запрещенное в Литовской республике оправдание «периода оккупации» и идеологическую диверсию[48]. «Все поклонники этого говнюка и русского нациста должны быть высланы в Сибирь, раздеты при минусовом морозе и на их телах должно быть порохом вытатуированы слова "Я – урод! Я рад, что родился в куче говна по имени СССР!"», – это заявление местного шоумена Альгиса Раманаускаса на пике информационной истерики вокруг вильнюсского концерта Газманова процитировали крупнейшие литовские СМИ.

В итоге Газманову въезд действительно запретили, но не в Литву, а в Латвию. Латвийский министр иностранных дел Эдгар Ринкевич накануне поп-фестиваля «Новая волна» объявил персонами нон-грата Олега Газманова, Иосифа Кобзона и певицу Валерию. На этот раз не за слова в песнях, а за их пророссийскую позицию по Украине. Впрочем, «Новая волна» со времен её основания Раймондом Паулсом и Игорем Крутым вызывала стойкое неприятие у национально озабоченных деятелей, из года в год требовавших её запретить: в латышской Юрмале российские музыканты поют российские песни на русском языке, а латышский народ на это не просто смотрит, а еще и деньги платит – это ли не «мягкая оккупация», не действие «мягкой силы»?! «Новая волна» является серьезной помехой интеграции национальных меньшинств в культуру и языковую среду титульной нации и мешает гармоничному возвращению латвийской культуры в культурное пространство нынешнего ЕС», – говорится в заявлении ультраправого Национального объединения, требующего запретить фестиваль. О том, что будет с Юрмалой в случае переезда «Новой волны» (а фестиваль приносит маленькому курортному городку по 35 миллионов евро в год – деньги, позволяющие Юрмале чувствовать себя очень неплохо в финансовом смысле) националисты предпочитают не говорить – деньги в отношениях с Россией их вообще мало интересуют.

За годы независимости в Прибалтике сформировался целый класс людей, которые зарабатывают себе на жизнь тем, что профессионально боятся Россию. Сутра до ночи бдят, ожидая от неё коварств всяких, и в своей бдительности доходят уже до того, что боятся поп-исполнителей, старых фильмов, гастролей российских театров и, самое главное, эфира российских телеканалов. Последние настойчиво предлагается отключить или, как минимум, сократить количество информации на русском языке. В Литве готовится к повторному чтению соответствующий закон, в Эстонии планируют создать собственный прибалтийский канал на русском языке, противопоставив его российским (Единый балтийский канал – ЕБК). Сразу в нескольких опросах абсолютное большинство русскоязычных жителей Прибалтики заявили, что не будут его смотреть, но в деле борьбы с «мягкой силой» Кремля денег не жалко даже на самые безнадежные проекты. Шапочки из фольги массово еще не раздают, но вообще клиническая картина такова, что, видимо, всё к тому идёт.

Осенью 2014 года в Латвии презентовали мюзикл «Цукурс. Герберт Цукурс». С песнями и танцами в нем рассказывается о латвийском летчике и военном преступнике, убитом в 1965 году в Латинской Америке израильскими спецслужбами. Герберт Цукурс входил в карательную команду Виктора Арайса, руководил убийствами евреев в рижском гетто и с особым наслаждением убивал лично. Из показаний свидетелей: «Я хорошо знал Цукурса. В последних числах ноября 1941 года вечером я вошёл в гетто и увидел Цукурса сидящим на лошади. Он стрелял по евреям, которые были собраны вместе. Чтобы развязать звериные инстинкты, Арайс и Цукурс хватали младенцев арестованных людей и на виду у всех разрывали их у себя на груди. Цукурс кричал: "Дайте мне напиться крови!"»[49].

В мюзикле этот этап биографии главного героя, конечно, обойти не могли, хотя посвящен он национальному герою Первой республики, авиатору и изобретателю, совершавшего головокружительные перелеты через половину земного шара. Но в самом конце шоу, уже после убийства супергероя, на сцене появляются две женщины, которые его любили. Одна говорит: люди считают, что он был преступник, убийца. А вторая отвечает: но ведь суда же не было, как они могут знать наверняка (Цукурс, как и многие нацистские преступники после войны, бежал из Европы и 20 лет скрывался от суда в Латинской Америке). Занавес. На этом мюзикл заканчивается: его основная мысль, таким образом, Герберт Цукурс – герой и объект для подражания, а если кто считает иначе, то суда не было и ничего вы теперь не докажете!

Самое примечательное в этой истории даже не то, что подобный мюзикл был поставлен, а то, что общественность он как-то даже особо и не возмутил. Привыкли уже, видимо («Обыкновенный фашизм» – всё-таки удивительно точное название у фильма Ромма). Ультраправые уже столько лет лепили из Цукурса латышского супермена, что потрясенные чувства нормальных людей успели несколько притупиться, адаптировавшись к постоянному шоку. В Латвии издавали книгу о покоряющем небо герое-любовнике, которого коварно убили «кровавые евреи». Распространяли почтовые конверты с изображением народного героя. Посвящали ему выставки, проводили информационные кампании, призванные оправдать своего старого/нового героя. Теперь вот мюзикл.

Именно таких людей делают героями в странах Балтии взамен низвергнутых советских. Новый пантеон героев там создается путем героизации нацизма с восхвалением нацистских преступников, местных коллаборационистов, сотрудничавших с Гитлером, и националистического бандитского подполья.

В 1942 году сотрудничавшая с Гитлером гражданская администрация оккупированной Латвии предложила немцам сформировать добровольческий батальон в составе 100 тысяч латышей. Немцы не сразу, но приняли это предложение: так появился Латышский легион в составе войск СС. Костяк легиона составляли добровольцы – убежденные националисты, верившие, что Третий Рейх вернет Латвии независимость и ненавидевшие русских и евреев. При этом призывники, забранные в армию принудительно, имели право выбирать, где им служить: на оборонных работах, в обслуживающем персонале у немцев или в латышском легионе СС. Большинство выбирали легион…

«Именем бога, я торжественно обещаю в борьбе против большевиков неограниченное послушание Главнокомандующему вооружёнными силами Германии Адольфу Гитлеру и за это обещание я, как храбрый воин, всегда готов отдать свою жизнь», – клятва, которую приносил каждый латышский легионер.

Преступления легионеров в Польше, Белоруссии, Псковской и Ленинградской областях России задокументированы очевидцами во всех этих странах. Зверское убийство поляков в Подгае: «…Остальных пленных польских бойцов – 32 человека – латышские легионеры связали колючей проволокой, облили бензином и сожгли заживо в закрытом овине… По утверждению Иосифа Корена очевидцы, местные жители, рассказывали, что солдаты латышского легиона СС во время сжигания поляков живьем пели и плясали вокруг овина. О преступлении латышских легионеров стало известно через три дня, когда деревня была отвоёвана и освобождена польскими войсками, обнаружившими останки 32 своих сгоревших товарищей»[50]. Массовое убийство мирного населения в Белоруссии: «В начале мая мес. (1944 года) в районе деревни Кобылиники в одной из ложбин мы видели около трёх тысяч тел расстрелянных крестьян, преимущественно женщин и детей. Уцелевшие жители рассказывали, что расстрелами занимались "люди, понимавшие по-русски, носившие черепа на фуражках и красно-бело-красные флажки на левом рукаве" – латышские СС[51]».

Аналогичными преступлениями занималась и эстонская дивизия СС. «На территории оккупированной Ленинградской области с начала 1942 г. карательные функции осуществляли эстонские коллаборационистские подразделения (в одном из которых служил недавно скончавшийся и с госпочестями захороненный в Эстонии X. Нугисекс), а с лета 1942 г. – 282, 283, 283, 285-й латышские полицейские батальоны. Эти каратели принимали участие в прямом уничтожении мирного населения. Значительный вклад в массовую гибель населения Ленинградской области внесли эстонские пограничные полки «Омакайтсе», блокировавшие границу Эстонии и Ленинградской области и, таким образом, препятствовавшие бегству мирных жителей из зоны голода. В сохранившихся в Государственном архиве Российской Федерации итоговых отчетах «Омакайтсе» эта борьба с голодающими отмечается как большое достижение эстонских коллаборационистов», – говорит российский историк Александр Дюков об участии прибалтов в блокаде Ленинграда[52].

Сегодня в Латвии и Эстонии служившие в СС садисты и каратели героизируются как борцы за независимость своих стран, под знаменами Третьего рейха боровшиеся против Советского Союза.

Уже упоминавшийся унтершарфюрер Ваффен-СС, кавалер нацистского Рыцарского Железного креста – высшей награды Третьего рейха Харальд Нугисекс после смерти в январе 2014 года был похоронен с воинскими почестями за государственный счет. Нугисекс «был легендарным эстонским воином, трагедия которого заключалась в том, что он не мог воевать за свободу Эстонии в эстонском мундире», – заявил в надгробной речи министр обороны Эстонии Урмас Рейнсалу. Последние 20 лет своей жизни нацистский преступник жил в Эстонии как национальный герой: в 1994 году было присвоено звание капитана эстонской армии в отставке, помимо наград Третьего рейха Нугисекс был обладателем медалей и почетных знаков «Кайтселиита», общества ветеранов офицеров запаса Эстонии, Благодарственной медали эстонского народа от «патриотической» организации «Клуб друзей эстонских легионеров» и эстонской евангелической лютеранской церкви.

В Литве точно так же, с воинскими почестями и признанием «выдающихся заслуг» от лидеров государства в 2012 году был торжественно перезахоронен премьер-министр Временного правительства Литвы в 1941 году и лидер «Фронта литовских активистов» Юозас Амбразявичюс, санкционировавший зверские погромы евреев. Перезахоронения Амброзявичюса в Литве и признания его правительства законным долгие годы добивались консерваторы и лично Витаутас Ландсбергис, но каждый раз им приходилось отступать из-за негодования литовской и зарубежной общественности.

Решающую роль в его перезахоронении сыграла нынешний президент Литвы Даля Грибаускайте: именно благодаря ей оно в конце концов состоялось.

В латвийском городке Бауска в том же 2012 году был установлен памятник латышским батальонам СС. Надпись на памятнике гласит «Защитникам Бауски против второй советской оккупации. 1944.28.07.-14.09. Латвия должна быть латышским государством». Латышский легион героизировали в Латвии с самого 1991 года. Останки офицеров латышского легиона СС, бежавших после войны в Северную Америку, неоднократно перезахоранивались в Латвии с воинскими почестями. В 1997 году в Германии разразился скандал по поводу представленных латвийским правительством списков уцелевших жертв нацизма для получения денежной компенсации: к 120 узникам фашистских концлагерей Латвия добавила 10 тысяч ветеранов СС (типа они жертвы нацизма). Полтора года «День памяти латышских воинов 16 марта» официально был памятной датой Латвийской республики. Шествия латышских националистов и бывших легионеров СС проходят в Риге каждый год 16 марта – неофициально это одна из главных дат в политическом календаре современной Латвии. В соседней Эстонии тоже каждый год в конце июля в местечке Синимяэ проходит сбор ветеранов эстонской дивизии СС, превратившийся в место встречи современных фашистов со всей Европы. Им каждый раз шлют приветственные телеграммы представители власти.

Согласно решению Нюрнбергского трибунала, «невозможно выделить какую-либо часть СС, которая не принимала бы участия в этой преступной деятельности», а «решение о признании преступного характера обвиняемой организации является окончательным и не может подвергаться оспариванию на любом последующем процессе по делу отдельных членов организаций».

Литва, Латвия и Эстония оправдывают и героизируют всемирно признанных нацистских преступников, провозглашая их борцами за независимость. Это еще один показатель их деградации: на сей раз не экономической, не демографической, а морально-политической.

Логика отказа от всего советского заставляет балтийские страны отказываться и от целого пласта собственной национальной культуры. Теперь там не принято вспоминать об огромном количестве своих выдающихся писателей, поэтов, музыкантов, которые были и даже остались после 1991 года коммунистами, голосовали в 1940 году за вхождение в состав СССР и воспевали строительство в Прибалтике советской власти.

Например, в Вильнюсе, Каунасе и Москве есть улицы Саломеи Нерис, в Вильнюсе в её честь названа гимназии, в Каунасе открыт Дом-музей Саломеи Нерис. Но при опросе литовской молодежи мало кто сможет сказать, в честь кого названы все эти улицы, гимназии и музей – великая литовская поэтесса Саломея Нерис в предвоенное время диктатуры Сметоны была связной Коминтерна, возглавляла комсомольскую ячейку в Каунасском университете и организовывала выпуск подпольной коммунистической газеты. В 1940 году она вошла в делегацию, ходатайствовавшую о включении Литвы в состав СССР, и читала с трибуны Верховного Совета свою «Поэму о Сталине». И в свете всей ее предыдущей деятельности понятно, что делала она это искренне и по убеждениям – именно этого и не может ей простить сегодня литовская власть. Поэтому в современной Литве «совестью нации» признан поэт Юстинас Марцинкявичюс, в советские годы входивший в КПСС и писавший стихи о Ленине, а в перестройку вошедший в «Саюдис» и проклинавший с тех пор глаголом «советскую оккупацию»[53]. Саломея Нерис же последовательно изымается из литовской культуры.

Еще сложнее обстоит дело с прибалтийскими живыми классиками, которые стали известны на весь мир в качестве советских деятелей культуры, и теперь нещадно ругают новую жизнь, построенную в их странах. Практически все подлинно знаменитые писатели, артисты, музыканты Литвы, Латвии и Эстонии если высказываются о политике, то только отрицательно по отношению к действующим политикам и тем порядкам, которые они завели в своих странах. И как возражать «достояниям республики» не совсем понятно: это никакие не оккупанты, а этнические литовцы, латыши и эстонцы, они прославили свои маленькие народы далеко за пределами их стран: если объявлять их теперь «агентами мягкой силы», продавшимися Москве, и исключать их из национального достояния, то много ли от этого достояния останется?

В случае Латвии, например, самым неудобным для её властей инакомыслящим является, пожалуй, самый известный в истории латыш – композитор и дирижер Раймонд Паулс. С позиций коренного латыша, всю жизнь прожившего в Латвии, 78-летний «маэстро» в каждом втором публичном выступлении возмущается, во что превратилась Латвия сейчас.

Так он оценивает эмиграцию: «Недавно выступал в Айнажи. Когда-то там было 2000 жителей. Теперь – 800. Вот какое "достижение"! Или, скажем, в Лиепае. Когда-то было 130 000 человек, сейчас – только 70 000».

Вот мнение о евроинтеграции: «В молодости у нас в каждом доме коптили рыбу, а теперь нельзя – запрещает Евросоюз».

Так оценивает бюрократию: «Например, Министерство культуры. Там нужно самое большее десять человек. И сколько же их? Примерно сто. И ещё какой-то совет по СМИ создаётся».

Точка зрения о коррупции: «Нам постоянно рассказывают, что в стране наблюдаются большие достижения. Какие? По-моему, их нет. Государство лишь одолжило денег, их надо отдавать. Наверное, достижение в том, что должности раздали своим и они были счастливы».

Мнение Паулса об экономике: «Раньше у нас был ВЭФ, была "Альфа":, была "Радиотехника". А сейчас у нас что? Банки и рестораны?».

Об исторической политике: «Я немного изучал то, что происходило в 1917 и 1918 годах. Кто был главными убийцами? Наши соотечественники. Что они творили на Украине? Кто сформировал весь этот чекистский аппарат? В основном наши и евреи, хотя они и были потом ликвидированы. Кто отстаивал ту революцию? И кто служил в охране Кремля? Латышские стрелки. Поэтому лучше уж помолчим об этих делах. Это история, и ничего тут не поделаешь. Что толку поднимать её, лучше ведь не сделаешь. Мы сами всякого дерьма натворили, сами всюду лезли».

И о социальной атмосфере в целом: «Собрались, попели и живем дальше бедной жизнью… Превращаемся в небольшое болото с протухшей водой. Провинция».

Всерьез возразить автору «Долгой дороги в дюнах» и «Миллиона алых роз» депутаты Сейма и правительственные чиновники до сих пор не отваживались. И даже не потому, что латышский «маэстро» написал всемирно известные инструментальные и песенные хиты, а потому что вклад Раймонда Паулса в развитие Латвии, в отличие от ее нынешних руководителей, не подлежит сомнению. Паулс с 60-х годов организовывал детские музыкальные кружки и вокальные студии, популяризировал джаз на латвийском радио и телевидении, основал музыкальный фестиваль в Юрмале. Считается моральным авторитетом и у латышей, и у многих латвийских русских. Поэтому все его нападки власти переносят в гордом молчании.

В соседней Литве показательна история недавно ушедшего из жизни великого актера Донатаса Баниониса (1924–2014).

Известный всему миру по главной роли в «Солярисе» Тарковского актер всю жизнь прожил в литовском Паневежисе, работая в местном театре, однако гордиться великим соотечественником современной Литве не с руки – слишком многое в его творчестве и биографии противоречит постсоветской официальной идеологии.

«Владимир Путин – это мой друг. Давным-давно познакомились. Мы с ним о многом говорили», – сказал журналистам незадолго до смерти Донатас Банионис, комментируя полученное от российского президента поздравление с 90-летним юбилеем. Путин с Банионисом познакомились во время визита в Москву литовской правительственной делегации в 2001 году; российский лидер тогда сказал великому литовскому актёру, что он решил стать разведчиком, посмотрев фильм «Мёртвый сезон» с Банионисом в главной роли. В «Мёртвом сезоне» Банионис сыграл советского разведчика Константина Ладейникова, срывающего работу по созданию нервно-паралитического газа «RH» нацистским учёным-преступником. Этот фильм – новая веха в истории советского кинематографа: зрители узнают, как советские разведчики воюют на «невидимом фронте холодной войны», киногероем становится интеллектуал, занимающийся аналитической работой, а с Баниониса в Советском Союзе начинается литовская актёрская школа.

А теперь посмотрим на это с точки зрения официальной литовской идеологии.

Великий литовский актёр играет в фильме кагэбэшника, противостоящего свободному миру, и этот фильм с юности любит «кровавый диктатор» Путин, который, как всем известно, стремится поработить Литву. Это же позор для настоящего литовца!

И «Мёртвый сезон» – это ещё мелочи. Государственную премию СССР актёр Паневежисского театра Банионис получил в 1967 году за главную роль в фильме «Никто не хотел умирать». Этот фильм Литовской киностудии впервые рассказал массовому советскому зрителю о литовских «лесных братьях». Борцы за независимую Литву терроризируют деревню – убили уже четырёх председателей сельсовета. Банионис играет сына убитого председателя, бывшего «лесного брата», который перешёл на сторону советской власти и мстит подельникам за отца. Сейчас времена изменились: «лесным братьям» ставят памятники, называют в их честь площади и улицы, а Вайткус-Банионис – это пособник «оккупационного коммунистического режима, уничтожавшего литовский народ».

Многие фильмы Донатаса Баниониса, его советские награды, премии, членство в КПСС – это табу для современной Литвы. И сам выходец из Паневежиса не мог об этом говорить, потому что это не просто противоречит официальной идеологии, а запрещено законом: за «отрицание фактов советской агрессии», «оправдание оккупационных властей» в Литве предусмотрена уголовная ответственность.

Непросто приходится и наследникам Баниониса, продолжающим сегодня литовскую театральную традицию. Худрук театра имени Вахтангова Римас Туминас, театральный режиссер Эймунтас Някрошус, драматург Марюс Ивашкявичюс и композитор Фаустас Латенас, работающие с лучшими российскими театрами… разве Литва ими гордится? Они же в Москве работают в непосредственной близости от Кремля и Лубянки, разговаривают там на русском языке, а потом возвращаются в Литву, прямо-таки излучая «мягкую силу». От них несёт кремлёвским духом! Из этого литовские консерваторы делают единственно возможный (для них) вывод: тем литовцам, что уехали в путинскую Россию, запретить въезд обратно, а всем остальным – запретить выезд!

Фундаментальная проблема современных Литвы, Латвии и Эстонии: классикам, состоявшимся в Советском Союзе, и молодому поколению «коллаборантов», делающих карьеру в России, им почти некого противопоставить. Сегодняшний вклад прибалтийских народов в мировую культуру (тот же Римас Туминас или латышская оперная певица Элина Гаранча) несравним с тем, что был 30–50 лет назад. Продвигать свою собственную культуру они могли, как это ни парадоксально, благодаря мощному «трамплину» Советского Союза, который забрасывал талантливого литовца, латыша или эстонца на такую вершину популярности, которая теперь, в новых условиях, не покорится им никогда. Прибалтика в культурном смысле была одной из точек притяжения для сотен миллионов людей. Сейчас же ей приходится довольствоваться ролью двойной периферии Евросоюза и России, их задворок.

Социально-экономическая обстановка и морально-психологическая атмосфера в балтийских обществах просто не способствует тому, чтобы там появлялись Кристионисы Донелайтисы, Антоны Таммсааре и Янисы Райнисы. Более того – последними из могикан выглядят такие персоны, как Раймонд Паулс, Донатас Банионис. Последними – это не фигура речи. Смены им нет. И, что самое печальное, видимо, уже не будет.

После провозглашения независимости официальная идеология в постсоветской Прибалтике сменилась на прямо противоположную, а люди у власти остались те же, что были в СССР. В результате большинство тех, кто сейчас активно требует приравнять коммунизм к нацизму, это бывшие члены КПСС, а об «ужасах оккупации» рассказывают бывшие Первые секретари республиканских ЦК, председатели райкомов и горисполкомов. Белое теперь рисуется черным цветом, но, правда, кисть и краски в руках у все тех же «художников». Изменившая свои воззрения на 180 градусов партийная номенклатура, жаждущие исторического реванша «возвращенцы» из диаспор, бежавшие из Прибалтики в 1944 году вслед за немецкими войсками, а также национальная интеллигенция, озабоченная борьбой за сохранение национального самосознания своих малых народов – эти три силы сделали Литву, Латвию и Эстонию такими, какие они есть сегодня.

Распад Советского Союза и всего социалистического образа жизни имел одну парадоксальную особенность. Поменялось всё: ритм жизни, питание, одежда, политическая система, торговля, идеология, массовая культура. Но одно во всех 15-ти бывших советских республиках осталось неизменным. Руководящие кадры.

За вычетом «возвращенцев» из зарубежных диаспор и выходцев из бизнеса и криминала большинство новой «демократической» элиты составила старая партийная номенклатура, из «красных директоров», первых секретарей и преподавателей партшкол перекрасившаяся в президентов, министров и премьер-министров. В этом и парадокс: при тотальной ломке всего старого миропорядка смены политического класса на постсоветском пространстве не произошло.

Этот парадокс во многом и определил постсоветское развитие большинства бывших союзных республик. Первые 10 лет независимости вчерашние «ответственные товарищи» занимались дележом советского наследия в виде тотальной приватизации социалистической собственности; в итоге оформлялась политико-олигархическая система правления. А затем старые-новые «хозяева жизни» в полном соответствии с законом возрастания потребностей (так называемой пирамидой Маслоу) начали стремиться к инкорпорации в западную элиту, чтобы из позавчерашних парткомов и вчерашних бандитов стать полноправными участниками международных элитных клубов.

Страны Балтии в этом плане – не исключение, а типичный пример.

При всех попытках руководства Литвы, Латвии и Эстонии откреститься от статуса постсоветских государств и представить советский строй как нечто совершенно чуждое и привнесенное в Прибалтику извне, большинство этих руководителей сами являются плоть от плоти советского строя.

В начале 90-х годов доля выходцев из КПСС и комсомола в политической элите новых независимых государств Прибалтики составляла 58 % в Литве, 75 % – в Латвии и 73 % – в Эстонии[54].

Парадоксальным образом, именно в ушедшей дальше всех на Запад Прибалтике в некоторых сферах советский стиль руководства сохранился лучше, чем в других регионах постсоветского пространства. Именно там объявляют персонами нон-грата поп-исполнителей из-за строчки в песне, предлагают запретить советские фильмы ради борьбы с советской ностальгией в народе, а российские телеканалы запрещают примерно с той же аргументацией, с которой в Советском Союзе глушили «вражьи голоса». Возможно, дело в том, что руководители в Литве, Латвии и Эстонии остались прежними, а господствующая идеология поменялась на 180 градусов. При этом новая идеология осталась столь же господствующей, как и старая: в других странах не запрещали компартии и не сажали их лидеров, не приравнивали коммунистическую идеологию к нацизму и не прописывали законодательно запрет на участие в любых интеграционных проектах на востоке.

Соответственно, для политиков-«перевертышей» стран Балтии было жизненно необходимо, во-первых, соответствовать этому идейному радикализму, во-вторых, заретушировать свое советское происхождение. Отсюда консервация худших советских практик и советского стиля в политическом управлении Литвы, Латвии и Эстонии, направленная, прежде всего, на идеологические вопросы.

Распад СССР произошел в том числе из-за стремления республиканской партноменклатуры к полной независимости, проявившегося в 1990–1991 годах, когда союзный Центр в полной мере продемонстрировал свою слабость и неспособность удерживать контроль над ситуацией в стране. И пример того, как это надо делать, остальным показало руководство «оккупированной» Прибалтики (как раз в этот период неожиданно выяснилось, что она оккупированная).

В Литве за независимость выступила республиканская Компартия, абсолютное большинство которой (86 тысяч членов КПЛ против 40 тысяч сторонников КПЛ на платформе КПСС) во главе с первым секретарем ЦК Альгирдасом Бразаускасом в декабре 1989 года вышло из КПСС, поддержало сепаратистское движение «Саюдиса» и взяло курс на выход из Советского Союза.

К этому времени Литовская ССР занимала первое место по количеству коммунистов на душу населения, а республиканское руководство обладало автономией от Москвы по самому широкому кругу вопросов, в том числе имеющих стратегическое значение для развития СССР (например, высокой степенью самостоятельности местной компартии при принятии решений объясняется малочисленность русскоязычного населения – литовское руководство, в отличие от латвийского и эстонского, отказалось завозить в страну иммигрантов из других советских республик для работы на больших промышленных объектах). Однако именно высокая степень независимости от Центра и подтолкнула местное руководство добиваться полной независимости.

Показателен и случай лично Альгирдаса Бразаускаса, пожелавшего быть «гетманом, а не наместником»: при всех разговорах об уникальности литовского пути к независимости, он стал типичным примером того, как Первый секретарь республиканского ЦК в момент кризиса советского строя берет на вооружение националистическую идеологию и поддерживает центробежные тенденции, чтобы сохранить свою власть уже в качестве никому не подчиняющегося лидера независимого государства. Другие примеры: Эдуард Шеварднадзе в Грузии, Гейдар Алиев в Азербайджане, Леонид Кравчук на Украине и прочие, аналогичны пути Бразаускаса к суверенитету. Так же, как в других советских республиках, на первых порах после краха СССР номенклатуре приходилось уступать бразды правления внесистемным радикалам, сыгравшим решающую роль в борьбе за независимость (в литовском случае это был Витаутас Ландсбергис и его соратники по «Саюдису»).

И точно так же революционные романтики (а в «Саюдисе» состояли поэты, музыканты, театральные режиссеры) оказались неспособны к управлению страной и уже в 1992 году (гораздо раньше, чем в других республиках) вернули руководство вчерашним коммунистам.

В 1992 году Демократическая партия труда (вчерашняя Коммунистическая партии Литвы) триумфально выиграла выборы в Сейм и возглавила однопартийное правительство, в следующем году Альгирдас Бразаускас был избран президентом Литовской республики. С тех пор бывшие коммунисты, наряду с наследниками Ландсбергиса и «Саюдиса» являются двумя системообразующими политическими силами Литвы. Остается добавить, что для того, чтобы облагородить свое незавидное политическое происхождение, последователи Владимира Ильича Ленина в 2001 году объединились со старейшей в Литве (действовавшей еще в XIX веке, а затем в эмиграции) Социал-демократической партией Литвы – примерно как нувориш из самых низов женится на бесприданнице из знатного рода, чтобы получить её громкую фамилию и называть себя потом выходцем из старой аристократии.

Более запутанной оказалась ситуация в Латвии.

Первый секретарь ЦК Латвийской компартии Альфред Рубикс там боролся за сохранение республики в составе СССР, а сепаратистское движение возглавил… бывший секретарь ЦК КПЛ по вопросам идеологии Анатолий Горбунов.

Анатолий Горбунов – это практически идеальный тип прибалтийского политика-«перевертыша», конкуренцию ему может составить разве что нынешняя президент Литвы Даля Грибаускайте. Выпускник Академии общественных наук при ЦК КПСС, 15 лет делал карьеру по комсомольской линии, затем стал главным по идеологии в Латвийской ССР. В 1988 году Горбунов был назначен Председателем Президиума Верховного Совета Латвийской ССР, сразу же поддержал Народный фронт Латвии, а затем выступил за выход Латвии из Советского Союза. На пике борьбы за независимость, в январе 1991 года, бывший секретарь ЦК Компартии Латвии по идеологии Горбунов (а также бывший секретарь по идеологии в Рижском горкоме партии Имантс Даудишс) называли действия просоветских властей в Латвии и руководства КПСС в Москве «красным фашизмом»!

После обретения Латвией независимости и до избрания в 1993 году президентом Гунтиса Улманиса (внучатого племянника довоенного президента-диктатора Карлиса Улманиса) Горбунов был номинальным главой государства в качестве председателя Верховного Совета, а затем Сейма Латвии, и стал одним из основателей первой из череды местных партий власти – «Латвийский путь». Латвийская шутка 90-х годов: всё меняется, лишь Горбунов остается: то секретарь ЦК, то председатель Сейма, то министр…

Неоспоримый факт и несмываемое родимое пятно новейшей истории латвийского государства: основателем и первым главой этого государства стал многолетний комсомольский вожак, поставленный отвечать за всесильность в Латвии марксистско-ленинского учения, да еще и русский к тому же, что для «латышской Латвии» самое парадоксальное.

Вот и приравнивай после этого коммунизм к нацизму и требуй компенсации за «советскую оккупацию».

Такая же ситуация и у Эстонии, сепаратистское движение в которой (Народный фронт) возникло под влиянием инициатив местной Компартии.

В 1987 году в газете тартуского городского комитета Коммунистической партии Эстонии было опубликовано предложение об экономической автономии Эстонской ССР в составе Советского Союза, на основе которого затем была создана программа «Экономически независимая Эстония». На XIX партконференции КПСС в 1988 году эстонская компартия внесла предложение о разделении полномочий во всех сферах общественной, политической и экономической жизни в СССР и их передаче республиканским органам власти. Поскольку Эстония в то время считалась самой прогрессивной и продвинутой союзной республикой, предложения эстонских товарищей были с воодушевлением приняты настроенным на перемены советским обществом – глава Госплана Эстонской ССР (будущий основатель финансовой системы Эстонии) Рейн Отсасон на какое-то время даже вошел в число всесоюзно известных «прорабов перестройки».

Однако уже в следующем году выяснилось, что цели у эстонских товарищей не рационализаторские, а сугубо политические. Чувствуя, что союзное руководство теряет контроль над ситуацией в стране, Верховный Совет Эстонской ССР аннулировал свою декларацию от 22 июля 1940 года о вхождении в СССР, принял декларацию о суверенитете, а Эстонская компартия вышла из состава КПСС и (так же, как в Литве) была переименована в Демократическую партию труда.

Возглавлял процесс выхода Эстонии из состава СССР член бюро ЦК КПЭ, председатель Президиума Верховного Совета Эстонской ССР с 1983 года Арнольд Рюйтель. Ставший потом президентом Эстонской республики.

В свете всех этих исторических фактов теория оккупации применительно к Литве, Латвии и Эстонии становится абсурдной окончательно. Советское правительство не засылало в Прибалтику «варягов» – внешних управленцев: прибалтийскими республиками руководили местные кадры, обладавшие широкой автономией при принятии стратегических решений и реализовавшие заложенное в Советской Конституции право на выход из состава СССР, когда подвернулась удачная политическая конъюнктура. Разумеется, правые оппоненты в странах Балтии никогда не упускают случая напомнить «перевертышам» об их прошлом, возмущаясь, как те могли сотрудничать с «оккупационными властями» (хотя они не сотрудничали, они сами были властью). Универсальный ответ на эти упреки: в структурах «оккупационной власти» бывшие секретари и председатели ЦК вели «свою маленькую войну» против советской системы – были двойными агентами, подрывали врага изнутри. А когда стало можно, помогли своим странам быстро и бескровно получить независимость.

Так что умение держать нос по ветру, соображать по ситуации и лицемерить полагаются прибалтийскими политическими элитами добродетелями. Тех, кто этих добродетелей был лишен (либо из-за неумения чуять ветер перемен, либо из-за того, что их коммунистические убеждения были искренними) в новой «демократической» Прибалтике ждала незавидная участь. Лидер просоветского меньшинства в Коммунистической партии Литвы, оставшейся в 1989 году на платформе КПСС Миколас Бурокявичюс в 1994 году был схвачен в Минске литовскими спецслужбами, и следующие пять лет был главным обвиняемым в «процессе века» – деле о «попытке государственного переворота» и массовом убийстве у Вильнюсской телебашни 13 января 1991 года. В 1999 году был признан виновным и приговорен к 12 годам тюрьмы. В Латвии Первый секретарь ЦК КПЛ Альфред Рубикс был арестован в августе 1991 года за поддержку ГКЧП – отбыл 6 лет тюремного заключения. Во всех трех республиках были приняты законы о люстрации, по которым бывшим коммунистам, не успевшим вовремя переметнуться (то есть оставшимся в КПСС, местных компартиях на платформе КПСС, а в Латвии и Эстонии еще и в Интерфронте, после провозглашения независимости и событий января 1991 года) запрещено участвовать в выборах (исключение – выборы в Европарламент), а тем, кто был лишен гражданства – натурализовываться. В сухом остатке: советская власть в Литве, Латвии и Эстонии уничтожена, но «совок» в их новой «демократической» власти – живее всех живых.

Во время Второй мировой войны вслед за отступающей немецкой армией на Запад бежали приблизительно 60 тысяч литовцев, 88 тысяч латышей и 80 тысяч эстонцев. Почти все они затем эмигрировали за океан, пополнив собой диаспоры прибалтийских народов в Северной Америке. По данным последней американской переписи населения, в США проживают 712 тысяч литовцев, 26 тысяч латышей и 27 тысяч эстонцев. Имеются в виду именно сознательные литовцы, латыши и эстонцы, а не американцы с предками из Прибалтики, давно ассимилировавшиеся и переставшие идентифицировать себя с родиной дедов и прадедов.

Для той же Литвы, население которой сократилось до 2,7 миллионов человек, 712 тысяч американских литовцев – огромная цифра; заокеанская диаспора при таком соотношении неизбежно будет оказывать заметное влияние на общественно-политические процессы в родной стране. И ведь помимо Северной Америки зарубежные общины литовцев, латышей и эстонцев есть в десятках европейских стран, Южной Америке, даже в Австралии и Новой Зеландии. Однако при строительстве постсоветских государств Прибалтики важнейшее значение имели именно эмигранты, переселившиеся за океан, и переселившиеся именно после войны.

В отличие от предыдущих и последующих волн эмиграции, носивших экономический характер, послевоенная эмиграция из Прибалтики была политической. Не только из Балтийского региона, но и из Европы бежали радикальные противники коммунизма и советской власти, отметившиеся службой в Латышском легионе СС, Эстонской дивизии СС, сотрудничавшие с гитлеровцами в составе гражданских администраций Рейхскомиссариата «Осланд», воевавшие в националистическом подполье («лесные братья», «Фронт литовских активистов»), принимавшие участие в Холокосте и военных преступлениях против мирного населения на территории Советского Союза («фабрика смерти» в Саласпилсе, операция «Зимнее волшебство», еврейский погром в Каунасе, Рижское еврейское гетто, эстонцы, участвовавшие в блокаде Ленинграда и многое-многое другое). Наконец, просто политические и высшие административные деятели довоенных балтийских республик и крупные собственники, которые от возвращения в Прибалтику советской власти не могли ожидать ничего хорошего.

Когда распался Советский Союз и идеология и государственная политика восстановленных Литвы, Латвии и Эстонии снова поменялись на 180 градусов, именно эти люди составили кадровую основу превращения стран Балтии в антироссийский плацдарм с идеологией радикально правого национализма, основанного на платформе антикоммунизма, антисоветизма и русофобии.

Послевоенные восточно-европейские диаспоры не ассимилировались в американском «плавильном котле»: они тщательно оберегали и передавали следующим поколениям свою национальную идентичность, стремились к культурной самоорганизации. Например, первый Совет литовцев мира собрался в 1958 году (в Нью-Йорке), а традиция ежегодного проведения латышского Праздника песни в Чикаго идёт с 1953 года[58]. Что еще важнее – в сохранении у восточных европейцев интереса к своему народу и покинутым родинам было заинтересовано американское государство. В эпоху холодной войны патологическая ненависть к коммунизму и Советам при знании языка и специфики родного региона были крайне востребованы ЦРУ, Госдепартаментом США и другими американскими государственными и частными структурами, работавшими по Восточной Европе. Поэтому именно из диаспор они рекрутировали необходимые им кадры, находя там перспективных молодых людей и помогая им делать политическую, чиновничью, экспертную, журналистскую или академическую карьеру. Результаты этой политики оказались вполне себе блестящие: чего только стоит Збигнев Бжезинский – один из ведущих идеологов внешней политики США и главный интеллектуальный лидер геополитических «ястребов», родившийся по официальной биографии в Варшаве, по неофициальной – в Харькове. Или Мадлен Олбрайт – Государственный секретарь США при Билле Клинтоне, урожденная Мария Корбелова, чешская еврейка.

После 1989–1991 годов перед выходцами из диаспор была поставлена историческая задача: сформировать новый общественно-политический строй в своих родных странах, полярный предыдущему в плане идеологии и геополитической ориентации. Делать это оказалось совсем нетрудно ввиду массовой поддержки местных обществ, особенно политически активной их части. Разочаровавшееся в социализме население с начала 90-х годов массово принялась искать ту Польшу/Литву/Латвию/Эстонию/ Словакию и т. д, «которую мы потеряли». «Возвращенцы» из заокеанских диаспор в этой связи оказались крайне востребованы: они сохранили в чистоте свою литовскость/латышскость/эстонскость, их не портил 50 лет «совок».

У политического истеблишмента постсоциалистических стран были куда более прагматические мотивы интересоваться соотечественниками за рубежом. Активисты заграничных общин были лоббистами родных стран на Западе и лоббистами Запада в родных странах. Они боролись за вступление своих стран в НАТО, помогали соотечественникам налаживать внутриэлитные связи в Вашингтоне и Брюсселе, знакомили их с потенциальными крупными инвесторами.

Но главное в том, что выходцы из диаспор в 90-е годы служили важным связующим звеном в процессе получения восточно-европейскими странами кредитов на преодоление социалистического коллапса и формирование рыночной экономики.

Всемирный банк, Международный валютный фонд, Европейский банк реконструкции и развития, Парижский и Лондонский «клубы кредиторов» – эти и другие международные организации имели ключевое значение в политической жизни постсоциалистических государств. Особенно МВФ, игравший наиболее важную роль в их кредитовании. Наряду с формальными процедурами огромную роль в получении кредитов для государства играли неформальные связи, возможность установить необходимые контакты для неформальных переговоров. На этом уровне критически важным становилось неформальное влияние американского правительства на МВФ (штаб-квартира которого как раз в Вашингтоне и находится). В итоге общей практикой стало получение восточно-европейскими странами кредитов в обмен на увеличение присутствия США в странах региона, защиту в регионе американских интересов даже если они идут вразрез с собственными национальными интересами и безусловная ориентация на Вашингтон во внешней политике. Именно так формировалась проамериканская «буферная зона», призванная вбивать клин в развитие отношений России и Европы (подробнее см. Часть 2, глава VI).

Гарантами соблюдения этих условий становились выходцы из диаспор, возвращавшиеся из Америки на родину и занимавшие там важные политические позиции для отстаивания проамериканской политической линии: под их политические гарантии и шел денежный поток от международных кредитных организаций. И ярче всего эта практика проявилась в Литве, Латвии и Эстонии, где граждане США и Канады стали президентами балтийских стран[59].

Президентом Литвы в 1998 году стал 71-летний Валдас Адамкус, отказавшийся от американского гражданства за 5 дней до инаугурации. В 1944 году юный уроженец Каунаса служил во втором полку сформированного немцами «Легиона защиты Родины», входившем в одну из дивизий вермахта. Записался добровольцем, специально вернувшись ради этого из Германии в Литву. После поражения немецкой армии в Прибалтике бежал в Германию, а оттуда в США, где получил американское гражданство после службы в военной разведке и сделал карьеру государственного служащего в Агентстве охраны окружающей среды. С 1972 года ежегодно посещал Литовскую ССР в рамках международных программ по организации экологического мониторинга и взаимного экологического контроля. В США Валдас Адамкус на общественных началах активно занимался движением соотечественников: был членом Совета Общины американских литовцев, председателем оргкомитета первых Всемирных игр литовцев (1983 год), основателем академического спортивного клуба литовцев США «Lituanica», организатором стажировок в США для представителей научных учреждений Литвы. Из всех этих фактов следует бездоказательное, но очень логичное предположение, что Литовскую ССР Адамкус посещал еще и в качестве агента ЦРУ, где занимался сбором информации и вербовочной деятельностью.

С 1992 года Адамкус имел двойное гражданство, в 1993 году был руководителем предвыборной кампании кандидата в президенты Литовской Республики Стасиса Лозорайтиса – своего друга, бывшего литовского посла в США, также представлявшего заокеанскую диаспору литовцев (Лозорайтис тогда проиграл Альгирдасу Бразаускасу). Еще один большой друг будущего президента – американский бизнесмен литовского происхождения Юозас Казицкас, при помощи Адамкуса зашел на литовский медийный рынок, взяв под свой контроль крупнейшие СМИ и телекоммуникационные компании, а также стал посредником при продаже американцам Мажейкяйского нефтеперерабатывающего завода – крупнейшего промышленного объекта Литвы.

Наконец, в 1998 году Валдас Адамкус был избран президентом Литвы – за него проголосовали 50,3 % избирателей. Попытка переизбрания в 2003 году оказалась неудачной: во втором туре победу у действующего президента вырвал бывший премьер-министр Роландас Паксас, ожесточенно критиковавший литовское руководство в том числе за его проамериканскую направленность. Избрание президентом Паксаса потрясло основы основ литовской политической системы и спустя меньше года после инаугурации Сейм объявил ему импичмент, а Конституционный суд запретил впредь куда-либо избираться. На досрочных выборах 2004 года Валдас Адамкус все же был избран во втором туре президентом Литвы на еще один срок. Основы основ литовской политической системы оказались очень специфическими: независимого и умеренно пророссийского кандидата Система отторгла, предпочтя ему бывшего гражданина США, в юности ушедшего добровольцем воевать на стороне нацистов.

В Латвии в 1999 году Сейм республики выбрал президентом гражданку Канады Вайру Вике-Фрейбергу, отказавшуюся от иностранного гражданства за день до обсуждения в парламенте её кандидатуры.

Семья будущего президента в 1944 году бежала из Латвии в Германию, а затем в Канаду. В Канаде Вайра Вике-Фрейберга стала профессором психологии в Монреальском университете, где много и плодотворно занималась исследованиями поэтики и структуры дайнов (латышских песнопений). Автор и соавтор семи книг о латышских дайнах. Активно занималась налаживанием международных научных связей, в частности, была председателем научной программы НАТО «Человеческий фактор».

В 1997 году Вайра Вике-Фрейберга переехала из Канады в Латвию, в 1999 и 2003 годах Сейм избирал её президентом. При ней Латвия вступила в Евросоюз и НАТО, отправила своих солдат воевать в Ирак. На посту президента Вайра Вике-Фрейберга прославилась фразами: «Конечно, мы не переубедим, не изменим сознание тех пожилых россиян, которые 9 мая будут класть воблу на газету, пить водку и распевать частушки» (о советских ветеранах, празднующих День Победы), «Им надо принять, что это независимая страна, и стать латышами: российского происхождения, но латышами» (о русских в Латвии), «Там это иноязычное население веками жило. А что у нас, в Латвии? Нелегальная, жестокая, тоталитарная иностранная оккупация. Поэтому этот пример не подходит» (о сравнении языковой политики в Бельгии и Латвии). «Нельзя допускать такую ситуацию, как в свое время в Ялте, Тегеране, когда судьба Балтийских государств решалась в их отсутствие» (о мотивах посещения Москвы 9 мая 2005 года).

Другие выходцы из-за рубежа в политической элите Латвии: Артур Кришьянис Кариньш – уроженец Филадельфии, ставший в начале прошлого десятилетия основателем очередной правящей партии Латвии – «Новое время». Янис Кажоциньш – гражданин Великобритании, отец которого был добровольцем в латышском легионе СС, 29 лет прослуживший в Вооруженных силах Ее Величества, проверявший армии балтийских стран на предмет их вступления в НАТО, а затем (не отказываясь от британского подданства и не получив еще латвийского гражданства) ставший главой Бюро защиты Конституции – латвийской контрразведки! Инесе Берзниеце – жительница Калифорнии, вернувшаяся на родину родителей в 1990 году, чтобы в решающей момент оказать поддержку Народному фронту – в 1993 году стала одним из основателей первой партии власти «Латвийский путь». Таких примеров – масса.

В Эстонии со значительным отставанием от соседей, в 2006 году, парламент страны, Рийгикогу, избрал президентом бывшего гражданина США Тоомаса Хендрика Ильвеса.

Как и у коллег из Латвии и Литвы, семья будущего президента Эстонии бежала из страны в 1944 году. Тоомас Хендрик родился уже в эмиграции, в Швеции, откуда родители вскоре переехали в США. В 80-е годы Ильвес работал в Мюнхене аналитиком исследовательского института, а затем заведующим отделом в эстонской редакции радио «Свобода» – тогда наиболее радикальном и наиболее влиятельном «рупоре» антисоветских настроений в странах социалистического блока.

В 1991 году, когда Эстония наконец обрела независимость, Ильвес в 38 лет впервые ступил на родину предков, но и то не надолго: в 90-е годы был послом Эстонии в США и других странах, затем вернулся на пост министра иностранных дел. Подготовил вступление Эстонии в Европейский союз, в 2006 году с трудом, но был избран президентом страны и занимает этот пост до сих пор. В качестве главы государства прославился резкими заявлениями в адрес русскоязычного населения, заявляя, что лично для него говорить по-русски значило бы «смириться с пятидесятилетней оккупацией этой страны». «Я говорю на эстонском языке, он единственный государственный язык, и я говорю на нем хорошо. Причин говорить на русском языке не больше, чем на английском, урду или японском, потому что эстонский является государственным языком. И если вы будете говорить на другом языке в вашей стране лишь потому, что в страну приехали другие люди, то у вас будут проблемы», – говорил Тоомас Хендрик Ильвес.

В Латвии и Эстонии президент почти полностью лишен реальной власти и является лишь номинальным главой государства. Однако именно в качестве главы государства он формирует идеологию и создаёт политическую атмосферу в обществе. Поэтому далекие от дипломатичности и корректности высказывания Вайры Вике-Фрейберги и Тоомаса Хендрика Ильвеса очень важны – они задавали тон настроениям в латвийском и эстонском обществе. Это одна из важных функций заокеанских диаспор – формирование атмосферы и социальных настроений. Их специфические взгляды способствовали тому, что в прибалтийских обществах после провозглашения независимости воцарились ксенофобия, этническая сегрегация и радикальный национализм. Это относится не только к политикам, но и к интеллектуалам: например, одним из теоретиков и составителей Эстонского закона о гражданстве, инициатором лишения гражданства сотни тысяч неэстонцев был американский эстонец, профессор Тартусского университета Рейн Таагепера, а другой американский эстонец (и тоже профессор Тартусского университета) Велло Петтай возглавлял Круглый стол национальных меньшинств при президенте и активно участвовал в разработке этнической политики Эстонской республики.

Учитывая биографии всех этих людей, их деятельность можно рассматривать как реваншистскую: проигравшая по итогам Второй мировой войны диаспора, по возвращении после распада СССР в Прибалтику сделала историческую месть государственной политикой восстановленных Литвы, Латвии и Эстонии.

В 2004 году Литва, Латвия и Эстония вступили в ЕС, и евроинтеграция существенно повлияла на политический процесс в балтийских республиках.

Во-первых, с 2004 года у местных политиков появилась новая жизненная стратегия – перебраться на постоянное место жительства в Брюссель, трудоустроившись в структурах общеевропейской политики и бюрократии. Во-вторых, с 2004 года брюссельские связи и поддержка руководства ЕС стали решающими факторами для прихода к власти в самих Литве, Латвии и Эстонии.

Прибалтийские политики оказались истинными сынами своих народов: как народы стремятся эмигрировать из Литвы, Латвии и Эстонии в Западную и Северную Европу, так и у политиков массовой тенденцией стало стремление стать политическими гастарбайтерами – эмигрировать в Брюссель, пристроиться там в любой из многочисленных бюрократических структур и по возможности на родину не возвращаться. Те прибалтийские деятели, которым возвращаться все-таки приходилось (Валдис Домбровскис, Даля Грибаускайте), всю свою деятельность сводили к тому, чтобы вернуться в Брюссель опять, на этот раз с повышением.

Первый уровень работы в Евросоюзе – депутат Европарламента: зарплата 6200 евро, плюс подъемные, плюс командировочные, плюс возмещение стоимости аренды жилья, плюс страховка, плюс 4300 евро на «обеспечение работы бюро» – штат помощников, секретарей и проч. И за все это материальное благополучие можно не расплачиваться никакой работой: согласно многочисленным опросам европейских социологических служб, во всех странах ЕС население слабо себе представляет, чем занимаются депутаты Европарламента, не понимают, как контролировать их работу, да и не стремятся этого делать. Поэтому евродепутату при желании можно вовсе ничего не делать – просто жить в Брюсселе на солидном финансовом довольствии и обрастать полезными знакомствами среди политиков, чиновников, дипломатов и журналистов ЕС и стран ЕС. Правда, для того, чтобы эта «сладкая жизнь» продлилась не 5 лет, а подольше, необходимо все же иногда напоминать избирателю в родной стране о своем существовании и имитировать политическую активность – иначе на следующих общеевропейских выборах тебя не переизберут.

Однако для прибалтийских политиков первого эшелона избрание в Европарламент это лишь первая ступень на пути к куда более престижной и перспективной синекуре – Еврокомиссии.

Возможность стать частью исполнительной власти всего Европейского союза для деятелей трех маленьких прибалтийских государств стала настоящим откровением – в результате попадание в евробюрократы считается в Прибалтике вершиной карьерного роста, а внутриполитическая деятельность нередко сводится к тому, чтобы хорошо зарекомендовать себя в глазах европейских коллег, доказать, что интересы ЕС для тебя первичны и в итоге получить должность в Еврокомиссии.

Материальные выгоды попадания в исполнительную власть Евросоюза тоже нельзя сбрасывать со счетов. Базовая зарплата председателя Еврокомиссии составляет 25 тысяч 351 евро в месяц, заместители получают по 22 тысячи 963 евро, остальные еврокомиссары – по 19 тысяч 910 евро. Кроме того, членам Еврокомиссии положены компенсации расходов на проживание в размере до 15 % от зарплаты, а также пособия на бытовые услуги и обучение детей в школах. В 2010-м году разгорелся скандал: члены Еврокомиссии, ушедшие в отставку после весенних выборов, получили в качестве компенсаций сотни тысяч евро. Бывшим членам Еврокомиссии после завершения срока полномочий в течение трех лет выплачивается выходное пособие, не превышающие по размеру половины зарплаты. Бывший европейский комиссар по финансам Даля Грибаускайте, например, став в 2009 году президентом Литвы, отказалась от президентской зарплаты (6 тысяч евро или 21 тысяча литов), предпочтя жить на брюссельскую пенсию (8 тысяч евро или 27 тысяч литов).

Однако даже материальные соображения отступают на второй план по сравнению с возможностью стать частью мирового истеблишмента, перебравшись из глухой и пустеющей провинции на северо-восточной окраине Европы в самый центр европейской жизни. По мере обрастания связями на должности комиссара ЕС возрастают и шансы по окончании 5-летнего срока полномочий продолжить карьеру в других наднациональных структурах. Неважно каких: ООН, МВФ, ЮНЕСКО, ОБСЕ– это всё штаб-квартиры в Нью-Йорке, Вашингтоне, Вене, Женеве. Любой вариант будет лучше возвращения в свой захолустный Вильнюс, промозглый Таллин или сонную Ригу.

Именно по этим соображениям президент Литвы Даля Грибаускайте и премьер-министр Латвии Валдис Домбровскис, будучи направленными брюссельским руководством спасать свои терпящие кризис страны, руководили ими наперекор национальным интересам, но с явным прицелом получить одобрение западных коллег и вернуться в Брюссель уже на пост председателя Еврокомиссии.

Комиссар ЕС по финансам и бюджету Даля Грибаускайте, по возвращении на родину, использовала президентские полномочия для усиления позиций Брюсселя в своём регионе. Прежде всего, это выразилось в последовательном разрушении стратегического партнерства и вообще нормальных добрососедских отношений Литвы и Польши. Вероятно, единственное рациональное объяснение оскорбительных реплик президента Грибаускайте в адрес польского коллеги и польского нацменьшинства в Литве, закрытии польских школ и других мерах по дискриминации литовских поляков[60] состоит именно в недопущении стратегического союза Вильнюса и Варшавы. Из всех новых стран – членов ЕС именно Польша проявляет самую большую самостоятельность и самый высокий уровень евроскептицизма и среди населения, и среди элит. Донор ЕС, отказывается вводить евро, обладает большим потенциалом для развития – сдерживание строптивых поляков в таких обстоятельствах становится важной задачей брюссельской бюрократии. На северо-востоке выполнение этой задачи обеспечивает президент Литвы Даля Грибаускайте, не дающая Польше получить естественного союзника в регионе.

Другое, еще более важное направление защиты интересов Брюсселя – программа Восточного партнерства ЕС. Именно с этой программой Грибаускайте, похоже, связывала свои надежды на возвращение из Вильнюсской ссылки: должность председателя Еврокомиссии представлялась вполне соразмерной платой за подписание Соглашения об ассоциации Украины с ЕС на Вильнюсском саммите Восточного партнерства в ноябре 2013 года. Понимая это, Грибаускайте бросила все силы литовской дипломатии на то, чтобы вырвать Украину из сферы влияния России и подписать Соглашение с ЕС… и несколько перегнула палку.

Провал Вильнюсского саммита и последовавшие события на Майдане и далее по всей Украине оказались позором и бесконечной головной болью для руководства ЕС. Грибаускайте, отвечавшей за подписание ассоциации с Украиной в Вильнюсе, после такого конфуза о попадании в Еврокомиссию оставалась только мечтать. Она и мечтала: до последнего не регистрировалась в качестве кандидата в президенты, надеясь на положительный сигнал из Брюсселя. Но чуда не произошло и приходится теперь президенту Грибаускайте и народу Литвы терпеть друг друга еще пять лет.

В Латвии член комитета по бюджету Европарламента Валдис Домбровскис вознамерился показать себя внешним наблюдателям суперэффективным антикризисным менеджером, добившись рекордных показателей преодоления экономического кризиса. Для того, чтобы заручиться симпатиями на Западе, он последовательно и неуклонно выполнял все требования МВФ и других международных кредиторов, сокращая зарплаты и пенсии, повышая налоги и вынуждая безработных к эмиграции. В итоге личная история успеха Валдиса Домбровскиса (в отличие от латвийской) не вполне, но все же состоялась: латвийский премьер стал комиссаром ЕС по вопросам евро и социального диалога[61]. Но все лучше, чем у Грибаускайте, которая вовсе осталась в Вильнюсе у разбитого корыта.

В деятельности Грибаускайте и Домбровскиса заметны общие черты.

Во-первых, получение кредитов и дотаций из структурных фондов ЕС как краткосрочная цель их деятельности, во-вторых, личные карьерные соображения (пост главы Еврокомиссии) как стратегическая цель, в-третьих, подсаживание своих стран «на иглу» внешних заимствований и принесение национальных интересов в жертву интересам ЕС и себя любимых.

Внешняя политика Грибаускайте самой Литве приносит только вред, и никакой пользы для страны в ней не предусмотрено изначально, если не считать таковой обеспечение брюссельскими дотациями 20 % ВВП вместо здорового внешнеэкономического сотрудничества с соседями. Тем более антикризисная политика Домбровскиса: платой за кредиты и дотации, хорошие макроэкономические показатели и в конечном счете успешное трудоустройство премьер-министра стало лишение Латвии человеческого потенциала. Лишение условий для развития в будущем, лишение будущего как такового.

Зато получение дотаций из Брюсселя кратно усиливает властные позиции связанных с ЕС политиков в своих странах.

В условиях, когда 20 % ВВП Литвы, Латвии и Эстонии формируются из европейских структурных фондов, возможности договориться о получении денег и «сидеть на потоках», контролируя поступление и распределение брюссельских денег, становятся в дотационной Прибалтике источником власти.

Этим и объясняется несуществующий в странах-донорах Евросоюза авторитет своих представителей в Брюсселе и выходцев из Брюсселя как у населения, так и в истеблишменте. Они воспринимаются населением стран Прибалтики и изображаются в местных СМИ как Мессии, призванные спасти свои страны и вырвать их из лап кризиса, подключив все свои связи. Какие еще были логические основания ожидать «экономического чуда» от Дали Грибаускайте в 2009 году, кроме надежды на её связи: экономика вообще не входит в сферу полномочий президента Литвы? Выбивая на Западе эти деньги и контролируя их распределение, Грибаускайте и Домбровскис упрочивали свои внутриполитические позиции: первая выиграла президентские выборы с фантастическим результатом в 69 % в первом туре и сформировала в политическом поле Литвы новый центр силы, второй преодолел традиционную для Латвии политическую чехарду, продержавшись в кресле премьер-министра рекордно долгий срок.

Поэтому сейчас в Прибалтике действующие лидеры стремятся перебраться в Брюссель, а наиболее вероятные будущие лидеры – те, что так или иначе связаны с Брюсселем.

В Эстонии весной 2014 года планировалась политическая рокировка: премьер-долгожитель Андрус Ансип собирался перебраться на пост комиссара ЕС по транспорту, а комиссар ЕС по транспорту Сийм Каллас, не дожидаясь окончания срока полномочий, должен был вернуться на пост главы эстонского правительства. Сорвалось в последний момент из-за коррупционного скандала (но Андрус Ансип вице-президентом Еврокомиссии в итоге все же стал). В Латвии после выборов в Сейм осенью 2014 года идеальным кандидатом в премьер-министры в правящей партии называли только что освободившего пост комиссара ЕС по развитию Андриса Пиебалгса (отказался сам Пиебалгс: по собственным словам, из-за желания немного присмотреться к латвийским реалиям, хотя лидер правящего «Единства» Солвита Аболтиня за год до того говорила, что Пиебалгс подыскивает себе новую работу на Западе). В Литве вероятными кандидатами на пост президента в 2019 году называются посол Евросоюза в России Вигаудас Ушацкас («Союз Отечества – христианские демократы Литвы») и комиссар ЕС по здравоохранению Витянис Андрюкайтис (Социал-демократическая партия Литвы). Оба из-за своих связей в Брюсселе.

Пресловутая «независимость» стран Балтии, за которую они так упорно боролись в конце советской эпохи и которая уже была поставлена под сомнение привлечением американских агентов влияния из диаспор на руководящие должности вплоть до президентских, при таких раскладах окончательно превращается в фантом.

Еще одна общественная сила, сделавшая Прибалтику такой, какая она есть, – это национальная интеллигенция Литвы, Латвии и Эстонии. Под национальной интеллигенцией понимается гуманитарная интеллигенция, являющаяся «выразителем» национального самосознания и обосновывающая правый национал-консервативный курс своей страны необходимостью сохранения нации и национальной идентичности.

Национальная интеллигенция – явление распространенное далеко не повсеместно: в американском или российском обществе её нишу занимают леволиберальные космополиты, для которыхдаже гражданский национализм (не говоря уже об этническом) – смертный грех, недопустимый «в приличном обществе». Однако для Восточной Европы наличие национально озабоченных гуманитариев как влиятельной социальной группы – одна из ключевых характеристик этого социокультурного региона.

«Саюдис» и Народные фронты Латвии и Эстонии, сыгравшие важнейшую роль в движении прибалтийских республик к независимости, составили преимущественно деятели науки, культуры и искусства.

Предводитель «Саюдиса» и фактически основатель постсоветской Литвы, ставший её первым лидером – профессор музыковедения Вильнюсской консерватории Витаутас Ландсбергис. Перестройка и запущенный ею системный кризис советского строя раскрыли такие дарования этого человека, о которых сам профессор Ландсбергис и люди, знавшие его как музыковеда, едва ли догадывались. Ландсбергис проявил себя как идеальный тип кризисного лидера, наиболее комфортно чувствующего себя в атмосфере всеобщей паники, истерики, неопределенности, разрушении традиционного уклада и ломки всего старого. Сочетая незаурядные ораторские дарования с внезапно открывшимися организаторскими способностями, профессор музыковедения в рекордно короткие сроки превратил «Саюдис» в мощную боевую организацию, пользующуюся при этом массовой поддержкой населения. Вброшенные Ландсбергисом в народ тезисы о «советской оккупации», «сталинском геноциде против литовского народа» и «возвращении в Европу» после обретения независимости стали идеологическими основами новой Литвы.

Помимо профессора Ландсбергиса, роль которого в литовском сепаратистском движении все же представляется уникальной, важную роль в деятельности «Саюдиса» играли поэты Юстинас Марцинкявичюс и Сигитас Гяда, актер Регимантас Адамайтис, писатель Витаутас Петкявичюс, архитектор Альгирдас Каушпедас и многие другие. Все они в своей агитации перед населением обращались к образам утерянной государственности: Великого княжества Литовского, Речи Посполитой, довоенной Литовской республики. Говорили о возрождении нации, хутора и костёла – возвращении к истокам, взывали к памяти великих предков – литовских князей, сделали сакральным местом башню Гедиминаса, возродили к жизни желто-зелено-красный флаг и Витис – литовский герб. Одним словом, вели себя так, как положено гуманитариям с историческим или филологическим образованием. Характерно также, что очень многие из этих людей были выходцами из Каунаса – заповедника литовского национализма (подробнее см. Гл. VII).

Аналогично в Эстонии очень многие активисты Народного фронта были выходцами из Тарту (даже более конкретно – из Тартусского университета). Профессора Тартусского университета Рэм Блюм, Виктор Пальм и особенно Марью Лауристин, наряду с Эдгаром Сависааром (тоже, кстати, выпускником Тартусского университета) составили кадровый костяк Народного фронта Эстонии.

У латвийского Народного фронта такого территориального базирования не было, но список его ведущих деятелей столь же красноречив: искусствовед Сандра Калниете, журналист Дайнис Иванс, консультант Союза писателей по литературной критике Янис Шкапарс – именно такие люди запустили «поющую революцию» и «Атмоду», пробуждение латышского национального сознания.

Важно отметить, что в отличие от изначально радикального «Саюдиса», Народные фронты Латвии и Эстонии были относительно умеренны в национальных вопросах: среди их активистов были левые и были русские, а национальное самосознание латышей и эстонцев не строилось на основании оккупационной доктрины и ненависти к русскоязычному населению. Поэтому после провозглашения независимости большинство из этих людей сошли с политической сцены – мейнстримом общественной жизни стали радикальный национализм и ксенофобия, и для душевно чувствительных гуманитариев такой итог их прекраснодушных начинаний оказался личной трагедией.

Конечно, не для всех: Витаутас Ландсбергис или Сандра Калниете в новой социально-психологической атмосфере чувствовали себя как рыба в воде. Зато Эдгар Сависаар в итоге стал главным критиком и альтернативой тому пути, по которому пошла постсоветская Эстония, а Витаутас Петкявичюс подытожил постсоветское развитие Литвы в книге «Корабль дураков» – беспощадной сатире на политическую жизнь новой страны. Но большинство лидеров движений за национальное возрождение просто ушли из публичной жизни: Дайнис Иванс предпочел политике разведение пчел на хуторе под Ригой, а Сигидас Гяда стал запойным алкоголиком и допился до того, что зарезал родную дочь ножом и умер в тюрьме.

Национал-романтизм прибалтийских гуманитариев сыграл важную роль в возникновении националистических сепаратистских движений, но в условиях новых Литвы, Латвии и Эстонии оказался невостребованным. Новая политическая ситуация привела к формированию классической национальной интеллигенции, оправдывающей господство радикального национализма, ксенофобии и паранойи в своих обществах великой целью сохранения Нации.

Типичные представители национальной интеллигенции – латышские театральные режиссеры Алвис Херманис и Виестур Кайришс. Последний, например, заявлял: «Я не смотрел ни одну игру рижского «Динамо» и стараюсь не посещать ни одно так называемое российское культурное мероприятие – к сожалению, не могу не видеть в этом попыток «мягкой оккупации». Не могу даже пойти на «Балтийскую жемчужину», совсем не говоря уже о «Новой волне». Когда Кобзону запретили въезжать в Латвию, это решение мне показалось абсурдным, так как, по-моему, надо было бы запретить всю «Новую волну».

А Алвис Херманис, помимо прочего, прославился обращением к «латышским тётушкам», которых он сравнил с проститутками за то, что предают свою чистую кровь и голосуют за «потомка оккупантов» Нила Ушакова только потому, что он ввёл бесплатный проезд в рижском транспорте. У Литвы и Эстонии, соответственно, тоже есть подобные «герои». Такие люди на официальном уровне сейчас признаются «совестью нации» – моральными камертонами, высшими нравственными авторитетами, властителями дум. Это в чем-то даже закономерно: в каком состоянии находятся сами нации (вымирание, обнищание, эмиграция), в таком состоянии у них и «совесть».

После выхода из состава СССР Литва, Латвия и Эстония взяли курс на строительство национальных государств. Свои страны они понимают как государства литовцев, латышей и эстонцев, и результатом такого подхода является практика дискриминации национальных меньшинств. По отношению к русским (а в Литве еще и к местным полякам) в Прибалтике проводится политика принудительной ассимиляции, вынуждающая их забыть свою культуру, язык и историю и стать частью господствующего этноса. Языки нацменьшинств лишены какого-либо официального статуса, последовательно проводится курс на ликвидацию русских школ. Государства Прибалтики создают национальным меньшинствам барьеры в профессиональной деятельности, в экономической и политической жизни, используя для этого репрессивную языковую политику и беспрецедентное в современном мире лишение значительной части населения гражданства. Фундаментом постсоветских Литвы, Латвии и Эстонии является этнический национализм, представителей нетитульных наций там воспринимают как «нелояльное население», и борьба с национальными меньшинствами как с «пятой колонной» от выборов к выборам служит для местных националистических политиков средством сохранения себя у власти.

При всех попытках представить страны Балтии мононациональными государствами, как это делают их правители, именно этническая неоднородность населения определяет их общественно-политический строй.

Латвия и Эстония являются классическими двухобщинными государствами. В Эстонии, согласно последней переписи 2011 года, на 69 % эстонцев приходится 30 % русскоязычного населения. В момент провозглашения независимости соотношение было следующим: 62 % эстонцев на 37 % русскоязычных. В Латвии в период Народного фронта и «Атмоды» (1989 г.) соотношение титульной нации к нетитульным было почти пятьдесят на пятьдесят: 52 % латышей против 47 % русскоязычных жителей (русские, украинцы, белорусы, поляки и прочие, объединенные русским языком общения). Сейчас в Латвии 62 % латышей (правда, если вычесть латгальцев, которым официальная Рига категорически отказывает в самостоятельном статусе, считая «такими же латышами, как и остальные», то латышей в Латвии окажется куда меньше) против 37 % русскоязычных (это официальная статистика: по другим, неофициальным данным, доля русскоязычных в латвийском обществе составляет 42–43 %). Более однородной в этническом отношении является Литва: в момент выхода из состава СССР 79,5 % населения республики были литовцами, сейчас – 84 %. Однако считать Литву мононациональным государством не позволяют 6,5 % польского населения, компактно проживающего на юге страны, включая столичный Вильнюс.

Такая этническая структура неизбежно должна была сказаться на политическом курсе.

Учитывая, что первые постсоветские руководители Прибалтики в начале 90-х годов пошли против очевидного и объявили свои страны национальными государствами литовцев, латышей и эстонцев, неудивительно, что их политическим курсом в итоге стала дискриминация инородного населения[62].

В случае Прибалтики ситуация усугубляется тем, что политическое господство, социальное и культурное доминирование в этом регионе веками носило этнический характер. Местное коренное население – латыши и эстонцы, только в XX веке обрели свою государственность: до этого на их землях была Российская империя, Шведское королевство, Датское королевство, Ганзейский союз, Ливонский орден. Исторически доминирующей этнической группой в Прибалтике были остзейские немцы: латышские и эстонские крестьяне были закабалены немецкими баронами, а за вход в вольные ганзейские города Ригу и Ревель (нынешний Таллин) местным хуторянам грозило повешение. У литовцев господами были польские шляхтичи и ксёндзы.

Обретение собственной государственности привело к торжеству политики исторической мести: большинство населения поспешило взять реванш за пребывание в униженном подчиненным состоянии. Поскольку остзейские немцы из региона давно уехали, то реванш начали брать в отношении тех господствовавших в прошлом народов, что в Прибалтике к этому времени еще остались. Т. е. русских, а в Литве еще и поляков.

В условиях конца XX века политический курс на взятие реванша и дискриминацию прежде доминировавшего нацменьшинства привел к формированию в странах Балтии этнической демократии.

Этническая демократия – это разновидность этнократии, при которой политическое господство осуществляют представители этнического большинства населения, приходящие к власти путем всеобщих выборов, правящие в рамках демократических институтов, но выступающие от имени этнического большинства, и провозглашающие своим приоритетом защиту групповых интересов этого большинства.

Меньшинство при этом подвергается дискриминации и поражается в правах.

В странах Балтии это условие было соблюдено буквально: большинство русскоязычного населения Латвии и Эстонии в начале 90-х годов под предлогом восстановления прерванной государственности были лишены гражданства, а с ним и большинства гражданских прав.

«Латвия и Эстония представляют собой «этнические демократии», где государство было захвачено титульной этнической группой и затем использовалось для продвижения националистической политики и дискриминации в отношении русскоязычных меньшинств», – пишет американский исследователь Джеймс Хьюз[63]. Израильские политологи Орен Ифтэчел (Oren Yiftachel) и Эс ад Генем (As'ad Ghanem) относят балтийские страны к числу классических этнократических режимов, наряду с Израилем и Шри-Ланкой. «Непрерывное этнократически-демократическое напряжение, как правило, приводит к хронической нестабильности и длительному этническому конфликту», – говорят эксперты о политических режимах подобного типа[64].

Сам термин «этническая демократия» впервые употребил в 1989 году другой израильский политолог – профессор Университета Хайфы Сэмми Смуха, охарактеризовавший таким образом собственную страну. Согласно концепции Смухи, этническая демократия определяется следующими признаками: государство разделяет членство в титульной этнической нации от гражданства, формируется и управляется титульной этнической нацией, мобилизует её и предоставляет ей единоличное господство в государстве. Государство воспринимает нетитульные нации как угрозу, налагает определенный контроль на их деятельность, но допускает ведение нетитульными нациями парламентской и внепарламентской борьбы за перемены[65].

Смуха также определяет условия, которые могут привести к созданию этнической демократии: титульная нация значительно превосходит по численности прочие, нетитульное население представляет собой явное меньшинство, титульная нация является коренным населением, а нетитульные – иммигрантами. При этом титульная нация привержена идеям демократии, её деятельность поддерживают зарубежные диаспоры, тогда как в поддержку национального меньшинства вовлечены родные для него страны и это меньшинство состоит из более, чем одной этнической группы. Происходящее контролирует международное сообщество, и вообще этническая демократия представляется переходной формой между авторитарной этнократией и мультикультурализмом – «демократией согласия»[66].

Эта концепция возникла еще до появления независимых балтийских государств, предвосхитив и предсказав тем самым, какими они будут.

При некоторых нюансах и уточнениях по предложенной идеальной модели (нетитульные нации, например, не представляют собой явного меньшинства, и не все из них являются мигрантами: русская община в Латвии живет с XVII века, а северо-восток Эстонии исторически является территорией проживания русского населения) в целом Эстония, Латвия и Литва оптимально соответствуют понятию этнической демократии.

Но соответствуют именно сейчас: едва ли к ним можно было применить понятие какой бы то ни было демократии в начале 90-х, когда треть населения Латвии и Эстонии (почти все русскоязычные жители) была лишена избирательных прав без возможности натурализоваться и стать гражданами.

Теперь же, когда большая часть русскоязычного населения прошли процедуру натурализации и стали избирателями, в точности действует описанный Сэмми Смухой принцип: нацменьшинства допускаются к парламентской и внепарламентской деятельности (выборы и референдумы), но государство формируется и управляется титульной нацией, которое воспринимает нетитульные как «пятую колонну», видя в них угрозу своему государственному строю.

Неслучайны все время возникающие параллели стран Балтии с Израилем. В современной истории Израиль это классическое государство – этническая нация. Главной целью существования этой страны является сохранение еврейского народа, оказавшегося после Второй мировой войны на грани истребления. Этнонационализм – государственная идеология, перманентная борьба за существование – будничное состояние. Страна все время в состоянии войны: с внешней стороны – угроза оккупации и ядерного удара, внутри – палестинцы с терактами и диверсиями. Это оправдывает национализм как основу основ строя и внутри страны, и на Западе.

Руководству балтийских стран тоже было необходимо оправдывать этнический национализм как основу основ государственности и для собственного населения, и на Западе. Отсюда абсолютизация сталинских репрессий, доводимых до звания геноцида – мол, латыши, литовцы и эстонцы тоже были на грани истребления, как евреи – «у нас тоже был свой Холокост». Отсюда внешняя угроза – Россия, которая, согласно официальной пропаганде, тоже хочет уничтожить несчастную свободную Балтию путем военной оккупации. И, конечно, русские Прибалтики – «наши палестинцы».

Такой образ Латвии и Эстонии идеологи правящей этнократии пытаются создать уже почти четверть века. Образ получается очень неубедительный. «Израилями на Балтике» прибалтийским странам ни быть, ни казаться не получилось: какими бы ни были по численности сталинские репрессии 1949 года, сравнивать их с холокостом просто неуместно, России до этого региона нет особого дела, а местные русскоязычные (при всей своей естественной оппозиционности и нелояльности к построенным политическим режимам) не устраивают терактов в общественном транспорте. Сравнивать их с палестинцами так же глупо, как советские депортации в Сибирь – с Холокостом.

При этом сегодня Израиль на пути социального прогресса ушел далеко вперед балтийских стран: на сегодняшний деньтам два государственныхязыка: иврит и арабский. Другие приводящиеся в пример государства с этнической демократией (Македония, Косово, Босния и Герцеговина) тоже «не дотягивают» до Латвии и Эстонии.

Балтийские страны, в которых был провозглашен единственный государственный язык при наличии в них до половины иноязычного населения, а более трети жителей (преимущественно из среды нацменьшинств) были лишены прав, являются наиболее очевидными примерами этнократий за последние два с лишним десятилетия.

Помимо прочего, этнократический характер балтийских стран признан официально и закреплен на высшем законодательном уровне.

Из принятой в мае 2014 года преамбулы к Конституции Латвийской республики: «Латвия, провозглашённая 18 ноября 1918 года, была создана за счёт объединения латышских исторических земель на основании непреклонной государственной воли латышской нации и её неотъемлемого права на самоопределение, чтобы гарантировать существование и вековое развитие латышской нации, её языка и культуры».

Преамбула к Конституции Эстонии: «Народ Эстонии, выражая непоколебимую веру и твердую волю укреплять и развивать государство, которое создано по непреходящему праву государственного самоопределения народа Эстонии и провозглашено 24 февраля 1918 года, которое зиждется на свободе, справедливости и праве, которое является оплотом внутреннего и внешнего мира, а также залогом общественного прогресса и общей пользы для нынешних и грядущих поколений, которое призвано обеспечить сохранность эстонской нации и культуры на века – всенародным голосованием 28 июня 1992 года принял на основе статьи 1 вступившего в силу в 1938 году Основного Закона следующую Конституцию».

В латышском и эстонском языках нет разделения на этническую и политическую нацию по аналогии с русским языком, в котором есть русские – титульная нация, отдельный народ, и есть россияне – все жители России. Исходя из этого отдельные «адвокаты» балтийских стран пытаются оправдать их в глазах мирового сообщества, доказывая, что, например, под «латышской нацией» в оригинальном тексте имеется в виду народ Латвии, то есть все его жители, а не только этнические латыши. Оправдание довольно слабое, если учесть, что в том же тексте говорится про язык и культуру – то есть речь все-таки идет об этнической нации, ключевые признаки которой тут же и перечисляются. Или, может, кто-нибудь слышал не латышский, а латвийский язык?

Этнократия как основа общественно-политического строя – это факт, который подтверждают сами балтийские страны: такой вывод напрямую следует из их Основных Законов.

После провозглашения независимости литовский, латышский и эстонский языки были объявлены единственными государственными: впервые в Прибалтике у них появился исключительный статус. В Советском Союзе lingua franca был русский язык, использовавшийся наравне с местными языками. После выхода из СССР началась великая борьба прибалтийских правительств за выдавливание русского языка из всех областей общественной жизни.

За неполные четверть века самостоятельного существования было полностью ликвидировано высшее образование на русском языке и значительная часть русскоязычных школ, а сейчас в качестве постскриптума к этой политике регулярно вносятся идеи закрыть еще и русскоязычные детские сады. Жестко регламентировано теле– и радиовещание: средство массовой информации может издаваться или вещать либо на государственном, либо на иностранном (под ним понимается русский) языке, причем квота на иноязычное вещание последовательно сокращается.

Полностью демонтирована русскоязычная топонимика на улицах и автотрассах. В некоторых районах Риги, например, до сих пор можно увидеть таблички с замазанной нижней половиной: на ней было название улицы или площади на русском языке. Строго следят за тем, чтобы иностранные языки не проскальзывали в названиях географических объектов: не Западная Двина, например, а Даугава, следовательно, не Задвинье, а Пардаугава. Делопроизводство и документооборот стопроцентно переведены на местные государственные языки.

То есть литовский, латышский и эстонский поддерживаются методом вытеснения русского.

Вдохновители языковой политики видели в идеале обратно пропорциональную зависимость: чем больше внедряются государственные языки, тем меньше используется русский. В итоге остаются только литовский, латышский и эстонский как единственные и общеупотребимые языки балтийских стран, больше их существованию ничего не угрожает.

Идейной основой прибалтийской языковой политики провозглашается сохранение местных языков. Литовский, латышский и эстонский в своих странах обладают сакральным статусом: их сохранение прописано в преамбулах к Конституциям Латвии и Эстонии, депутаты Сейма Латвии при вступлении в должность клянутся защищать латышский язык как единственный государственный.

Проблема с вымиранием государственных языков стран Балтии действительно существует: литовский и латышский – последние живые языки балтийской языковой группы, при этом живых носителей[67] литовского языка осталось менее 3 миллионов человек, латышского – 1,3 миллиона. Еще более сложная ситуация с эстонским языком, относящимся к финно-угорской языковой группе: на нем говорят уже менее 1 миллиона человек.

При этом число носителей всех трех языков постоянно сокращается: иностранцы их не учат, собственные эмигранты в третьем-четвертом поколении жизни за рубежом забывают окончательно, в самих языковых ареалах на балтийском берегу смертность среди носителей языка превышает рождаемость и, опять же, не останавливаясь, продолжается эмиграция. При сохранении сегодняшних тенденций литовский и латышский языки через полвека присоединятся к прусскому, куршскому, ятважскому и другим вымершим языкам балтийской группы, а в Эстонии все будут говорить по-фински.

В советский период ситуация с языками прибалтийских республик была гораздо лучше: самая высокая в истории численность литовцев, латышей и эстонцев была именно в последние годы «советской оккупации». Однако именно тогда, в конце 1980-х годов, активисты сепаратистских движений объявили об угрозе местным языкам, исходящей от повсеместного распространения русского.

В результате и началась многолетняя кампания по спасению литовского, латышского и эстонского, по итогам которой перспектива неизбежного вымирания этих языков просматривается уже вполне отчетливо.

Но это не значит, что вдохновители прибалтийской языковой политики, видя спустя четверть века её сокрушительный провал, пересмотрели свои подходы и начали бороться за сохранение государственных языков путём стимулирования их носителей к тому, чтобы жить и работать на родине, а не улетать в поисках лучшей жизни в Великобританию. Ничего подобного: в последние несколько лет полномочия языковых инспекций в Латвии и Эстонии были только расширены, в Латвии штрафы за неиспользование латышского языка подняли в 4 раза для физических лиц и в 10 раз – для юридических, а коренное население, к плохо скрываемому облегчению правящего класса, по-прежнему эмигрирует, избавляя тем самым родные государства от проблем с безработицей.

При этом вопиющую для современной Европы практику, когда язык, на котором говорит половина страны, не имеет в странах Балтии не только государственного, но вообще какого-либо официального статуса (русский язык не признается ни региональным, ни традиционным языком национальных меньшинств), продолжают объяснять защитой местных малораспространенных языков от вымирания. Остальные объяснения не работают: в Прибалтике, например, пытались оправдать свой отказ подписывать Европейскую хартию о региональных языках тем, что их русскоязычное меньшинство является иммигрантами, а не автохтонным населением (чистой воды ложь). Однако, кроме «спасения» государственных языков, есть еще одна, сугубо практическая причина, по которой языковая политика в странах Балтии проводится настолько жестко, что её описывают в терминах «террор» и «инквизиция».

Наряду с лишением гражданства, государственный язык – это средство, с помощью которого производится сегрегация русскоязычного меньшинства, выдавливаемого с государственной и муниципальной службы: благодаря жестким языковым требованиям чиновниками в странах Балтии являются преимущественно представители титульных наций.

В Латвии 80 % государственных служащих составляют этнические латыши, причём по мере продвижения вверх по бюрократической лестнице их процент в госаппарате становится всё выше. В Эстонии по подсчетам эксперта Центра информации по правам человека В. Полещука, доля неэстонцев в органах исполнительной власти республики в 2007 году составляла 3–5 %[68]. В Литве основатель постсоветского политического строя Витаутас Ландсбергис, выступая в 2014 году на заседании Сейма, приуроченного к событиям 13 января, заявил о необходимости принять «пару уточнений к госслужбе, чтобы нелояльные лица, сознательно порочащие законы страны, просто не работали на государственных должностях, включая самоуправления». Слова Ландсбергиса прямо относились к скандалу в населенном поляками Шальчининкском районе, где самоуправление повесило на улицах таблички с названиями на литовском и польском языках – явный намек на то, что литовское руководство, если его разозлить, может начать административные чистки на языковой основе.

В Латвии и Эстонии, где численность «нетитульного» населения больше, а опасность, исходящая от него политическим режимам – выше, такие чистки были проведены еще в 1990-е годы. В 1995 году эстонский парламент Рийгикогу, а в 1999 году Сейм Латвии приняли законы о государственном языке, в которых были указаны уровни знания государственного языка («категории») и перечислены несколько десятков профессий, для занятия которых нужно знать государственный язык на том или ином уровне. Для занятия государственной должности требуется знание языка на высшую категорию ЗВ, на котором язык знают разве что доктора и профессора филологии. Однако кандидатам на административную должность, закончившим среднюю школу с латышским/эстонским языком обучения, сдавать экзамен на знание языка не нужно вовсе.

Таким нехитрым способом и достигается этническое доминирование в государственном и муниципальном управлении: иноязычные сдать языковой экзамен на требуемую высшую категорию, как правило, не могут, а представителям титульной нации экзамена сдавать вообще не нужно.

«Регулярно составляемый отчет о человеческом развитии Эстонии в 2007 году констатировал дальнейшее усугубление различий между эстонцами и «неэстонцами» в оплате труда и, как следствие, рост недоверия к государственным институтам. Как сообщали эстонские СМИ в 2004 году доходы «неэстонцев» в возрасте 15–30 лет составляли на каждое домохозяйство лишь 75 % от доходов эстонцев той же возрастной группы, в 2006 году этот показатель еще снизился до 70 %. Отчет однозначно констатировал, что представителю национальных меньшинств с высшим образованием труднее получить работу руководителя или высшего специалиста в «публичном секторе» именно из-за принадлежности к национальным меньшинствам. Именно поэтому удельный вес «белых воротничков» среди эстонцев выше, чем среди «неэстонцев», и в публичном секторе это различие более значительно, чем в частном секторе. Исследование подтвердило, что молодым русским гражданам Эстонии, свободно владеющим эстонским языком, все равно трудно устроится на работу в государственные учреждения», – пишет журналист из Эстонии Илья Никифоров[69] о результатах дискриминационной национальной политике в Эстонии.

Впрочем, языковые требования предъявляются не только к государственной службе, но и к частному сектору: список профессий, в которых требуется знание государственного языка, включает себя и коммерческую деятельность. В Латвии этот список первоначально включал в основном профессии, связанные со сферой услуг, состоящие в работе с людьми, а в последние годы список профессий, для которых нужно удостоверение о владении латышским языком на требуемую категорию, был расширен с 48 до 1200 наименований: в него включили практически всех. А для регуляции и контроля трудящихся за знанием государственных языков в Латвии и Эстонии действуют Центр государственного языка (Латвия) и Языковая инспекция (Keeleinspektsioon, Эстония), известные в народе как «языковая полиция» и даже «языковая инквизиция». Их деятельность, соответственно, зачастую именуется как «языковые репрессии» и «языковой террор».

Языковые инквизиции активно пользуются своим правом проводить плановые и неплановые проверки на знание государственного языка, в произвольном порядке врываясь на любое понравившееся предприятие с орфографическими словарями, срывая рабочий день, выписывая штрафы, лишая лицензии.

Можно себе представить открывающееся пространство для служебного произвола, злоупотреблений и коррупции: можно потребовать с предпринимателя взятку за то, что в его ресторан в неурочное время не нагрянут филологи-опричники, можно натравить языковую полицию на конкурента или обидчика – допустим, официант в такой-то закусочной старого Таллина неграмотно говорит на эстонском, благодаря за чаевые. И всё – выездная проверка официанта и всего персонала на знание эстонского языка.

Так что языковая политика в странах Балтии, в теории работающая на сохранение их местных малораспространенных языков, на практике никак не препятствует их вымиранию, а работает на воспроизводство этнократического строя, способствуя тому, чтобы не только политическая элита, но и бюрократия принадлежала исключительно к титульной нации. Эта же языковая политика даёт этнической бюрократии возможность неплохо заработать. В результате государственная служба превращается в майорат и систему кормления для представителей титульных наций. В Латвии, например, согласно отчету экспертов Еврокомиссии, в докризисном 2007 году около половины экономически активного латышского населения работала на госслужбе, а на каждую тысячу производящих добавочную стоимость рабочих мест приходилось 420 мест бюджетных. Причем латышские чиновники еще и имели почти что легальные возможности дополнительно зарабатывать на бизнесе: тем же «языковым террором» – внеплановыми выездными инспекциями Центра государственного языка. Такая система в конечном счете просто не могла не рухнуть. Она и рухнула.

Согласно последней переписи населения, поляки составляют 6,5 % населения Литвы (около 300 тысяч человек). Это крупнейшее национальное меньшинство в Литовской республике, компактно проживающее на юго-востоке страны. Польское население составляет большинство в столичном Вильнюсском районе Литвы (60 %) и в Шальчининкском районе (75 %). В самом Вильнюсе поляки составляют 17 % жителей столицы.

Польское население на юго-востоке Литвы и сама история Вильнюсского края – это один из главных конфликтных узлов и в прошлом, и в настоящем Литовской республики, во многом определяющий её национально-государственное строительство и внешнюю политику (отношения с Польшей). Исторически поляки считались в Литве доминирующей социальной группой: если на политическом уровне территория современной Литвы была частью Российской империи, то на бытовом уровне литовцы находились под властью польского пана, и память об этом периоде еще живет в литовской глубинке. Поляки обратили литовцев в христианство, религиозной властью в Литве столетиями обладали польские ксёндзы, а коренное сельское население находилось в кабале у польской шляхты. Социальное доминирование усиливалось культурным превосходством: польская культура несравненно превосходила литовскую.

Поэтому литовский национализм, национальное пробуждение и национально-освободительное движение литовского народа носили прежде всего социальный, антипольский характер.

По этой причине это национальное пробуждение не преследовалось и даже косвенно поощрялось российскими властями: как противовес местным полякам, нелояльным Российской империи.

После Первой мировой войны и распада Российской империи появилось первое литовское национальное государство. И с первых дней его существования появилась проблема столицы. Руководство Первой республики считало таковой исключительно Вильнюс, называя его основой своей государственности и священным городом литовского народа.

На феномене Вильнюса нужно остановиться отдельно. Этот город имеет сакральное историко-идеологическое значение сразу для трех стран: Польши, Литвы и Белоруссии. Для всех троих Вильнюс ценен как символ сразу двух имперских проектов: Великого княжества Литовского и Речи Посполитой. Для Литвы и Белоруссии эта ценность особенно важна: для местных националистов имперская мощь и величие Великого княжества Литовского является альтернативой нынешних национальных государств, которые олицетворяют Каунас и Минск. Как ни парадоксально, но именно фантомные боли по утерянной еще в Средние века империи определяют мессианскую внешнюю политику литовских консерваторов на постсоветском пространстве, хотя сами консерваторы являются выходцами из Каунаса и носителями литовского национализма, противоположного имперскому проекту многонационального Великого княжества Литовского.

Не меньшую ценность Вильнюс всегда имел для Польши, хотя там дело было в другом. Вильно – это один из четырех важнейших городов для польской истории и культуры. Выходцами из Вильны или его горожанами, прожившими там часть жизни, были величайшие польские писатели, поэты, мыслители, включая основателя польского литературного языка Адама Мицкевича, закончившего местный университет и начавшего в Вильне свою литературную деятельность. Поэтому после распада Российской империи и возникновения польского государства польские власти не могли допустить превращения Вильны в Вильнюс – столицу новообразованной Литовской республики. В 1920 году Виленский край был занят польскими войсками и до 1939 года входил в состав Польши. Всё это время в Вильне развивалось литовское и белорусское национальное движение. Литовское руководство потерю древней столицы не признавало никогда, официально именуя Каунас «временной столицей» и прописав, что Вильнюс является столицей Литвы сразу в трех своих Конституциях – 1918,1928 и 1938 годов. Возвращение Вильнюса было едва ли не главным вопросом довоенной литовской государственности.

Это возвращение состоялось 10 октября 1939 года, когда литовский президент-диктатор Антанас Сметона подписал с Иосифом Сталиным Договор о взаимопомощи, по которому в обмен на размещение в Литве 20-тысячного контингента советских войск Литовской республике передавались город Вильно и Виленская область. Литовское общество охватила общенациональная эйфория: в день подписания договора Литвы с Советским Союзом в Каунасе незнакомые люди обнимались друг с другом и поздравляли с великим событием, плакали от счастья и смеялись сквозь слезы, устраивали народные гуляния и праздничные манифестации и кричали «Вильнюс – наш!».

Но была у этого триумфа и обратная сторона. После присоединения Виленского края режим Антанаса Сметоны взял курс на «литуанизацию» региона – насаждение литовской культуры и принудительную ассимиляцию других национальностей.

Эта политика привела к массовым репрессиям против проживавших в крае поляков: простым полякам, в первую очередь, официальный Каунас принялся мстить за то, что Вильнюсский край последние 19 лет был Виленским воеводством.

Речь идет не о польском подполье, не о бывшей польской администрации края, не о членах польских партий и не о сотрудниках польских спецслужб: с ними тоже боролись, но, помимо них, репрессиям были подвергнуты обычные жители. Просто за то, что они поляки. Если этнический поляк, значит одним фактом своего существования являешься врагом литовской государственности.

Тогда литовские власти развернули настоящий террор против польских беженцев. Поляки бежали в Литву от гитлеровских войск с первыхже дней Второй мировой войны. По официальным данным, к февралю 1940 года в Литве находилось 27 тысяч беженцев, из них 12 тысяч поляков и белорусов, 11 тысяч евреев, 3,7 тысяч литовцев.

В ответ на возникшую проблему литовское руководство начало создавать для беженцев… концлагеря, куда их насильственно помещали.

В апреле 1940 года президент Международного Красного Креста Макс Хубер обвинил Литву в политике террора против беженцев.

«Такие лагеря, как в Жагаре, стали предметом, компрометирующим Литву. У правительства возникла обеспокоенность в том, что, например, английское радио сообщило, что «Литва обещает запихнуть всех польских беженцев в концентрационные лагеря», – пишет научный сотрудник университета Ноттингема Томас Балкелис в статье «Война, этнический конфликт и кризис беженцев в Литве; 1939–1940» (журнал «Современная европейская история», Кембриджский университет, 2007 г.)[70].

Другим направлением деятельности режима Сметоны были репрессии против поляков, постоянно проживавших на территории Вильнюсского края.

По данным Т. Балкелиса, полицейские следили за тем, чтобы на улицах Вильно не разговаривали по-польски. Польские образовательные учреждения были закрыты. Работы лишились десятки тысяч поляков. А в марте 1940 г. власти Литвы лишили гражданства всех поляков, кто поселился в Виленском крае после 1920 года, – около 150 тыс. чел. (почти 1/3 населения края) были одномоментно лишены важных политических и экономических прав: права свободно передвигаться, приобретать недвижимость, устраиваться на работу кроме как в сельском и лесном хозяйстве, вступать в политические организации.

После Второй мировой, закончившейся окончательным вхождением Литвы в состав Советского Союза, дискриминации литовских поляков, оставшихся к тому времени в Вильнюсском крае, на уровне официального политического курса не происходило. Совсем другая ситуация возникла после провозглашения независимости в 1991 году: восстановленная Литовская республика вернулась к национально-государственному строительству на основе этнического литовского национализма. Неотъемлемой частью этой политики является все та же «литуанизация» – принудительная ассимиляция национальных меньшинств, которые должны стать литовцами, если они хотят жить в Литве. Поляки Вильнюсского края во Второй республике снова оказались в положении бывшей нации господ, ставшей меньшинством в национальном государстве своих бывших слуг.

Соответственно, государственная политика по отношению к ним стала воплощением исторического реванша столетиями находившихся в подчиненном отношении литовцев. А также выгодным политическим бизнесом: глубинные антипольские настроения пожилого электората литовской глубинки от выборов к выборам успешно использовали литовские консерваторы.

Польскому населению было запрещено писать названия населенных пунктов, где они живут, на родном языке, и даже использовать двуязычные таблички с названиями на польском и литовском. Все населенные пункты Вильнюсского и Шальчининского районов были переименованы – польские названия заменялись литовскими. На литовский манер было предписано менять польские имена и фамилии: если бы, например, Адам Мицкевич учился в Вильнюсском университете в конце XX века, то ему предписано было бы зваться Адамас Мицкевичюс.

Наиболее интенсивно литуанизация проводилась в 2010–2012 годах: в период правительства Андрюса Кубилюса («Союз Отечества – христианские демократы Литвы) и президентства Дали Грибаускайте (у которой, кстати, на пике скандалов вокруг поляков были обнаружены в родословной польские корни). В это свое пребывание у власти консерваторы (возможно, чтобы отвлечь население от последствий кризиса) вообще много занимались идеологическими вопросами: запрет советской символики, введение уголовного преследования за «отрицание фактов советской агрессии», литуанизация Вильнюсского края. При Кубилюсе и Грибаускайте дело дошло до ликвидации польских школ на территории Вильнюсского и Шальчининского районов – на тот момент в Вильнюсском крае действовали 55 польских школ.

В 2010 году были отменены Закон об образовании и Закон о национальных меньшинствах. Новый Закон о национальных меньшинствах был принят только в 2014 году: президент Грибаускайте и консерваторы до последнего сопротивлялись принятию документа в редакции, предусматривающей предложения самих поляков (там содержались предложения о смягчении языковых требований), в итоге продавили свой вариант. Согласно новой редакции Закона об образовании, был, в частности, установлен новый порядок сдачи экзаменов по литовскому языку для школ национальных меньшинств и произведено уравнивание требований к сдаче экзамена на аттестат зрелости по литовскому языку между выпускниками из школ нацменьшинств и литовскими школьниками (что создавало последним естественное преимущество при сдаче экзамена и поступлении в вузы самим фактом их литовского происхождения).

Школьная реформа сопровождалась потоком скандальных высказываний правящих литовских политиков о своих польских согражданах. «Тот, кто призывает молодых людей в Литве изучать польский язык, оказывает «медвежью услугу». Он лишает их конкурентоспособности на рынке труда, поскольку такие люди не могут занимать должность выше помощника на стройке», – заявил в 2010 году министр иностранных дел Литвы Аудронюс Ажубалис в эфире крупнейшего польского телеканала TVP1.

«Если поляки хотят жить в Литве, они должны сближаться с ней, а не отдаляться от нее. Те, кто хочет, чтобы было по-другому, пусть едут в Польшу, ведь существует свобода передвижения», – сказал тогда же глава комиссии по внешним связям литовского Сейма Юстинас Каросас, дословно воспроизведя аргументацию латышских и эстонских коллег по отношению к русским – «Чемодан, вокзал, Россия».

От прочих литовских политиков, а также экспертов и публицистов правого толка слова про польскую «пятую колонну» звучали как очевидный всем факт. «Провокационные волны – на руку Москве, поскольку раскачивают государственную лодку», – говорил о протестных настроениях поляков депутат литовского Сейма от консерваторов Мантас Адоменас. «Россия действует агрессивно для восстановления постколониальной, постимперской силы (парадокс: почему-то в литовском руководстве к тому времени сформировалось убеждение, что польская «пятая колонна» работает не на Варшаву, а на Москву).

Весомость заявлениям консерваторов про «пятую колонну» придавали литовские спецслужбы, традиционно с охотой «играющие» в политику, – Департамент госбезопасности Литвы в ежегодном публичном отчете за 2012 год заявил, что протестные настроения и нелояльность литовскому государству в среде национальных меньшинств являются результатом деятельности иностранных разведок, действующих через общественные и политические организации польской общины.

Естественным следствием скандальных действий литовских властей против польских поляков стало резкое ухудшение отношений Польши и Литвы.

Британский Economist, анализируя в 2010 году межгосударственный конфликт, назвал литовско-польские отношения самыми напряженными отношениями между двумя государствами – членами ЕС.

В Польше литовская тема на какое-то время вытеснила все остальные, заполнив страницы газет и эфиры телеканалов. Предложения забрать у Литвы Вильнюсский край обратно, раз там притесняют поляков, звучали даже на уровне посла Польши в Литовской республике Януша Сколимовски. В Литве в ответ обнаружили, что в литовско-польском приграничье (Пуньская волость), где живут польские литовцы, Польша тоже закрывает литовские школы. Взаимное напряжение дошло до того, что в Вильнюсе осквернили могилу Юзефа Пилсудского и его матери.

Между тем, десятилетия литуанизации привели не к ассимиляции, а, наоборот, к сплочению польской общины Литвы. Постепенно происходила самоорганизация польской общины, в её среде формировались общественные и культурные организации, которых затем объединила Избирательная Акция поляков Литвы во главе с Вальдемаром Томашевским. Кампания правящих консерваторов за ассимиляцию нацменьшинств в итоге привела к тому, что ИАПЛ объединилась с Союзом русских Литвы и в результате максимальной мобилизации на выборы электората не из титульной нации впервые в литовской истории в 2012 году преодолела пятипроцентный барьер для прохождения в Сейм. Её даже приняли в новую правящую коалицию, а представитель поляков получил стратегически значимый пост министра энергетики. Пришедшие к власти социал-демократы попытались таким образом исправить отношения с Польшей и поляками (был даже проголосован закон об упрощении сдачи экзамена по литовскому языку для выпускников школ нацменьшинств).

Однако агрессивный антипольский курс, поддерживаемый президентом Грибаускайте и сохранившими, несмотря на уход в оппозицию, влияние консерваторами оказался сильнее, и улучшение литовско-польских отношений продержалось меньше года.

«В качестве заложника политических договоренностей правящей коалиции уже становится литовский язык. Спорный экзамен по литовскому языку перерастает и в другие разобщающие страну требования», – заявила Даля Грибаускайте в послании Сейму Литвы летом 2013 года. В итоге введение упрощенных правил отыграли назад. «Отец нации» Витаутас Ландсбергис выступил против нового Закона о нацменьшинствах, в очередной раз упрекнув нацменьшинства в нелояльности государству. Заявление было сделано во время торжественной речи Ландсбергиса, посвященной событиям у Вильнюсской телебашни 13 января 1991 года – фракция ИАПЛ, сочтя себя и своих избирателей оскорбленными, в полном составе в знак протеста покинула зал заседаний Сейма.

В начале 2014 года Вильнюсский окружной суд приговорил к беспрецедентно высокому штрафу главу Шальчининкского района Болеслава Дашкевича за отказ снять двуязычные таблички с названиями улиц. Дашкевич должен был заплатить в общей сложности 43 тысячи литов (12,5 тысяч евро) – по 100 литов (30 евро) за каждый день невыполнения решения суда. Сразу вслед за этой историей разразился грандиозный скандал в Европарламенте: во время обсуждения отчетного доклада Дали Грибаускайте по председательству Литвы в Евросоюзе, депутат ЕП, лидер ИАПЛ Вальдемар Томашевский заявил европарламентариям, что в Литве существуют языковые репрессии: национальным меньшинствам, даже если их в конкретном районе проживает до 80 % от всего населения, запрещают пользоваться родным языком.

«В Европе имеют возможность свободно жить малые народы и национальные меньшинства, но такой Европы в моей стране нет», – сказал лидер литовских поляков под аккомпанемент аплодисментов евродепутатов.

Даля Грибаускайте в ответ публично устроила пану Томашевскому истерику: «По поводу литовских поляков. Литва со всех сторон придерживается международных норм. Нет ни одной международной организации, которая утверждает, что в Литве есть дискриминация нацменьшинств. Хочу лично сказать Вальдемару Томашевскому: я считаю, что Ваша личная политическая цель – очернять Литву на международной арене, здесь, в Европарламенте, и везде, где есть такая возможность». Так ответила президент Литвы с трибуны Европарламента, едва не перейдя на крик.

Эмоциональность Грибаускайте можно понять: с ней произошло самое страшное, что может произойти с прибалтийским лидером – после зачитывания бравурного доклада о достижениях Литвы на посту формального главы Европейского союза ей на виду у всей Европы заявили, что Европы-то в Литве и нет. Логику Вальдемара Томашевского понять можно: в XXI веке в европейской стране проводится принудительная ассимиляция автохтонного населения, врагами государства объявляют на основании национальности, а право поляков оставаться поляками, как вообще любого человека, обладающего свободой выбора (в частности, выбора языка и идентичности) игнорируется. Какая же это Европа?

После распада СССР Латвия и Эстония взяли курс на ликвидацию русскоязычного образования.

Первым и самым большим шагом в этом деле стал перевод на государственные языки высшего образования. Этот шаг обернулся смертельным ударом по техническому образованию: в латышском и эстонском языке просто нет многих терминов, которые используются в технических дисциплинах, а профессорско-преподавательский состав большинства технических вузов Прибалтики был в основном русскоязычным. Впрочем, процесс деградации технического образования вполне закономерен, потому что шел параллельно с процессом разрушения производства: кому нужны инженеры, если разрушаются заводы?

Затем страны Балтии принялись за русские школы – была поставлена стратегическая цель со временем ликвидировать их все, переведя обучение на государственный язык.

Универсальное объяснение такой политике: дети должны получать образование по-латышски/эстонски/литовски, потому что они живут в Латвии/Эстонии/Литве, в противном случае они не смогут интегрироваться в местное общество, будут в нем маргиналами. Объяснение это не выдерживает никакой критики, потому что многоязычие в образовании – это общеевропейская практика, и школьники во Франции, Бельгии или Германии, получившие базовое образование на родном языке, маргиналами в своих странах все как один почему-то не становятся.

Право получать образование на родном языке зафиксировано в ряде документов Евросоюза, в том числе в Рамочной конвенции по защите прав национальных меньшинств, которую подписали и страны Балтии. Проблема в том, что языкам своих нацменов они отказываются давать какой-либо официальный статус, считая русскоязычных иммигрантами, а не автохтонным местным населением. Современная практика в других странах Евросоюза (шведские школы в Финляндии, польские школы в Германии, немецкие школы в Дании, франкоязычные и англоязычные школы в Канаде и т. д.) для Прибалтики неприемлема.

Страны Балтии со своим принудительным моноязычием и откровенно рестриктивной образовательной политикой идут наперекор магистральному подходу к этой проблеме в современном мире.

Не менее важно, что принудительный перевод русских школ на государственные языки – это одна из тем, которая не просто усиливает межэтническое напряжение в Латвии и Эстонии, но и способна вызвать массовые протесты среди русского населения. Прецедент был создан в Латвии, где попытка перевести преподавание в русских школах исключительно на латышский язык обернулась самыми многочисленными со времен перестройки акциями протеста. Согласно принятому еще в 1998 году Закону об образовании, в русских школах должна была последовательно увеличиваться доля предметов, преподаваемых на латышском языке, и с сентября 2004 года латышский должен был стать единственным языком обучения.

По мере внедрения «реформы-2004» нарастало и возмущение в русской общине: дети приходили после школы и жаловались, что ничего не понимают, не могут учить физику или химию на латышском, всё больше отстают по тем предметам, где обучение переведено на государственный язык. Это возмущение разделяли и русские учителя, вынужденные учить русских же учеников на ломаном латышском. «Несколько лет назад соседская девочка, у которой природоведение идет на латышском языке, обратилась ко мне за помощью. Она не могла перевести название птицы, о которой надо было составить рассказ. Я этого названия тоже не знал, поэтому открыл большой латышский словарь. Там названий птиц не было вообще! В конце концов, девочка принесла свой учебник, и я увидел изображение красноголовой птицы. Дятел! А ведь ребенок полдня убил на выяснение этого очень мелкого, казалось бы, вопроса», – описывает проблему этнопсихолог, профессор Балтийской международной академии (Рига) Олег Никифоров[76].

В итоге в 2003–2004 годах напряжение в русской среде возросло до такой степени, что вылилось на улицы. В течение полутора лет проходили массовые митинги, школьные забастовки и голодовки против ликвидации русскоязычного школьного образования. Забастовки парализовали работу образовательных учреждений, в митингах принимали участие десятки тысяч человек – самый многочисленный, прошедший 1 мая 2004 года в Риге (65 тысяч участников по оценкам организаторов, 20 тысяч – по оценкам полиции), был признан Freedom House крупнейшей акцией протеста в новейшей истории Латвии.

С борьбы за русские школы в 2003–2004 годах началась гражданская самоорганизация русской общины Латвии и вторичная политизация многих латвийских русских, после долгих лет апатии включившихся в борьбу за коллективные права русскоязычного населения.

«Мы хотим быть лояльными к нашему государству, но, к сожалению, наше государство не хочет быть лояльным к нам! Когда-то мы безропотно отдали гражданство, потом язык, затем высшее образование, теперь остался последний бастион – средняя школа. Если отдадим ее, то предадим своих детей, их будущее», – говорил в 2003 году один из лидеров движения против школьной реформы – депутат Сейма от «русской партии» ЗаПЧЕЛ (За права человека в единой Латвии) Яков Плинер. Ощущение, что школьное образование на родном языке – это последний бастион, в русскоязычной среде тогда стало всеобщим. Главный лозунг протестного движения – «Русские школы – наш Сталинград!».

Организационным центром русского протеста стал учрежденный весной 2004 года Штаб защиты русских школ, объединивший большинство русскоязычных общественных, политических и правозащитных организаций Латвии. Активистами Штаба стали и сами школьники – многие старшеклассники из русских школ тогда включились в борьбу за их сохранение: организовывали акции протеста, собирали голоса в поддержку отказа от реформы, ездили в Страсбург на сессию Совета Европы. Неожиданностью для латвийских СМИ стало то, что эти школьники свободно говорили по-латышски, на чистом латышском языке отстаивая сохранение в Латвии русских школ.

Никаких благовидных предлогов для силового разгона акций протеста у латвийских властей не было, тем более, что при такой массовости «русского бунта» подавить его силой было невозможно просто технически. Тем более, что русские протесты пришлись как раз на то время, когда Латвия вступала в Евросоюз, и разгонять абсолютно мирные и законные акции гражданского неповиновения, требовавшие абсолютно европейского права получать образование на родном языке, властям Латвии было не с руки. Поэтому в итоге было решено пойти на вынужденный и не удовлетворивший ни одну из сторон компромисс: переход на пропорцию «60/40», согласно которой не менее 60 % предметов в русских школах должно преподаваться на латышском языке, 40 % – на родном.

Однако в латвийском руководстве от своего не отступили, там лишь взяли паузу.

В начале 2014 года в декларации нового правительства Латвии была анонсирована «реформа 2018»: полный перевод образования в русских школах на латышский язык обучения к 2018 году.

Одновременно власти Латвии заявили, что в стране больше не будет создаваться русских школ, даже частных, тем более с российским финансированием (хотя Россия предлагала такие проекты и готова была взять расходы на себя). Сейчас сохранение в Латвии русских школ по-прежнему актуально, это одна из немногих тем, которые могут консолидировать русскоязычное население и стать основанием для нового массового общественного движения.

В Эстонии разговоры о переводе русских гимназий на государственный язык ведутся с 1993 года. Первоначальный план эстонских властей предполагал стопроцентную эстонизацию гимназий к 2000 году, затем эту дату передвинули на 2007 год. В 2007 году руководство Эстонии решило пойти на «латвийский сценарий»: не менее 60 % преподавания – на государственном языке, остальные – на русском. На постепенное внедрение этой практики было отведено 6 лет, и в настоящее время этот переход полностью завершен, проекты полной ликвидации русскоязычных гимназий пока остаются отдельными инициативами ультраправых националистов.

Для русских школьников и учителей в Эстонии перевод образования на государственный язык – это еще даже большая проблема, чем в случае Латвии. Эстонский язык – это финно-угорская группа, 14 падежей, отсутствие будущего времени, специфическое словообразование – если для школьника этот язык не является родным, то учиться на нем крайне сложно. Однако всплеска протестной активности школьная реформа в Эстонии, в отличие от Латвии, не вызвала.

Эстонская власть между тем, помимо изменений в законодательстве, борется с русскоязычным образованием с помощью «оптимизации», то есть закрытия русских гимназий. После принятия законодательной нормы, по которой в гимназии должны учиться не менее 120 учеников, под удар попало более половины русских школ. О том, что их закрытие является именно борьбой с обучением на русском языке, а никакой не оптимизацией, говорят конкретные случаи. «В Эстонии одна из самых популярных и одна из самых страшных фраз: "от меня ничего не зависит, я маленький человек". Увы, поэтому большинство русских в Таллине не ходят голосовать и отдают свои права другим. Но ведь есть и другой у нас опыт – Муствеэской русской гимназии. Там проблема была в том, что в этом маленьком городке, где русские живут со времен Петра I, где 1,5 тысячи населения и две гимназии: одна – русская, а другая – эстонская. В русскую гимназию подали заявление 10 человек, в эстонскую – 1 русский, который решил, что хочет учиться на эстонском языке. Отгадайте, какую гимназию захотели закрыть, а какую оставить, и какую гимназию присоединить к какой. То есть, несмотря на арифметику, закрыть решили русскую гимназию и этих 10 детей передать в эстонскую гимназию. Было принято решение городского собрания этого города, что так и должно быть», – говорит председатель правления НКО «Русская община Эстонии» (одной из немногих общественных организаций русскоязычного населения, пытающихся бороться за образование на родном языке) Мстислав Русаков. Так что уничтожение русскоязычного образования и в Эстонии проводится сознательно и последовательно.

Под ассимиляцией в этнологии понимается потеря этнической группой своих отличительных черт и их замена на отличительные черты, свойственные другой этнической группе. Ассимиляция может носить как добровольный, так и принудительный характер: в последнем случае она пересекается с понятием этноцида – политикой уничтожения национальной идентичности, национального самосознания этнической группы. Этноцид добивается тех же целей, что и геноцид, но не использует для этого физическое насилие. Идеальный результат политики принудительной ассимиляции тот же, что и в случае геноцида: сокращение (вплоть до полного исчезновения) числа людей, считающих себя принадлежащими к какой-либо национальной группе, потеря ими своего языка, культуры, исторической памяти, самоназвания, переход в подчиненное положение к этнической группе, подвергшей их этноциду.

Эстонизация, латышизация и литуанизация, которыми занимаются прибалтийские государства, являются именно политикой принудительной, осуществляемой властью ассимиляции, что подтверждают принятые в этих странах государственные программы по «интеграции и сплочению».

Яркий пример: программа интеграции латвийского общества, разработанная в 2011 году скандальной националисткой-антисоветчицей (в прошлом – ярой комсомолкой), на тот момент депутатом Сейма от правящей партии «Единство» Сармите Элерте. Принятая программа прямо предполагает, что интеграция латвийского общества должна происходить путем культурной ассимиляции русскоязычного населения: чтобы все противоречия между русскими и латышами исчезли, нужно просто превратить русских… в латышей. Вуаля!

Характерные цитаты из документа Сармите Элерте: «Латышская государственная нация вместе с меньшинствами образует латвийский народ», «Латышская идентичность – латышский язык, культура, социальная память – объединяет весь латвийский народ, делая его общиной демократического участия. Из-за этого в интересах Латвийского государства углубить латышскую идентичность, которая объединяет общество, делая его сильнее в современных условиях глобализации, и расширяет его, чтобы в него могли включиться национальные меньшинства и иммигранты».

То есть сплочение латвийского общества состоит в усилении роли латышского языка (это еще ладно – хотя бы можно представить, как это будет выглядеть технически) и латышской исторической памяти. Получается точь-в-точь определение ассимиляции и этноцида: русские должны забыть о том, что они русские, подвергнуть головной мозг лоботомии (а как иначе выкинуть из него коллективную память нескольких поколений своего народа?) и начать смотреть на историю и современность латышскими глазами. Как заметил председатель Парламента непредставленных (общественной организации, объединяющей латвийских «неграждан») Валерий Комаров, «если 9 мая для вас День Победы, то вы плохо интегрированный русский, если это день скорби и начала новой оккупации, то вы хорошо интегрированный».

Русских жителей Латвии и Эстонии, которые в целом следуют политике ассимиляции, принято называть «правильными русскими» или «хорошими русскими», а в среде соотечественников – «интеграстами». Латвийский социолог Ольга Процевская в резонансной статье 2013 года иронически формулирует «Кодекс поведения хорошего русского». Итак, хороший русский:

• «Признает, что возвращение в 1991 году к Латвийской Республике образца 1918 года было единственным возможным решением, а не политическим выбором, который можно было сделать, а можно и не сделать. Осознает, что неизбежно следующее из концепции преемственности разделение на граждан и "неграждан" – достаточно либеральное решение, и могло быть еще хуже;

• Никогда публично не напоминает о том, что в программе победившего в 1989 году на выборах в Верховный Совет Латвийского Народного фронта был такой текст: "ЛНФ выступает за то, что гражданство должны получить постоянные жители Латвии, которые декларируют свое желание получить гражданство Латвии и недвусмысленно связывают свою судьбу с Латвийским государством";

• Иронизирует над "Центром согласия" и презирает "линдермановцев";

• 9 мая проводит как обычный день, 79-метровый обелиск и весь прилегающий к нему архитектурный ансамбль никогда публично не называет официальным названием – "Памятник освободителям Риги";

• Проблемами "русской общины" не интересуется, поскольку они на него не распространяются. Это проблемы плохо интегрированных, не нашедших своего места в латвийском обществе неудачников;

• Не задает лишних вопросов по поводу того, почему в госуправлении абсолютное большинство (около 80 %) – латыши; русские сами виноваты, что их там нет;

• Не показывает того, что его задевают бесчисленные случаи, когда словосочетание "Красная армия" или, скажем, "те, кто реализовывал сталинские репрессии" заменяется на просто "русские";

• Уважает то, что в Латвии демократия и благополучие всех жителей не могут быть более важными, чем защита латышского народа, культуры и языка[77]».

Последовательное изъятие русского языка из публичной сферы, запрет на его использование в высшем образовании, постепенный переход на государственные языки русских школ, преследование русскоязычных газет и телеканалов, а также переименование улиц, снос памятников, запрет старых и введение новых праздников – это всё меры для выращивания «хороших русских», проводимые в рамках политики принудительной ассимиляции русскоязычной общины.

Однако результаты прибалтийского этноцида оставляют желать лучшего: русские общины в Латвии и Эстонии уже не раз показали, что не поддаются политике культурной ассимиляции, и происходили соответствующие эксцессы на втором-третьем десятилетии после провозглашения независимости, когда, казалось бы, русские с латышами и эстонцами уже должны были бы слиться в единый народ, но – нет. Русский бунт против переноса «Бронзового солдата» в Таллине и на северо-востоке страны эстонские власти восприняли именно как провал политики интеграции: в 2007 году, после полутора десятилетий жизни в независимой Эстонской республике местные русские по-прежнему верны своим представлениям о событиях 1941–1945 годов как о Великой Отечественной войне, победу в которой они считают победой над фашизмом, а не победой одного тоталитарного строя над другим. Точно так же дорожат символами и образами Великой Победы, берегут памятники «советской оккупации» как свои и готовы для их защиты выступить против эстонского государства!

В Латвии не менее ярким, чем протесты 2003–2004 годов против школьной реформы, стал референдум 2012 года о втором государственном языке. За поправки к Конституции Латвии, предусматривающие государственный статус русского языка, проголосовали 273 тысячи человек – почти всё русскоязычное население Латвии, обладающее правом голоса (еще около 300 тысяч на тот момент были негражданами, т. е. голосовать не имели права). Результаты референдума показали, что за 20 с лишним лет интеграции латвийского общества не просто не произошло – произошел противоположный процесс поляризации двух этнолингвистических общин. Если в конце 1980-х годов русские наравне с латышами участвовали в Народном фронте, а на референдуме 1991 года около половины русскоязычного населения поддержали независимость Латвии, то референдум 2012 года четко разделил латвийское общество по языковому признаку – политика сплочения на основе культурной ассимиляции русскоязычных блестяще провалилась.

Она и не могла не провалиться: в условиях, когда национальные меньшинства составляют около трети от населения страны, а от своей культурной метрополии – России их отделяет не более 200 километров до границы, навязать им сверху культурную ассимиляцию – нереально, недальновидно и опасно.

Однако прибалтийские власти с упорством, достойным лучшего применения, продолжают наступать на старые грабли. В 2013–2014 годах во всех трех странах продвигается идея отключения российских телеканалов (как будто нет спутниковых тарелок и интернета). В Литве консерваторами уже подготовлен законопроект о сокращении телевещания на русском языке до 10 % от всего эфира, в Латвии осенью 2014 года сократили русскоязычное вещание местных радиостанций, в Эстонии планируют вместо российского ТВ запустить собственное телевидение для «хороших русских» – Единый балтийский канал (ЕБК). К этому добавляется традиционная уже борьба прибалтийских спецслужб с русскими общественными, культурными, правозащитными организациями – все они по умолчанию считаются «пятой колонной, льющей воду на московскую мельницу».

Реакция прибалтийских политиков на события весны 2014 года в Крыму и на востоке Украины показала, что в Литве, Латвии и Эстонии понимают провал политики ассимиляции и боятся своего русскоязычного населения, которое может устроить им «русскую весну». Боятся, т. к. понимают – есть причины для недовольства и есть недовольные.

Русские Прибалтики подозреваются в нелояльности и оппозиционности, и эти обвинения справедливы, но лишь с одним маленьким уточнением: нелояльным русскоязычное население делает сама власть.

«Русские в Латвии хотят не более того, что имели латыши в Советском Союзе» – эта лаконичная, но весьма ёмкая и точная формулировка принадлежит депутату Европарламента от Латвии Т. Жданок[78]. Однако русским отказано, причем не один и не два раза. Этнократический режим в странах Прибалтики – не случайность и не сбой, который когда-нибудь исправится сам собой. Это система.

Может ли этническая ситуация в балтийских государствах развиваться по другому, возможно ли там на самом деле сплочение общества? Да, возможно, и для этого есть все предпосылки. Например, в Латвии согласно социологическому исследованию SKDS, проводившемуся в мае-июне 2014 года, 64 % опрошенных русскоязычных заявили, что считают себя патриотами Латвии, а 58 % гордятся своей принадлежностью к Латвии. Что касается владения государственным языком, то 20,7 % русскоязычных респондентов заявили, что отлично знают латышский язык, 27,6 % оценили свой латышский как «хороший», 27,5 % – как «удовлетворительный». Вовсе не знают государственного языка только 4,3 % латвийских русских. Основными вопросами, интересующими русскоязычное население, оказались вопросы социальной защиты и низкого уровня жизни.

Косвенным подтверждением этих данных является голосование латвийских русских на выборах в Сейм. Фактически монополистом в русскоязычном сегменте латвийской политики за последние 5 лет стала левоцентристская партия «Согласие», отказавшаяся называть себя «русской партией» и предпочитающая разговорам о специфических проблемах русской общины обсуждение общих и для латышей, и для русских социально-экономических проблем. В условиях свободной политической конкуренции «Согласие» практически выдавило все альтернативные «русские партии», занимавшие более принципиальную и решительную позицию по болезненным «русским вопросам», из системной политики. В соседней Эстонии все «русские партии» постепенно сошли с политического поля, а русскоязычный электорат (включая «неграждан» на муниципальных выборах) голосует преимущественно за Центристскую партию мэра Таллина Эдгара Сависаара: вполне себе эстонскую, в прошлом входившую в правящие коалиции и правительства.

Радикально настроенные соотечественники в странах Балтии делают из этих фактов вывод, что политика ассимиляции все-таки побеждает, однако случаи с «Бронзовым солдатом», референдумом о русском языке в Латвии, борьбой за русские школы и т. п. этот вывод опровергают.

Состоялась не ассимиляция, а политическая интеграция большинства русскоязычного населения балтийских стран. Это большинство говорит, что связывает свою жизнь с Литвой, Латвией и Эстонией, считает себя их патриотами, а не врагами.

Казалось бы, прибалтийскому руководству остается лишь жить да радоваться итогам политической интеграции: проблемы с нелояльностью и оппозиционностью русского населения будут устранены, стоит лишь признать Латвию и Эстонию идеальными двухобщинными государствами, в которых титульные нации могут объединиться с национальными меньшинствами на основании общих интересов и сформировать политическую нацию. Но нет. Вместо этого правящие режимы государств Прибалтики упорно идут по пути принудительной ассимиляции, создавая «пятую колонну» из нелояльных нацменьшинств и усиливая межэтническое напряжение в своих обществах, которое рано или поздно может выплеснуться на улицы.

О Прибалтике в первой части книги сказано далеко не всё: многие составляющие «балтийского пути» еще подлежат подробному анализу и осмыслению. Но и из того, что уже было рассмотрено, можно выделить общую закономерность.

В конце 1980-х – начале 1990-х годов Литва, Латвия и Эстония провозгласили возвращение на магистральный путь исторического развития: на Запад, в Европу, в глобальную экономику, открытое общество, в Свободный мир. Была поставлена стратегическая цель на интеграцию, объединение, позитив.

В реальности же стратегической целью балтийских стран стало отрицание и разделение: негативное и разрушительное перевесило позитивное и созидательное.

В ходе возвращения на западные «рельсы» в Прибалтике отвернулись от всего, что ассоциировалось с отказом от этого магистрального пути. От ближайшего прошлого, от индустриального наследия, от связей на востоке, от своих русских сограждан.

По мере этого отрицания и размежевания в общественно-политической жизни Литвы, Латвии и Эстонии стали доминировать особенности, вовсе не свойственные тем самым, заветным Европе, открытому обществу и Свободному миру.

Крупнейший теоретик открытого общества, австрийский философ Карл Поппер одной из его характерных черт называл честность. Свобода слова, демократия и равноправие в открытых обществах качественно снижают пространство для лжи и пропаганды в социальных отношениях. Но в странах Балтии дела со свободой слова, демократией и равноправием обстоят не лучшим образом: о какой демократии и равноправии там можно вести речь, если значительная часть населения Латвии и Эстонии до сих пор лишена права голосовать? И какая в Прибалтике свобода слова, если в Литве отключают от эфира телеканалы за другую точку зрения и устраивают показательные судилища над «еретиками», отказывающимися признавать официальную трактовку событий новейшей истории?

Поэтому и ложь в общественной жизни балтийских государств присутствует в таких чудовищных объемах, которые невозможно представить не только в идеальном открытом обществе, но и в реальных западных странах. Даже им при всём многообразии существующих там проблем, всё-таки далеко до прибалтийского уровня лицемерия.

Страны Балтии после провозглашения независимости – это отличное доказательство того, что не только семью, но и государство нельзя начинать с обмана: на основе лжи невозможно построить успешное эффективное общество. Эта ложь будет разъедать социальную ткань подобно ржавчине.

Постсоветские Литва, Латвия и Эстония были построены именно на фундаменте оруэлловской лжи. Коммунистическая номенклатура, комсомольские работники и замполиты из числа «национальных кадров» трех прибалтийских республик воспользовались кризисом советского строя, чтобы освободиться от влияния Центра и обрести всю полноту власти, а для легитимации своего правления новым «единственно верным учением» взамен марксизма-ленинизма провозгласили «теорию оккупации». Власть переменилась, красные ушли, теперь – белые, меняем флаги! Эта изначальная, краеугольная ложь оправдала всё последующее: дискриминацию, ксенофобию, разрушение производств, разочарование населения, потерю ориентиров, погружение в дремучую русофобию.

Глядя на то, как сейчас секретари парткомов и преподаватели научного коммунизма и истории КПСС с трибуны Европарламента призывают приравнять коммунизм к нацизму, осознаешь, что патологическое лицемерие балтийских деятелей – это и есть фундамент национально-государственного строительства новых Литвы, Латвии и Эстонии. Страны-перевертыши, в которых история и политика, прошлое и будущее образовали поистине монструозную по своей токсичности смесь. Страны Балтии, в советский период обильно дотировавшиеся Москвой в ущерб центральным российским областям, ныне называют себя бывшими колониями, которые теперь такие бедные, потому что «оккупанты», оказывается, выжали из них все соки. В условиях идеально двухобщинных обществ балтийские республики строят себя как национальные государства – на основе этнического национализма. Запустив пиар-формулу «Экономика стран Балтии это история успеха», поверили в нее настолько, что считают, будто и остальные должны согласиться: эталоном экономического развития провозглашают себя страны, пустившие свою промышленность на металлолом, подорвавшие сельское хозяйство и транзит последовательным разрывом внешнеэкономических связей, и пережившие в итоге такой экономический кризис, какой не переживали в это время нигде в мире.

И в этой связи история упадка Литвы, Латвии и Эстонии неожиданно становится очень позитивной. Если рассматривать её в контексте не их локальных событий, а через призму всемирной истории.

Вся мифология балтийских стран в итоге была побеждена реальностью: эти страны пошли по пути отрицания, ненависти и обмана, и в конечном счете – проиграли.

Жесткий обвинительный приговор Литве, Латвии и Эстонии выносят их собственные жители. Самые высокие в мире масштабы эмиграции населения. Планирует уехать абсолютное большинство молодежи. Каждый пятый житель уже уехал. Литовский, латышский и эстонский народы находятся на грани вымирания. Их языки – на грани исчезновения. Это тупик. Такова реальная «история успеха», его истинная цена…

Было бы крайним упрощением считать, что в условиях Свободного мира с глобальной экономикой и открытыми границами конкурируют между собой только товары. Конкурируют и целые страны, однако не за территории, как в суровые времена перекраивания Европы и освоения колоний великими державами, а за людей и их труд. И в этом отношении едва ли не главным выводом из постсоветской истории Литвы, Латвии и Эстонии следует то, что они эту глобальную конкуренцию проиграли.