В 2031 году началась Третья мировая война. Она длилась 94 дня и унесла жизни более двух третьих населения всей Земли. Более 6 миллиардов жизней были оборваны в один день. Причиной такой большой смертности стало широкое применение ядерного оружия и другого оружия массового уничтожения. Все столицы всех стран были взорваны в один день, вместе с ними — еще и другие густонаселенные города, а в уцелевших городах воцарился хаос. К тому же после уничтожения крупных городов перестали действовать основные коммуникации, ставшие уже привычными и само собой разумеющимися: интернет, телефония, телевидение, электроэнергия и, как следствие, все связанные с ними удобства (подача воды в жилые помещения, отопление и т. д.). Большинство везунчиков, волей судьбы выживших во время взрывов, знать не знали, как жить в таких условиях. Эти факторы в совокупности с абсолютной внезапностью войны (никаких предпосылок к ее началу не было, это было относительно спокойное мирное время) нанесли сокрушительный удар по цивилизации. Сейчас уже не осталось никакой информации кто, как и зачем начал эту войну. Современные историки по сей день бьются над разгадкой причин, но все, что есть на данный момент, лишь догадки и теории, по большей части неподкрепленные никакими фактами. О дальнейших военных действиях после взрывов тоже известно крайне мало.

Спустя время уничтожение городов стали называть «первым этапом» (подразумевая первый этап нападения противника). А выведения из строя электростанций, разрушение крупных автомобильных и железных дорог между городами и несущественные, но имеющие место быть, информационные атаки (изменение информации о войне, подделывание карт с изменением положение дорог, населенных пунктов и прочее) назвали «вторым этапом». В результате транспортные связи, связывающие города и страны между собой, были разорваны. Попасть даже в соседний город, находящийся в пределах 300 км, стало невероятно трудно. Из-за этого пострадала торговля, промышленность, сельское хозяйство, все то, от чего так зависела жизнь простых граждан. Есть также и «третий этап», но он — лишь следствие первых двух.

В более ранние периоды истории еще до индустриализации, люди спокойно обходились без электричества и других удобств. Жизнь же человека 21-ого века была неотрывно с ними связана. Поколения сменялись, и многие позабыли, как достать информацию (о том, что происходит, как спастись и что делать) без телефонии, интернета, телевидения и радио, где и как достать еду, если все гипермаркеты закрыты и давно обворованы, что делать, если полиция, пожарные и военные бездействуют. Эти факторы и повсеместно начавшийся голод послужили толчком для массового психоза населения, грабежей, убийств и прочего произвола. В результате численность населения неуклонно падала, а рождаемость свелась к минимуму. Причем, чем выше была плотность населения, тем этот произвол был масштабнее. Это и прозвали «третьим этапом» войны.

Данные о длительности войны в 94 дня являются условными. Они отсчитываются от начала «первого этапа» до последней зафиксированной информационной атаки. «Третий этап» длится по сей день. Первые два года после первых взрывов везде, где еще были живые люди, творился хаос и разруха. Ради еды, одежды, крова и топлива убивали все, кто мог и хотел выжить. Некоторые в творившимся хаосе усмотрели новые возможности; кто-то пытался установить свою власть над народом (в основном насильственным методом); кто-то просто развлекался, удовлетворяя все свои низменные потребности; кто-то начал проводить рискованные и запрещенные ранее эксперименты над людьми. Справедливости ради, стоит отметить, что данные эксперименты сильно продвинули науку и медицину, даже если сравнивать довоенное и послевоенное время. Спустя 10 лет во многих населенных пунктах установился порядок, к которому, конечно, лежал отнюдь не легкий путь. Многие коммуникации смогли восстановить. И как следствие, связаться с другими городами. Территориальные границы стран были восстановлены по старым политическим картам и были спустя пару лет сильно изменены. Изменить решили также и названия самих стран. В глазах выживших не поблек ужас войны, меньше всего всем хотелось повторения случившейся трагедии. Спустя 16 лет после «первого этапа» 15 апреля официально во всех городах и селах с работающей связью было передано сообщение, в котором торжественно объявилось о повсеместном объединении людей всей планеты. Это означало, что с того момента разделение на страны больше не существовало. «Все мы едины!»— лозунг, повторенный на 115 языках мира, прогремел по всей планете. Несмотря на это, территориальное разделение все-таки осталось, но приобрело иной характер, более схожий с управлением штатов в бывшей стране США.

После 15 апреля в мире вместо стран или штатов появились Районы. В общем числе их 33. А такое объединение получило название «Объединение Ради Мира» (сокращенно «ОРМ»). От каждого Района путем народного голосования раз в 5 лет избирается председатель, представляющий интересы своего Района на собраниях. Суверенитета или какого-либо невмешательства ни один Район не имеет, так же как и не владеет ничем. Все полезные ископаемые, ресурсы и, что сейчас наиболее важно, обученные специалисты являются общественным благом, то есть в равной мере принадлежат всем Районам. На общих собраниях глав Районов решаются насущные вопросы по благоустройству, развитию и восстановлению цивилизации всех Районов. Но особенно «больным» местом считаются «дикие» по сей день Районы, в которых до сих пор царит разруха. Самыми опасными на данный момент признаны 4 Района, которые не имеют какого-либо управления. Люди, живущие там, существуют по диким законам. Убийства, каннибализм, воровство — не просто обычные явления там, а единственные способы выжить, так как больше там ничего просто нет. Ни медицины, ни образования, ни еды, ни производства, ни правовых, ни моральных норм. Ничего. Только люди во всех своих мерзейших проявлениях. Вывести же всех людей из этих Районов или хотя бы какую-то часть в более цивилизованный мир тоже невозможно. Если так сделать, резко повыситься количество неспособных работать бедных людей, соответственно и уровень преступности подскачет. И, конечно, это пошатнет нынешний уже более-менее цивилизованный образ жизни. Периодически из более процветающих Районов отправляется гуманитарная помощь, но ее катастрофически не хватает. На преобразование данных Районов требуются огромные средства, которыми мир пока не обладает. Эти Районы держат изолированными. В них не допускается никто без особого разрешения, а из них тем более выйти сложно. В общих массах о реальном положении дел знают одни лишь единицы. СМИ предпочитают избегать этой темы, либо освещать исключительно позитивные события. Таким образом, репортаж об открытии школы для бедных детей недалеко от границы с цивилизованным Районом транслировался на протяжении месяца по всем федеральным каналам, а вот о подавлении вооруженного восстания, в результате которого было убито более тысячи человек, не было сказано ни словечка. Мир только начал восстанавливаться от потерь прошлого — нельзя рисковать столь шаткими успехами, поэтому было принято решение не волновать общественность такими новостями. Эти «дикие» районы: № 7 (занимает территорию бывших Индии, Ирака, Ирана, Афганистана и Пакистана), № 13 (большая часть Европы, за исключением Польши), № 18 (бывшие Мексика, Колумбия и Венесуэла), № 23 (южная половина Африки).

Все остальные Районы считаются цивилизованными со своим председателем, управлением и законодательством. Конечно, какие-то Районы более преуспевающие, какие-то менее. В большинстве Районов едва-едва установился порядок, но также есть такие, которые к 2070 году смогли не только восстановить на своей территории довоенный уровень развития, но даже в некоторых планах превзойти довоенное время. Самыми успешными на сегодняшний день являются районы:№ 3 (почти весь континент Северной Америки, территория бывших США и Канады), № 5 (бывшая Россия, Монголия, Казахстан, большая часть Китая), № 17 (бывшая Австралия) и № 25 (бывшая Япония, Индонезия и Филиппины).

Внутренняя жизнь обычных и преуспевающих Районов различна. В обычных Районах используются только старые строения, действует традиционная образовательная система, привычная для человека в данной местности в довоенное время, старая судебная система, прежняя здравоохранительная, и прочие системы, определяющие уровень жизни и поддерживающие порядок, остались неизменными после войны. В целом, в таких Районах сохраняется прежний уклад жизни жителей, но разница в том, что транспорт, дома, оборудование, которыми пользуются жители, обветшало с течением времени, а новые блага пока достать неоткуда в связи с неразвитой промышленностью. В передовых же Районах во многом от традиционных, привычных устоев отошли. Было изменено очень многое, начиная от правоохранительных органов, заканчивая архитектурой и машиностроением. Эти Районы обладают достаточными ресурсами для создания и развития новых, ранее несвойственных направлений. В Центральных городах, которые являются подобием прежних столиц стран, наиболее сохранившиеся старые дома граничат с новыми режущими глаз строениями. В каждом городе и даже квартале одного города они отличаются по дизайну. Попадаются и огромные 50-ти этажные стеклянные монолиты и небольшие скопления 5–6 этажных многоквартирных домиков с мансардными окнами и пышным озеленением вокруг. Личный транспорт в обычных Районах является недоступной многим роскошью, в то время как в продвинутых — это обычное явление. Причем в продвинутых — это современные автомобили без какой-либо определенной марки с новым эргономичным дизайном, и в основном работающие на электричестве, а не на бензине, так как электричество дешевле. Изменения также коснулись здравоохранительных, правовых и образовательных систем. Сильнее всего была изменена образовательная сфера, так как весь мир ощущал острую нехватку квалифицированных специалистов. Передовые Районы осуществляют подготовку и обучение людей из других Районов для того, чтобы и эти Районы как можно быстрее стали продвинутыми. Поэтому ввели 3 этапа обучения длиной в 5 лет: Начальная, Средняя и Старшая школа. После каждого этапа любой сам выбирает между двумя путями: идти работать или обучаться дальше. После Начальной можно получить только низшие должности по типу уборщиков, грузчиков, кассиров, курьеров. После обучения в Средней становятся парикмахерами, стилистами, координаторами рабочего процесса на производстве, управленцами снабжения, медсестрами, спасателями и так далее. Старшая же школа готовит врачей, архитекторов, ученых, инженеров. Во время обучения запрещена законом любая работа. На что ты будешь жить — проблема твоя. Никаких стипендий не предусмотрено. Помогают только сиротам, и только первые 5 лет. Социальная помощь во многом была просто отменена. Остались только мизерные пенсии и сиротские приюты. Но при этом здравоохранение бесплатно, налоги минимальны и для обычного рабочего не заметны вовсе, обучение полностью бесплатно, гарантированное трудоустройство и многое другое.

Технический прогресс тоже в продвинутых Районах на месте не стоял. Техника, привычная для людей начала двадцать первого века, сильно изменилась, однако сохранила узнаваемые черты. Например, новые смартфоны также помещаются в ладонь, управление полностью идентично, принцип работы тот же, но теперь их экран целиком сделан из прозрачного стекла. В неактивном состоянии они похожи на простую стекляшку, но стоит коснуться их пальцем, как они озаряются красками заставки рабочего экрана. Та же участь постигла все экраны: телевизоры, компьютеры и другую технику. Голографические изображения, хоть и были изобретены, но не прижились в массах из-за сложности использования, однако, смогли найти применение в более мелкой технике. Например, обычные клавиатуры в большинстве были заменены голографическими, так как ресурсов для создания голографической клавиатуры уходит куда меньше, она более удобна в использовании, чем предшественники, и, конечно, с такой клавиатурой устройства стали более компактными. Также произошло много мелких открытий: изобрели много новых видов синтетических тканей, с куда большей прочностью, чем у других; на смену старой бумаге пришла новая пластмассовая бумага, похожая на обычную, но более дешевая, более надежная и более грубая на ощупь; внедрили много новых медицинских изобретений, упрощающих и даже ускоряющих процесс выздоровления, вроде специального клея для ран, заменяющего швы. Было и много других новшеств, не столь сильно отразившихся на жизни людей.

Если говорить о глобальных открытиях, их тоже было немало. В годы хаоса было сделано первое успешное клонирование человека. Один богатый ученый, даже в годы разрухи сумевший жить безбедно, поставил себе цель воскресить умершую во время взрыва в одном из больших городов жену. После множества попыток (точное число ученый не уточнил, как и не раскрывал подробности неудавшихся экспериментов), на свет появились две девочки Энни и Эмми. Несмотря на изначальную цель воскрешения жены, относился к ним ученый по-отцовски. В годы хаоса средств массовой информации не существовало, и поэтому об этом достижении общественность узнала много лет спустя, а именно, когда девочкам было уже по пятнадцать лет. Девочки росли как абсолютно обычные дети, никаких отклонений у них не нашли, и даже сейчас они, уже молодые женщины, живут обычной жизнью. После обнародования этого открытия долго не утихали споры о повторении эксперимента, о целесообразности клонирования людей, введения клонирования в повседневную жизнь. Споры ничего не дали, клонирование, вместе с другими экспериментами над людьми, осталось запрещенным, но фраза «Незаменимых людей нет» явно заиграла новыми красками. Научились производить искусственные органы и, более того, запустили их массовое производство, а отращивание новых конечностей теперь не является недостижимой фантастикой.

И пусть наука и техника сделали шаг вперед — машины все так же ездят по земле, а люди остались прежними с теми же насущными вопросами, что и в прошлых столетиях.

Первый этап завершился чуть менее сорока лет назад. Человечество за это время проделало долгий и нелегкий путь к восстановлению цивилизации, но сказать, что оно вернуло себе прежнее величие, нельзя. Все не так просто.

Мрак. Увидеть в такой темноте что-либо невозможно. Животный страх, живущий в каждом. Смерть. Запах крови и внутренностей. Мальчик и девочка сидят на полу. Над ними груды обломков дома. Мгновение назад здесь было так шумно. Смех, веселые разговоры, улыбки. Секунда и потолок рухнул, уничтожив всю их жизнь. Теперь только тишина, нарушаемая разве что скрежетом над головой. Конец. Сейчас. Вот сейчас. Все закончится. Смерть. Страх. Что-то теплое. Сзади. Девочка тихо рыдала, прижавшись к мальчику. «Я хочу жить!» — крикнула девочка. — «Хочу жить!». Скрежет вдруг усилился. Невыносимый грохот.

«Опять этот сон»

Вокруг темно. Ночь. Просторная комната с окном во всю стену, обставленная качественной недешевой современной мебелью. Снаружи проехала машина, на секунду осветив комнату и парня, сидящего на двуспальной кровати. Худой юноша лет двадцати на вид внешне абсолютно обычный. Бледная кожа, правильные черты лица и яркие голубые глаза. Но его выделяли волосы совсем неестественного бело-серебристого цвета. Он потер переносицу и взглянул на часы, стоящие на тумбе около кровати. 03:02. Тяжело вздохнув, он встал к кровати, стягивая за собой одеяло. Легким движением накинув его на себя, укрылся с головой и пошел в сторону бетонного балкона. Как только он открыл стеклянную дверь, на него накинулся сильный ветер с ледяными каплями. Этот безжалостный ливень был по-настоящему осенним, промозглым и гнетущим, несмотря на то, что осень началась всего три часа назад. Тем не менее, парень шагнул дальше на балкон, закрыл за собой дверь и достал пачку сигарет. Выдернув из пачки одну, прикурил. Ветер снял с головы одеяло и теперь трепал его волосы. На свету ночного города его глаза светились уже не ярко-голубым, а скорее бирюзовым цветом, похожим на цвет морских волн в ясный солнечный день. Затяжка. Горло жжет. Он откашлялся. Вторая затяжка. Если присмотреться к нему, можно увидеть мешки под глазами, а бледность кожи в сочетании с освещением придает еще больше впечатления какой-то болезненности его виду. Взгляд пустой стеклянный, будто в никуда, словно у дохлой рыбы. Докурив, все той же медленной шаркающей походкой он вышел с балкона и, как был в одеяле, так и упал на кровать. Рядом с кроватью на прикроватной тумбе стояла рамка с фото. На ней был тот мальчик, но уже чуть постарше, рядом с той девочкой. Они улыбались.

Громкий звон будильника.

«Будильники специально, что ли, делали с таким мерзким звуком?»

Другой парень. Другая комната. В отличие от первой, эта комната отдавала дряхлостью и бедностью. Старый скрипучий диван служил постелью, обшарпанная табуретка была прикроватной тумбой, а источником звука был древний механический будильник, работающий из последних сил. На диване сидел парень тех же лет, но намного крупнее, выше и как-то живее первого. Каштановые волосы подстрижены коротко, чуть длиннее, чем под ноль. Грубые, будто неотесанные, черты лица выглядели необычайно гармонично, однако вызывали дискомфорт у окружающих. Чересчур уж они были непривычны. Лохматые, пожалуй, слишком крупные для человека брови, нависали над глубоко посаженными карими глазами, придавая любому, даже самому невинному взгляду оттенок легкой ненависти. Массивная челюсть, нос с горбинкой и широкий, толщиной примерно с указательный палец взрослого человека, шрам, рассекающий правую бровь, вызывали ассоциацию с пещерным человеком, только облагороженным цивилизацией. Словно только вчера он мамонтов камнями закидывал, а сегодня его побрили, помыли, одели в человеческую одежду и выбросили в мегаполис. Но, несмотря на это, уродливой эту внешность не назвать. Хоть и всем она была в диковинку, если всмотреться, она по-своему притягивала, выдавая странную необъяснимую силу.

Он зевнул, без какого- либо энтузиазма встал и поплелся в ванную чистить зубы. Сегодня — важный день. Все новоиспеченные старшеклассники так радуются ему. При переходе в Старшую школу всех признают совершеннолетними, несмотря на возраст, поэтому перейти в Старшую школу означало повзрослеть, стать самостоятельными. В новом мире, что был построен после войны 2031 года, полное обучение в школе в среднем теперь занимало около 15 лет, но в зависимости от способностей учащегося срок может измениться. Образовательная программа стала включать много новых научных дисциплин, основы которых теперь обязан знать каждый уважающий себя гражданин. По каждому предмету крайне сложные экзамены. И при переходе из одной школы в другую каждый раз они усложняются. Но у всех учеников без исключения есть возможность пересдать экзамены через календарный год или сдать их экстерном, не проходя весь курс. Цель каждого экзамена — выявить не только заученные знания, но и понимание самого предмета. Не всякий способен на это. Поэтому их так сложно сдать. Люди с очень низким уровнем интеллекта не способны пройти дальше Младшей школы, сколько бы усилий не прилагали. Со средними показателями — дальше Средней. Только люди с наилучшими показателями попадают в Старшую.

И вот первый день в новой школе. Их ждет безбедное, а потому прекрасное, будущее на верхушке социальной пирамиды. Разве это не чудесно? Так думают все старшеклассники за исключением, наверно, только этого парня. Конечно, он был рад, наконец, пройти эти экзамены, дались они ему совсем не просто, и сделать еще один важный шаг на пути к своей мечте, но, как только он представлял, что ему придется еще несколько лет посещать эту пыточную под названием «школа», как у него сводило живот, начинала болеть голова и, в целом сильно портилось настроение. Он ненавидел всей душой школу и все, что с ней связано. С самого первого класса его все сторонились. Никто открыто не насмехался, но и общаться ни у кого желания не возникало. Помимо не очень располагающего лица, у него было еще и особенное своими размерами тело. Рост 229 см и невероятно развитая мускулатура для парня в 20 лет, которая сама по себе вызывала и зависть и страх одновременно. Поэтому ему ни разу не удалось завести друга, или даже с кем-то из ровесников нормально поговорить. К тому же, относились к нему всегда не доброжелательно, из-за внешности все ставили на нем ярлык «хулиган» и избегали, как прокаженного, даже не попытавшись узнать, какой он на самом деле. Жизнь изгоя общества ему была противна, он тянулся к людям и хотел лишь, чтобы его приняли, но все попытки наладить отношения с кем-нибудь терпели крах. Сколько он себя помнил, так было всегда. За всю его жизнь, никто, кроме его родных, не осмелился взглянуть ему в глаза прямо, без ужимок и страха.

Ослепительно яркий солнечный день. Первая в этом году утренняя школьная линейка. Стандартные речи о будущем и пожелания успехов в учебе. Отовсюду доносились обрывки чужих разговоров.

— Слушай, а ты, как и в Средней, в баскетбольный клуб пойдешь?

— Какая эта новая форма красивая! Но юбка коротковата, тебе не кажется?

— О! Смотри, какие девушки! Надеюсь, они в нашем классе.

Возвышаясь над всеми примерно на сантиметров 30–40, он привычно уже для себя разглядывал окружающих. Все его обходили, как будто он был чем-то неживым, как, например, фонарный столб.

«Опять они на меня не смотрят? Ладно. Как там отец говорил? Бери все в свои руки? Подойду сам и заговорю. Вот компания парней. Они, вроде, только что о футболе говорили. Попробую»

— Привет, ребят. Вы из футбольного клуба? Можно к вам? — он скорее протараторил, чем сказал, да еще и явно громче, чем следовало. Стайка девушек неподалеку инстинктивно отпрыгнула. Чувствовал он себя неуютно и как-то даже неловко. Ему казалось, что все взгляды устремлены именно на него, будто он только что сказал что-то до крайности неприличное, но отступать было некуда. Но внешне он своего смятения не выдал. Всем тем парням, к которым он обратился, показалось, что он им хочет врезать, или телефон отжать. Да, в принципе, что угодно, только явно не добра. По спине у них прокатились мурашки. Повисло неловкое молчание. Самый смелый из них решился его нарушить.

— П-прости, но у н-нас уже набралась команда. Просто н-нет мест. Прости, — тихо сказал парень, заикаясь. Парень этот вовсе не был стеснительным, да и мелким, робким или слабым его не назвать. Просто обычный парень, каких миллионы. Среднего роста и телосложения, без каких-либо отличительных черт. Но по сравнению с этим парнем он выглядел едва ли не карликом. Он подошел к нему чуть ближе и попытался взглянуть на него, но не смог. Животный страх овладел им. Так же себя чувствует кролик, пытающийся заглянуть в глаза волку. Хочется только бежать, спрятаться, но не смотреть на него. Он опустил взгляд и отошел.

«Опять этот взгляд. Что такое? Почему нет? Да если вы меня примете, мы же каждый матч выигрывать будем. Чемпионами станем. Почему он опять смотрит в пол. Ну почему?» — Он полностью забыл о неловкости, что чувствовал пару секунд назад, на ее место пришла злость. Его бесило то, что он не мог общаться с другими. Куда бы он ни посмотрел, видел, как все потупили взгляд. Те, кто стоял поодаль, быстро засобирались и старались исчезнуть из виду. Все остальные боялись даже шелохнуться.

— Ясно. Ладно, спасибо, — не без раздражения сказал он и поспешил поскорее убраться от них. Он не хотел их напугать еще больше. Он понимал, что они чувствуют, но неужели все его бояться настолько сильно? Что он такого сделал? Он всегда ко всем добр. Никогда никому не отказывал в помощи. Никогда в жизни никого не ударил. Да и вообще, считал себя чуть ли не самым добрым человеком на Земле. Тяжело воздохнув, он ушел со школьного двора и направился в парк, решив, что на сегодня хватит с него социальной жизни.

За всем этим действом поодаль, сидя на скамейке с книгой в руке, наблюдал молодой человек с белыми волосами. Он не был одет в школьную форму. На нем были обычные темные джинсы и небрежно накинутая светло-коричневая куртка. Под ней еле заметно торчала часть обычной светлой рубахи, но цвет ее сложно было определить, что-то между застиранным грязно-серым и бледно-лимоновым. На секунду оторвавшись от книги, он перевел взгляд на парня, который так невыгодно выделялся на фоне остальных. «Это может быть интересно» — подумал он и продолжил читать книгу.

День летел за днем. С торжественной линейки первого учебного года прошло чуть больше месяца. Холод заставил проснуться белокурого парня. Правда, с кровати он встал пару минут назад, а проснулся только сейчас. Опять, стоя на балконе, он курил, закутавшись в одеяло. Но, несмотря на холод и бетонный пол, стоял босиком. Ранее утро. Солнце только начало подниматься над многоэтажками странного стеклянного города, которого не спасали от уныния ни оригинальная архитектура, ни глянцевый блеск новеньких машин, ни идеальная чистота улиц. Под ногами разворачивался тоскливый безжизненный пейзаж в виде узкой аллеи, обрамленной голыми, словно давно мертвыми, деревьями.

В сонной, не до конца проснувшейся голове вертелись разные мысли. Вертелись, перемешивались и путались. Сосредоточиться на чем-то в таком состоянии почти невозможно, но он и не хотел. Ему нравилось это состояние, когда в голове только вязкая, словно смола, пустота. Не хочется просыпаться и заниматься делами. Хочется лишь вечно спать и ни о чем не думать. Докурив, он затушил окурок в пепельнице, вздохнул, и собирался было уходить, но мимолетом заметил мужскую фигуру, идущую по аллее. Фигура эта была ему знакома. Тот самый парень ростом за 2 метра со страшным взглядом. Сейчас он знал о нем больше, чем в их первую встречу. Теперь они с ним одноклассники.

«Хиро Араки»— так его зовут. Его отец был выходцем когда-то существовавшей страны под названием Япония. Теперь же эту группу островов называют только Район № 25. Все уже давно привыкли к таким названиям.

Хиро Араки и его сверстники — первое поколение, рожденное на восстановленной цивилизации, в новом мире. Отец Хиро застал и пережил войну, после женился и вскоре родился Хиро. Хоть и национальность отца Хиро — японец, в Хиро черты азиатской внешности не заметны. Больше всего он был похож на мать — уроженку нынешнего Района № 5. Но вот таким ростом и телосложением в семье Араки никто не обладал. Это обычная генетическая мутация, не повлекшая при этом отрицательных последствий, если не считать социальный аспект, конечно. Сам Хиро родился и вырос в районе № 5, где теперь и обучается. И, несмотря на то, что вначале он создавал впечатление криминальной и необремененной интеллектом личности, на самом деле прилежно и усердно учился. Семья же его была немногочисленна. Мать его погибла при вторых родах вместе с его нерожденным братом, когда Хиро не было и 10-ти лет. Отец его уже тогда был в преклонном возрасте, а сейчас его смело можно назвать долгожителем. За ним требовался постоянный уход. И хоть государство и платило пенсию, но она была мизерной. На это, конечно, можно прожить, но это уже, скорее, не жизнь, а выживание. Хиро мог бы пойти работать после Средней школы, тем самым обеспечив себя неплохой жизнью, но хотелось ему не этого. Всю свою жизнь он мечтал стать полицейским и помогать другим людям, защищать их, используя то, чем его наградила природа. Он понимал, что если он пойдет работать, то потом просто не сможет обучаться дальше. Поэтому, стиснув зубы, он продолжал обучение, хоть и ненавидел всей душой школу. Он прекрасно понимал, что все это возможно, только пока его отец жив, но жизнь его покидала все больше с каждым днем. Если отец умрет, у него просто не останется средств на существование, он будет вынужден пойти работать. Этот исход нравился ему меньше всего, но другого выхода он не видел. Мечта мечтой, а кушать хочется всегда. Поэтому он усердно учился, чтобы досрочно сдать экзамены на выход из Старшей школы, но его интеллект этого не позволял, он едва дотягивал до нижней границы требований Старшей школы.

Узнав об этом (естественно, прежде немало заплатив ищейке за эту информацию) беловолосый парень неосознанно проникся уважением. Еще впервые увидев его, он понял, что тот был не совсем обычным парнем. Не только внешность, но и особые черты характера выделяли его в обществе. Это еще сильнее разжигало интерес белобрысого. Для него это было не более чем развлечение в его серой жизни. Ему хотелось узнать, сможет ли главный герой, поборов все препятствия жизни, достигнуть цели, или же сценарий будет более прозаичен. Во всяком случае, он старался узнать о нем больше при возможности, но какой-либо маниакальной заинтересованности не проявлял. И даже никак не пытался общаться со своим одноклассником. Как, впрочем, и со всеми остальными. Мало кто его замечал, а еще меньше запоминали. Ему попросту не хотелось тратить свое время и силы впустую. Поэтому он решил наблюдать за происходящим издалека.

И вот сейчас, стоя на балконе, неожиданно он его увидел. В другой раз он бы даже внимания не обратил. Ну идет человек, куда ему надо. Это явно не причина, чтобы о нем думать. Но сейчас все было иначе, не как обычно. Что-то непонятное почувствовал белокурый. Беспокойство. Что-то явно не так. Что именно он не мог понять, но знал одно, что-то явно произошло нехорошее. Путем несложных логических цепочек, он предположил, что это что-то коснулось его отца. Скорее всего, состояние ухудшилось. Если бы погиб, его бы здесь не было. Значит, резкое ухудшение. Араки был одет в школьную форму и явно направлялся к зданию школы. Но для занятий еще слишком рано. Уроки начинаются в 9:00, а сейчас и 7-то еще не было.

Белокурый хотел было выйти к нему, но передумал. Сейчас он ничем ему помочь все равно не сможет. Да и если говорить прямо, это было совсем не его дело. Поэтому ничего он больше не придумал, кроме как тяжело вздохнуть и прикурить очередную сигарету.

С первого взгляда этот день ничем не отличался от череды предыдущих: обычный, серый, скучный день. Никто, кроме белобрысого, не заметил перемены в Хиро, а ведь он ходил чернее тучи. Ранее он хоть из вежливости пытался улыбаться прохожим, не обращая внимания на их опасливые взгляды и смешки, но теперь вовсе не выражал никаких эмоций, и этим пугал людей еще сильнее. Отсидев всего 3 урока из 7, он ушел. На этом день и закончился, но посилившееся чувство беспокойства с самого утра не давало белокурому расслабиться. Придя домой, он, как обычно, разогрел еду быстрого приготовления в микроволновке, включил телевизор и сел смотреть новости. В них рассказывалось сначала о стихийных бедствиях. В районе № 25 произошло крупное землетрясение. Потом — об общем положении дел по восстановлению цивилизации, во время которых он не смог удержаться от саркастического комментария, пусть и высказанного про себя: «Верю, ага». Потом перешли к местным новостям. Пару автомобильных аварий, предупреждение о временном отключении электричества в некоторых жилых кварталах, о ремонте нескольких рельсовых путей в метро, поговорили об открытии нового медицинского центра передового уровня и об одном жестоком убийстве. Жертва девушка 23-х лет изнасилована и убита неподалеку от квартала, где проживал сам белокурый. Эта новость была интересней остальных. Досмотрев репортаж до конца, он выключил ТВ и пошел на балкон. Обычно, после перекура он сразу ложился в кровать. Спать он, конечно, не стал бы, но просто смотреть в потолок и не думать ни о чем ему нравилось. Но сегодня впервые за очень долгое время ему захотелось прогуляться и проветрить голову. Переодевшись, он ушел.

С тех пор прошло 2 месяца. Хиро ничуть не стал веселее или жизнерадостнее с того дня. Как позже узнал белокурый, в тот день у отца Хиро случился инсульт, его успели спасти, но теперь он был в коме. Надежды на то, что он когда-нибудь выйдет из нее, нет. Если даже случится чудо, и он сможет из нее выйти, жизнью это не назовешь. Он будет полностью парализован. Не сможет ни есть, ни говорить, ни даже моргать самостоятельно, но, несмотря на это, Хиро не дал разрешения на отключения аппарата жизнеобеспечения. С каждым днем Хиро Араки все меньше походил на себя прежнего, становился все нервознее и злее. Белокурый прекрасно понимал, что, если так все и продолжиться, вряд ли это хорошо закончится, но ничего с этим не делал. Да и что, по сути, он мог? Лишь безмолвно наблюдать. А тем самым время шло.

Безнадежных лежачих больных на бесплатном медицинском обеспечении держат не более 3 месяцев. Дальше либо плати за передержку (а сумма, между прочим, совсем не маленькая), либо отключения от аппарата или эвтаназия. Пенсию отца Хиро все еще исправно получал, но ее не хватит для оплаты передержки, ее едва на жизнь-то хватает. Белокурый прекрасно понимал, что Хиро был загнан жизнью в угол. Что бы он ни сделал теперь, он никак не сможет ни на что повлиять. Ему придется уйти работать и забыть о своей мечте. От осознания этого и о той скорой потере, которая его ждет, Араки стал до невозможного нервным. Раньше другие люди старались просто не обращать на него внимания, но теперь это было сложно. На любую ерунду он был готов взорваться. Масла в огонь добавляло и то, что какой-то не очень хороший человек пустил слух о том, что недавние убийства девушек в одном и том же районе его рук дело. Тот репортаж по ТВ, что смотрел белокурый, теперь регулярно повторялся, но каждый раз с уже новой жертвой. А вот район, способ убийства и даже примерное время смерти всегда были одинаковы. Не повезло Хиро даже в том, что он жил в том районе. В этот слух никто серьезно не верил, но все же опасаться Хиро стали больше и теперь уже, бывало, и открыто насмехались, пытаясь заставить его уйти из школы. Хиро все сносил мужественно, стараясь просто не обращать внимания настолько, насколько это было возможно. Конечно, ни один из обидчиков не знал о его семейной проблеме, да, впрочем, если бы они и знали, это только добавило бы им задора. Но, тем не менее, Хиро Араки все так же прилежно посещал школу и учился. Занятия с того дня он больше не пропускал и даже, казалось, учиться стал куда прилежнее. Белобрысый восхищался таким упорством, но прекрасно осознавал, что дается это совсем не просто.

Обычная дорога из дома до школы по меланхоличному городу, где, кажется, никто никогда не улыбается. Обычное серое небо, затянутое густыми тучами, готовое вот-вот разразиться ливнем. Ледяной ветер, не жалея сил, трепал волосы, шарфы случайных прохожих. Торопливое сонное утро. Все люди вокруг спешат куда-то, кто на работу, кто на учебу. В толпе, как всегда незамеченным, шел беловолосый. В руках у него раскрытая книга. Лишь изредка переводя взгляд от книги, чтобы немного скорректировать свое движение, он читал. При этом он ни с чем и ни с кем не сталкивался, умело уворачиваясь. В десяти метрах сзади шел Хиро. Спешащая толпа подошла к дорожной развязке и замерла в ожидании зеленого на светофоре. Хиро поравнялся с беловолосым. Если сравнить Хиро теперешнего с тем энергичным парнем, которым он был в первый школьный день, можно заметить огромную разницу. Раньше это был улыбающийся парень, шедший бодрой походкой в самое ненавистное ему на земле место. Теперь же это был осунувшийся, сильно похудевший, угрюмый юноша. Шел он не спеша, и многим людям приходилось его обходить. На душе его скопились невероятная скорбь и усталость. Мешки под глазами и покрасневшие глаза были тому подтверждением. Казалось, ему даже ноги передвигать давалось с огромным усилием. Беловолосый парень украдкой, оторвавшись от книги, посмотрел на него. «Опустошенный» — в голову его пришло именно это слово. Сильная волна жалости нахлынула на белокурого. Он тут же поторопился подавить в себе это чувство, но опоздал. На смену ему пришло чувство отвращения и к нему, и к этому миру. «Жалость — худшее оскорбление для человека» — проговорил он у себя в голове. Отвращение ко всей ситуации он испытывал самое настоящее, и именно поэтому ему так сильно захотелось сбежать от живого напоминания этой повсеместной подлости мира. Нахмурившись, он пообещал себе, что, как только загорится зеленый, он направиться в другую от школы сторону и никогда больше не подумает о нем, забудет насовсем о его существовании, выкинет его из своих мыслей. Он перевел взгляд на книгу, но читать дальше пропало всякое желание. Час от часу не легче. Загорелся зеленый, и толпа продолжила путь. Уже не специально белокурый заново взглянул на Араки, когда тот обогнал его. То, что он увидел, заставило его вмиг изменить свое решение. Перед ним будто был уже совсем другой человек. Лицо Араки уже не выражало грусти, печали или даже скорби. Теперь это лицо было обезображено злобой. Такой злобой, что свойственна разве что убийцам. Такая перемена не была вызвана чем-то очевидным. Что его вдруг так сильно разозлило? Причины даже он сам не понимал. Но злость эта была невероятно огромна. Все и всё в этом мире в мгновение стало ему ненавистно. И эти глупые одноклассники, и ситуация, в которой он оказался, и его беспомощность что-либо изменить, и звук этих проезжающих машин, и даже сама жизнь во всех ее проявлениях.

Укол любопытства тут же подстрекнул белокурого держаться неподалеку от него. Такое поведение было непредсказуемо для него. Стоило лишь белокурому взглянуть на кого-то, он сразу понимал чьи-либо намерения, что у кого на душе, и даже предсказывал, какие действия тот собирается совершить в данный момент. А если к этому таланту подключить еще и дедукцию, то и вовсе складывалось впечатление, что он читал мысли. И чем лучше он знал человека, тем точнее он понимал его настроение и мысли.

Еще в детстве он узнал про свой талант. Чем больше он наблюдал за другими, тем больше его оттачивал. Проявлялось это на первый взгляд просто и незамысловато. Например, однажды, идя по узкому тротуару куда-то по своим делам, совершенно случайно он столкнулся с молодой девушкой на вид лет 16–17. Она, идя ему навстречу, споткнулась совсем рядом. Он успел подхватить ее, и она не упала, но обронила небольшой пакет, что несла в руках. Когда пакет упал на землю, из него выпало несколько апельсинов и детский журнал с раскрасками. Конечно, он решил помочь собрать разбегающиеся по разным сторонам апельсины, и пока собирал, приметил несколько важных деталей. Первая: волосы у девушки были туго завязаны в хвост, но не совсем типичной резинкой. Это была ярко-розовая, явно детская резинка. Девушка в ее возрасте бы такую уже не надела просто так. Вероятно, она собиралась в спешке и взяла первую резинку, что ей попалась, а значит, в ее семье есть маленькая девочка возрастом до 12 лет. Эта девушка еще слишком молода, чтобы иметь детей, поэтому вряд ли это ее дочь. Скорее всего — младшая сестра. Вторая: дорога, по которой она шла, вела только лишь к заброшенным ветхим домам, в которых уже никто не живет, и к областной детской больнице. Она точно направлялась в больницу. И третья: содержание пакета. Передачка-гостинец для девочки в больницу. К тому же на лице девушки отражалось столько грусти и усталости, что выглядела она на несколько лет старше. Редко такое увидишь у девушки ее возраста. Судя по всему, девочка эта болеет уже давно. Но тут определенного ничего сказать нельзя. Сложив все факты, получается, что она направляется навестить свою младшую сестру, которая, скорее всего, очень больна. Все эти умозаключения пришли в голову ему за долю секунды и были для него неосознанны.

— Спасибо, — сказала девушка ему с улыбкой, после того как он ей помог собрать коварные фрукты.

— Не за что. Надеюсь, ваша сестра скоро поправиться.

— Мы с вами разве знакомы?

Лицо девушки в тот момент выражало растерянность и недоумение. Она не помнила его. Впрочем, и не могла помнить. Ведь они действительно не были знакомы и виделись впервые. В ответ он лишь скомкано попрощался и поторопился исчезнуть с глаз. И такое происходило постоянно. Такая его особенность обескураживала людей. Кто-то начинал считать его шарлатаном или маньяком, следившим за ним, кто-то же воображал его каким сверхъестественным созданием, вроде экстрасенса, что раздражало белобрысого еще сильнее, чем первое, но всех без исключения такое пугало. Естественно, что такая способность отталкивала людей от него. Но не только страх был отрицательным последствием этого таланта, но и то, что он частенько узнавал то, что ему бы и не следовало знать. Например, однажды в ясный жаркий летний день в парке он увидел парочку. Мужчина шел, оглядываясь по сторонам, провожая взглядом каждую юбку, совершенно не слушая свою девушку, а она же, не отводя от него восторженного взгляда, что-то вещала ему своим мягким нежным голосочком. По некоторым признакам белокурый понял, что мужчина не проявляет к своей партнерше никакого интереса или нежных чувств. Для него она — очередной мимолетный роман, направленный лишь на удовлетворение известных потребностей. Но вот девушка относилась к нему по-другому. Она смотрела на него влюбленными глазами и, казалось, была полностью счастлива. Нетрудно догадаться, каким разочарованием и болью закончится этот роман. Опять же, стоило ему лишь увидеть эту парочку, данная информация попала в голову белобрысого. Но зачем она ему? Зачем ему знать всю эту подноготную? Разве он сможет что-то сделать, что-то изменить? Нет, конечно. Но факт того, что теперь он это знает, неоспорим. Было еще множество похожих случаев, где он узнавал то, что не хотел и не должен был знать, и все они были ему неприятны.

Однако, несмотря на это, его с детства увлекала психология и психиатрия. Ему хотелось лучше понять, как думают люди, как возникают мысли, идеи, что влияет на их появление. Ведь от мыслей человека напрямую зависят его поступки. Ведомый этим любопытством, он начал изучать науку о душе — психологию. Он изучал все тщательнее. Словно коллекционер, он выискивал странных, неординарных людей и щепетильно исследовал все доступные грани их личностей, сильные и слабые стороны характеров, особенности, выделяющие их. Уже сейчас он с легкостью и удовольствием читал сложные научные труды по психологии. Но, как бы ему ни было интересно, он очень редко общался с объектами своего увлечения напрямую. Ни одна только его способность «читать мысли» была этому помехой. Отчасти все еще усложнялось его природной незаметностью. Редко его кто-то замечал сам, а еще реже запоминали. Да что там говорить, проучившись в данном классе уже немало времени, никто из его одноклассников его знать не знал, а он исправно посещал все занятия с самого первого дня. Его для всех будто и не существовало.

Почти всегда он мог удовлетворить свой интерес одним днем наблюдения за объектом и изучением его биографии, но периодически появлялись люди, поступки которых были настолько непредсказуемы для него, что разжигали такой огонь любопытства, который потушить он был бессилен. Это настолько захватывало его, что он был готов почти на все, лишь бы досконально изучить их, а узнать их лучше всего можно только общаясь с ними. И если уже говорить начистоту, человек все-таки — животное социальное, требующее общения, и порой даже такому одиночке оно требовалось.

И вот, он не предугадал, что настроение Араки так изменится. Позитивным это изменение не назовешь, но от этого не менее интересно. Они благополучно дошли до школы, весь день он не спускал глаз с Хиро. Тот же совсем не изменился в настроении, даже казалось, что стал еще яростнее. После 3-ого урока положен перерыв на обед в 40 минут. Хиро обычно брал двойную порцию еды, какой бы она не была. Питание в школе на время обучения в Старшей было бесплатным. Но сейчас он взял лишь сок и пошел во двор. Белокурый решил устроиться неподалеку от него. Еще одно изменение, которое он не углядел сразу: изменился не только Хиро. Другие одноклассники, задиравшие Араки, вели себя в разы тише, чем обычно. Раньше пару тройку обидных фраз они все же отпускали, но сейчас ничего. Ни во время уроков, ни во время обеда. И смотреть они стали как-то по-другому на него. Тоже подозрительно злобно все как один. Белобрысый прекрасно знал, что это были за взгляды.

«Что же, Хиро Араки, тебя ждет очередное испытание. Сможешь ли ты и его выдержать с достоинством?»— пронеслось у белобрысого в голове. Кульминация захватившей его истории была близка.

Уроки закончились. На улице вечерело. Солнце начало садиться, заливая все красивым красно-оранжевым багрянцем. Стоял легкий холод, а ветер по сравнению с утром уже поутих. Ученики расходились по домам. Белобрысый последовал за Хиро, который шел по своему обычному маршруту домой. За ними пошла и компания из школы, которых сразу приметил белобрысый. Четыре парня от 19 до 21 года и девушка 18 лет. Выглядело все так, как будто им просто по пути. Те шли, смеялись, баловались, но он-то прекрасно понимал, что все совсем не так. А вот Хиро их совсем не заметил.

Как только они зашли в менее многолюдный район, компания резка начала сокращать разрыв между ними. Конечно, белобрысого никто, как всегда, не заметил. Он же решил во все это не вмешиваться без особого повода и просто наблюдать. Поэтому отошел в сторону, еще менее бросаясь в глаза. Уже показался двор Хиро. Он зашел в темную, не освещенную арку. Тут его и догнала та компания. Путь ему перегородила девушка. У нее были короткие светлые волосы, стройная фигура, яркие зеленые глаза и неподдельная природная красота. Надето на ней длинное светло-бежевое пальто с милым розовым шарфом. Встала она так, что пройти у Хиро не получалось. Он подается вправо, и она туда же. Он влево — и опять то же самое. В темноте сложно было разобрать, улыбалась она или же хмурилась. Сзади послышался смех тех парней.

— Отойди, — громко сказал Хиро.

— Ну, зачем же? Смотри, как все удачно складывается?

— Ты о чем?

— Я что не в твоем вкусе?

— Сдурела? Дай пройти!

Парни позади уже успели окружить Хиро, отрезав все пути отступления. Два зашли сзади, два спереди, продолжая смеяться, как стая гиен, так же мерзко и противно.

Парни эти были совершенно обычными. Каждый из них уступал и в росте, и в силе Хиро раза в два, но теперь-то они были не поодиночке. Хиро понял, к чему все это идет. Еще большая злость заиграла в нем. Он закипал. Казалось, вот-вот и он не выдержит и разорвет их всех в клочья. Но он терпел. Терпел и ту злость, что в нем играет, и насмешки, и все несправедливости в его счет от самой судьбы.

— Что же ты? Разве я тебе не нравлюсь? Посмотри, какой удобный случай. Ну, сделай же то, что так хочешь!

— Ты о чем, вообще?

— Не прикидывайся. Сделай со мной то же, что ты сделал со всеми этими девушками. То же что сделал с моей сестрой! Давай же! — ее голос становился все громче и громче, в конце уже просто перешел в истерический смех.

Тут у белобрысого сложилась вся картина. Намного проще обвинить кого-то в своем горе, найти козла отпущения и вылить на него всю горечь, чем выносить ее. Порой горе, которое сваливается на человека, сводит его с ума. А тут попался под руку Хиро. Самая что ни на есть удобная мишень. Он стоял в той же арке, но в самом темном и дальнем углу, сложив руки на груди, опершись на стену, и наблюдал за действом.

— Убийца! Насильник! — заверещала она.

— Насильник! Урод! — подхватили парни.

Ошарашенный Хиро ничего не мог сделать. Парень сзади подобрал что-то с земли. Это оказался железный прут. Подобравшись со спины, он ударил по обратной стороне коленей. От боли у Хиро ноги подкосились, и он упал на колени. Девушка сразу же ударила его ногой в грудину. Хиро взвыл от боли. Гогоча, они продолжили избиение. Один за другим они пинали его, били прутом, что есть мочи. Несколько раз Хиро пытался подняться, но тут же они накидывались всем скопом, но, несмотря на это, ни разу Араки не пытался ответить им тем же, ни разу даже не замахнулся. Белобрысого это еще сильнее удивило. Если бы хотел, он бы давно мог с эти покончить. А если учесть сегодняшнее его настроение, так он считал, что это вовсе неизбежно. В конце концов, им надоело его избивать. И так же гогоча, они ушли. Хиро с невероятным трудом поднялся с земли. Ему разбили нос, рассекли губу, и поставили немаленький фингал. Это — из того, что видно. Наверное, на теле живого места не осталось. Он попытался было сделать шаг, но ноги не хотели его слушаться. Он опять упал, в этот раз на четвереньки. Со всей силы он ударил кулаком об землю.

— Насильник? Урод? Убийца? За что? Чем я заслужил? Ненавижу! Ненавижу их всех, — Хиро кричал. По щекам текли слезы. — Ненавижу! Всех их! Урод? Ладно! Но насильник? Убийца? Я не заслужил такого… — Он опустил голову на землю, можно было услышать тихие всхлипы.

Белобрысый, наблюдавший все это время за ним, подошел бесшумно и присел напротив него на корточки. К своему удивлению, он не чувствовал к нему жалости. Как бы ни хотелось Хиро их ударить или ответить им, несмотря на свое настроение и жизненную ситуацию, он вытерпел все, не поступился своими принципами. И сейчас белобрысый смотрел на него лишь с уважением и пониманием. Впервые ему искренне захотелось помочь ему. Хотя он был бы, наверное, больше рад, если бы тот не оправдал его ожиданий и сломался. Тогда он, уже ублаживший свое любопытство, направлялся бы домой, по пути зашел бы, может, в ту новую булочную. Подумав об этом, белобрысый грустно вздохнул и усилием воли отогнал мысли об ароматном кофе и булочке с маком.

— Руку давай, — тихо, почти шепотом произнес белокурый.

Хиро от неожиданности отпрыгнул.

— Ты кто, вообще?

— Одноклассник твой. На парте позади тебя сижу.

Хиро замолчал и потупил голову. Опираясь рукой о землю, он снова попытался подняться. Белобрысый встал и отошел чуть дальше. Хиро упал вновь. И вновь встал. И упал. И так вновь и вновь. Белобрысый раздраженно потер переносицу.

— Руку давай. Я помогу.

Хиро промолчал и вновь встал. И когда он снова начал падать, его подхватил белобрысый, он поднырнул под него и ухватил за руку. Они устояли на ногах. Хиро был очень удивлен его поведением. Он думал — нет, даже был уверен — что тот лишь пришел поиздеваться. С ним так давно ничего хорошего не случалось, и так давно никто не хотел ему добра, что он уже и не верил, что такое возможно. Растерявшись, он обо всем забыл.

— Ноги свои передвигай хотя бы, а то я под тобой сейчас копыта свои отброшу, — кряхтя, раздраженно громко сказал белобрысый.

— А. Да. Прости.

— Дорогу показывай.

Потихоньку ковыляя, они дошли до дома Араки. Еле-еле они открыли дверь и вошли в небольшую квартирку на первом этаже. Дом был обветшалый. Со стен кое-где отклеивались обои. Мебель старая и неухоженная. Подойдя к дивану, белобрысый уронил Хиро на него, раздался мерзкий скрип старых пружин. Какое-то время они были в тишине, белобрысый восстанавливал дыхание. После он недовольно потер переносицу, достал из кармана пачку таблеток и кинул ее рядом с Араки.

— Это обезболивающее. Прими, станет легче. Где воды у тебя можно попить?

— Там на кухне. Графин на столе.

Белобрысый прошел на кухню. Все, в общем, как он и ожидал: старенький ремонт, облупившаяся плитка, вместо плиты маленькая газовая панель довоенного времени, слой пыли даже на столах. Слегка поморщившись, он взял пожелтевший от времени стакан, налил в него воду из такого же графина и вышел обратно к Хиро, держа стакан. Подойдя, он увидел, что тот уже достал одну таблетку. Он, молча, протянул ему стакан. Тот запил таблетку и внимательно посмотрел на белобрысого.

Чем дольше он на него смотрел, тем больше бледный и мелкий парень с ярко-голубыми глазами и неестественным цветом волос казался ему странным. Ни разу Хиро не доводилось видеть никого подобного, он стоял иначе, смотрел иначе, выглядел иначе, чем другие люди, словно не человек, а пришелец с далекой планеты. Сильнее всего притягивали его неживые бесстрастные глаза. Под его леденяще спокойным взглядом Араки чувствовал себя крайне неуютно; по спине пробегали мурашки, а глаза то и дело хотелось опустить в пол. Он словно смотрел внутрь него, Хиро не понимал почему, но тот пугал его. А вот он его, похоже, совсем не боялся. Чистый и абсолютно беззлобный взгляд прямо в глаза. Стоп, но почему ему не страшно? Физически он слабее даже тех парней из футбольного клуба. Но он не боится! Смотрит прямо на него и даже помог ему. Хиро все сильнее и сильнее удивлялся ему.

— Ладно. Мне пора. Поправляйся. — Белобрысый быстро направился к двери.

— Стой! Ты что, просто так уйдешь?

— Ну да.

— Как тебя хоть зовут?

— Себастьян. Можно просто Себ. Встретимся в понедельник.

Мигом он исчез в двери. Будто его и не было вовсе.

Весь оставшийся вечер и всю ночь Хиро размышлял о случившемся. Его меньше всего заботило избиение, о нем он почти и не думал. Только ноющие гематомы слегка напоминали.

«Кто этот парень? Что он сказал? Он мой одноклассник? Ха! Такого странного типа я бы запомнил. Но зачем ему врать на счет школы… В любом случае он помог мне. Блин, забыл сказать ему спасибо. Когда в следующий раз его увижу, обязательно скажу. А увижу ли? Господи, да что за черт?!» — он посмотрел на свои слегка трясущиеся руки, припомнив вчерашний вечер, он вспомнил и его хладнокровный взгляд. — «Не мог же он меня так напугать… Так стоп. Нет, я его не боюсь и точка. Бояться его попросту глупо. Но почему все-таки он сам меня не боится?»

Чем больше он об этом думал, тем непонятнее становилась эта ситуация. И все больше она начинала казаться просто нереальной. Все выходные он залечивал свои ушибы. К его счастью, они заживали намного быстрее, чем у кого-либо другого. И к понедельнику на его лице уже не было синяков, заметной осталась только разбитая губа. Двигаться он стал куда резвее. Ему уже со следующего утра не требовалась никакая посторонняя помощь. С легкостью он вставал, садился, ходил, но даже к понедельнику небольшая боль в коленях напоминала ему о произошедшем.

В утро понедельника уже по отточенному маршруту он пошел в больницу к отцу. Хиро пытался отогнать тяжкие мысли по поводу его скорой смерти, но не смог. Зайдя в палату, он увидел лежащее на кровати тело. Именно так он увидел его. Это был уже не его отец, не тот человек, которого он любил, а лишь кусок мяса, жизнь в котором поддерживали жужжащие и тикающие приборы рядом. И все же расставание с этим иссушенным, бледным, отжившим свое стариком было для Хиро невыносимой пыткой. Он ни за что на свете не хотел терять его. Он был готов на все что угодно, лишь бы тот был рядом с ним, даже если в таком виде, даже если придется отказаться от мечты, от своего будущего, от всего.

«Осталась неделя». В бессильной злобе он сжимал кулаки, смотря на него, стоя чуть поодаль от кровати. Постояв так пару минут, он нашел силы сесть на стул рядом с его кроватью. Пахло медицинским спиртом и лекарствами. Противный и знакомый всем запах. Хиро поморщился. Ему вспомнился первый раз, когда он учуял этот запах. Тогда ему не повезло вывалиться из окна их квартиры на первом этаже. Он сильно исцарапался, и невыносимо болела нога. Он был сам виноват. Мама же говорила не лезть. Он, конечно же, полез, наивное детское упрямство. И вот результат. Потом дяди в белых халатах. Мамины слезы. Невозмутим был, как всегда, только отец. Хиро увезли на рентген, и в результате нашли перелом. Мать долго причитала и носилась вокруг него. Хиро чувствовал себя невероятно виноватым перед матерью, но сильнее всего он боялся ругани отца. Тихо и ропотно он ждал, пока мать покинет его, и он останется наедине с ним. От страха перед наказанием, казалось, нога болела еще сильнее. И вот мать сказала, что отойдет в магазин, и Хиро понял, что этот момент пришел. Когда мать ушла, невнятно и сбивчиво он начал:

— Пап… П-прости, я не хотел. Я не думал… Прости. Только не наказывай… Я … н-не буду больше… — Он заревел.

— Не реви! Ты мужчина, в конце концов! — грозно сказал отец. Хиро тут же перестал реветь, только сопли, текущие рекой из носа, и красные глаза выдавали его. Отец посмотрел на него и спокойно выдохнул.

— Я не буду тебя наказывать. Ты уже свое наказание получил, но запомни на будущее: каждое твое решение имеет последствия. И если уж собрался что-то сделать, то будь готов мужественно вынести любые последствия.

Тогда Хиро не совсем его понял. Смысл этих слов дошел до него лишь спустя годы.

В палату зашла медсестра. Поменяла какие-то лекарства на капельнице и ушла.

Второй раз уже побывать в больнице ему не посчастливилось во время беременности матери. Тогда для него тоже все было не понятно. «Почему дяди в белых халатах мечутся как ошпаренные? Куда маму увезли? Почему мне с ней нельзя? Почему мама больше не придет? А где братик? Папа, ты же говорил, у меня будет братик!»

А после похороны. Слезы. Он впервые увидел, как отец плакал. В гробу лежала его мать. Он мог подумать, что она просто крепко спит, если бы не ее кожа. Она была неестественного бледного цвета, такая, как и у всех трупов. Когда начали закрывать гроб, Хиро будто переклинило. Рассудок его помутился, он начал кричать, отбиваться от других. «Разбудите ее! Почему она спит? Почему вы ее зарываете? Мама! Мама!» Что было после, Хиро помнил плохо. Помнит только, как проснулся в своей постели. А потом отца. Он навсегда изменился.

Теперь дома не было вечно занятой матери. Не было вкусных обедов. Не было поцелуев перед сном. Не было смеха. Его больше никогда не хвалили. Никто не помогал с уроками. Никто не рассказывал сказки перед сном, и не было больше папиной улыбки. Отец всегда был угрюм.

Время шло, и жизнь начала понемногу налаживаться. Хиро стал помогать по дому. Научился готовить простенькую еду. А отец стал помогать с уроками иногда. Пару раз они даже куда-то ходили. То ли в зоопарк, то ли в океанариум. Уже и не вспомнить. Прошло время, Хиро подрос, и поступил в Среднюю школу. Как его тогда хвалил отец, впервые за несколько лет. В доме стало чуть веселее. Но иногда что-то напоминало Хиро о матери; свитер связанный ей, и который стал мал, и пора выбрасывать, или ее фотография вместе с отцом, или просто когда ему очень хотелось тепла. Ему было горько и больно. Ему хотелось оказаться еще раз в ее теплых объятьях, сказать, как сильно он ее любит, как сильно она нужна им с папой. В такие моменты он просто не мог не плакать. Отец все это видел. Однажды он подошел и сказал:

— Мне тоже ее не хватает. Очень сильно. Каждый день я думаю о ней. Но разве бы она хотела, чтобы ты плакал? — Отец подошел и обнял его.

Это было первое проявление тепла к нему за 5 лет. После они стали чаще разговаривать. Хиро считал своего отца невероятно мудрым человеком. И разговоры с ним были для него настоящим удовольствием. Он многое ему объяснил за эти годы. И как много мог бы еще объяснить, поживи он дольше.

Сидя на стуле, Хиро безмолвно заплакал. Осталась неделя. Еще одна неделя. Последняя неделя. «Разве он бы хотел, чтобы я плакал?»— пронеслось у него в голове. Он утер слезы. Пора выходить. Нехорошо опаздывать на занятия. «Пока пап. Я завтра еще приду» — попрощался он про себя.

То утро не отличалось ничем. Просто обычное серое зябкое утро. Разве что чуть похолодало. Обещают, наконец, выпадение снега, но это неточно. До занятий полчаса, но Хиро сидел уже за партой. В классе никого. Он спешно повторял все за прошлый урок, но сосредоточиться не получалось. Бездумно он откинулся на стуле и запрокинул голову, закрыв глаза. Ему вспомнился вечер пятницы. «Тот парень. Парта за мной да? Ну посмотрим» Он откинулся на стуле и закинул голову так, чтобы мог увидеть сидящего сзади.

— Ну, естественно никого. Еще слишком рано… — почти шепотом проговорил Хиро и продолжил качаться.

— Вообще-то, я тут, — такой же тихий полушепот донесся сзади.

— А! Откуда ты взялся?! — Хиро навернулся со стула и пролетел головой в паре сантиметров от парты, да так и расстелился на полу с поднятыми кверху ногами.

Беловолосый абсолютно без эмоций наблюдал за этим действом. После того, как он грохнулся, он продолжил читать книгу. Пару секунд Хиро просто лежал на земле, искоса смотря на него.

— Привет, что ли… — Хиро решил хоть как то разбавить неловкость. Встать с пола, ему в голову почему-то не пришло.

— Привет. — Он и не думал отвлекаться от книги.

Тут Хиро понял, наконец, что на полу холодно, встал, поднял стул и, отряхнувшись, сел. Но теперь в пол-оборота, чтобы можно было видеть белокурого.

— Как говорил, тебя зовут? Себастьян, вроде?

— Да. Можно просто Себ.

— Меня — Хиро Араки.

— Ага. Я в курсе.

— Приятно познакомиться.

— Ага.

Всем своим видом Себастьян показывал безразличие. Араки немного это злило. «Мог бы хоть вид сделать, что ему интересно» — подумал Араки и нахмурился.

— Ты уж прости, но «делать вид» — это не по мне. Да и ты видишь же, я читаю.

«Я что, это вслух сказал, что ли?»

— Прости, что отвлекаю. Я всего лишь хотел сказать спасибо за помощь. И спросить кое-что…

— Я же сказал, я занят. Если хочешь поговорить, давай потом.

— Когда потом?

Белобрысый отвел взгляд от книги и пару секунд молчал, будто размышляя о чем-то.

— Как насчет после школы сегодня? — Он вернул взгляд на книгу. — Я хочу, наконец, попасть в эту булочную.

— Какая булочная? Ты о чем?

Тут в класс вошла небольшая компания одноклассников. Три девушки. Весело хихикая, они прошли к своим партам и там продолжили разговор. Араки, увидев их, поморщился. Той девушки, что была в пятницу, среди них не было. Но сегодня ему придется с ней и с теми парнями встретиться. По закону он мог бы снять побои и подать на них в суд. Только вот, на адвоката нужны деньги, которых у него не было, а все они довольно обеспеченные. Тут не надо было долго думать о том, кто все-таки выиграет суд. Да если бы и были деньги, в его ситуации они бы мало чем помогли бы. Улик нет, свидетелей тоже не очень. Только странного вида молодой человек, которого в упор не замечают. Да и что, по сути, решит этот суд? Его бояться перестанут? Нет. Может, начнут уважать? Вряд ли. Вот Араки и решил молчать. Все равно скоро его не будет в этой школе. Так что, какая разница?

Себастьян или, как он просил его называть, Себ лишь раз скользнул острым взглядом по Араки. «Он изменился. Нет, на вид все так же измотан и явно не в лучшей форме и психическом состоянии. Но теперь он не столь злобен. Ну и кто мне скажет, зачем я во все это полез?»

Начался урок, потом второй, но никого из той компании видно не было. Отчасти это еще больше успокоило Араки. Теперь он излучал лишь спокойствие и смирение. И все пошло как обычно.

Уроки прошли. Араки напрочь забыл и про Себастьяна, и про их уговор. Выйдя во двор школы, он пошел по обычному маршруту домой. Сзади шел Себастьян с книгой в руке. Так и дошли они до небольшой развилки, прямо — аллея, ведущая к дому Араки, направо — узкая асфальтированная дорожка, идущая вплотную вдоль одного длинного безликого многоквартирного дома. Араки пошел прямо.

— Булочная в другой стороне, — раздалось позади Араки не громко, но и не тихо.

— Господи! — Араки отпрыгнул — Я про тебя и забыл уже…

— Ты идешь? — Себ пошел в другую сторону на развилке.

— Ага.

Дальше они шли уже в полной тишине. Араки искоса поглядывал на Себа.

Так как все внимание обычно притягивали жуткие глаза, ничего кроме них он и не видел толком. Но сейчас, когда взгляд белобрысого был устремлен в книгу, Хиро мог его рассмотреть лучше. С удивлением он заметил, что, парень этот хоть и был немного не от мира сего, одевался вполне по-мирскому. Наряд его был прост и не затейлив, без вычурных деталей, ярких цветов и дорогих аксессуаров. И, несмотря на эту простоватость, он все равно отдавал тонким, едва уловимым изяществом. Что было тому причиной, Хиро не догадывался. То ли вещи так хорошо сочетались между собой, идеально дополняя друг друга, то ли виной была странная аристократичная внешность хозяина, не ясно. В целом выглядел он располагающе, черты лица правильные, приятные глазу, ни единого изъяна, будто только из модельного агентства. Что-то ему подсказывало, что такая внешность нравится девушкам, от чего он ему слегка позавидовал. Довольно небольшого роста, но не слишком мелкий, худой, но тоже не слишком. Что Араки не нравилось в его виде, так это болезненно-бледная кожа и постоянное отсутствие даже тени каких-либо человеческих эмоций на лице, будто у робота. Большинство людей при знакомстве хотя бы из вежливости улыбаются, стараются поддержать разговор, пытаются произвести какое-либо впечатление, а ему явно это было до лампочки. Уголки его губ ни разу не дрогнули, выражение лица ни на йоту не изменилось, будто у выточенной из мрамора статуи. Хиро иногда даже казалось, что он не дышит. Да даже если бы он хоть раз натянул на свое лицо улыбку, или нахмурился, или наоборот удивленно поднял брови, он уверен, это был бы ужасно сухой жест, за которым не стояло бы никаких реальных чувств.

«А я ведь про эту булочную впервые слышу. Почему я спокойно иду, куда он сказал? Ну да ладно. Что мне уже терять?»

Они шли рядом друг с другом. Араки лишь периодически поглядывал на Себа, но нарушить молчание не решался. Вдруг Себастьян остановился, убрал книгу в свой рюкзак, и повернул в другую сторону, нежели его направление движения раньше. Тут Араки заметил, в конце дома был обустроен небольшой уютный скверик. На нем стоял маленький передвижной ларек, торгующий выпечкой и кофе, чаем на выбор. «И это-то новая булочная? На забегаловку больше похоже» Араки не любил все, что продают на улице. Однажды ему посчастливилось съесть пирожок, купленный в ларьке по типу этого. В общем, от туалета дальше, чем на 10 метров он не отходил 3 дня. Теперь он не только с недоверием, но и с откровенным отвращением глядел на подобного рода заведения. Такую перемену заметил и Себастьян.

— Не стоит так предвзято к ним относиться. Я уверен, выпечка у них отменная.

«Ага, сейчас. Так я тебе и поверил»

— Не веришь — не надо. А я вот возьму парочку.

«Я что опять вслух? Я что совсем уже с ума сошел?»

Они подошли к ларьку. За прилавком обслуживала красивая молодая девушка. Она прямо сияла. Пока белокурый делал заказ, она все время улыбалась, но улыбка эта была не наигранно вежливая, а настоящая. Такую улыбку могут дарить только счастливые люди. От этого даже Араки невольно улыбнулся во весь рот, что выглядело до крайности странно и глупо. А вот белокурый одарил девушку лишь легкой дежурно-вежливой улыбкой, когда забирал заказ в хрустящем светло-коричневом пакете. Поблагодарив ее еще раз, они отошли от ларька и направились к ближайшей скамейке. Себ положил подставку, держащую два стакана с ароматным кофе на край скамейки, и сел рядом, положив на колени хрустящий пакет. Запах кофе и свежей выпечки, раздразнил аппетит Араки, но купить даже самый дешевый пирожок в этой булочной явно было ему не по карману. Поэтому он решил присесть как можно дальше от Себастьяна. Он почти сразу заметил два стаканчика кофе, а не один. Но он уже твердо решил, что даже если предложит, он откажется, не только из-за печального опыта, также из-за гордости. Он просто не мог принять угощение от человека, которому и так уже должен. Но голод все равно мучил его. А одной гречкой да рисом особо не наешься. И все-таки своему решению он оказался верен. Когда Себастьян протянул ему стаканчик с кофе и булочкой, он лишь замотал головой в знак отказа, стараясь даже не смотреть в сторону вкусностей. В этот момент он думал только о том, почему человек не способен выборочно по своему желанию отключать некоторые органы чувств. Он бы очень много отдал сейчас лишь за то, чтобы не чувствовать этого запаха.

Смотря на то, как Араки вертит головой, Себастьян про себя выругался. Он, конечно же, понимал, что тот чувствует, но считал это великой глупостью. «Ну, зачем нужно все так усложнять? Ты голоден. Тебя угощают. Бери да ешь, господи! Нет. Нам нужен этот цирк. И вообще, кофе, между прочим, тоже что-то да весит. Не могу я долго его на протянутой руке держать»

— Ну, значит, голубям отдам.

— Отдавай.

— Гули-гули-гули.

— Ты серьезно?

— Я один не съем. Покупал с расчетом на тебя. И раз уж голуби умнее тебя в этой ситуации, ароматная вкусная хрустящая булочка достанется им. — Описывая булочку, Себ намеренно растягивал слова и даже для пущей убедительности пару раз помахал булочкой почти перед самым носом Араки. Тот как загипнотизированный смотрел на нее. Казалось, вот-вот слюной всю скамейку забрызжет. Но в последний момент гордость взяла верх, и он отвернулся так, чтобы Себу было не дотянуться булочкой.

— Нет. Ты ее купил, ты ее и ешь. Не хочешь, отдай голубям.

— Раз для тебя это так важно, хорошо — можешь потом отдать за нее деньги. Когда сможешь, мне все равно.

Эта мысль в голове у Араки ранее не пробегала. Быстренько прикинув и поняв, что сможет отдать деньги за нее уже в следующем месяце, он согласился. Довольный, он принял кофе и булочку и начал трапезу. Себастьян, аккуратно развернув пакетик, достал и свою. Тихо и мирно, отхлебывая иногда кофе, они кушали на скамейке. Решив хоть немного разбавить неловкость тишины, Араки решил заговорить.

— Красивая девушка работает в ларьке. Может попробовать познакомится? — Говорить с набитым ртом не очень помогло разбавить неловкость. Он поперхнулся.

— Можешь даже не пытаться, — спокойно, не обращая никакого внимания на давящегося неподалеку Араки, произнес Себ.

— Это еще что значит? — наконец откашлявшись, спросил Араки. Не принять это как оскорбление он просто не мог.

— Она помолвлена.

— А. Так ты ее знаешь. Вот почему именно этот ларек.

— Нет. Лично я с ней не знаком.

— Тогда откуда?

— Кольцо на пальце.

— Оно же может быть украшением или уже обручальным. Может, она давно замужем.

— Нет, это кольцо слишком дорогое для украшения. Деньгами она не сорит, поэтому покупать такое кольцо просто для красоты не стала бы. Но оно и слишком дешевое для обручального. Такое обычно берут именно на помолвку. Более дорогие покупают уже на свадьбу. Да и ты видел, какая она счастливая?

— Может, она человек такой. Или ей нравиться ее работа.

— Работа-то ей нравиться и все же. Ладно, просто поверь, что она помолвлена и не парься ладно? Слишком долго тебе объяснять, и вряд ли ты поймешь.

— Ты намекаешь, что я тупой? — раздраженно спросил Араки; белобрысый начал его бесить.

— Не без этого. — Светловолосый полностью разделял чувства Араки. Ну не будет же он объяснять, в конце концов, что девушка просто смотрит, выглядит именно так, как девушка, готовящаяся к свадьбе. Да и сам уже он делал это на автомате, поэтому объяснить Араки так, чтобы он понял, он не сможет. Да и какая разница-то?

— Эй!

— Ты, вроде, что-то от меня хотел?

— Забудь.

— Хочешь что-то сказать — говори. Другого шанса может не быть.

Они оба уже доели. Теперь лишь потихоньку попивали горячий кофе, сидя на скамейке. Араки следил за проходящими изредка людьми, но больше за голубями, которые топтались неподалеку в поисках съестного. Себастьян же, казалось, смотрел в никуда. Просто в одну точку, не меняя положение глаз.

— Я просто хотел спросить… Ну-у… Почему?

— Что почему?

— Почему ты мне помог? Это же не твое дело.

— Потому что захотел.

— И все?

— И все.

Во время разговора Себ не отводил взгляда от одного места и не обращал никакого внимания на Араки. Его этот ответ не удовлетворил, но допытываться больше он не стал. Кофе кончилось у обоих.

— Ответь и ты мне. Почему ты не дал сдачи? — На этих словах пустой стаканчик полетел в сторону урны, и Себастьян, повернув, наконец, голову, прямо взглянул на Араки.

— Почему? А разве это правильно? Они слабее меня… — Араки задумался. Было видно, что по этому поводу он и не думал, как будто так и должно быть, как будто это так же естественно, как то, что солнце садится на западе и встает на востоке.

— В любом случае они знатно тебя отметелили. И послушай совет, этим они в следующий раз не ограничатся.

— И интересно, что же будет, великий Шерлок? — Араки попытался задеть Себа. Его раздражало то, что он ведет себя так, будто все обо всех знает. Белокурый же не обратил никакого внимания на это язвительное замечание и, посмотрев ему в глаза, ответил.

— Они тебя убьют.

От такого у Араки сначала перехватило дух. В ту секунду у него не было ни сомнения о том, что именно так и будет, но через пару секунд до него дошла абсурдность этих слов. И тогда он засмеялся, подумав, что тот шутит.

— Ну ты даешь! — Он продолжал смеяться.

— Я серьезно. — На лице Себастьяна не было и тени усмешки. Араки перестал смеяться и взглянул на белокурого прямо и нахмурившись.

«Он действительно серьезно?! Он что, сумасшедший?»

— Не говори ерунды. С чего бы им меня убивать? Зачем?

— А с чего им, вообще, тебя трогать, не думал? Зачем они это тогда сделали? — Себ смотрел прямо ему в глаза, не выражая никаких эмоций, будто неживой, как кукла или статуя.

— Ну, не знаю. Да разве сейчас это важно?! — Араки уже не на шутку разозлился. Мало того, что Себ с таким серьезным видом несет этот вздор, так еще при этом строит из себя непонятно кого. Он понимал, что Себ вряд ли знает о ситуации с его отцом, о том, что скоро его в этой школе не будет и, вообще, возможно в этом Районе. И все же он злился на него, даже и на то, что он не знал этого, хотя по идее знать и не должен, на то, что Себастьян не поможет с тем, с чем помочь не может никто. Злился просто потому, что не мог уже не злиться.

— Неважно — так неважно. Дело твое, но помощи от меня больше не жди.

— Я тебя и не просил.

— Вот и хорошо.

Себастьян поднялся со скамейки, встал в пол-оборота к Араки и посмотрел ему в глаза. Араки попытался взглянуть на него в ответ, но тупая злость, еще бурлящая в нем, не дала это сделать. Он отвел взгляд в сторону, недовольно хмыкнув. Резко подул ледяной ветер с мелкими каплями моросящего дождя. Себастьян, стараясь спрятаться от холода, повыше натянул шарф. Араки и не заметил, как начался дождь. Секундное удивление заставило его посмотреть на небо. Когда он вернул взгляд на аллею, беловолосого уже не было.

Араки так и остался сидеть на скамейке. Домой ему идти не хотелось, пойти куда-то еще — тоже. Просто наплевать на все. Мысли в его голове крутились с бешеной скоростью, сменяя одна другую так, что зацепиться хоть за одну было невозможно. Он сам не мог понять, почему злость в нем не хотела утихать. Он потерял счет времени и уже просто не знал, сколько он так просидел под дождем. Может, 5 минут, а, может, уже и 3 часа. Солнце село, случайные прохожие пробегали мимо и не замечали промокшего парня на скамейке. Всем все равно, что будет с ним. Неважно, что случится с кем-то другим, с каким-то незнакомцем. Важна только их жизнь и жизни их самых близких.

«Умри я здесь и сейчас, всем будет все равно. Всему миру наплевать, что будет с какой-то маленькой деталью вечного механизма. Быстро найдется замена. Винтиком больше, винтиком меньше, а суть не меняется. Моя смерть неважна так же, как и жизнь. Некому будет даже плакать на могиле. Больше ничего и никого важного у меня не осталось, и я не могу изменить это. Разве так уж будет трагично, если сбудется то, о чем ты говорил, Себастьян?»

Дождь усилился. Все прохожие поспешили спрятаться кто где: под крышами остановок, под зонтами, под сумками… Один только юноша сидел на скамейке, безвольно смотря в одну точку. Он и так уже промок до нитки под ледяным дождем, не было смысла прятаться теперь. В этом бесконечном потоке проходящих мимо людей шла вприпрыжку маленькая девочка. На вид ей лет 6–7. Белесое платье, миленькие гольфы в цвет платья и маленькие резиновые сапожки, поверх накинуто, но не застегнуто, персикового цвета пальтишко. В руках она держала розовенький зонт, но он не был раскрыт. Она была одна, несмотря на возраст, и весело смеясь, бегала по лужам. Она не пряталась от дождя. Она радовалась ему, как только могут радоваться дети. Пробегая мимо одной из скамеек, она заметила Араки и решила подойти.

— Привет, — тихим писклявым голоском сказала девочка.

— Разве тебе мама не говорила, не разговаривать с незнакомыми дядями?

— М-м-м… Я не помню. Может, и говорила. Давай тогда так. Меня зовут Ася, а тебя?

— Хиро.

— Вот теперь ты не незнакомый. Приятно познакомиться, Хиро.

Девочка была активной и даже во время разговора что-то делала. То в лужу наступит, то листик с земли подберет, посмотрит на него и бросит. На Хиро она почти не смотрела и все время улыбалась.

— Слушай, Хиро, а что ты здесь сидишь? Ждешь кого-то?

— Нет. Просто так сижу.

— Ну-у… Просто так ничего не бывает. Колись! Девушка бросила? — Тут она резко подскочила к Араки и, стоя уже рядом с ним, снизу вверх задорно и с интересом взглянула на него. Может, она представляла себя в роли детектива, а, может, в роли психолога, но было видно, с каким неподдельным интересом она интересуется. Араки даже растерялся. Улетучились куда-то все гнетущие мысли.

— Нет у меня девушки.

— Ну, теперь-то, конечно, нет.

— Слушай, а мама то волноваться не будет? Шла бы ты к ней.

— Не знаю. Вряд ли. Она сейчас занята. Она с подругами в кафе болтает.

— Ясно. — Араки тяжело вздохнул и закрыл глаза. «Может, если не обращать на нее внимания, она сама уйдет?»

— Ой, а что мы такие грустные? — Ася подпрыгнула и слегка ударила по носу закрывшего глаза Араки.

— Эй!

Девочка засмеялась. Почему-то, смотря на нее, на душе Араки стало чуть теплее. Давно он не ощущал ничего подобного. Невольно он слегка улыбнулся.

— Слушай, а я, по-моему, знаю, почему ты грустный. — Так же внезапно, как начала, девочка вдруг прекратила смеяться. И уже с выражением какой-то серьезной несерьезности продолжила. — Ты же весь мокрый! Холодно, наверно, да? Вот! Держи! — Улыбаясь во весь рот, девочка Ася протянула тот розовенький детский зонт.

— Лучше сама под ним спрячься.

— Бери-бери! Он все равно дурацкий! — Она раскрыла зонтик и повернула его к Араки внешней стороной. — Ты только посмотри, он с понями!

На зонте красовался принт в виде двух нарисованных пони из известного мультика.

— У моей мамы совсем нет вкуса! А тот, который я хотела, она мне все равно не купила. Сказала, будешь ходить с этим. А я не буду! Так что держи! — весело протараторила Ася и вновь протянула Араки зонт. Он был бы рад вновь отказаться, но не успел ничего сказать, как зонт был уже у него в руке, а рядом стояла радостная девочка.

— Ладно. Теперь мне точно пора, а то влетит, — Тихонечко вздохнув, Ася развернулась на 180 градусов и пошла вприпрыжку обратно. Сделав пару шагов, она остановилась и обернулась к Араки.

— Что бы у тебя там ни случилось, все будет хорошо. Не грусти! Пока! — она замахала своей маленькой ручкой и убежала, не обернувшись больше. Ошарашенный, он остался сидеть на месте, держа в руках детский розовый зонт с «понями». Даже при желании весь он укрыться под ним не сможет, часть плеч все равно будет торчать. Сам не зная зачем, он все же раскрыл его над собой. Посидев так с минуту, он понял, что действительно сильно промок, и осенний холод дал о себе знать дрожью, прокатившейся по всему его телу. «Надо домой». Он встал и, не складывая зонта, пошел по направлению к дому.

Выглядел он с этим зонтиком, конечно, крайне комично, как клоун на маленьком велосипеде, но, несмотря на озадаченные взгляды и злорадные смешки прохожих, закрывать он его не стал. Ему слишком нравилось идти вот так под ним. Этот неожиданный, странный подарок незнакомой девочки волшебным образом отогнал от него печаль. И пусть это ненадолго, и скоро она навалится вновь, он, как мог, наслаждался этим редчайшим для него даром — чужой добротой. Он дошел до дома, бережно сложил зонтик и повесил его на самое видное место. Не для того, чтобы кто-то увидел, а чтобы самому видеть его чаще. Переодевшись, он налил себе горячего чаю в огромную кружку и сел на диван, на тот самый, на который Себ в тот раз его скинул.

«А я ведь так и не сказал спасибо»

Придя домой, белокурый, по обыкновению своему, сразу пошел курить. Распахнув стеклянную дверь, он прошел на балкон, размышляя над ситуацией. Он понимал, что самому Араки уже все по барабану, да и воспринял он его слова несерьезно.

«Если ничего не изменить, его убьют» — эта мысль, словно заноза, впилась в его мозг и не хотела уходить. Ему не хотелось лезть не в свое дело. В конце концов, кто ему этот двухметровый парень? Почему он должен из-за него напрягаться и расхлебывать его проблемы? Но он не мог просто взять и выкинуть его из головы. Он не хотел признавать, что ему до чертиков стало любопытно, кто же все-таки маньяк, и каким образом он связан с Араки. Да и от того, что такой достойный, пусть и несколько простодушный, человек станет жертвой какого-то психопата, он не был в восторге. Нет, такая концовка захватившей его истории ему крайне не нравится. Но все идет именно к этому. Счастливые концовки бывают лишь у слащавых фильмов и чересчур романтичных книжек, в реальности же счастье — явление редкое.

«Что ж. Видимо, зрителем я больше быть не могу. Подумаем, что тут можно сделать» — сдался он, и раздраженно потер переносицу.

Предлогом напасть на Араки стал слух, что он — маньяк. И слух этот, подумал Себастьян, и есть тончайшая ниточка, которая может привести к разгадке. Кто пустил этот слух и, главное, зачем? Конечно, Араки — тот еще человек, но это не делает его маньяком. Пусть особых доказательств его невиновности беловолосый не находил, он был непоколебимо уверен, что насильником был не Хиро. Просто так настолько серьезным обвинением в убийстве бросаться не станут, несмотря на способность Араки пугать людей одним своим видом. Только страха для этого мало. Была иная причина? Основными агрессорами выступает эта компания. Кто из них заводила? Они ли пустили этот слух? Сторона девушки в этой ситуации понятна, но сама бы она до такого не додумалась и, в конце концов, не решилась бы на избиение — значит, есть кто-то, кто ее к этому решению подтолкнул. Скорее всего, тот, кто это сделал, сам и слух пустил. Для чего нужно было распускать этот слух? Причин может быть множество, но белобрысому казалось, что наиболее вероятная причина — это отвод подозрений от себя. То есть надо было найти козла отпущения, на которого обрушится гнев толпы, чтобы прикрыться самому. Возможно, сам насильник управляет этой компанией, а возможно, и кто-то из них сам является этим маньяком. С точки зрения белобрысого это логично, но эти доводы полностью лишены доказательств. В любом случае следует больше узнать об этой компании.

Докурив, он вышел с балкона. Внешне было заметно, что он глубоко задумался. Решив все-таки переодеться в домашнее, он пошел в спальню, по пути расстегнув рубашку и сняв пиджак школьной формы.

Каждый раз, снимая с себя форму, Себастьян думал, что она ему очень не нравится. И вообще, само обязательство всем носить похожие один в один вещи, словно стадо неотличимых клонов, ему не нравилось. А вот галстук его еще и раздражал. Несмотря на запрет, частенько он приходил без него. С ним ему было не только неудобно ходить, но и завязывать его по утрам было пыткой. Поэтому, не без удовольствия, сняв с себя эту форму, он убрал ее на самую дальнюю полку в шкафу, чтобы не видеть ее хотя бы оставшийся день. Надев просторные домашние серые штаны и такую же свободную белую футболку из невесомой приятной коже ткани, он вздохнул с облегчением. От интенсивных раздумий, терзающих сейчас его мозг, он успел устать, нужно немного отвлечься. Он пошел на кухню и сделал себе крепкий кофе. Усевшись с кружкой на диван, он достал из кармана мобильник и набрал хорошо знакомый ему номер. Это был номер той «ищейки», к которой он ранее обращался за сведеньями об Араки. Зовут ищейку Виктором. Он ему не друг, но близко знакомый человек. Виделись они всего один раз в жизни, еще в далеком детстве, но этот необычный человек, предпочитающий полноценной жизни — жизнь одиночки затворника, когда-то пробудил в нем то же любопытство, что и Араки. В реальной жизни Виктор робок, стеснителен и крайне неуклюж, что и послужило причиной множества издевок окружающих над ним в детстве, а это вынудило его выбрать более уединенную жизнь в тесной, напичканной разной техникой комнате. Тем не менее, запуганным и неловким он был только в мире реальном, стоило ему выйти в мир виртуальный, он полностью преображался. Из слабого вызывающего жалость неумехи он превращался в подлинного гения. С поразительной легкостью ему давалась добыча информации и изобретение различных машин, от роботов до пулеметов, чем он и стал зарабатывать на жизнь. И он сильно в этом преуспел. Сложно представить человека, годами не выходящего на свет, но обладающего такой властью и влиянием в мире благодаря своему таланту. У Себа не было ни малейшего сомнения в том, к кому обратится за информацией. После непродолжительных гудков на той стороне трубки раздался бодрый мужской голос.

— Ало.

— Привет. Помощь твоя нужна, — привычным сухим тоном сказал Себастьян.

— Привет-привет! Слушаю.

— Нужна информация о недавних убийствах девушек. Где конкретно, думаю, уточнять не надо.

— Какого рода нужна информация?

— Вся, которую сможешь добыть, и как можно быстрее. Следственные документы, отработанные версии, имена и адрес свидетелей, досье по жертвам, в общем — все.

— Ох… Вот это задачка. Ты же понимаешь, большинство информации строго засекречено?

— Конечно, понимаю. А еще понимаю, что хакнуть компьютеры министерства правоохранительных органов тебе не сложно. Так что? Берешься?

— А то! Как я могу тебе отказать? Будет тебе информация по этому делу уже этой ночью. Частично материалы отправлю сразу на твой ПК, частично принесет мой курьер. Подойдет?

— Более чем. Еще нужно полное досье на пятерых учащихся моего класса.

— И даже досье? Что же ты задумал?

— Неважно. Просто хочу найти убийцу. Есть у меня одна версия, но доказательств пока никаких.

— Результатами потом поделишься?

— Думаю, смысла мне лично об этом рассказывать не будет. Все равно потом все узнаешь сам.

— Ок. Так кто эти учащиеся?

— Оливия Карей, особенно удели внимание ее сестре. Она проходит как жертва одного из убийств. Далее по фамилиям ее приятели: Новак, Ли, Бастер и Шарифов. Установи, как познакомились, что связывает и так далее. Нужен максимум информации, которую только сможешь достать. Даже маловажная.

— Будет сделано. Досье из официальных документов отправлю прямо сейчас. Уже нашел. Остальное будет ночью.

— Договорились. Цена мне неважна. Сам знаешь. Снимешь с моего счета столько, сколько считаешь нужным.

— Порукам.

Себастьян сбросил вызов. Он был уверен в своем выборе на все сто процентов, зная, что он не только найдет всю требуемую информацию, но и сделает это так, что никто не заметит, а это может сыграть большую роль. Себ доверял ему. Такое доверие установилось между ними спустя годы сотрудничества. Без зрительного контакта предугадывать его действия Себастьяну было сложно, а он еще и являлся тем исключением из правил с нестандартной психикой и мировоззрением, поэтому это было рискованно для белобрысого. Впрочем, именно по этой причине он и стал с ним общаться. И все же назвать их друзьями было нельзя. Нет, они скорее были деловыми партнерами.

Какое-то время он сидел все в том же положении, смотря в никуда замершим взглядом, с кружкой горячего кофе в руке. В его голове не было уже, кажется, никаких мыслей. Перед его глазами просто проносились какие-то глупые воспоминания, никак не связанные с этой ситуацией. Но что-то же напомнило ему о них. Может, запах кофе или красно-оранжевый лучик заходящего солнца, падающий из окна, а может, и то и другое вместе? Вспомнилось прошлое. Чувства, следа от которых уже не осталось в настоящем. Лишь в его памяти эти моменты еще жили. Счастливые моменты прошлого, которые не вернуть. Удивительно, как порой одни моменты делают нас самыми счастливыми во всем мире, и как эти же моменты разбивают нас как что-то хрупкое, словно хрустальное, спустя время. Вспоминая их, ты возвращаешься к событиям, которые никогда более не произойдут, к чувствам, которых более не испытаешь, к людям, которых больше не увидишь. И так хочется назад. Вернуться туда. Прожить этот момент, еще хотя бы раз. Сказать тому, кого нет уже на свете, что-то важное или просто его увидеть. Но это невозможно. Время идет только вперед. Он сделал глубокий вдох и отпил из кружки, пытаясь проглотить противный ком, вставший поперек горла, но он не поддавался.

«Может, хватит уже?»— сказал он самому себе. Он встряхнул головой, пытаясь прогнать гнетущие мысли, но это не помогло. Он запрокинул голову назад, закрыл глаза, и провалился в пустую полудрему. Так и сидел он с кружкой в руке, пока кофе в ней не стал холодным, а солнце не зашло полностью, и в комнате не воцарился полумрак с легким искусственным светом из окна. Наверное, он спал бы и дальше, но пронзительный пищащий звук самым отвратительным образом выдернул его из сна. Это звонил домофон. Пришлось подойти к источнику звука. На экране он увидел мужчину с коробкой в руках. На пару секунд Себ подвис, просто соображая, кто это может быть. «Ах, да курьер же»— Он нажал на кнопку открытия дверей. Через пару мгновений коробка оказалась в его квартире. Себ перенес ее в спальню, проводив курьера, вскрыл и бегло посмотрел, что там внутри: кипа бумаг, небольшие прозрачные пакетики с чем-то там внутри, пару фотографий. В кармане звякнуло. Это пришла СМС от Виктора. Себ прочел:

«Все, что в коробке, нужно вернуть завтра утром, пока не хватились. Курьер будет в 9 утра. Бессонной ночки!»

«Успеть бы к утру»— пронеслось в его голове.

Взгляд его прояснился, от былых раздумий и горечи не осталось ни следа. Он пошел к письменному столу и легким касанием включил компьютер, стоящий на нем. Экран устройства перестал быть прозрачным, появилась приветственная заставка. Спустя пару щелчков мыши, на экране открылись документы, отправленные Виктором. Это были досье учащихся из школы № 54, его школы. Себ открыл первое досье на весь экран.

«Почему так звенит в ушах?»— Араки лежал на том же диване. Он едва открыл глаза и спросонок ничего не понимал. Ощущения у него были такие, как будто он ночь не на диване провел, а на ледяном асфальте где-то на улице. Все тело невероятно гудело и ломало, а голова, казалось, вот-вот на две половины расколется. Превозмогая боль, он сел на диване. «Видимо, вчерашняя прогулка под дождем на пользу не пошла»— подумал он, и с огромным усилием дошел до ванны. Двигался он куда медленнее обычного и даже медленнее чем в последние дни. Кружащаяся голова то и дело вырывала почву из-под его ног. Однако он нашел в себе силы умыться, одеться и завязать этот ненавистный ему галстук. Ноги его еле держали, и все равно он решил не пропускать занятия. И обязательно зайти к отцу.

На своем балконе стоял белобрысый, как обычно, куря. «Господи, как же хочется спать…» — Он протяжно зевнул. Под глазами виднелись темные мешки, а вид был уставший и измотанный. Снаружи по аллее плелся Араки. Себ сразу его заметил. «А вот и главный герой…Ох, и поплатишься ты за свою глупость» — ехидно подумал он и вдруг заметил, что Хиро явно не в лучшем самочувствии. Он выругался про себя, приложив руку к лицу. «…Вот ты мне скажи, как с таким организмом, вообще, можно болеть?! И какого, собственно, черта именно сегодня?» Убрав руку, он запрокинул голову и взглянул на небо. Оно было затянуто густыми серыми тучами. Вздохнув настолько глубоко, насколько мог, он вышел с балкона.

Первые два урока прошли. Араки все пытался найти белобрысого на задней парте, постоянно оборачиваясь назад, но его не было, сколько бы раз он так не делал. С некоторой грустью он подумал, что его сегодня не будет. С одной стороны, ему и не хотелось его видеть, уж слишком он был ненормален, а с другой — он был единственным ровесником, который с ним общался. Хотя осмыслить все это как следует, он не мог, его все еще лихорадило. Холодная улица немного взбодрила его, но жар спадать и не думал. На жаропонижающее или хотя бы болеутоляющее у него не было денег. Пришлось терпеть.

Ко всем этим невзгодам добавилось и то, что вернулась та компания. Они вели себя на первый взгляд так же как раньше, так же общались между собой, перекидывались шутками, строчили конспекты на уроках, но полностью игнорировали существование Хиро. Куда сильнее, чем прежде. Это было заметно даже окружающим, но похожее уже бывало, поэтому никто не обратил внимание.

Когда беловолосый парень зашел в класс, шла перемена между вторым и третьим уроком. Араки сидел за своей партой, отвернувшись к окну, и не заметил его появления. Себастьян подошел к его парте и бесшумно положил на нее две упаковки разных таблеток. После Себ сел на свою парту позади и, подперев рукой подбородок, собрался вздремнуть. Спустя пару минут Араки решил поменять положение и локтем задел таблетки, которые с глухим звуком шмякнулись об пол. Он нагнулся и подобрал их. С интересом вертя их в руках, он пытался понять своей больной головой, откуда же они взялись. Ни с потолка же.

— Выпей. Это жаропонижающее и противовирусное. Тебе сейчас прямо то что надо, — тихо раздалось позади. Себастьян уже закрыл глаза и был в полудреме. Хиро обернулся к нему и сразу заметил его уставший, невыспавшийся вид.

— Спасибо. А ты чего такой мятый? Бессонная ночка? — Хиро проглотил две, аккуратно извлеченные из упаковки таблетки и попытался завязать разговор. Он не хотел этого признавать, но появление Себа обрадовало его и, пусть сил у него был совсем немного, он хотел поговорить с ним.

— Еще какая. — Себастьяну это его желание было чуждо. Ему хотелось, лишь чтобы от него отстали и дали поспать спокойно. Он протяжно зевнул, прикрыв рот рукой, чтобы показать, что продолжать эту бессмысленную болтовню не намерен.

— С девушкой? — Араки этого не понял и попытался съехидничать, что в его состоянии было крайне глупо. Говорил он вяло, а выглядел еще хуже.

— Ты бы лучше заткнулся, — так же, не раскрывая глаз, сгрубил Себ.

— Чего это?

Ответа не последовало. Хиро решил, что тот заснул и не стал будить. «Интересно, чего это он? Может я что-то не то ляпнул?» Думать на эту тему он не стал. Это было крайне сложно — думать. И он вслед за Себом отправился в мир сновидений.

Разбудил его школьный звонок. Хиро встрепенулся и, подобрав себя с парты, с удовольствием заметил, что таблетки подействовали. Его уже не колотило, а голова почти не болела. Это подняло ему настроение. Сразу же он обернулся на заднюю парту. На ней все в том же положении мирно сопел Себастьян. «Вообще, спать на уроках не положено»— подумал Араки и одним легким движением руки ударил по локтю, на котором держалась голова Себа. Рука Себа подогнулась, и он упал на парту, ударившись носом. Проснувшись окончательно, Себастьян сел нормально и грозно посмотрел на Араки, который уже еле сдерживал смех.

«Смешно тебе, значит»— Себ схватил первое попавшееся под руку. Это была книга, которую он читал последнее время. Толстое, во всех смыслах тяжелое произведение. Ни секунды не думая, он врезал ему, попав корешком прямо между глаз. Тот издал глухой вскрик и схватился за нос.

«Может, повторить?» — подумал Себ, но сдержался.

— Ты оборзел? — воскликнул Араки, все еще держась за нос.

— А ты? — Себастьян сидел прямо и в упор глядел на Араки.

Хиро недовольно хмыкнул, убрал от лица руку и, уже сидя в пол-оборота спиной к окну, посмотрел на белобрысого. Тот выглядел все так же мято и измотано, но теперь взгляд его был другим. Этот взгляд сонным уже не назвать. Скорее сосредоточенный. Он смотрел прямо ему в глаза. Тусклый белесый солнечный свет, пробивающийся из-под серых туч, освещал ту половину лица Себастьяна, которая была ближе к окну. Из-за контраста вторая половина казалась совсем темной, но оба глаза все также одинаково горели, и, казалось, даже светились ярким бирюзовым цветом. По спине у Араки пробежали мурашки. «Странный взгляд… Как у зверя какого-то» В голове Хиро против его воли всплыл образ змея. Белого змея с бирюзовыми глазами, устремленными прямо на него. И даже при всем этом Хиро не ощущал враждебности в этом взгляде. Спокойствие и уверенность — вот что видел в них Араки.

Себастьян с минуту все так же спокойно рассматривал Араки, а потом встал со стула, потянулся и направился к выходу из класса.

— Ты куда? — Задумавшись, Араки обо всем забыл.

— Так перемена же после третьего урока. Обед.

— А. Да точно же. Я с тобой. — Араки поспешно вскочил со своего места и догнал Себа уже в дверях.

— Тебя будто кто-то просил, — тихо пробурчал под нос Себастьян.

— Что?

— Да ничего.

Они спустились в столовую. Набрав целую кучу еды, Араки уселся напротив Себастьяна, у которого же лежал один бутерброд с ветчиной и сок. Решив просто не обращать внимания на это «чудо природы», Себастьян спокойно съел свой бутерброд и размышлял о том, что ему удалось выяснить. Покопавшись во всех документах, уликах и во всем остальном, что прислал ему Виктор, он вывел небольшую теорию касательно и самого маньяка и Араки, но это была лишь теория, догадка не более. Она была куда стройнее его предыдущих предположений, но впрочем не сильно от них отличалась. И, несмотря на бессонную ночь, море затраченных усилий, кучу перелопаченных документов и полную его уверенность в своей правоте, доказательств у него как не было, так и нет. И сейчас он ломал голову над тем, как же все-таки это можно доказать, нервно потирая переносицу, будто это могло помочь собрать мысли в кучу. Краем глаза он заметил знакомые ему фигуры — ту компанию. Они стояли стайкой около входа в столовую. Девушка хихикала и парни, словно подпевая ей, тоже. Из их разговора ничего было не разобрать. И этот смех показался Себастьяну ужасно противным и мерзким. С нескрываемым отвращением он посмотрел в их сторону. Это заметил Араки, но потупил взгляд.

— Забей, — тихо сказал Араки.

— М? — Себ не меняя положения головы, перевел взгляд на Араки.

— Забей, говорю. Не стоит обращать внимания, — чуть громче повторил Араки.

Белобрысый не ответил. Вместо этого он собрал поднос и понес его на стойку, куда складывают грязную посуду. Араки спешно допил остатки компота и последовал за ним. Уже поставив подносы, на выходе из столовой они прошли мимо этой компании. Когда они заметили Хиро, они прекратили смеяться и безмолвно все впятером проводили его взглядом. Араки казалось, что не только эта пятерка, а абсолютно все в этой чертовой столовой смотрели на него так же. Таким же противным холодным осуждающим взглядом. Как будто он действительно тот маньяк. Это сильно задело Хиро, и он вновь потупил взгляд, чувствуя приближения той бессильной злобы. Впереди него на пару шагов шел Себастьян. «Интересно, а что он обо мне думает? То же, что и они?» В этот момент белокурый обернулся. В его взгляде и выражении лица можно было прочесть ту же злость и отвращение, с которой смотрели на Араки, но обернулся он вовсе не для того чтобы посмотреть на него. Нет. Он смотрел на эту компанию. Заметив это, Араки, почему-то стало немного легче. Он сам не понимал почему, но это успокоило его. Пройдя по коридору и завернув за угол, Себастьян повернулся на этот раз к Араки. Теперь он смотрел полностью спокойно и бесстрастно, как обычно.

— Ты же помнишь, о чем мы тогда говорили?

— Ты про тот бред, что ты нес около булочной?

— Именно.

— Ну помню. И что?

— Тебя, правда, устроит такой исход?

— Не неси ерунды. Ничего такого не будет. Мы, в конце концов, в цивилизованном обществе!

— Как скажешь. — Себастьян пожал плечами и отвернулся от Араки, и они продолжили идти по коридору обратно в класс.

— Могу я спросить? — сказал Араки.

— Да.

— Это, наверно, глупо спрашивать и все же… Как думаешь, почему они так меня боятся? — Не то чтобы он был уверен, что тот знает ответ, но почему то такое ощущение у него было.

— Ты себя в зеркало, вообще, видел?

— Ты точно оборзел! — Араки разозлился.

— Твой рост за 2 метра. Ты огромен, если ранее ты не замечал. А лицо у тебя как у уголовника какого-то. Чего ты хотел-то? Естественно, тебя все нормальные люди будут бояться, — спокойно проговорил Себ.

— Тогда скажи, почему ты не боишься? — Араки не хотел этого спрашивать, но любопытство взяло верх.

— Ну как сказать… Просто я не совсем нормальный.

«Это мягко сказано»

Они дошли до класса и сели за парты. Себастьян сразу открыл книгу и не отрывался от нее. Все оставшиеся уроки они не разговаривали больше. Араки и вовсе забыл про белобрысого. Только после того как отзвенел последний на сегодня звонок, он решил обернуться, но беловолосого он уже не застал. «Ушел. Даже не попрощался»

Домой он пошел обычным маршрутом. Как только он вышел за территорию школы, им овладело смутное беспокойство. Он не знал или, вернее, не хотел знать его причину. За ним шла та компания. В этот раз он сразу их заметил. Почему-то в этот момент ему вспомнились слова белобрысого: «Помощи больше от меня не жди». Странное чувство, как будто все тело потихоньку каменеет, овладело им. Подступила легкая тошнота. Страх. «Они тебя убьют». «Какие глупости! Они просто идут домой! Нам просто по пути!»— отчаянные попытки себя в этом убедить. «Так, нужно сменить направление. Только не та арка. Не туда». Араки свернул с уже привычной тропы и пошел в незнакомый район.

Солнце начало заходить. Опустились сумерки. Тучи налились, стали темными, тяжелыми, словно чугунные. Сам воздух будто стал гуще, тяжелее, а ветер сильнее и безжалостней. Пахло сыростью. Компания свернула туда же, куда и он. Араки ускорил шаг. Никто уже из них не смеялся и не баловался как прежде. Они целенаправленно шли за ним по пятам. «Только без паники! Спокойно!» Еще один поворот. Они туда же за ним. Он шел по какой-то оживленной улице. Рядом проходили люди. И все как один увидев его, шарахались. «Опять. Ну почему? За что?» Он уже не шел, а почти бежал, не замечая никого и ничего вокруг.

Серые однотипные здания сменяли одно другое, и незаметно людей стало попадаться все меньше, все дальше бежал Араки. Он и не заметил, как жилой район кишащий людьми сменился на производственный. Оглядевшись, он понял, что дошел до старого заброшенного швейного цеха. Длинный кирпично-красный забор. Старая ржавая колючая проволока поверху. Дряхлые ворота. «Спрячусь тут. Они не должны найти». Одним ударом ноги по старенькому изъеденному коррозией навесному замку, и ворота открыты. На нос Хиро упала капля. Начинается дождь. Мимолетно Араки подумал, что, судя по тучам, дождик будет вовсе не слабеньким. Хотя позже сам удивился, почему он именно сейчас об этом подумал. Он зашел внутрь и попытался незаметно закрыть за собой ворота. Раздался жуткий скрежет металла о металл. Естественно, они это услышали. «Они идут. Идут за мной». Араки почувствовал, что его вот-вот вырвет. Его обуял ужас: руки тряслись, ноги казались ватными, голова шла кругом, и все тело упорно не хотело слушаться.

В панике он зашел в ближайшее здание, им оказался огромный заброшенный склад. Очень высокие потолки. Окна плесневело-зеленого цвета находились под самим потолком, многие разбиты давно непогодой или уличной шпаной. На полу — поросшая мхом земля вперемешку с мусором: осколками стекла, звеньями цепей, железными прутьями, бычками, пластиковыми пакетами, картонными коробками и прочим. Свет почти не пробивался через грязные мутные стекла, из-за чего здесь даже при свете дня было темно. В некоторых местах протекала крыша, и можно было видеть, как капля за каплей на землю падала вода. На стенах красовались плоды народного творчества — граффити.

Араки прошел в самый дальний угол здания, надеясь найти в полумраке вторые ворота, но их там не оказалось. Вход был только один. Он сам по глупости загнал себя в ловушку. Раздался скрежет ворот. Хиро боялся обернуться. Спрятаться ему здесь было негде. Бежать тоже больше некуда. Это конец. Раздался звонкий женский смех, отражаемый эхом в пустом помещении. У Араки внутри все похолодело.

— Попался, — смеясь, крикнула девушка.

Она шла впереди, за ней те же четверо парней. Они закрыли ворота за собой. Двое остались сторожить единственный выход. Остальные пошли на Араки. По пути один поднял старую длинную арматуру. Все пятеро противно посмеялись. Хиро отошел вплотную к стене. Приближались они медленно, специально стараясь нагнать на свою жертву больше страха. Араки уже не просто боялся, он был в полной панике. Судорожно он перебирал варианты спасения в своей голове, но ни один ему не казался реально осуществимым. И вот расстояние между ними сократилось до пары метров. Тот, что с арматурой, осмелев, решил нанести первый удар. Он замахнулся, целясь длинным прутом в лицо, но Араки успел выставить руку и схватить прут. Руке было больно, от удара ладонь прижгло, но терпимо. Второй парень в этот момент незамедлительно ударил Араки в живот ногой. Отвлекшись на парня с прутом, Хиро его не заметил. Согнувшись от внезапной боли пополам, он отпустил прут. Другой схватил Хиро за волосы и нанес удар коленом по лицу. Хиро вскрикнул от боли, но этот вскрик будто еще сильнее раззадорил нападавшего, он повторил удар, а потом еще раз и еще. Из носа Араки пошла кровь. Оливия, та девушка, стояла неподалеку, и мерзко хихикала, с нескрываемым удовольствием смотря за действием. Собрав волю в кулак, Араки одним резким движением встал и отпихнул одного парня. Он хотел бежать. Ноги плохо слушались, голова кружилась, но страх перед неминуемым придал ему сил. Он рванул к воротам, не задумываясь о том, что будет делать с двумя другими, охраняющими выход. Девушка засмеялась еще громче, уже просто заливаясь смехом. В руке она держала что-то небольшое черного цвета. Араки уже казалось, он далеко отбежал от них, и что они никак не догонят его, но в действительности их отделяло лишь метров пять. Все так же смеясь, Оливия направила это что-то на Араки и нажала небольшую кнопку с боку. Из небольшого продолговатого предмета выскочила тонкая проволока-леска и впилась в ногу Хиро. Секунда и его скрутила нестерпимая боль, казалось, что позвонки вот-вот лопнут, а мышцы всего тела сокращались в ужасных судорогах. Он свалился на сырую землю.

«Что это? Что… это…такое?»

Ее смех нагонял еще больше страха на беднягу, будто одной боли мало. Так смеется сам дьявол, отправляя грешников на адские муки, но в ее собственных глазах все было иначе. Все, что она делает — правильно. Она наказывает зло, маньяка, убийцу. Вся эта жестокость оправдана ее благими, почти святыми, намереньями защитить других. С той же уверенностью инквизиторы сжигали ведьм. С той же уверенностью и одержимостью. В руке она держала электрошокер уже запрещенной для использования марки из-за слишком сильного разряда, часто приводящего к смерти. Она вновь нажала кнопку, и вновь Араки пронзила боль. Он кричал, но не в силах был уже даже пошевелиться.

Почувствовав, что Араки больше не представляет опасности, все брезгливо выкинули подобранные «орудия». Да и сбежать у него точно теперь не выйдет, поэтому и выход оставили без охраны.

Парень по фамилии Новак схватил ее за руку, в которой она держала шокер. Он был самым щуплым из всех, маленького роста, ничем не выделяющийся, разве что странным вытянутым профилем лица, слегка напоминающим крысиную морду. А малюсенькие глаза, глядящие вокруг с прищуром, делали это сходство только сильнее. Но, несмотря на свою совсем неблагообразную внешность, одет он был с иголочки. Школьная форма идеально облегала, ни складочки, ни пятнышка. Волосы старательно уложены и зачесаны набок. Безупречный ухоженный вид придавал ему некоторый лоск, что сглаживало изъяны. Не очень внимательный человек даже может принять его за красавца. Однако даже такой человек сразу изменит свое мнение, после того как тот заговорит. Для парня голос его был слишком высокий, слишком визгливый. Услышав этот голос впервые, каждый невольно морщился, настолько он был неприятен.

— Мы так недоговаривались. Оли, перестань! — крикнул он, девушка злобно одернула руку и смотрела на него. — Ты же его так убьешь! Сдурела?! — Парень еще сильнее повысил голос.

— И что с того? Этот мусор это заслужил!

— Совсем конченная? Я пособничать убийству не хочу!

— Эй-эй! Ребят, ну к чему эти пустые ссоры? — в разговор влез парень с темновато-рыжими волосами по фамилии Шарифов. Улыбка не сходила с его лица. Вот его без зазрения совести можно назвать настоящим красавцем. Природное обаяние, приятная внешность, глубокий низкий голос, прекрасно сложенное тело — все это было. И пусть ухаживал он за собой не так тщательно, как его друг, выглядел он в разы лучше. Эта небрежность — взъерошенные волосы, чуть мятая рубашка, легкая щетина, даже придавала ему особый шарм.

— В смысле, пустые? Дэн, посмотри, что она творит?

— А что такого? — Хищная надменная улыбка сильнее расползалась по его миловидному лицу.

— Что такого? Она его убьет!

— Ну и?

— Ну и?! — Новак перешел на противный визг, похожий на поросячий. — Вы совсем с ума сошли! Я ухожу!

— И куда ты пойдешь?

— Да какая разница! Я не хочу этого видеть.

Парень направился к выходу. Шарифов едва заметно кивнул другому парню, более крупному и более послушному. Тот, как по приказу, скрутил паренька.

— Слушай, ну давай тут без этого. Мы начали это вместе и закончим вместе. В конце концов, как мы можем быть уверены, что ты не на его стороне. Может, ты побежишь сейчас в полицию, — он говорил медленно и будто лениво.

Новак испуганно глядел на своего рыжеватого друга. Они были знакомы с раннего детства, буквально выросли в одном доме, соседи по парте с первого класса, лучшие друзья. Никому он не доверял больше, чем ему, но что же такое происходит? Эта злая улыбка, это выражение лица, даже тон голоса, все выдавало то, что ему это нравится. Нет, он его не узнавал. Это был не его друг. Где тот, кого он знал? И почему тот, кто так на него похож, считает его врагом? Рыжий со всей силы ударил Новака в живот. Он вскрикнул, все силы сопротивляться тут же покинули его. Его сковал страх.

— Отпусти меня. Я никому ничего не скажу, — взмолился он.

— Посиди пока тут. С тобой мы позже поговорим, — бесстрастно кинул Дэн.

Парень, что держал Новака, оттащил его в угол. Тот, скрутившись на земле, не в силах был подняться. Девушка кинула на него взгляд полный жалости. Шарифов быстро перевел свой взгляд на Араки, лежащего на земле, и через мгновение уже стоял рядом с ним.

— Прости за заминку. — Он ударил Араки в живот. Тот глухо вскрикнул.

Ему было невыносимо больно и хотелось лишь прекратить это, но ни руки, ни ноги его не слушались. Тело было будто вовсе не его. Все что он мог — это лишь лежать на холодной сырой земле и ждать, когда все это кончится. За одним ударом последовал следующий. К Шарифову присоединились остальные. С задором и смешками они били его ногами куда придется. В живот, по спине, по голове. Хиро скрутился в позу напоминающую позу эмбриона в чреве матери, пытаясь защитить голову и живот. Это мало чем помогало. Удар, удар, еще удар. Сколько времени он так лежал, скрутившись, ему было невдомек. С каждым ударом он чувствовал все меньше боли и все сильнее ощущал, что сознание покидает его. Он уже не обращал внимания на то, что говорили они, пиная его, над чем смеялись. Происходящие все больше казалось ему каким-то глупым спектаклем или фильмом. Этого просто не могло происходить с ним. Это не реально. Это просто сон.

Дождь заметно усилился. Капли отбивали по крыше здания причудливый ритм. Араки уже не слышал ни эту компанию, ни звука ударов, ни даже звуков города, только стук капель об крышу. «Неужели все так и закончиться? Это все? Конец?»— проносилось в его голове. Почему-то ему вспомнился белобрысый и его слова: «Тебя правда это устраивает?». «Черт! Да, конечно, нет! Я жить хочу!» — про себя он отвечал ему.

«Тогда почему ты здесь?»

Вдруг в дальнем углу здания, куда свет почти не пробивался, раздался странный звук. Чирк. Чирк. Сразу внимание всей компании устремилось в этот угол. Там стоял белобрысый парень, безуспешно чиркая зажигалкой, с сигаретой в зубах. Заметив его, все опешили. Никто не знал, как он здесь оказался, что делать, кто он, и что ему нужно. Растерявшись, они так и смотрели, как он снова и снова пытался прикурить сигарету.

«Зачем он сюда приперся?» — подумал Хиро, и хотел было крикнуть ему, чтобы он сейчас же бежал, но получился лишь сдавленный хрип, переходящий в кашель с кровью. «Только этого не хватало. Еще и его из-за меня… нет … я не могу этого допустить» Он попытался встать, но смог только слегка приподняться и тут же упасть на землю.

— Простите, что отвлекаю. Ребят, огоньку не будет? — вежливым тоном спросил белобрысый.

Такой наглости никто не ожидал, и все как один, разинув от удивления рты, смотрели на него, не издавая ни звука.

— Ну, нет — так нет. — Белобрысый продолжал попытки разжечь огонь. Он встряхивал рукой с зажигалкой и пытался. Хмурился, вздыхал и пытался снова. Постепенно, словно боясь спугнуть, компания его окружала, а белобрысого будто кроме зажигалки ничего и не интересовало. Будто весь мир в ней, а остальное неважно. Когда кольцо вокруг него замкнулось, он решил заговорить.

— Не советую, — все так же тихо и вежливо сказал Себ. Он оторвал взгляд от зажигалки, слегка отблескивающей скудные лучи металлическим блеском, и перевел его на Шарифова. — Больно будет.

— А ты смелый, — раздалось позади Себастьяна. Парень по фамилии Бастер размахнулся железным прутом, целясь в голову. Паренек этот, что внешне, что характером был ужасно пресным. Взгляду совершенно не за что зацепиться. Не низкий и не высокий, не худой, но и не в теле, не красавец, но и не урод, не сильный и не слабый. Словом, никакой. Твердый середнячок во всем. Поэтому людям он никогда не запоминался. Большинству учителей ему приходилось заново представляться чуть ли не каждый урок, а сверстники так и вовсе забывали его через пару часов. И в поведении не было ничего, что могло хоть немного привлечь внимание. Тихий, немногословный, не имеющий своего мнения абсолютно ни на что. Всегда старался прибиться к большинству и ничем не выделяться. Покорно шел за влиятельным лидером, и что бы ему от него ни было нужно, выполняет без возражений. Если что-то и не нравится, никогда этого не выскажет и будет держать в себе. Вот и сейчас, будь его воля, в передрягу эту ни за что не ввязался бы, но Дэн сказал надо, значит, надо. Все бьют — и ему, значит, надо.

Белобрысый чуть пригнулся, прут пролетел мимо. Инерция удара понесла нападавшего вперед. Подставленная ловко подножка от Себа довершила дело. Бастер шлепнулся на сырую землю. Не очень удачно. Осколки битого стекла глубоко порезали руку и щеку, на которую он приземлился.

— Я же говорил. — Себ не давая встать Бастеру, поставил ногу ему на голову. Еще глубже вошли осколки. Раздался крик. Себастьян смотрел все так же безразлично на Шарифова. Бастер беспомощно барахтался под ногами, безуспешно пытаясь подняться. Не зная, что предпринять, все стояли как вкопанные.

— Слушай. Ну зачем сразу так? Давай поговорим? — вмешался Шарифов.

— Ну давай.

— Мы не знаем, кто ты, что тебе нужно? Ты на его стороне или на нашей?

— Ни на чьей.

— И все же … м-м-м… зачем ты здесь?

— Просто так.

— Просто так?

— Да.

— Я… я не понимаю. Ты пойдешь в полицию? Сдашь нас? Или чего-то еще?

— Нет. Я вас не сдам. Мне ни к чему.

— Тогда что? Что ты хочешь?

— Я же сказал — прикурить.

— Прикурить?!

— Ну да.

— Ты идиот или притворяешься?

— Так будет, нет?

Воцарилось молчание, продолжавшееся пару тройку секунд. Нелогичность и некая неправильность ситуации сбивала с толку, казалось, всех, кроме странного белобрысого паренька. Что-то подсказывало, что нападение явно не лучшая тактика в сложившемся случае. Шарифов перебирал варианты выхода из ситуации, конечно же, в свою пользу, но не одного стопроцентно действенного не нашел и принял единственное возможное решение — импровизировать.

— А ты мне нравишься. Так и быть, я тебе расскажу кое о чем. Видишь парня на земле? — Дэн кивнул в сторону Араки.

— Ага.

— Я думаю, ты видел, чем мы тут занимались последние полчаса. Ты же понимаешь, что это не совсем вписывается в рамки закона?

— Тут и дурак поймет.

— Так вот. Он — самая настоящая угроза нашей цивилизованной жизни.

— Да что ты? — ответил Себастьян более саркастично, чем сам того хотел. Шарифов решил пропустить это мимо ушей.

— Ты же в курсе последних убийств? Думаю, да. Мало кто в этом городе о них еще не слышал. Так вот, представь себе, мы нашли того маньяка! — Будто подтверждая свои слова, он эмоционально всплеснул руками и повернулся к Араки. — Ты только представь! Этот ублюдок прикидывался добропорядочным, честным и добрым днем, а по вечерам совершал с девушками, женщинами и совсем маленькими девочками такое, от чего даже у взрослых закоренелых мужчин нутро от омерзения выворачивалось.

Под конец фразы, желая выглядеть еще более убедительным, Шарифов решился взглянуть собеседнику прямо в глаза. Увидев бездонные, будто стеклянные ярко-голубые глаза, невольно он поежился, но тут же взял себя в руки и посмотрел в них, стараясь скрыть это смятение. Хочешь кого-то в чем-то убедить, говори это уверенно и в упор. Это правило он усвоил давно. Какую бы ахинею ты не нес, допустим, что слоны летают, скажи это достаточно твердо, излучая полную убежденность в своих словах, и даже самый умный человек засомневается в том, что это чистое вранье.

Ложь Себастьян определял по мимике и жестам говорящего так же хорошо, как и какую-либо эмоцию, а, возможно, даже и лучше, поэтому эти жалкие приемчики на нем не работали. Более того, те, кто считал, что способны его одурачить, вызывали у него сильное отвращение. Он смотрел в глаза наглому вруну, храбрившимуся из последних сил, и только и думал, как вывести его на чистую воду, да побыстрее. От того, что голова была занята совсем другим, он забыл про беднягу, голова которого находилась у него под ступней, но резкое затишье под ногами (сил барахтаться у Бастера уже не было) напомнило ему о нем. После того как он убрал ногу, тот сразу перевернулся на спину, и, недовольно кряхтя, жадно поглощал воздух. Видимо, лицом в грязи с осколками стекла дышать было совсем нечем.

— Но, к сожалению, весомых улик против него не имеется, одни лишь косвенные. Видишь ли, он крайне осторожен. Да и деньги на адвоката у него наверняка найдутся. Ну как, ты мне скажи, честным гражданам бороться с таким злом без помощи нашей судебной системы? Ну не могли мы бестолково опустить руки и продолжать смотреть на это. Остается лишь одно. Если государство не может защитить нас и нести справедливость, как ему положено, то нести ее будем мы сами. Мы решили собственноручно наказать это зло и избавить от него мир. И раз уж ты стал невольным свидетелем торжества справедливости, то приглашаем тебя — присоединяйся. Давай восстановим вместе спокойствие и мир в нашем городе? — Закончив столь пламенную речь, Шарифов даже сам немного удивился, как у него все так складно вышло.

— А если я откажусь? — Себ остался так же спокоен и непоколебим.

— Что ж, тогда нам придется прибегнуть к… — Он замолчал на пару секунд, подбирая слова. — К тому, чего мы очень не хотим. Ты пойми нас, мы все же люди, и боимся за наше будущее. С точки зрения закона все выглядит совсем не таким, каким является на самом деле. И нам совсем не хотелось бы… — Он вновь замолчал.

— … оставлять свидетелей, — закончил фразу Себастьян.

— Я бы так не сказал, но суть ты уловил. Так что ты думаешь?

— Во-первых, скажу сразу, все ваши доказательства, какими бы они не были, притянуты за уши. Если нет вещественных доказательств, как насчет хотя бы мотива?

— Мало ли какой мотив может быть у больного на голову человека? — в разговор встрял четвертый парень с фамилией Ли. Вся внешность этого паренька кричала о недалекости ее хозяина. Низкий, плотного телосложения, но не толстый, скорее неестественно перекаченный. Тугие мышцы хорошо проглядывались под плотно прилегающей, явно на размер меньше нужного рубашки. Коротко стриженный, почти выбритый яйцевидный череп. Темная кожа, будто после хорошего загара. Грубые неотесанные черты лица. Крупный кривой нос, загнутый кончиком вниз. В целом вид несобранный, недоработанный, будто он не знал, как подбирать себе одежду по размеру или бриться так, чтобы не оставалось пропущенный мест. Речь его была немного грубой, а после столь ласково щебечущей речи Шарифова, казалась вовсе утробным маловнятным рычанием.

— Вот тут ты не прав. Допустить, что он сумасшедший, можно лишь в том случае, если он действительно является убийцей, но, как ты уже сказал, доказательств, подтверждающих это, нет. Никаких поводов усомниться в его адекватности он не давал. Так что и тут мимо. По сути, у вас лишь пустое обвинение, построенное на непоколебимой уверенности в его виновности. А исходить из этого крайне глупо. Тогда с чего вы решили, что именно он является маньяком?

— Знаешь, я думаю, достаточно просто на него взглянуть. Ты же видел его взгляд? Согласись, невинный, «белый и пушистый»— это явно не про него. Но если тебе нужны более весомые доказательства, то хотя бы то, что он отсутствовал дома во время всех преступлений, что зафиксировали камеры неподалеку от его дома на автостоянке. На каждой записи он шел прямиком к злополучному парку, где, как и говорилось в новостях, он подмечал жертв, — Шарифов говорил быстро и немного сбивчиво, тем самым обнаруживая свою немалую тревогу.

— И этого достаточно для убийства человека?

Ли и Шарифов уже было намеревались что-то ответить, но Себастьян не хотел слушать далее.

— Все равно, — перебил он. — Я продолжу. Во-вторых, участвовать в этом я не буду, потому что точно знаю, он невиновен. Почему я вам объясню чуть позже. В-третьих, хочу предупредить сразу, что бы вы ни пытались со мной сделать, сами же от этого пострадаете. Доказательство лежит у меня под ногами с изрезанным лицом. Так что не советую. Ну, а в-четвертых, я очень прошу вас еще раз все обдумать. Начните, наконец, опираться не только на эмоции, но и на такие вещи как: логика, разум, правовые и моральные нормы. Обдумайте все еще раз критически и объективно.

Все то, что говорил Себастьян, крайне взбудоражило компанию, особенно слова о невиновности Араки. Ни один из них и в мыслях допустить не мог, что тот ни в чем неповинен. Столько времени они жили с мыслью об этом как о само собой разумеющимся, как о некоей аксиоме, вовсе не требующей каких-либо доказательств. И вот сейчас они невольно все же задумались над сложившейся ситуацией. Им казалось, будто у них почву вырывают из-под ног. Их устоявшийся, привычный мир пошатнулся. «Да что за бред? Это невозможно! Но…А если он и в правду невиноват? Что же тогда? Кто они тогда? Что же они натворили? Нет. Этого просто быть не может. Нет. Нет…»— проносилось одно и то же у всех в головах. Шарифов заметил смятение остальных.

— Ты говорил о каком-то неопровержимом доказательстве его невиновности.

— Ах да, конечно. — Наигранное удивление на лице Себастьяна было крайне странным. — Тут все просто. Он не является убийцей, потому что реальный убийца стоит перед вами. И вы мило беседуете с ним уже невесть сколько времени.

Все взгляды тут же устремились на белобрысого. Такого никто не ждал, да и не вязалась его внешность худощавого интеллигента со всеми этими зверствами. Но ведь он признался! Только что!

— Если вы не верите, то можете спросить любую мелкую подробность про любую из жертв или, если хотите, могу рассказать в красках про любое убийство.

Зависло напряженное молчание. Никто не мог понять, этот парень шутит так или что? «Он убийца? Да нет. Убийца же там лежит еле живой. Но какой смысл ему врать? А какой смысл тогда вовсе признаваться? Что, вообще, происходит?»

— Как выглядела твоя первая жертва? — неожиданно раздалось позади парней. Это была Оливия. Она отказывалась верить, что этот белобрысый парень и есть убийца. «Он просто хочет выгородить своего приятеля. Какая глупость пособничать насильнику»

— Ты про Лилит? — Себ искусно сделал вид, будто задумался.

Услышав это имя, Оливия резко изменилась в лице. В последнее время никто не произносил ее имя. Если она и натыкалась на это имя, то только в новостях и официальных документах. Все боялись задеть ее лишний раз, не хотели бередить старую рану, не хотели напоминать о ней. Все вдруг решили, что лучше про нее забыть. Так будто ее и не существовало никогда. Но она была! Она жила! Смеялась, плакала, ошибалась, чувствовала боль, надеялась, строила планы на будущее, ужасно готовила, порой вредничала, гуляла с их пуделем Пикли, мечтала стать актрисой и любила. Любила так, как, вероятно, могла любить только она. Она любила всех и вся. И мир, в котором жила, и людей вокруг, и животных. Всегда отдавая себя без остатка. И пусть ее порой обманывали, обижали, оскорбляли, она все равно любила. Она часто повторяла: «Лучше я сто раз ошпарюсь, чем вечно буду носить тяжеленный скафандр, защищаясь от мира. Этот мир таков, какой он есть, и в нем есть место как доброте, так и злу, но именно поэтому мир прекрасен. Я не хочу от него прятаться, даже если он сделает мне больно». Оливия всегда считала это откровенным бредом. «Посмотри, что с тобой сделал этот «прекрасный» мир! Какая же ты все-таки глупая и наивная… была»

Погруженная в свои размышления, Оливия не ответила на вопрос белобрысого и даже пропустила некоторые его слова мимо ушей. Но Себастьян все равно продолжал говорить.

— … Длинные волосы до поясницы красивого пшеничного цвета. Прекрасные пухлые губы, пусть и не к месту накрашенные розовым блеском с мелкими стразами. Узкие, но выразительные глаза небесного цвета. Крайне хрупкое на вид телосложение. В тот вечер она надела короткие серого цвета шорты с плотными черными гольфами выше колена, вязаный рыжего цвета свитер, а сверху едко-желтого цвета пальто. Когда я ее увидел, я подумал, что ни эти вещи, ни цвета вовсе не могут сочетаться, но, как не странно, ей эти вещи очень шли…

«Это все было в новостях. Как глупо просто это пересказывать. Признай уже, что ты — наглый врун!»

— … И да, чуть не забыл. На ней еще было забавное, на мой взгляд, нижнее белье. Мало кто такое носит. Белое в мелкий рисунок мультяшных котиков. Веселенькое…

Услышав это, Оливия едва заметно побледнела. «Я помню это белье. Я ей его сама в шутку подарила на Рождество. В новостях не было таких деталей. Это посчитали слишком личным и интимным, поэтому ни фото, ни статей, где бы хоть вскользь упоминали про них, не было».

— … Я думаю, этого достаточно, чтобы ты убедилась.

Все глядели на белобрысого растерянно и с испугом. Никто кроме Оливии не мог знать, правда ли то, что он сказал или нет. А Оливия и слова выжать из себя не могла. Она лишь стояла и неловко хлопала ртом, словно рыба, пытаясь что-то сказать. Остальные косились на нее взглядами, но отводить их от Себастьяна надолго не решались. Шарифов решил нарушить тишину.

— Правда то, что он сейчас сказал, Оли?

Оли честно пыталась что-то ответить, но получилось лишь бессвязное мычание.

— Оли! Я спросил, это правда? — уже более настойчиво сказал Шарифов.

— А..ага. д-да…

— Но зачем? — внезапно вмешался Ли.

— Зачем, говоришь… «Мало ли какой мотив может быть у больного на голову человека?» — твои же слова?

— Но… — Ли запнулся. Он хотел бы сказать, что тот вовсе не похож на маньяка, что стоит прекратить врать и много чего еще, но все это теперь казалось ему неправдоподобным.

— И что теперь вы собираетесь делать? — Себ все так же был спокоен и холоднокровен.

Единственным из всех только Шарифов сохранил способность к действию. Он выхватил электрошокер из рук Оливии и немедля направил на Себа. Проволока-леска выскочила и впилась в его руку, но белобрысый и бровью не повел. Всех это удивило еще больше.

— Она весь заряд в Хиро всадила. Можешь не пытаться, — все тот же размеренный тихий голос.

Он небрежно смахнул леску со своей руки, будто назойливую муху, и прямо смотрел в глаза Шарифова без тени страха. В этот момент Ли решил повторить попытку неудачливого Бастера и зашел за спину Себа настолько тихо, насколько мог, и, пытаясь схватить его на удушение, начал заносить руку. Себ резко развернулся и попал локтем ему под ребро. От резкой боли Ли согнулся. Шарифов решил не упускать момента и попытался точно так же взять на удушение, но куда быстрее. Себ заметил это, и, легко извернувшись, ударил его в солнечное сплетение. К сожалению, он совсем забыл про валяющегося в ногах Бастера, едва ли подающего признаки жизни. Тот во время удара успел схватить Себа за ногу, на которой он стоял, и, притянув ее к себе, повалил его на землю. Пока Шарифов боролся с приступом удушья, Ли со всей силы ударил в живот так удачно упавшего прямо ему под ноги белобрысого. Вопреки ожиданиям, не раздалось ни звука, кроме глухого удара. Ни вскрика, ни хрипа. Спустя долю секунды, будто не заметив удара, Себастьян встал на ноги и отпрыгнул от Ли. Его выражение лица изменилось. Теперь взгляд его не был сухим и безжизненным. Пренебрежение, которое читалось в его глазах раньше, сменилось на сосредоточенность. Он не ожидал, что они смогут его ударить, самонадеянно полагая, что им не хватит силы, ума или смелости, но он ошибался. И поэтому-то сейчас он внимательно следил за каждым их движением, подмечая каждую деталь, каждую мелочь. И этот его острый, пронзительный взгляд почувствовал на себе каждый. Он навевал страх, от него хотелось спрятаться, но, даже несмотря на это, этот взгляд нельзя назвать злобным или наполненным хоть какой-нибудь эмоцией. Он был холоден и бесстрастен. Так хищник смотрит на свою жертву.

Шарифов, Бастер и Ли, справившись с помешательством, которое охватило их под этим взглядом, лишив возможности двигаться, не сговариваясь, решили ударить одновременно, но скорость у всех была разная. Первым добраться до Себа удалось Ли. Он решил ударить просто, не придумывая ничего хитроумного больше. Просто кулаком по лицу.

«В конце концов, он же тот еще дрищ. Зачем такая осторожность? Одной силы хватит, чтобы его завалить»

Себ увидев кулак, летящий в направлении его лица, ловко вывернул свое тело, крепко ухватил за запястье Ли и тут же притянул к себе и чуть вниз. Когда локоть Ли оказался примерно на одной линии с его коленом, он резко поднял ногу. Раздался громкий хруст. Ли взвыл от боли и упал на колени, схватившись за руку. По светлому рукаву рубашки медленно расползалось красное пятно. От такого зрелища все встали как вкопанные. Себастьян бесстрастно отвернулся от Ли и перевел взгляд на Бастера, успевшего уже встать с земли и желающего секунду назад напасть на него.

Легким спокойным шагом белобрысый подошел к нему. Уже не для нападения, а больше для самозащиты испуганный Бастер занес кулак. Отойдя на полшага назад, Себ избежал удара и в ответ нанес удар ему в грудину. От резкой боли он согнулся, как и Хиро тогда. Себ схватил его за волосы и ударил раз об коленку. Из разбитого носа потекла кровь. Бастер издал какие-то завывающе-мычащие звуки и упал на землю. Себ отпустил его и перевел взгляд на Шарифова. Тот стоял с полностью отсутствующим выражением лица. Ему было безразлично, что происходит с его товарищами.

— Быстро ты их уложил… — На его лице появилась неожиданно радостная ухмылка. — Ты что, из этих? Как их там…м-м… Альф?

— О чем это ты? — спокойно смотря в упор, сказал Себастьян.

— Не притворяйся. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Что ж, так будет даже интереснее.

Договорив, Шарифов неспешно подошел к Себу и попытался ударить по лицу. Себ легко заблокировал удар своей рукой, но тем самым ему пришлось перекрыть себе обзор, поэтому он не заметил следующего удара ногой, пришедшегося прямо между ног. Сразу же после удара он упал на колени, не издав ни стона, и гримас боли также не было. Создавалось впечатление, что он совсем ничего не почувствовал. Дэн не терял и мгновенья и сразу ударил снова. В этот раз кулаком. Еще удар. Еще. Еще и еще. Та же тишина, одни только звуки ударов. Себ не пытался ни встать, ни дать отпор, послушно подставляясь под удары по одной только ему ведомой причине. Когда просто удары Шарифову надоели, он схватил Себа за грудки и, подняв его выше своей головы, сильно ударил об грязную плесневелую стену. Ударив, он и не думал отпускать белобрысого. Пристально и с каким-то безумным интересом он смотрел снизу вверх прямо ему в глаза.

— И что же теперь? Что теперь ты можешь? Псевдобог, властитель мира сего.… Ха-ха-ха, — он смеялся заливистым диким смехом, похожим на смех сумасшедшего. — Как же это смешно! Вы просто черви! И, как и червей, вас раздавят!

Отсмеявшись, он отпустил Себа и подошел к еще лежащему на земле Бастеру, и ударил его ногой. Потом еще раз. Бастер был без сознания. Он обернулся обратно к белобрысому.

— Знаешь, а ты мне удружил. Поэтому как ты смотришь на то, чтобы присоединиться? Я слышал, для вас великое наслаждение убивать. — В ответ молчанье. — Что ж, это значит нет? Ну, нет — так нет.

Он схватил ржавый железный прут, концы которого были немного заострены наподобие копья. Прицелившись в сердце, он хотел проткнуть грудину Бастера, надеясь попасть меж ребер, но, как только он собирался нанести удар, кто-то схватил его за руку. Это был Новак, про которого, казалось, все забыли. Отлежавшись, он сначала незаметно подполз к Оливии, сидящей на коленях, бессвязно бормотавшей себе что-то под нос. Он хотел увести ее подальше от всего этого, но она явно была не в себе, и он не смог от нее ничего добиться. Она не отвечала на его вопросы и решительно не хотела никуда идти. Тогда он решил действовать по-другому.

— Прекрати с-сейчас же! — Голос Новака дрожал.

— Какая жалость-то! Единственный, кому я хотел подарить жизнь, так бесцеремонно выбросил мой подарок! — Взгляд Шарифова был уже совсем безумным. Тут же он ударил его прутом по голове.

Да, он знал, что его друг не ангел, что этот человек способен на многие отвратительные поступки, но сейчас перед ним был не он, его друг на это никак не способен. Или это, правда, он, просто он раньше этого не видел, принимая тот образ, который он рисовал в своей голове, за действительность? Возможно, ведь он на многое закрывал глаза, прощал ему так много грубостей и нападок, что мог просто не понять, что человек, которого он любит, совсем не такой, каким ему кажется. Глупо было думать, что он хорошо его знает. Задергавшись в судорогах, Новак упал на спину.

Вообразив себе несуществующее любопытство Себастьяна, Шарифов заговорил с ним.

— У него эпилепсия. Скоро начнется рвота. У него всегда так. Если его не перевернуть, скорее всего, он задохнется. Как это грустно. — Он стоял спиной к Себу и смотрел на дергавшегося в его ногах Новака. Казалось, будто он о чем-то размышлял.

— Ты говорил, я тебе чем-то услужил. Чем? — привычный бесчувственный тон.

— Ну как это чем? Ты так и не понял разве?

— Нет.

— Ты сильно облегчил мне задачу. Я изначально хотел вывернуть все так, что Хиро напал на Оли. Мы пришли на подмогу, но он оказался сильнее, и в последний момент Оли смогла его ударить шокером, от чего он скончался. И вуаля! Маньяк мертв. Я вне подозрений. Максимум, что могло случиться, так это то, что Оли бы посадили за превышение самообороны, но этот «медведь» не помер от разряда. Эх. Такой план запорол. И вдруг появился ты. Теперь легко будет вывернуть все так, что вы с ним были в сговоре и я — несчастная жертва, чудом справившееся с вами и, конечно, единственный выживший. Получается, я избавлюсь от всех свидетелей благодаря тебе. Спасибо за то, что помог от них избавиться. Они давно действовали мне на нервы.

— Ты тот маньяк?

— Ну кто же еще? Ты же давно об этом догадался.

— Зачем ты это делал?

— Что именно?

— Зачем убивал девушек?

— Изначально я не хотел никого убивать. Но так вышло, что Лили меня спровоцировала. Я сам не понял, как это произошло, а потом осознал, что со мной за это сделают. И решил, что терять мне нечего. Черт! Это оказалось так приятно! В конце концов, все они это заслужили. Шалавы малолетние!

— И тогда ты решил отвести подозрения, обвинив Хиро?

— Тут я долго не думал. Все-таки это такой хороший шанс вернуться к нормальной жизни.

— Ты, правда, думал, что после такого твоя жизнь стала бы вновь нормальной?

— Ну, конечно же! Господи, ну что за глупый вопрос для того, кто скоро отправится на тот свет. — Он обернулся обратно к Себастьяну.

По булькающим звукам стало понятно, что у Новака началась рвота. Он так и лежал на спине. Шарифов не собирался его переворачивать и явно не дал бы это сделать Себу.

— Тебе плевать на то, что он сейчас задохнется?

— Как сказать. Когда-то я думал, что мы будем дружить всю нашу жизнь. Проживем ее счастливо, женимся на прекрасных девушках, будем по воскресеньям играть в карты и даже, может, организуем какой-нибудь совместный бизнес. Ну зачем нужно было все портить? — он обращался к задыхающемуся собственной рвотой бедолаге. — Однажды я вдруг понял, что ты втюрился в меня. Ты думал, что я об этом не догадываюсь, хотел сохранить все в тайне да? Я тебе скажу, что надо быть полнейшим идиотом, чтобы этого не заметить. Я делал все, чтобы отстраниться от тебя. Переставал с тобой общаться, пропадал на несколько недель, грубил, оскорблял, специально выводил тебя, но тебя это словно не задевало. Каждый раз ты прощал, каждый раз был добр ко мне. Нормальные люди злятся, когда о них вытирают ноги. Ты знал об этом? И все равно я возвращался к тебе, как намагниченный. Я не мог без тебя, без твоего общения, словно наркоман без героина. И, как и наркотик, ты убивал меня, разрушал по частичкам. Мне были противны твои чувства, твои эти взгляды в мою сторону, однако и без тебя мне было мерзко. Без тебя я чувствовал себя самым одиноким существом на планете. Забавно, да? Не выношу тебя и одновременно не могу без тебя. Все просто не могло закончиться хорошо, мне, в отличие от тебя, всегда нравились девушки, а тебя я не понимаю. И вот, однажды, когда я опять пропал, в моей жизни появилась Лилит. Мы познакомились, когда я нечаянно нашел Пикли. Эта дрянная псина вечно убегала. У нас с Лили все быстро закрутилось. Я втюрился в нее по уши и подумал, что она заполнит ту пустоту, которую создавал ты, и я, наконец, буду жить нормально. Она была очень красива и необычна. Именно она и рассказала мне про «историческое деление», про Альф и про Бет. Она была… кхм… общительная. У нее было много знакомых из разных кругов. Мне с ней было так хорошо, что мне казалось это неважным, но однажды я стал замечать, что все чаще она отказывается увидеться со мной. Все чаще мне говорили, что видели ее с кем-то. Я начал ревновать, ведь она должна быть только моей и только со мной! Я пригласил ее к себе, чтобы с этим разобраться. Это быстро переросло в ссору, она начала мне говорить какие-то глупости, что я не должен так себя вести, что ей это не нравится, что нам придется расстаться. Аха-ха-ха-ха… «Придется». Так бы и сказала, что нашла другого. Зачем было врать?! Как она потом кричала! Как умоляла меня прекратить! Прямо как он сейчас! Я задушил ее и взял то, что принадлежит мне. Закончив, я выбросил тело в парке. Ничего другого тогда я не придумал. Дня три я только и думал о том, чтобы меня не раскрыли, не оставил ли я каких улик, не видел ли меня кто. Это было похоже на паранойю. А потом я снова ощутил то чувство пустоты, съедающее изнутри. И никто и ничто мне не помогало, даже общение с тобой сделало только хуже. Я сходил с ума. Однажды, проснувшись утром, я понял, чего мне так не хватало все это время. Я быстро нашел новую жертву. Она была такой же слабой. И такой же шлюхой, как и все девушки! Знаешь, какой кайф, когда они кричат, молят о пощаде, просят прекратить? Аж мурашки! Потом еще одна и еще. Мне все было мало… — Он неожиданно замолчал, будто задумался или вспомнил что-то. — Как то я наткнулся на Оли на улице. Она была так на нее похожа, что я даже сначала подумал, что это Лили вернулась. Мне казалось, что моя крыша окончательно съехала, но потом я узнал, что она — ее сестра. Они так похожи и одновременно абсолютно разные. Сначала я хотел сделать с ней тоже, что и с другими. Но это было бы крайне подозрительно, что две сестры умерли, начав общаться со мной. Если бы меня поймали, то я бы лишился этого нового удовольствия. Ну а потом, я придумал этот план.

Когда Шарифов закончил говорить, Новак уже давно не шевелился. Не издавалось ни звука, кроме капель дождя и тихого бормотания Оливии. Новак больше не дышал.

— Зачем ты все это рассказывал?

— Ну, а когда еще? Иногда просто необходимо выговориться. А ни ты, ни он, ни кто-либо еще отсюда не выйдет живым. Кроме меня, конечно.

— Ясно, — отрезал Себ и, глубоко вздохнув, продолжил. — Да, я — Альфа. И, похоже, Лилит плохо тебе объяснила, кто это такие. Скоро все закончится.

На пару секунд Шарифов потерял бдительность.

— Аха-ха-ха-ха-ха-ха…. Что это было? Угроза? Или последняя попытка спастись? Что ты можешь мне…

Себ не дал ему договорить, заставив замолчать внезапным ударом в живот. Белобрысый, не теряя времени, быстро выхватил прут из его рук и ударил его острым концов в ногу. Прут зашел в бедро на 5–6 сантиметров. От сильной боли Шарифов взвыл и упал на одно колено.

— Я не люблю, когда кричат. Очень тебя прошу, давай без этого, — сказал Себ и провернул прут в бедре на 180 градусов.

Он был так же спокоен, как и обычно. Никаких эмоций на лице. Абсолютное хладнокровие, не свойственное обычным людям. Струйка уже засохшей крови под носом, синяк на щеке, мятая и грязная школьная форма под таким же черным длинным расстегнутом пальто, разбитые в кровь кулаки. Три парня лежат без сознания. Бастер, потерявший сознание от травмы головы. Ли, потерявший сознание от сильного травматического шока. Хиро. И один труп. Все выглядит так естественно и в то же время сюрреалистично. Будто для мира, в котором они вдруг оказались, это норма, а для обычного мира, который разворачивается за стенами этого склада, это жуткая неприемлемая картина. В том мире солнце уже село, забрав даже те немногие лучи, просачивающиеся сквозь тучи и мутные стекла. Кто-то ехал домой после тяжелого дня, кто-то торопился к друзьям, кто-то безмятежно гулял со своей собакой. И все это казалось таким далеким от этого места, будто происходило в другой вселенной. В этой же никаких звуков кроме стука капель о жестяную крышу, сбивчивого бормотания и жуткого крика боли не было.

Рыжеволосый, будучи еще совсем недавно столь смелым, теперь кричал от боли и страха. Внезапно для себя он увидел в глазах белобрысого что-то такое, что внушало дикий ужас. Он видел перед собой уже не человека, да и сам уже не считал себя человеком. Ядовитый змей и крохотный рыжий бурундук. Он физически ощущал, как беловолосый обвил его, как он его душил, смотря своими ледяными бирюзовыми глазами прямо на него.

«Я скоро умру»

— Да. Скоро ты умрешь.

Повинуясь ужасу, он резко встал и рванул по направлению к выходу. Боль в ноге его уже не беспокоила. Все, о чем он думал — это то, что во что бы то ни стало нужно бежать так быстро, как он сможет. Себастьян его отпустил, оставшись стоять на месте с окровавленным прутом. Шарифову уже показалось, что он спасся. Вот, осталась пара метров и он на свободе. Всего пара метров.

Насильник-ик-ик… убийца-ца-ца… — произнес Себ достаточно громко, чтобы это раздалось эхом в пустом помещении, но также привычно бесчувственно.

На пути Шарифова внезапно встала Оливия. Она преградила ему путь. Он хотел убрать ее с дороги одним ударом, но, занеся руку, он почувствовал нестерпимую боль, причину которой пока не понимал. Себ метнул прут как копье и попал ему прямо в предплечье. Прут вошел глубоко. От резкой боли Шарифов потерял равновесие и упал на колени. Ударив его коленом по голове, Оливия окончательно его повалила на сырую землю. Он лежал на животе, и прут торчал из него. Она схватилась за прут и не без труда выдернула его из его тела.

— Урод-од-од… Насильник-ик-ик… — вновь раздалось мужским эхом из темноты.

— Маньяк-як-як… Убийца-ца-ца — подхватило звонкое женское эхо.

Она ударила его прутом по спине как битой. Лицо ее было обезображено ненавистью. По щекам катились слезы. Все ее тело трясло в нервной дрожи. В удары она вкладывала всю силу, которой обладала. Снова и снова. Удар. Удар. Удар. Сзади раздавались неспешные шаги. Медленно, не спеша шел Себастьян.

«Господи, только бы он не успел. Только бы не дошел. Пожалуйста! Пусть она убьет меня раньше! Умоляю!»

Раздавались глухие хлопки и иногда противный хруст. Удар. Снова. Еще один шаг. И еще один. Все ближе, и ближе, и ближе…

«Нет! Нет! Господи, нет!»

Дойдя, Себ схватил прут, остановив его на полпути. По негласному приказу Оливия отпустила прут, опустилась на колени и, закрыв лицо руками, невероятно громко зарыдала. Рыдания раздавались гулким эхом, как и все звуки тут. Шарифов подумал, что вот он шанс. Встать он уже не мог, но изо всех сил, что у него были, он полз по направлению к выходу. Он еще не заметил стоящего позади белобрысого. Себ просто стоял и смотрел. Шарифов дополз до железной двери и с огромным усилием отворил ее. Раздался мерзкий скрипучий звук несмазанных петель. Легкий искусственный свет ночного города осветил его лицо. Там бежит своим чередом жизнь в обычном для нее ритме. Там люди. Там спасение.

— П-п-помогите… — Ему было сложно говорить. Голос прерывался кашлем и булькающими хрипами. — С-с…спасите… кто-нибудь… по. жалуйста…умоляю…кто-нибудь.

Тихо, почти бесшумно сзади подошел Себастьян. Он схватил его за волосы, приподняв его голову слегка над землей. Ужас застыл на лице Шарифова. Себ занес руку держащую прут острым концом к его голове. Он целился в висок. Резко и быстро он ударил.

— Нет! — внезапно басом раздалось позади.

Беловолосый успел остановить прут в сантиметре от черепа.

— Не смей этого делать! Не…надо. — Голос принадлежал никому иному как Хиро. Он прерывался кашлем и явно стоил немалых усилий.

Себастьян ошарашено вглядывался в густую темноту позади. Он был уверен, что Араки скончался.

«Не может быть! Он выжил! Какой живучий»

— Ты уверен?

В ответ раздались хрипящие звуки.

— Хорошо, но я снимаю с себя ответственность за остальное.

Он оттащил парня обратно внутрь за волосы и захлопнул с тем же омерзительным звуком дверь. Отпустив его, он уже куда быстрее, чем раньше, пошел к Хиро. Дойдя, он бегло осмотрел его и достал из внутреннего кармана мобильный. Быстро набрал номер.

— Да, да. Направьте медиков. Срочно. Три тяжелых. Один — полутруп. Запишите адрес…

Договорив, он сел на землю рядом с Араки. Тот еще был в сознании, но тяжелое дыхание, стоны боли и кровоточащие раны говорили о его состоянии. Он на грани жизни и смерти. Себ аккуратно перевернул его на бок, чтобы он не задохнулся собственной кровью, и достал пачку сигарет. Он сделал все, что в его силах. Больше ему нечем помочь. Чирк. Всего на секунду темнота развеялась под светом пламени. Он прикурил и убрал зажигалку обратно в пальто. Яркий огонь сменился тусклым огоньком сигареты, похожим на свет далекой-далекой звезды. Он затянулся. Густой едкий дым прокатился по горлу и попал в легкие, оставляя после себя неприятное жжение. В черепушке под белыми волосами, казалось, не было ни одной мысли, только глухое осознание усталости. Все тело словно налилось свинцом сразу после затяжки.

— Глупая зажигалка. Работает, когда вздумается. — Он выдохнул дым и изнуренно вздохнул.

Раздались хрипящие звуки.

— Не надо ничего говорить. Береги силы. — Он снова затянулся. — «Медведь», — процитировал он слова Шарифова. — Ха! Да, это тебе куда больше подходит. Ну что, косолапый, доживешь до утра?

Гипнотический звук капель о крышу. Столь слабое сознание окончательно ускользнуло от Араки.

«Что произошло? Где я?»

Араки лежал на больничной койке. Он только очнулся, поэтому понять, что происходит, был не в состоянии. Открыв глаза, он увидел лишь размытые цветные пятна и режущий глаз яркий свет.

«Я умер?… Ай-яй!», — внезапная боль пронзила все его тело. — «Нет, не умер. Что произошло?»

Обрывками он восстанавливал события того дня. В голове у него все ужасно путалось и мешалось: «Насильник… Убийца… Урод…. Да я — Альфа… Такая же шлюха как остальные… Что ты можешь?… Почему ты здесь?…»

«Что он тогда сделал? Он убил его? Или нет? Что, черт возьми, произошло? Кто такие Альфы? Что с остальными? Кто-нибудь жив?», — на замену воспоминаниям в голову полезли непрошенные вопросы, ответ на которые ему необходимо было знать прямо сейчас.

Он попытался встать, но скоро понял, что даже пальцем руки пошевелить для него трудная задача. Тело казалось неподъемным, а боль с каждой секундой лишь усиливалась. Да и еще из него торчало куча трубок, назначения которых он не совсем понимал.

Сколько времени он так лежал, он не знает, но этого времени хватило для того, чтобы к нему вернулась способность сфокусировать взгляд, и он уже мог рассмотреть свою палату. Это была светлая просторная комната с большим окном по правую руку и свежим ремонтом. Он не смог повернуть голову, поэтому всю ее осмотреть не мог и наличие соседей тоже, но судя по почти идеальной тишине, нарушаемой разве что звуками улицы, он решил, что в палате он один. Все, что попадало в его поле зрения — это окно, кусок одной стены, на котором под потолком висел выключенный телевизор, его собственные ноги на койке, торшер на длинной ножке и бежевый кожаный диван, стоящий аккурат напротив него.

Спустя некоторое время в палату зашла медсестра. Она, по-видимому, хотела поменять что-то в капельнице, но увидев открытые глаза Араки, засуетилась и, ляпнув что-то слабо различимое, исчезла из палаты. Сразу после этого к нему зашел доктор, одетый в стандартный белый халат. Это был худой мужчина лет за 40 с редкой сединой и смуглой кожей. С первого взгляда его можно назвать добряком. Пусть в его глазах, осанке и жестах читалась строгость и собранность профессионала, его голос, улыбка и искреннее сочувствие, с которым он проводил осмотр, выдавали мягкость его характера. Закончив, он старательно записал его результаты на бумаге, прикрепленной к планшету, что принес с собой.

— Вы, молодой человек — невероятный везунчик, — сказал он, уже собираясь выходить. — С такими травмами мало кто выживает. Но вы не волнуйтесь, у вас не нашли травм приводящих к инвалидности, да и поправляетесь вы быстро. Я думаю, что уже через полтора месяца сможете вернуться к нормальной жизни. Мы сделаем все что…

«Полтора месяца? Сколько я уже здесь лежу? Отец!»

Доктор не смог договорить. Хиро, собрав все свои силы, попыталась вскочить с постели. Конечно, эта попытка была провальной, но сил, которые он приложил, было достаточно, чтобы выдернуть капельницу и свалится с постели. Испуганный тем, что больной может себе навредить, врач немедленно велел медсестре вколоть успокоительное. После того Араки вновь забылся сном.

Проснувшись уже во второй раз, Хиро заметил, что палата теперь была темнее. На улице была ночь, и единственным источником света был длинный торшер около дивана. Он озарял комнату рассеянным теплым оранжево-желтым светом и напоминал свет камина. Араки уже было намеревался повторить свой «подвиг», но вдруг заметил, что на том диване кто-то лежит. Приглядевшись, он узнал Себастьяна. Он лежал так, как было ему удобно, запрокинув ноги на подлокотник и подложив под голову что-то черное, наверное, свое пальто. В руках у него была книга, названия которой Араки не мог разглядеть.

Себастьян не сразу заметил, что он проснулся, поэтому продолжал читать. Хиро хотел задать ему те вопросы, что роем копошились у него в голове, но трубки, торчащие из носа и горла, мешали. Услышав странные звуки, Себ перевел взгляд на Араки.

— Проснулся-таки. — Явно нехотя он закрыл книгу, встал с дивана и подошел к постели. — Доброе утро. Я тут кое-что взял взаймы у твоего врача. — Он показал небольшой планшет с прикрепленными бумажками, который был у врача. — Хочешь, прочту? Так посмотрим: перелом 5-ти ребер с правой стороны, 3-х с левой, как результат пробитое легкое, пневмоторакс и травма печени с обширным внутренним кровотечением, множественные гематомы, кстати, в том числе и мозга, отек мозга, клиническая смерть в полторы минуты, ну и кома продолжительностью в неделю как следствие. И как, ты мне скажи, в таком состоянии, только очнувшись от комы, ты решил, что сможешь так просто встать? Совсем идиот?

Себастьян говорил все так же размеренно и спокойно, но даже в таком тоне можно было уловить нотки раздражения. Он замолчал и потер переносицу. Араки попытался ему что-то ответить, но получилось лишь странное мычание.

— Помолчи, пожалуйста.

«Сам замолчи! Знал бы ты про меня хоть что-нибудь, то не читал бы мне сейчас нотации. Мне надо идти! Просто надо и все!»

— Все я про тебя знаю. Хочешь раньше своего отца ножками вперед выйти — пожалуйста! Но куда делось все твое желание жить-то? Или ты именно так помереть решил? Не считаешь, что пережив все то, что я тебе сейчас прочитал, и, идя на поправку, помереть из-за того, что неудачно свалился с кровати — просто верх идиотизма? — Себ замолчал на пару секунд, будто ожидая ответа. — Значит так, еще одна такая выходка и я тебе сам помогу покинуть этот бренный мир.

Араки был сильно удивлен его поведением. Он представить себе не мог, откуда он знает о его отце, зачем он пришел, что ему от него нужно, поэтому широко раскрыв глаза, ошарашено смотрел на него.

Себастьян закончил тереть переносицу и, глубоко вздохнув, попытался продолжить говорить, но только он открыл рот, в глазах у него потемнело. Слегка пошатнувшись, он ухватился за спинку кровати и устоял на ногах, но было хорошо видно, что далось ему это нелегко.

— Твой отец в том же состоянии, — тихо, почти шепотом сказал белобрысый, так же держась за спинку. — По крайней мере, отключать его пока не будут. Я не могу гарантировать тебе, что он дождется твой выписки, но если ты продолжишь в том же духе, то возможно ты отойдешь на тот свет первым. Думаешь, он хотел бы этого?

Перестав говорить, он не спеша отошел от кровати и сел на диване. Нельзя было не заметить, что выглядел он нездорово. Кожа его была бледнее, чем обычно, и с каким-то синим нездоровым оттенком. Под глазами красовались огромные мешки. На лице все еще оставались следы синяков и ссадин.

«Ему же тоже не слабо досталось тогда. Как он себя чувствует, интересно?»

— Что ты только что хотел сказать? Я не понял, — уже более бодрым тоном донеслось с дивана.

Араки поймал на себе взгляд белобрысого. Сейчас Себ смотрел на него изучающе, будто на подопытного кролика, пусть и самочувствие его было явно не очень.

«Ах да, ты же мысли у нас читаешь. Забыл» — промелькнуло в голове Араки.

— Не читаю я мысли.

«Эм…»

— Ладно. Больше мне особо нечего тебе сказать. Шарифов задержан и находится в тяжелом состоянии. У Оливии нервный срыв. Сейчас она проходит реабилитацию в психбольнице. Ли и Бастер прекрасно себя чувствуют относительно тебя, конечно. Новак погиб. Похороны были 3 дня назад. А все остальное как-нибудь сам узнаешь.

Медленно он встал с дивана и направился к выходу, захватив свое пальто. Араки безмолвно проводил его взглядом. Он не мог ничего сказать, да и сказать, по сути, ему было нечего. Он совсем его не понимал. Почему он пришел? Почему не убил Шарифова? Кто он, вообще, такой?

Чем больше он об этом думал, тем сильнее путался. Но, несмотря на это, он не боялся его, не презирал и не осуждал. Он не понимал, что движет этим белобрысым, но почему-то уважал его. Он внушал ему только спокойствие и уверенность, хотя все его действия и слова должны были вызвать обратный тому эффект.

На следующее утро к Араки опять зашел врач. Он спокойно его осмотрел, опять сказал ему, что он восстанавливается очень быстро. Быстрее чем кто-либо на его памяти. После осмотра к великому облегчению Хиро из него вытащили большинство различных трубок, периодически подключая разве что капельницу. Он все еще не мог полностью управлять своим телом. Садится, двигать руками, головой и всем остальным движениям приходилось учиться заново. Какое-то время его кормили с ложечки медсестры. Потом худо-бедно он научился держать ложку самостоятельно. Хотя поначалу это было похоже на попытки годовалого ребенка. Позже назначили физиотерапию и массаж. С каждым днем Араки чувствовал себя лучше и лучше, но, помня слова белокурого, он не рвался никуда и послушно делал все, что говорили врачи. До удивления доброжелательные медсестры и хорошо знающие свою работу врачи сделали свое дело. Он быстро шел на поправку, но было одно обстоятельство, которое не давало Араки покоя. Множество раз он просил включить телевизор, но каждый раз медсестры и врачи делали вид, что забыли или врали о том, что он не работает. Конечно, сидя на одном месте просто смотреть в окно быстро надоедает. Ему было ужасно скучно. Когда заходили медсестры, он старался заговорить их и иногда у него получалось. Большинство торопливо делали то, зачем пришли, и испуганно убегали, но с одной медсестрой у него получилось особенно хорошо сдружиться. Ее звали Кристи. Необычное и красивое имя. На вид ей не дашь больше 20 лет, хотя этот возраст она давно перешагнула. У нее были длинные светло-коричневые волосы, всегда заплетенные в толстую косу, слегка полноватое тело, мягкие округлые черты лица, как у добродушных полнушек из большинства старых комедий, большие розоватые щеки и не сходившая с лица широкая лучезарная улыбка. Она всегда была рада поболтать с Араки, а болтали они о многом. Из разговоров он узнал, что у нее есть маленькая дочь, что работа медсестры ей нравится, хотя легкой ее не назовешь, что она увлекается старинными монетами и собрала свою скромную коллекцию, которую обещала как-нибудь ему показать, и много чего еще. Однажды он невзначай спросил у нее, что ей известно про ту переделку, в которой он побывал. Еле уловимо, но настроение ее изменилось, и она поспешила уйти. После этого Араки не затрагивал эту тему не только с ней, но и вообще со всеми. Он не знал, почему никто ему об этом ничего не говорит, но желание как можно быстрее выписаться и навестить отца было сильнее любопытства, поэтому он решил оставить расспросы на некоторое время.

Следующей проблемой было найти себе хоть какое-то занятие на это время. И в поисках такого занятия он от скуки залез в тумбочку рядом с кроватью. Обычно там оставляют передачки и личные вещи, но передачки носить ему было некому, а личные вещи взять возможности не представилось. Его ни разу никто не навещал, если не считать того визита Себа, который более не повторялся. Не зная зачем, он все-таки залез в тумбу и обнаружил там несколько старых книг еще довоенного выпуска. Это были разные книги. Пару книг классической литературы, «Психология для чайников» и медицинская энциклопедия. Бумажные книги, как и газеты, и журналы большая редкость сейчас, потому что рабочих издательств осталось крайне мало. После войны из-за отсутствия большинства ресурсов, а в этом случае бумаги, было выгоднее перейти в цифровой формат или использовать новую пластмассовую бумагу, которая на ощупь похожа на рыхловатый картон с едким запахом пластика. Стоимость бумажных книг запредельно высокая. И именно поэтому то, что кто-то забыл в тумбе целых четыре бумажные книги, вызывало крайнее изумление. Араки довольно быстро прочел их все и даже энциклопедию. Эти книги помогли ему скоротать время, и он не заметил, как прошло уже 3 недели с того, как он очнулся.

Эта ночь была особенно тихой. Казалось, будто все живое вымерло. Идеальная звенящая тишина. Неслышно было ни медсестер, обычно живо обсуждающих прошедший день, ни разговоров других пациентов, ни телевизоров в других палатах, ни даже звуков города за приоткрытыми окнами. Араки сидел на своей постели и перечитывал главу в энциклопедии про функции и работу почек. В такой идеальной тишине громкий звук захлопывающейся двери был похож на гром молнии. Хиро тотчас оторвался от книги и осмотрел комнату. Никого в палате кроме него не было.

«Наверно, ветер» — подумал он и вернулся к чтению.

— Привет, — внезапно раздалось со стороны дивана.

От испуга Араки обронил книгу. Рядом с постелью стоял Себастьян и как всегда непринужденно смотрел на него.

— Перестань так делать!

— Как так?

— Подкрадываться так!

— Я же специально хлопнул дверью.

— Это не помогло. Повесь колокольчик себе, что ли!

— Ага. Еще мигалки на лоб приделаю, чтоб уж наверняка. Может, стоит внимательнее быть? — Себ наклонился подобрать книгу.

— Зачем пришел?

— А что, нельзя?

— Часы посещений давно прошли. Если не заметил, уже глубокая ночь.

— Когда тебя не замечают, все 24 часа — это часы посещений. Да и ты, вроде как, не спишь. — Он передал книгу Араки.

— А если бы спал?

— Но не спишь же. Ладно, я тебе кое-что принес.

Себ положил на постель белый пластиковый пакет.

— Что там?

— По мелочи. Вижу, книги тебе пригодились. Там еще парочка. Плюс фрукты, печенье, чай. Больше-то некому принести. Вот я и решил зайти. — Поставив пакет, он отошел и сел на диван.

— Зачем тебе это? Я думал, что ты больше не придешь, если честно.

Себастьян проигнорировал вопрос и, сидя на диване, запрокинул голову и смотрел в потолок.

— Спасибо, — тихо сказал Араки.

— Не за что.

Араки был приятно удивлен тем, что Себ к нему зашел, но гордость, играющая в нем, совсем не хотела принимать это. На минуту в палату вернулась та звенящая тишина. Хиро с интересом рассматривал белобрысого.

«Вроде и он уже лучше себя чувствует. Ссадин не видно. Да и, в целом, он бодрее выглядит»

— Как успехи в лечении? — спросил Себ.

— Хорошо. Завтра с физиотерапевтом будем пробовать ходить. Врачи говорят, что я быстро восстанавливаюсь.

— Это неудивительно. С таким-то организмом ты быстро оправишься.

— Как отец?

— Все так же.

— Может, объяснишь мне уже, наконец, что произошло?

— Что тебе объяснить?

— Да все. Откуда ты про отца знаешь? Кто ты такой, вообще? Почему ты пришел? И кто такие эти Альфы?

— Эх… Тебе, правда, нужно это знать? — Себ сел нормально и посмотрел в глаза Араки.

— Да.

— Ладно, слушай. Про отца я твоего узнал из твоего личного дела, которое есть на каждого гражданина нашего Района. Это совсем несложно.

— Я промолчу про то, что это незаконно. Но зачем тебе это было нужно?

— Мне просто было любопытно.

— Любопытно?

— Да. Мне хотелось больше про тебя узнать.

— Но зачем?

— Потому что мне интересно наблюдать за необычными людьми. Хобби у меня такое.

— Ты считаешь, что это нормально?

— Да. Что ты еще хотел узнать?

— Кто ты такой?

— Я — Себастьян.

— Как информативно.

— Ну, как мне тебе на такой тупой вопрос ответить?

— Не знаю, но точно не так. Расскажи хоть что-нибудь про себя.

— Родился в Районе номер 3. В 10 лет переехал сюда. Полное имя — Себастьян Лаэр. Что тебе еще сказать, не знаю.

— Ну уже лучше.

— Давай дальше.

— Почему тогда ты меня послушал и не убил его?

— Мне не в удовольствие кого-то лишать жизни. Да и, в конце концов, не мне было решать, убивать его или нет, а тебе, так как это — твое дело.

— Ясно. Зачем ты сейчас пришел?

— Как я тебе должен ответить на вопрос, ответ на который сам не знаю? Надеюсь, допрос окончен?

— Нет. Последнее: кто, черт возьми, такие Альфы?

— Ты о чем?

— Тогда ты сказал ему, что ты тоже Альфа. Что это значит?

— Я просто подыгрывал сумасшедшему.

— Не делай из меня идиота!

— Ты сам неплохо с этим справляешься, — Себ отвел взгляд и едва слышно пробурчал это себе под нос.

— Что? — Араки не расслышал.

— Ничего.

— Ответь на вопрос.

— Не лез бы ты во все это. Просто радоваться тому, что ты выжил, ты не можешь?

— Я имею право знать, что произошло и из-за чего.

— Забудь про Альф. Забудь про то, что произошло. Забудь это все как страшный сон. Для тебя так будет лучше.

— Но я хочу знать…

— Поверь, не стоит.

— Может, хватит уже?! — намеренно громко сказал Хиро.

Его взбесило то, что Себ говорит с ним как с ребенком, так же снисходительно и скрытно. Так же, как говорили с ним все остальные с момента его пробуждения. Даже Кристи. Что бы он ни спрашивал, все уходят от ответа. Ему обрубили все связи с внешним миром, не допуская его к средствам массовой информации (ТВ и радио так никто и не дал включить). К тому же эта ограниченность в общении, секреты какие-то. Он был уверен, что кто-кто, а белобрысый ничего от него скрывать не будет, но, видимо, ошибся.

«Скажите уже, наконец, что происходит»

— Теперь ответь на мой вопрос. — Себ проигнорировал Хиро. — Почему ты не дал мне его убить?

— Что значит почему? Что бы он ни сделал, он — человек. Это убийство! Не тебе решать, что с ним делать! Пусть это решит закон!

— Вот как. Закон, значит. Хорошо, я покажу тебе то, что от тебя скрывают.

— Наконец-то!

Себастьян вышел из палаты ненадолго, а после вернулся, держа что-то в руке. Приглядевшись, Араки понял, что это — пульт от телевизора. Одно нажатие и легкий полумрак, царивший в комнате, озарился холодным светом приветственной заставки ТВ.

— Переключу тебе сразу на новости. Там сейчас как раз повтор недельных новостей.

Пару щелчков и он переключил на канал с названием «ВсеМирный». Это — общий новостной канал, который транслируется по всему миру.

— А теперь к другим новостям, — сказала миловидная девушка-диктор с экрана. — Недавнее нашумевшее происшествие в Районе № 5 приобрело неожиданный поворот. Напомним, месяц назад был пойман «Убийца из парка на 3-ей улице». Во время очередной попытки надругательства над одной из жертв он был замечен компанией молодых людей. Завязавшаяся драка закончилась смертью одного парня и тяжелыми ранениями трех других. Особенно сильно пострадал Хиро Араки. По показаниям других пострадавших именно он смог остановить и обезвредить насильника. Сразу после происшествия Хиро был доставлен в реанимацию 4-ой областной больницы Центрального города № 5. Сейчас его состояние оценивается врачами как стабильное, но, как отмечают специалисты, имеет место частичная амнезия. В данный момент он проходит сложное лечение. Суд над Дэннисом Шарифовым, затянувшийся на 3 недели, закончился. Его признали виновным только частично и присудили ему 10 лет колонии общего режима вследствие недостаточных доказательств по делу об убийстве 16 девушек разных возрастов. Данное решение вызвало бурные общественные протесты. На митинги по всем городам Района № 5 вышло более 6 тысяч человек с призывами к смертной казни. Митинги были стихийными и неорганизованными. Власти были вынуждены принять меры для предотвращения беспорядков. Была подписана общественная петиция на обжалование приговора, собравшая более 300 тысяч подписей. Сегодня должно было состоялось первое заседание. Впервые за все время подсудимый присутствовал на заседании лично, так как ранее он находился на лечении. На заседание один из отцов погибших девушек пришел с самодельной бомбой, привязанной к телу и начиненной, по оценке экспертов, двумя килограммами тротила. Во время взрыва подсудимый и еще 31 человек погибли на месте, после в реанимации от тяжелых травм скончалось 10 человек, сейчас на лечении находятся еще 26 человек с травмами разной степени тяжести. Данное происшествие вновь взволновало общественность. Официально сегодняшний день был признан днем скорби. По улицам многих городов прошли шествия со свечами. Властями рассматривается вопрос о присуждении Хиро Араки медали героя. Более точная информация по этому вопросу будет известна уже на следующей неделе. Просим вас сохранять спокойствие во время шествий и не предпринимать опрометчивых действий, способных нанести вред окружающим. Пожертвования семьям пострадавших и самому Хиро принимаются по реквизитам…

Себастьян нажал на кнопку пульта и экран погас. Араки еще во время репортажа заметно побледнел и сейчас, держась за голову, неразборчиво что-то бормотал.

— Теперь ты понял, почему от тебя это скрывали? Не стоило тебе это показывать, конечно, но я считаю, ты должен…

— Это я виноват! — громко перебил его Хиро, — Я! Сорок один невинный человек погиб, потому что я тебя тогда остановил! Я! Я. Я… — он говорил все тише и тише и вновь вернулся к своему бормотанию.

Себастьян встал с дивана и подошел к Араки.

— Посмотри на меня. — Хиро поднял голову.

По палате разнесся звонкий шлепок. Себ дал Хиро пощечину.

— Возьми себя в руки. Ты ни в чем не виноват. Никто не мог знать, как все обернется. — Он совсем не повышал голоса, но этот бесчувственный тон странным образом успокаивал.

— Но ты! Ты же знал! Поэтому хотел его убить!

— Я тоже не мог этого знать. Все, что я мог — лишь предполагать. Люди в основном очень слабы и предсказуемы. Конечно, стоило допустить, что кто-нибудь из родственников жертв захочет устроить самосуд, но тогда это была лишь вероятность такого развития событий. Ни ты, ни я, ни кто-либо другой знать, как все в результате получится, не мог.

— Еще героем прозвали! И можно спросить, почему про тебя там ни слова?

— Мне не с руки светится на ТВ. Поэтому все почести достались тебе. Надо сказать, в последнее время ты очень популярен. Если бы не вооруженная охрана по периметру больницы, покой тебе бы только снился.

— Это неправильно! Я не заслужил этого!

— А вот они считают, что заслужил. Да и я, если честно, тоже так считаю. Тебе сильно досталось, и если бы не ты, этого идиота поймали бы не скоро. Кто знает, скольких бы он еще убил. Так что хватит тут разнюниваться.

— Что еще за пожертвования? Не надо мне этого…

— На эти пожертвования тебя лечили. Ты же заметил, что находишься не в простой больнице. Она специализированная, а значит платная. На эти пожертвования также содержат твоего отца. И да, на эти пожертвования у тебя будет возможность доучиться старшую школу и жить так, как ты хотел.

— Это неправильно!

— Да что ты заладил. — Он громко вздохнул. — Неправильно, неправильно… Послушай, в реальности нет таких понятий как правильно, неправильно, хорошо, плохо, зло и добро. Туда же добавь дружбу, равенство, честь, моральные нормы и прочее. Это просто выдуманные людьми ярлыки для упрощения собственной жизни. Каждое такое понятие несет в себе лишь свод критериев и определенных правил. Если ты хочешь быть добрым, тебе нельзя делать то и то. Если этот человек делает то-то и то-то, то он плохой. Если человек плохой, то с ним лучше не общаться, и его нужно порицать. И миллионы таких же тезисов. Все это вдалбливают каждому человеку с рождения. Это называют воспитанием, а на самом деле — это лишь инструмент для управления населением. Я не говорю, что это плохо. В конце концов, на этом зиждется цивилизованное общество, но понятия эти очень узкие, ограниченные. Они просто не могут вместить все. И есть такие моменты, когда нужно подумать и принять решение не на основе этих понятий, а самостоятельно, отбросив какие-либо правила. Как и в нашем случае. Потому что реально существуют в этом мире только действия и последствия этих действий. Так что прими эту реальность такой, какая она есть, и иди уже дальше.

— Я хотел защищать людей! Хотел оберегать других! Но все что я делаю, это врежу! Позволь я тебе тогда его убить — этого бы не случилось!

— Хорошо. Во-первых, давай представим, как все бы получилось, убей я его тогда. — Себ сел обратно на диван и, скрестив руки, откинулся на спинку. — Допустим, я его убил. Я бы не стал это афишировать. Я бы кое-кому заплатил, и нашего рыжего убийцу сожгли бы с пометкой «органический мусор» вместе с мертвыми кошечками и собачками. Я промолчу про то, как бы это сказалось на других действующих лицах. Всех их пришлось бы упрятать в психбольницы и довольно долго им внушать, как все было «на самом деле». Итак, убийца мертв, но его все еще ищут. Естественно, ни заседаний, ни суда, ни протестов бы не было. Но люди, пострадавшие от его рук, все равно остались. Могу тебе заявить, что из тех шестнадцати пострадавших семей, хотя бы пару человек бы поставили главной целью своей жизни найти этого ублюдка и представить его перед судом, но искать-то больше некого. Зная человеческую натуру, могу тебе сказать, что, вероятнее всего, они нашли бы «мальчика для битья». Кого-то вроде тебя. Посадили бы его на электрический стул и все, жертва принесена, люди успокоились. Это только один из вариантов развития событий. Можно допустить также, что удобная жертва бы не нашлась. И что было бы тогда? Все бы думали, что маньяк все еще на свободе. Жизнь в страхе способствует, знаешь ли, развитию психических отклонений. Сколько бы решило покончить с собой, сколько бы оказались в психушках я не берусь судить. Тут нельзя даже примерные цифры назвать, но в любом случае такие люди бы были. И в результате тоже погибло бы много невинных. Особо, как видишь, выбирать было не из чего, но я выбрал этот вариант, так как руководствовался простым расчетом. Скорее всего, так погибнет меньше, чем если сделать по-другому. Вот и все о чем я тогда думал. Но, как я уже говорил, не мне было решать, как в итоге поступить. А во-вторых, а мог ли ты тогда принять другое решение? Смог бы ты тогда дать мне его убить? Я сам за тебя отвечу — нет, не мог. Проиграй эту сцену хоть тысячи раз, реплика у тебя будет все та же. Ты не смог бы пойти против своих убеждений, даже если бы знал, чем это потом обернется.

— И что ты мне предлагаешь? Как мне с этим теперь жить?

— Ну-у, я-то как-то собираюсь жить и ничего. Смирись. Случилось то, что случилось. Тут ничего не попишешь.

Себастьян встал с дивана и направился к выходу, не собираясь прощаться. У самого выхода его окликнул Хиро.

— Себ!

— Что?

— Я так все не оставлю! Я спасу больше людей, чем погубил.

Себ обернулся у самого выхода, и, ничего не сказав, сверкнул своими ледяными глазами и исчез.

Араки сам не понял, как смог заснуть в эту ночь. Ему казалось, что теперь он никогда в жизни не сможет сомкнуть глаз. Но, на удивление, это был крепкий и здоровый сон. Ни страшных снов, ни ночных пробуждений. Разбудили его утром назойливые солнечные лучи, пробивающиеся через колыхающиеся от ветра полупрозрачные занавески. Проснувшись, он было подумал, что это был всего лишь сон, но пакет, болтающийся в ногах, сразу доказал обратное. Он недовольно пнул его ногой, будто это что-то могло изменить. Из пакета выкатились апельсины и яблоки и тотчас попадали, хаотично разбегаясь по полу. У Араки не было никакого желания их ловить. На душе у него было так мерзко, что он, не задумываясь, перевернулся на бок и закутался в одеяло с головой, но спокойствие длилось не долго. В палату ворвалась хохочущая Кристи вместе с незнакомкой, одетой так же, как и она.

Они сразу заметили упавшие фрукты и, стараясь не шуметь, так как думали, что Араки еще спит, подобрали их с пола.

— Интересно, кто ему их принес, — шепотом сказала Кристи другой девушке, пока складывала их обратно в пакет. — У него же не было посетителей.

— Медсестра какая-нибудь, наверное, — так же тихо отозвалась другая девушка.

— Наверное.

— А мы будем его будить?

— Да нужно бы, но я обычно даю ему поспать чуть подольше.

— И сегодня?

— Увы, но нет. Сегодня такого счастья ему не перепадет. Слишком уж много дел у него на утро запланировано.

— А не страшно? — косясь взглядом на Араки, спросила незнакомая девушка.

— Что страшно?

— Ну, будить его? Он же такой большой и…

— Страшный? — хохотнув, закончила предложение Кристи. — Да не бойся ты его, дуреха. Это он только внешне такой. На самом деле он и мухи не обидит. Я поначалу его тоже шугалась, но потом как-то привыкла к такой внешности и подружилась с ним.

— И что? Это, действительно, он… ну этот из новостей?

— Ага. Да вот только не помнит он ничего.

— Что совсем?

— Про ту ночь ничего. И не вздумай ему о ней говорить! Стресс ему только навредит. Вот поправится, тогда и будет со всем этим разбираться. А сейчас не стоит.

— Все я помню, — донеслось из-под одеяла.

— Что? — удивленная Кристи подошла и сдернула одеяло так, чтобы голова Араки вынырнула.

— Я сказал, что все помню, — повторил Араки с хмурым выражением лица, стараясь не смотреть ни на Кристи, ни на другую девушку.

— Да? И что же ты вспомнил? — Кристи будто дразнила Араки, но обеспокоенное выражение лица полностью ее выдавало.

— Да не вспоминал я ничего. Чтобы вспомнить, надо забыть сначала. А я не забывал. Кто, вообще, сказал, что у меня амнезия?

— Врач твой сказал. Вот видишь в истории болезни все записано.

Кристи повертела все тем же планшетом с бумажками и ткнула в запись датированную днем его пробуждения. Вперемешку с кучей медицинских терминов упоминалась амнезия. И внизу под записью, где обычно ставится фамилия и подпись врача, стояло — «С. Лаэр.»

«Ясно все»

— Ну-у… значит, вчера меня посетило озарение.

«В виде одного белобрысого засранца» — это он уже решил не озвучивать.

— Так и скажу врачу.

— Надеюсь, теперь меня лечит не этот Лаэр?

— Кто?

— Да вот там, посмотри, под записью его фамилия.

— А точно. Наверно, он тогда заменял Виноградова, но я не помню его. Энни, может, ты его помнишь? — Она обернулась ко второй девушке, которая буквально вжалась в самый дальний угол палаты.

— Нет. А у нас есть такой врач?

— Ну, как видишь, есть. Только вот не помню я его, а это странно. Я всех здесь знаю, а его — нет. Ну да ладно. Раз Виноградов ничего не сказал, значит, все в порядке. Кстати, Араки знакомься. Это — Энни Шмидт, новая медсестра.

— Приятно познакомится, — тихо выдавила она из себя, стоя все так же далеко от постели.

— Взаимно, — отозвался Араки.

— Она неопытная совсем, так что будь с ней поласковее. Если честно, ты — ее первый пациент.

— Я постараюсь.

— Ну и хватит лясы чесать. Тебе, между прочим, на физио давно пора.

После этого его отвезли на обычную физиотерапию, а потом и на физкультуру. Первые попытки ходить ожидаемо были очень сложными, но, к удивлению окружающих и радости самого Араки, в первый же день он мог стоять самостоятельно, почти не опираясь на что-либо. Правда, вымотало его это ужасно. Когда он вернулся в палату, состояние у него было такое, как будто он только что пробежал марафон километром в 50 ни меньше. Развалившись в постели, Араки думал поспать, но к нему пришел врач. Он провел стандартный осмотр, который делал каждый день, и расспросил его про «озарение». Он задал всего пару вопросов, чтобы убедиться, что Араки действительно помнит ту ночь, но в детали не вдавался.

— Что ж, голубчик, раз вы все помните, то я не имею больше права отваживать от вас нежелательных гостей. Уж простите меня за это. — Договорив, он повернулся к двери, собираясь покинуть палату.

— Вы про кого?

— Скоро узнаете.

Не прошло и пяти минут с ухода врача, как в палату вошли двое, одетые в полицейскую форму. Араки не был им рад. Уставший после упражнений и желающий только одного — покоя, он был вынужден отвечать на череду, как ему казалось, глупых вопросов: знаете ли вы этих людей, что произошло в ту ночь, какого числа и во сколько это произошло…

«Знаете, мне вот тогда совсем не до часов было… Или как вы это себе представляете? Лежу я такой с переломанными ребрами, захлебываясь собственной кровью и тут вдруг: ага, уже 21:38, надо это запомнить, чтобы было что сказать следователю. Так, что ли?» — думал он про себя.

Но, несмотря на свое сильное недовольство и усталость, он старался как можно подробнее ответить на все вопросы.

— Вы говорили, что первый удар шокером сбил вас с ног и лишил возможности двигаться, все верно? — спросил один из полицейский уже под конец разговора.

— Да.

— Как тогда так получилось, что вы смогли одолеть Дэнниса?

Второй полицейский украдкой хотел заткнуть своего напарника, неуклюже ударив его локтем, но тот будто и не заметил этого.

— Что же вы молчите? — в его голосе звучали нотки раздражения и нетерпеливости.

— Я никогда и не говорил, что я одолел его. Не знаю, почему все так решили, приписав мне несуществующие заслуги.

— Но если не вы, кто же с ним справился?

— … Не знаю, — он отвел взгляд и уставился в пол, ему было стыдно так откровенно лгать.

Он уже давно решил, что про Себастьяна не скажет никому. Сам хотя и не совсем понимал почему.

«Я не должен врать. Никогда. И тем более полицейским… Но этот парень. Он сказал, что не хочет светиться в этой истории. В конце концов, он имеет на это право хотя бы за мое спасение. Да и если расскажу о нем, разве мне поверят, не сочтут ли меня за это сумасшедшим? Кто-нибудь, кроме меня, его, вообще, видит?»

Второй полицейский насильно увел своего непослушного напарника в коридор, по пути извиняясь за беспокойство, что причинили Араки своими расспросами. Как только они вышли, Араки выдохнул с облегчением, думая, что теперь, наконец, сможет передохнуть. Но после полицейских пришли журналисты, желающие из первых уст узнать о произошедшем. Как стервятники, они один за другим залетали в палату, задавали одни и те же вопросы, тут же нагло переворачивая с ног на голову все то, что Араки им говорил. После целой кучи незваных гостей терпение Араки лопнуло, и он отказался отвечать на любые вопросы прессы и попросил не пускать больше их к нему в палату. Пациенты, лежащие в других палатах, с радостью это поддержали. Уж слишком много шума и грязи они создавали. Медперсонал выпроводил всех стервятников прочь из больницы тоже не без радости. Но и это был не конец. Потом пошла череда из благодарных родственников жертв, желающих лично отблагодарить того, кто, по их мнению, поймал убийцу. Потом те, кому просто хотелось пообщаться со столь знаменитым персонажем. Все эти визиты до невозможности вымотали и без того уставшего Араки. И пусть за дверями еще стояла целая очередь желающих к нему попасть, под вечер, выпроводив очередного гостя, он уснул непробудным сном.

Проснулся он среди ночи от невыносимого холода. Окно так же было открыто, а на улице, между прочим, стоял январь месяц. Хоть снега и не было, температура была минусовая. Сначала он хотел позвать медсестру, чтобы та закрыла окно, но быстро передумал, так как не знал, разошлись ли все те желающие. Закутавшись как можно сильнее в одеяло, Араки прислушивался к звукам из коридора. Было так тихо, что можно было услышать, как тикают часы, стоящие в холле.

В такой тишине было очень хорошо слышно, как кто-то открыл большую входную дверь в коридоре. Было слышно даже звук шагов входящего.

— Стойте! — это был голос Кристи. Сегодня у нее ночное дежурство. Она попыталась выпроводить незваного посетителя, что было очень странно. Палата, в которой находился Араки, была на седьмом этаже, и всех, пытающихся незаконно проникнуть в больницу, выпроваживают еще у дверей больницы. Но почему-то не сегодня.

— Женщина, отойдите. — Этот голос был знаком Хиро, но вспомнить, кому именно тот принадлежал, не получалось.

— Часы посещений закончены. Вы не имеете права сюда входить! Я вызову полицию!

— Не стоит. Я — один из следователей по делу маньяка. Мне срочно нужно допросить Хиро Араки.

— Он сейчас отдыхает. Зайдите утром.

— Дело срочное. Пропустите.

— Больному нужен покой!

— Я задам всего пару вопросов. Это очень важно. Не волнуйтесь, это не займет много времени. — Голос человека был такой спокойный, уверенный, внушающий доверие.

— Хорошо, но у вас только пара минут, — Кристи сдалась и пропустила гостя дальше, и вскоре дверь в палату распахнулась.

На пороге стоял тот странный полицейский. Сейчас он не был одет в форму как утром. На нем была вполне гражданская одежда: поношенные джинсы, застиранная толстовка, поверх расстегнутая черная пуховая куртка. Он закрыл дверь в палату и подошел к постели. Араки с удивлением смотрел на пришельца. Он не понимал, что служителю закона могло от него понадобиться в такой час.

— Ну здравствуй, Хиро Араки. — Он встал прямо напротив кровати и, засунув руки в карманы куртки, смотрел на Араки.

— Чем могу…

— Ты действительно думал, что тебе все сойдет с рук? — он его грубо перебил.

— Вы о чем?

— Какое искреннее удивление! Наверно, мне стоит вновь представиться. Что ж, будем знакомы, следователь Алексей Шарифов, отец Дэнниса Шарифова.

— Вы…

— Как же вы меня достали! — он вновь перебил Араки. — Чертовы Альфы! Думаете, вам все дозволено?! Думаете, никто вам ничего не сделает?!

— Да о чем вы, скажите, наконец!

— О чем я? Да чем он это заслужил?

— Кто?

— Деннис! — голос его уже срывался на крик. — За что вы его подставили? Почему именно он?

— Никто никого не подставлял, — Хиро изо всех сил старался успокоить его.

— Да что ты? Ты хочешь сказать, что мой Деннис — действительно тот маньяк-убийца? Серьезно?! Господи, ну как же это смешно!

— Давайте успоко…

— Успокоимся?! Ты думаешь, я не знаю про вас, да? Про Альф? Про это чертово деление? Все я знаю! Как часто мне приходилось с этим сталкиваться во время работы! У вас совсем ничего святого нет? Вы грабите, убиваете, насилуете, а потом подставляете честных людей! Ну, конечно, у вас же деньги, власть, сила! Вам все можно! — Он замолчал на пару секунд. — А эти идиоты с работы тоже хороши. «Мы отстраняем тебя от дела. У тебя могут быть личные мотивы при расследовании». Конечно, я должен стоять и смотреть, как моего сына сажают ни за что! Да провалитесь вы все! Взятка там, шантаж тут, и вместо преступника-Альфы на плаху летит голова моего сына! Гребанные Альфы!

— Да, может, мне кто-нибудь объяснит, наконец, кто такие эти Альфы? О чем вы, вообще?!

— Ты серьезно? Так ты же сам Альфа! Ты об этом не в курсе или так хорошо притворяешься? — Злость перешла в близкий к истерическому смех. — Впрочем, наплевать в курсе ты или нет. Вас не должно существовать! Вы — ошибки природы! Надеюсь, вы все передохните! Вот интересно, а что будет, если весь ваш скот обернется против вас? А я скажу вам! Стадо затопчет пастухов! Забавно, правда?!

— Ничего забавного! Ваш сын виновен! Он признался во всем! Я могу понять, он был вам дорог, но…

— Ну конечно! Давай, начни меня убеждать в его виновности! Как вы это любите! Знаешь, зачем я пришел? Я хотел сказать тебе то, что тебе с рук это не сойдет. Я лично позабочусь о том, чтобы каждый человек узнал все о вас. Запомни это! — Он повернулся к выходу.

— Да стойте же вы!

— Прощай.

Полицейский вышел из палаты и поспешил покинуть здание. Сразу после этого в палату ворвалась обеспокоенная Кристи, подслушивающая до этого под дверью.

— Прости, что пустила его. Я не знала, что он так себя поведет. О чем он говорил?

— Да я сам не знаю о чем. Иди в сестринскую.

— Как ты себя после этого чувствуешь-то?

— Я в порядке. Иди отдыхай.

— Точно?

— Точно.

— Хорошо, но мы с тобой завтра поговорим.

— Ладно.

Кристи вышла из палаты, и вновь в отделение вернулась прежняя тишина. Араки сидел на своей постели и пытался понять, что это было. И почему он не попросил Кристи, пока та еще была в палате, закрыть это окно. От размышлений его оторвал внезапный странный звук. Этот звук издало окно. Приглядевшись, Араки увидел Себастьяна. Он, как всегда, незаметно проник в палату и решил закрыть окно. Араки изумленно смотрел на него, будто видел призрака.

— Чего смотришь? Холодно же.

— Да как ты постоянно проникаешь в больницу?

— Ну как-то так. Я тебе конспекты принес. — Он положил на тумбу рядом с кроватью пару тетрадок.

— Спасибо, но с каких пор ты здесь?

— Я вместе с тем полицейским зашел.

— Ясно. Ты все слышал?

— Ну да.

— Раз так, может, объяснишь мне уже?

— Что объясню?

— Не включай придурка, пожалуйста. Ты прекрасно меня понял. Кто такие эти Альфы?

— Тебе не стоит об этом знать, поверь.

— Нет. Стоит.

— Хорошо, скажу по-другому. Если ты об этом узнаешь, дороги назад не будет. С этого момента твоя жизнь постоянно будет в опасности.

— А до этого я был в абсолютной безопасности?

— Если ты об этом узнаешь, у тебя никогда больше не будет тихой спокойной нормальной жизни.

— А у меня когда-то была нормальная жизнь?

— Ладно. Я расскажу, но ты должен пообещать, что никому никогда даже под страхом смерти об этом не расскажешь. Ты понял?

— Обещаю.

Себастьян сел на кожаный диван напротив Араки и, скрестив руки, смотрел ему прямо в глаза. Араки чувствовал себя так, будто сейчас ему раскроют величайшую тайну этого мира. Предвкушая это, он настроился как можно внимательней слушать. Себ заметил это и, раздраженно вздохнув, потер переносицу.

— Ты об этом пожалеешь, — не преставая тереть переносицу, сказал он. — Ладно. Слушай. Всех людей в этом мире можно условно разделить на две группы: Альфы и Беты. Высший и низший класс. Богачи и бедняки. Рабы и господа. Короли и челядь. Все просто и давно тебе знакомо. Однако все не так однозначно как на первый взгляд. Как бы это попроще объяснить, чтобы ты понял.… Давай представим: вот, допустим, есть человек, и этому человеку в жизни повезло. Он что-то изобрел и страшно разбогател. Но понимаешь, чем больше у тебя денег, власти или таланта, тем больше людей хотят это у тебя отнять. И однажды к этому человеку приходит другой человек, желающий силой забрать то, что он заработал. И так получается, что этот другой человек оказался сильнее, хитрее… словом, более приспособленным к выживанию в этом мире. И убив того везунчика, а заодно и всю его семью, чтобы не было желающих отомстить или составить в будущем конкуренцию, он забирает себе все состояние этого человека. Но получив желаемое, он меняется местами с тем везунчиком, и появляется третий человек, который делает все то же самое, что и он когда-то. И тут либо этот третий человек окажется сильнее, и ситуация повториться, либо второй окажется сильнее, сможет дать отпор, и таким образом выжить и сохранить свое состояние. Я не думаю, что это для тебя новость. В высших слоях общества это происходило и происходит постоянно. Еще из истории ты знаешь, на что порой людей толкает банальная жадность. Хотя и не только жадность. Тщеславие, алчность, похоть… Перечислять можно до бесконечности. И по результату с деньгами остается тот, кто оказался сильнее всех конкурентов. Он живет, оставляет потомство. Его дети наследуют тот ген, который помог ему когда-то отнять то богатство, на которое они жили. Скажи мне, как это называется?

— Ну-у… Я не знаю.

— Может, так дойдет — основной эволюционный процесс?

— Естественный отбор?

— Именно. А какая основная функция естественного отбора?

— Если я правильно помню — увеличение количества особей, обладающих максимальной приспособленностью к внешней среде.

— Верно. Неси дневник, — съехидничал Себастьян.

— Так стоп! Это применимо только к дикой природе. Давно доказано, что эволюция человека прекратилась.

— Выслушай меня до конца, а потом возражай. — Этот монотонный голос кого угодно заставит помолчать. — Итак, в случае благоприятного исхода, если второй смог удержать то, что отнял, у нас остаются его дети, носители того гена, который помог выжить. Они в свою очередь также растут, выживают и оставляют потомство. Если сильно упростить, то получается что-то вроде: слабые погибают, сильные выживают. У Бет такой механизм отсутствует. Им не нужно ежедневно доказывать другим свое право на жизнь и то, чем они обладают. В реальности у них особенно и нет чего-то настолько ценного. И, как следствие, большинство Бет не представляет угрозы Альфам. Альфы нуждаются в Бетах, поэтому стараются не уничтожать их в больших количествах и даже делятся, в каком-то смысле, тем, чем обладают. Им нужны те, кто будет собирать урожай, забивать скот, строить дома, убирать улицы и так далее. Если подытожить, получается эволюция Бет остановилась, так как у них отсутствует естественный отбор, и большая часть популяции доживает до старости и оставляет потомство вне зависимости от генетических черт, а эволюция Альф продолжается и сейчас. А теперь давай попробуем представить, каких масштабов достигла эта эволюция среди Альф ни за годы, ни за десятки, ни даже за сотни лет, а за тысячи и тысячи лет. Эта эволюция началась с момента становления человечества как биологического вида и не останавливается даже сейчас. В основном все Альфы, так или иначе, руководили другими людьми. Сначала это были вожаки стаи, потом вожди, феодалы, короли, президенты. Утрировано, конечно, но суть отражает. Какие механизмы обеспечивают выживание той или иной Альфы? Насколько сильно Альфы отличаются от обычных людей? Скажу тебе сразу, они превосходят твои представления о возможностях человека. Каждый из них обладает своим особенным механизмом выживания. Более того, сила их всегда наводила ужас на Бет. Их боялись, ненавидели или обожествляли. Самый яркий пример из истории, как мне кажется, фараоны из древнего Египта. Сыновья бога Солнца. Красиво, правда? И как ты считаешь, эти полубоги когда-либо следовали моральным нормам, соблюдали законы? Нет. Я думаю даже, что именно они придумали и активно насаждали эти понятия для того, чтобы Бетами было легче управлять. И сейчас они легко переступают любой закон, любое правило. Они убивают, грабят, насилуют, как заметил твой недавний посетитель, и делают еще много чего такого, за что Бету смело бы упрятали надолго в тюрьму или вовсе казнили бы. Но вот Альфе за это, скорее всего, ничего не будет. Как я уже говорил, все Альфы обладают немалым влиянием, и легко избегают наказания путем подкупа, шантажа, угроз или как-либо еще. По сути, привлечь к ответственности одного Альфу может только другой Альфа. У Бет это не получится. Но другим Альфам дела нет до справедливости, чести и прочего. Если этот Альфа не мешает их существованию, они его не тронут, пусть он хоть младенцев живьем ест. А если же он все-таки как-либо им помешает, его убьют по-тихому, без судов и общественной огласки.

— Ты говорил, что Альфы зависят от Бет, верно? Значит, им необходимо скрывать свои преступления и, получается, и свое существование? Иначе, я думаю, ни один из Бет не стал бы слушаться Альф.

— Да. Если все Беты вдруг узнают про Альф и про то, как они себя ведут, то Беты поднимут восстание. Количеством то Альфы явно уступают. Сейчас население планеты около трех миллиардов так? Альф из них максимум миллион. При таком численном перевесе, также если учесть, что большинство Альф не могут сотрудничать между собой, вполне вероятно, что Альф в результате изловят и перебьют. Но хочу сказать, если такое произойдет, сильнее всего пострадают сами Беты. Альфы более приспособлены к выживанию, уничтожить их Бетам будет очень сложно. Будет много крови пролито, и весь тот мир, что восстанавливали по кусочкам после последней войны, рухнет, и придется все начинать сначала.

— Тогда, получается, надо срочно остановить того полицейского! Почему ты так спокоен, хотя знаешь, чем это все угрожает?

— Можешь не беспокоится. Он не сможет об этом никому рассказать.

— Почему?

— Как думаешь, смогла бы образоваться цивилизация, в которой Альфы были бы совсем бесконтрольны? Нет, не смогла бы. Значит, есть кто-то или что-то, что удерживает Альф от массового уничтожения Бет. Я, видимо, случайно преувеличил значимость Бет для Альф, когда рассказывал. Далеко не всем Альфам нужны Беты. Альфы существуют абсолютно разные. Некоторые Альфы вовсе живут в лесах и никогда не показываются другим людям. Некоторые обходятся всего лишь парой сотен людей чисто для своих нужд. Платя им зарплату и обещая безопасность, они удерживают их у себя на службе. А некоторые Альфы получают физическое удовольствие, убивая других, например, как обычные люди от секса. И весь этот разношерстный сброд, обладающий немалой силой, надо как-то контролировать, чтобы они не перебили друг друга, а заодно не перебили и всех Бет. Для этих целей однажды образовалось некое сообщество, называющее себя «Тени». Когда именно это случилось, никто не знает. Может, после Второй Мировой, может, вовсе до нашей эры. Про них ничего неизвестно, ни кто они, ни об их внутренней структуре, совсем ничего. Одно ясно точно, их цель — сохранение равновесия в этом мире. Они не дают сильно распоясаться Альфам и следят, чтобы информация про Альф не просочилась к Бетам. Работу они свою выполняют на отлично, любая угроза этому равновесию устраняется тут же да так, чтобы этого никто не заметил. Про то, какими именно методами устраняется, я промолчу. Думаю, и так понятно.

— И что же будет с этим полицейским?

— Наверно, он даже домой дойти не успеет.

— Это еще почему?!

— Включи ТВ. Я хочу кое-что проверить.

— Нашел время ток-шоу смотреть…

— Включи, тебе говорят.

— Ладно.

Араки недовольно потянулся к прикроватной тумбе и, поковырявшись в ней, через некоторое время извлек пульт. Одно нажатие и телевизор включился на том же новостном канале. Сейчас по программе у них должен идти повтор вечерних новостей. Пару минут они в тишине спокойно смотрели телевизор. После репортажей про ремонт дорог и запуск нового спутника на орбиту, вещание обычных новостей было прервано срочной новостью. Было найдено тело офицера полиции Шарифова. Одно пулевое ранение в голову. Скончался на месте. Подозреваемых нет. Не дослушав до конца, Араки не выдержал и выключил телевизор.

— Что это значит? Ты говорил, что они действуют скрытно и незаметно убирают угрозу, разве нет?

— Да, но сейчас они специально не избавились от тела.

— Но зачем?

— Это предупреждение.

— Для кого, черт тебя дери?

— А разве не ясно? Для тебя, конечно же. Так они показывают, что они знают о тебе. Я же говорил, что ты пожалеешь о том, что узнал про Альф. Теперь ты — потенциальная угроза, и за тобой будут следить до конца твоих дней. И стоит тебе лишь раз оступиться, лишь раз сглупить и проболтаться, тебя уберут сразу же, как и этого полицейского.

— Я не понимаю, как такое вообще возможно? Как им удалось узнать обо мне и о том, что я знаю о Альфах?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Никто не знает. Тени — организация, методы которой покрыты тайной. Но факт остается фактом, они знают обо всем и обо всех. Они не убьют тебя, пока ты послушен и не нарушаешь их правила. Запомни их как нерушимые заповеди и никогда не забывай. Первое правило: ни в коем случае не рассказывай никому про Альф, Бет и Теней, не намекай, ни как-либо иначе не показывай, что знаешь об этом. Второе: не привлекай к себе пристальное общественное внимание своими негативными действиями, в том числе не убивай людей толпами и не делай это на виду у других людей. Это может заставить догадаться о существовании деления на Альф и Бет. Третье: Тени всегда рядом, даже если ты не видишь их. Не пробуй их обмануть. Нельзя что-то от них скрыть. Они рядом и знают о тебе все. Ну, в общем, вот и все правила. Если будешь им следовать то, скорее всего, они тебя не тронут.

— Что значит «скорее всего»?

— Я не знаю, как именно они принимают решения убивать или нет. Может, однажды они решат, что будет лучше не рисковать и избавиться от тебя. Тут я бессилен. Теням сопротивляться даже Альфы не могут.

— А как же ты?

— Что я?

— Разве ты не нарушил одно из правил, рассказав мне об Альфах?

— И да, и нет. — Он отвел глаза и некоторое время молчал, подбирая правильные слова. — Понимаешь, как таковым Бетой ты не являешься. От рождения в тебе есть все черты Альфы. Ты же понимаешь это? Общество Альф постоянно меняется, одни погибают, на их место приходят другие. Это нормально. Среди Бет из-за генетической изменчивости рождаются Альфы. Альфы не уживаются с Бетами, хотя бы потому что Беты на инстинктивном уровне чувствуют превосходство Альф и неосознанно их бояться. Знакомо, правда? Эти новые Альфы, не нашедшие себе место в мире Бет, занимают освободившееся ниши у Альф. В этом случае просто невозможно избежать утечки информации, и она даже нужна для пополнения рядов тех же Альф. Равновесие, помнишь? Сейчас ты завис между двумя этими мирами. Я не знаю, станешь ли ты когда-нибудь Альфой, но Бетой ты никогда не был. В общем, пока ты в таком состоянии, или же если ты все-таки решишь стать Альфой, можно считать, что правило я не нарушал.

— А если же я решу жить как Бета?

— Сложный вопрос. Я думаю, у тебя это не получится. Ты же видишь, как к тебе относятся Беты. И что бы ты ни делал, так будет всегда. Ты просто родился Альфой, а не Бетой. Так что, у тебя тут всего два варианта — либо находиться в этом подвешенном состоянии, либо стать Альфой. Поэтому, я думаю, моей жизни Тени пока не угрожают.

— Ясно. Мы не под прицелом и то хорошо.

— Ты так странно спокоен.

— Ну, а как я должен реагировать?

— Обычно, узнав о том, что в этом мире есть люди, которым так много дозволено, люди с ума сходят. Начинают воображать, что и они так могут.

— За любым действием следуют последствия. Неважно Альфа ты, Бета или один из Теней, за то, что ты творишь, тебе придется отвечать. Если закон бессилен, то, значит, «прилетит» с другой стороны.

— А ты умнее, чем кажешься.

— Ты мне сейчас комплимент сделал или нагрубил?

— Скорее второе.

— Какой же ты все-таки говнюк. И кстати, может, не будешь больше подделывать истории болезней а?

— Я тебе услугу сделал. Лучше бы спасибо сказал.

— Какое, к чертям, спасибо?

Себастьян полностью проигнорировал последнюю фразу. В палате воцарилась полная тишина. Не нарушая это безмолвие, Себ встал с дивана и направился к выходу.

— Когда ты придешь в следующий раз? — окликнул его Араки уже у самого выхода.

— Наверное, больше не приду. — Себ остановился.

— Что? — Араки показалось, что он ослышался.

— Мне нужно уехать из города на неопределенное время. Прощай.

— Стой!

Не обращая никакого внимания, Себастьян вышел. Еще никогда ранее Араки не чувствовал себя более беспомощным. Если бы мог, он бы встал и остановил его, хотя сам и не понимал зачем. Его не покидало ощущение, что белобрысый прощается с ним навсегда, и он не хотел этого принимать. Но какое ему до этого дело? Разве он его не раздражал?

«После всего этого, ты просто возьмешь и исчезнешь? Будто ничего и не было? Серьезно?»

Выйдя из палаты, Себастьян тоже почувствовал себя несколько неприятно. Он уже решил свою судьбу в момент, когда рассказал ему про Деление, его скоро убьют, и его это ничуть не трогало. Но что-то другое скребло на душе. Он боялся, что Араки забудет про него, как забывали многие другие. С момента их первой встречи прошло не так много, но белобрысый успел к нему привязаться. Сначала он просто наблюдал за ним, принимая его за очередного интересного персонажа из книжки, которому волей судьбы предначертано погибнуть в конце. Но чем больше он узнавал его, тем меньше его устраивал такой конец. И незаметно из простого зрителя он сам стал одним из героев. Раньше он не знал, чем Араки так его заинтересовал, что он стал наблюдать за ним. Зачем он вмешался в естественный, как ему казалось, ход вещей и спас его? Почему не хотел, чтобы тот отошел в мир иной в больнице? Для чего он ходил его проведать? Теперь же для него все встало на свои места. Наблюдая, как он терпит все насмешки судьбы в свой адрес, как с ошеломляющим упорством пытается что-то изменить, хотя более безвыходную ситуацию, чем у него, сложно представить, белобрысый словно заразился этим желанием жить. И пусть Араки явно был во многом по-детски наивен и глуп, слишком доверчив и невнимателен к окружающим, у него было то, чего белобрысому недоставало — желания сопротивляться этому несправедливому жестокому миру. Не плыть по течению, принимая это как единственно правильный способ, а изо всех сил грести против, не обращая внимания на то, каким неумолимо сильным является поток, рано или поздно ломающий всех, кто в него попадал. И у Араки, конечно, были моменты, когда он, истощенный этой вечной борьбой, был готов опустить руки, когда ему все казалось безразличным, но даже в таком состоянии он не перестал плыть дальше, не пошел ко дну камнем, а выжил, перенеся все это, и более того, не поступился своими принципами. Ведь если бы он дал отпор, все закончилось бы иначе. Это и вызывало уважение и интерес белобрысого, ведь он был как раз из тех, кто плывет по течению, осознав после пары тройки досадных ударов судьбы, что борьба с этим потоком так же бессмысленна, как сама жизнь.

«Всех рано или поздно смоет этот поток, как и все, что однажды родилось, умрет. Непреложный закон жизни. Что бы ты ни делал, кем бы ни родился, сколько бы усилий ни прилагал, итог всегда будет один. Для всех. Без исключений. Все что, как тебе казалось, у тебя было, те, кого ты любил, все твои надежды, мечты, стремления, чувства и достижения обратятся в прах. И разве, зная это, стоит тратить свои силы, чтобы так страдать?» — думал Себастьян. Тем не менее, он понимал, что с того момента, как впервые ему в голову забрела эта мысль, весь мир словно потускнел. Все утратило свою значимость. Постепенно исчезли все желания и мечты. Он и не надеялся больше когда-либо стать счастливым, ощутить что-то такое, что смогло бы вновь разогнать кровь по жилам, а сердце заставить биться чаще. Вместе со всеми желаниями и надеждами словно пропали и все силы жить. Временами он просто ни разу не поднимался с постели за несколько дней. Он частенько забывал поесть или умыться. Ему просто давалось это с невероятным трудом. Если бы кто-то в такой момент ворвался бы в его квартиру и приставил ему дуло к виску, он, без сомнений, даже не пошевелился бы. Думал ли он о чем-нибудь, часами пролеживая бока на кровати и смотря в потолок? Нет. Полная пустота, как и внутри его души, так и вокруг него. Единственным стимулом в последнее время встать с кровати для него была его вредная привычка. Сильное желание покурить поднимало его с кровати, а покурив, он шел делать остальные дела, не потому что он этого хочет, и даже не потому что должен, а скорее просто по привычке. И даже столь низменное желание было совсем недолговечно. Все чаще он не находил больше в себе сил встать с кровати и для того, чтобы покурить. Чем бы это закончилось, остается только гадать. Но встретив Араки, внутри будто загорелся маленький огонек. Забытые эмоции, желания словно ожили. И за все это он был благодарен именно Араки. Хотя тот этого и не понял.

Размышляя об этом, Себастьян и опомниться не успел, как дошел до дома. Наскоро собрав все самое необходимое в небольшой ручной чемоданчик, он вышел из квартиры. Спускаясь по лестнице, он успел вызвать такси, кое-куда позвонить, предупреждая о своем приезде, и теперь, стоя на холодном воздухе бесснежной зимы в своем черном пальто, ждал машину, куря сигарету. Время уже было далеко за полночь. Для таких глубоких ночей характерна такая звенящая тишина, будто все человечество в раз вымерло. Было так тихо, что самым громким звуком было тление сигареты. Но ничто не вечно, и эту умиротворяющую тишину бесстыдно нарушил звонящий телефон.

— Алло, — подняв трубку, сказал белобрысый.

— Я правильно понял, ты собрался на Арену? — Голос принадлежал мужчине, а тон его был каким-то чересчур торопливым.

— Ни тебе «здравствуй», ни «как дела», сразу с порога…

— Ты едешь или нет?

— Еще и перебил.

— Да или нет?

— Да еду-еду.

— Я уже было подумал, что свихнулся. Неужели у тебя мозги на место встали, и ты перестал забивать свою голову глупостями?

— Это не глупости. Но мозги вправить не помешает. Именно за этим и еду.

— Как грустно. Я-то думал, что рано или поздно ты доведешь себя и повесишься или застрелишься.

— Какой ты добрый.

— Ну кто бы говорил.

— Как я понял, ты тоже собрался на Арену?

— А то! Как я могу упустить очередную возможность всадить тебе пулю промеж глаз? Да и кто тебе мозги поставит на место, если не я? Не эти же доходяги, недоальфы?

— Майк, ты мне лучше скажи, есть ли какие новости касаемо… — Он замолчал, потому что отчасти знал, что он его и так поймет, а отчасти считал этот вопрос не нужным, ведь он знал на него ответ.

— Да нет. Тихо, как в мавзолее.

— Как я и думал. Увидимся на Арене.

— Ага. Давай.

Только стоило сбросить звонок, как подъехало такси. Выбросив сигарету, Себ сел в салон.

После ухода Себастьяна, Араки еще долго не мог прийти в себя. И виной тому было не откровение про Альф, а беспокойство по поводу того, что белобрысый так странно попрощался с ним. И беспокойство это не покинуло его ни на следующий день, ни после. Время шло, прошла сначала одна неделя, потом другая, но белобрысый так и не появился. Конечно, лечение никто не отменял, и оно было все таким же изнуряющим, но оно явно того стоило. Как обычно, опережая все прогнозы врачей, Араки оправился раньше срока. Теперь никаких явных последствий от произошедшего он не ощущал. Он мог спокойно ходить, двигаться, вставать, ложится, держать ложку, карандаш и любые другие предметы, словом восстановился полностью. Но из больницы до официальной выписки его не выпускали. Даже просто прогуляться во дворе никто не разрешал. Но и без прогулок ему было чем заняться. Признав его дееспособным, к нему явились те, кто собирал и распоряжался его пожертвованиями. Без какой либо скромности с порога они озвучили собранную и уже потраченную суммы, а также во сколько они оценивают свою работу. Уладив мелкие детали, они полностью передали все средства в его владение. Оставшаяся денежная сумма не была столь огромна, как он себе воображал, но все равно довольно приличной. По его подсчетам ее хватит, чтобы доучится в старшей школе, совершенно не ощущая нужды в чем-либо, но это если не брать расходы на содержание отца.

Медицинские счета, что были ему даны для отчета о потраченных средствах, были действительно ужасающими. Стоимость одного его лечения навскидку превышала стоимость одной хорошей квартиры в элитном районе с охраной и консьержем, а вот содержание его отца в 30 таких же квартир. И это просто огромные цифры, от которых голова идет кругом. Благо все предыдущие расходы были уже покрыты, переживать нужно лишь о будущих. Но если учитывать расходы на отца, деньги кончатся меньше чем через полгода, как бы он ни экономил. Нужно принять единственно верное решение, но именно на него-то Араки и не был способен. Принять решение по отключению аппаратов жизнеобеспечения граничило для него с убийством собственного отца. На это он пойти не мог, но и отказаться от своей мечты — тоже. Его словно разрывало на две части.

И находясь в таком смятении, как никогда, он хотел увидеть Себастьяна. Он знал, что вряд ли тот ему поможет, но от простого совета или поддержки он не отказался бы. Остальные все шарахались от него. Единственной, кто спокойно с ним разговаривал, была все та же Кристи, но она была загружена работой, и поболтать особо не получалось. А после работы она мчалась к дочери, что вполне можно понять. Это давящее чувство одиночества теперь, казалось, было куда сильнее, нежели раньше.

День выписки, которого он так ждал, наступил весьма внезапно. Во всех этих переживаниях и суете он совсем потерял счет дням. Как только его выпустили из больницы, он сразу же направился к отцу. Зайдя в палату, он ожидал почувствовать тот же запах медицинского спирта и медикаментов, что царил во всей больнице, и который он ощущал в палате ранее. Но тот запах, что в реальности он почувствовал, был совсем не тем. В нос резко ударил запах гниющей плоти, тухлятины и отбросов организма. Хоть его отца и регулярно мыли, обхаживали и даже делали массажи, избежать элементарных пролежней не выходило. Он ссохся еще сильнее, хотя, казалось, больше и некуда. Тело местами покрывали темные трупные пятна. Зрелище, прямо скажем, не из приятных. И даже Араки не смог удержаться и сморщился, зайдя в палату. От запаха к горлу тут же подступила рвота, но ему повезло, он смог сдержаться. Не без усилия он прошел дальше и сел на стул.

«Это мой отец? Больше похоже на залежавшийся труп…»

Обычно, когда он его навещал, в голове у Араки непроизвольно всплывали старые воспоминания о детстве. Он разговаривал с ним, рассказывал, что ему вспоминалось или же о своих делах так, будто сейчас он лежит не на больничной койке, а сидит напротив него за столом и мирно прихлебывает чай. Но не сегодня. Сейчас единственное, что он делал — это боролся с отвращением и постоянным желанием выбежать из палаты. Из-за этого ему было стыдно перед отцом, но сделать с этим что-то он не мог. Пока он мучился от чувства вины и своей беспомощности, в его голове промелькнуло: «Когда все это уже кончится?!». Но осознав всю глубину этой мысли, он ужаснулся самому себе.

«Я не имею права на такие мысли! Он вырастил меня, воспитал, а я хочу, чтобы он умер? Да что я за сын после этого?!» — он схватился за голову. По щекам у него потекли слезы. Как же мучительно было осознавать, что смерть его отца неизбежна, и что он сам уже настолько устал видеть, как страдает самый дорогой ему человек, что сейчас он желает ему только смерти. Это желание было для него чуждым и до невозможного отвратным, и все же оно было. Как бы ему ни было противно, что бы он ни делал, как бы себя ни заставлял и ни перебарывал, это желание, словно сорняк, въелось в его душу.

«Хватит. Пожалуйста, хватит»— Он держался за голову так, что его ногти до крови впивались в кожу. — «Хватит! Не хочу этого! Я хочу, чтобы он жил!»

Он сам не знал, сколько прошло времени с тех пор, как он зашел. И, наверное, он бы еще не скоро вышел из палаты, если бы его не выпроводили медсестры. Он и не обращал на них внимания и даже не слушал, что они говорили. Он просто послушно встал и вышел из больницы. Наутро он не помнил, как дошел до дома, как открывал дверь или как лег спать, но это мало его заботило. Он чувствовал себя омерзительно, но, тем не менее, нашел в себе силы умыться, одеться и выйти из дома. Шел он по привычному для себя маршруту в школу. Вот только к отцу заходить не стал. Знал, что сейчас этим он сделает себе только хуже.

«Я должен сконцентрироваться на учебе. У меня менее полугода осталось, и за это время я обязан сдать выпускной экзамен. Иначе …» — он не стал продолжать мысль.

Шел он неторопливо, хоть и опаздывал. Кроме гнетущих мыслей об отце и учебе, его волновало и то, как теперь к нему отнесутся в классе. Как изменилось отношение других? Теперь он не просто страшный двухметровый парень, а известный страшный двухметровый парень. Тем более что история, в которую он попал, была отнюдь не однозначной. Еще в больнице он узнал, что есть многие, кто не согласен с тем, что он — герой. Да он и сам так не считал, но вместе с тем есть те, кто считал, что маньяком был Араки, а Шарифова подставили. Вариаций мнений на этот счет было множество. Но, что его успокаивало, самой популярной версией была та, где Араки — герой. «Скорее всего», — думал он. — «Они придерживаются того же мнения, что и большинство, но… А если нет? Шарифов был со многими в классе знаком и много с кем дружил. Вполне возможно, что версию с маньяком Дэннисом сочтут маловероятной. И что тогда?»

Поразмышляв над этим еще минуту, он понял, что ничего не будет ясно, пока он не зайдет в класс. А все эти догадки лишь пустая трата времени. Было еще кое-что, что занимало его мысли. Он надеялся, что Себастьян появится на занятиях. Он давно хотел поговорить с ним. Не о чем-то конкретном, а просто поболтать. Просто хотел, чтобы его белобрысая голова болталась где-нибудь неподалеку. Во время лечения у него было много времени подумать над тем, как он к нему относится. Пусть он его не понимал. Пусть он явно странноват. Пусть и характер у него, с точки зрения Араки, ужасный. Себастьян — первый сверстник, который отнесся к нему по-доброму, без страха и даже с некоторой заботой и сочувствием. Сейчас ему было немного стыдно перед ним за свое поведение.

«Если бы не он, то я был бы уже мертв. Он все время мне помогал, а я только и делал, что ныл и жаловался. Даже не отблагодарил толком. Он не был обязан меня спасать, ходить меня навещать или рассказывать мне про Альф, но он делал это. Ведь ему тоже нелегко пришлось, я уверен. И он ужасно рисковал, рассказывая мне про Альф. Интересно, куда он поехал? Чем сейчас занят?»

Зашел в класс он за пару минут до звонка. Все как один, увидев его, замолкли. Араки, встав в проходе, напрягся, не зная чего ожидать. В толпе одноклассников, он увидел Ли и Бастера. Они потупили взгляд. Решив нарушить неловкое молчание, к Араки подошла староста класса. Это была коротко стриженная темноволосая худощавая девушка довольно низкая даже по общим стандартам, а рядом с Араки казалась совсем маленькой. Она всегда была самой активной в классе и с радостью занималась всей организационной работой, даже успевала посещать два кружка и учиться на отлично. Бесспорно, она была и самой общительной девушкой в классе. Обаянием ее природа не обидела. Подойдя к Араки, она поклонилась, имитируя уже утраченный обычай его исторической родины. Правда делала она это не совсем верно, руки у нее были плотно прижаты к телу, да и наклонилась сильно ниже, чем следовало. И так же, не разгибаясь, она начала говорить:

— Хиро Араки, от лица всего класса я хочу поблагодарить тебя за твой подвиг. Благодаря тебе мы все можем быть спокойны за наши жизни. Спасибо тебе за это и прости, что ничем не смогли тебе помочь.

Она разогнулась и взглянула на Араки. В глазах промелькнул привычный страх, но совладав с собой, она постаралась улыбнуться. Другие одноклассники, смотря на него, попытались сделать то же самое. Но улыбки эти были фальшивыми.

Все они делают это, не потому что действительно благодарны, а из чувства общественного долга, сразу понял Араки. Просто так правильно. Это похоже на то, как младшеклассники в день Единства стоят напротив каменного мемориала в честь павших на войне. Все они думают о чем-то своем: как бы побыстрее слинять, как тут скучно, о новой видеоигре, да о чем угодно, только не о трагедии, случившейся несколько десятков лет назад. И винить их за это нельзя, они еще неспособны осознать всю важность этого мероприятия. Может, повзрослев, они поймут, и может, кому-то даже будет стыдно за эти мысли, но не сейчас. Сейчас они стоят напротив этой каменной глыбы с кучей накарябанных на ней ничего незначащих для них имен, потому что так нужно делать, потому что так сказали родители, потому что иначе будут ругать взрослые. Вот и они сейчас пытаются давить из себя эти улыбки, не потому что хотят этого, а потому что так диктует большинство. И если они не будут строить из себя благодарных, то другие будут их порицать. Каждый из них все равно боится Араки, как и раньше, а, возможно, и сильнее.

— Если тебе вдруг что-то понадобится, не стесняйся и обращайся сразу ко мне. Помогу, чем смогу, — продолжила староста.

— У меня есть одна просьба ко всем вам, — сказал Араки. — Я не считаю себя героем или, не дай бог, спасителем, поэтому я хочу, чтобы все было как прежде. Пожалуйста, давайте забудем этот инцидент. Вы мне ничего не должны.

— Но мы не можем… — тише обычного сказала староста.

— Я очень вас прошу.

— Хорошо. Мы постараемся, — ответила она и вновь поклонилась.

Прозвенел звонок, и все расселись по партам. Первым делом Хиро посмотрел на парту позади себя. Там было пусто. Для верности он даже под парту заглянул. Никого. Это огорчило его, он надеялся, что, может, белобрысый появится позже, но ни после первого, ни второго, ни последующих уроков он не появился. Расстроившись еще сильнее, после уроков неосознанно он пошел по тому маршруту, которым они ходили в булочную. Сам того не замечая, он искал его среди прохожих. Дошел до киоска. За прилавком стояла та же девушка, но на пальце у нее уже красовалось другое кольцо. Оно было золотое с маленьким бриллиантом. Он заказал себе булочку с маком и крепкий кофе. Как и раньше, она лучезарно улыбнулась ему и отдала пакетик и кофе. В этот раз он не стал улыбаться в ответ. Он сел на скамейку и неспешно съел булочку. Нельзя сказать, что он тосковал по Себастьяну, но он хотел, чтобы тот в своей любимой манере вдруг появился из ниоткуда. Доев, он встал со скамейки и направился к дому.

«Интересно, где он сейчас? Что делает?»

Себастьян стоял в большом плохо освещенном помещении. Стены и пол были сплошь закрыты стальными листами, а по размерам это помещение сравнимо с ангаром для хранения самолетов. Везде причудливо стояли бетонные блоки разной длины, толщины и высоты. Стояли они не в ряд и не по какой-то другой трудно угадываемой системе, а будто случайно разбросанные по территории под разными углами. Некоторые из блоков лежали, словно большие кости домино. По периметру на высоте примерно четвертого этажа жилого дома выступало из стены что-то похожее на балкон. Он шел вдоль всех четырех стен, а под ним, поддерживая, стояли большие бетонные колонны. Сам балкон был закрыт толстым бронированным стеклом. И обычно за этим стеклом толпились люди, внимательно наблюдавшие представление у себя под ногами. Сегодня — исключение. На них было пусто. Это место Альфы зовут Ареной.

Белобрысый стоял, прижавшись спиной к одному из блоков. Одет он был в серые, под стать цвету блоков, армейские брюки, сверху черная майка, а на ногах — черные массивные ботинки со шнуровкой. По одной руке тонкой струйкой текла кровь из пореза на плече, а во второй он держал нож. На лице и руках было видно пару свежих ссадин и синяков. Себ внимательно вслушивался в окружающее пространство. В тишине он различил звук шагов. Это был среднего телосложения парень, выше Себа на полголовы. Волосы его были темно-каштанового цвета такой длинны, чтобы намокшие от пота они лезли на глаза. Он был очень измотан, и на его руках тоже виднелась пара серьезных ран. При тусклом холодном освещении его волосы отливали алым оттенком, а глаза — кроваво-красным, как два безупречных рубина. Он вышел на середину всей площадки и забрался на один из лежащих блоков толщиной с высоту табуретки.

— Выходи, змееныш! — он крикнул как можно громче, и в пустом помещении это раздалось эхом. Голос был такой же, что и у звонившего на днях торопливого паренька.

«Ага, сейчас» — подумал Себ и плотнее прижался к блоку.

Они находились на расстоянии пары метров друг от друга, но, к счастью Себастьяна, их разделяли каменные блоки. Он подошел к концу блока, за которым прятался, и резко выпрыгнул вперед, метнув нож. Между его блоком и другим был небольшой зазор, ведущий прямиком к месту, где сейчас стоял красноглазый парень. Он в последний момент заметил маневр белобрысого и слегка отклонил голову. Нож пролетел совсем рядом с его головой, оставив неглубокую царапину на щеке.

— Вот ты где! — с радостью воскликнул парень и тут же ринулся к пытающемуся спрятаться Себу.

Он явно превосходил белобрысого и в силе, и в ловкости, и в скорости. Поэтому долго догонять ему не пришлось, но Себастьян прекрасно предвидел все его удары, умело уклоняясь то от одного удара, то от другого. Он знал, что если он хоть раз ошибется, оступится или потеряет бдительность, то этот нож, которым сейчас так резво размахивает красноголовый, войдет в него, как в масло. Себ достал запасной нож и тоже попытался нанести удар, но этот парень, похоже, предвидел его удары ничуть не хуже, отчасти потому что удары Себа были медленнее. Сильная сторона Себастьяна — оборона. Предвидя удары противника, он всегда успевал поставить блок или же увернуться, но в нападении ему всегда не хватало силы и скорости. И белобрысый знал это.

«Если все так и продолжится, то я проиграю»

Он решился на рискованный шаг. Резко присев и выпрыгнув из этого положения вперед за доли секунды, подобрав момент так, чтобы это произошло, когда противник моргал, он блестяще создал впечатление, будто он исчез, хотя в реальности он всего лишь находился ниже уровня зрения. Опешив, Майк неосознанно попятился назад. Белобрысый занес руку с ножом и выставил ее вперед во время прыжка, намереваясь перерезать ему горло. Пусть и не сразу среагировав, красноголовый раскусил и этот маневр, но блокировать удар он уже не успевал, поэтому решил перейти в нападение и выставил руку, тоже целясь в горло. Почувствовав холодную сталь у своего горла, оба замерли. Оценив ситуацию, они синхронно подняли свободные руки к потолку, не отнимая лезвия от горла своего противника. Подняв руки, они одновременно сжали их в кулак и тут же разжали. По всему помещению разнесся оглушающий гудок.

— Поединок между «Кровавым королем» и «Бледной тенью» окончен в ничью, — разнеслось по зданию железным механическим голосом.

Услышав это, они оба убрали ножи обратно в ножны.

— В следующий раз я точно перережу тебе глотку, — недовольно пробурчал красноголовый.

— Конечно, — с сарказмом сказал Себ и неожиданно для себя вдруг заикал.

Красноголовый хихикнул.

— Случись это чуть раньше, могло бы сыграть решающую роль, — красноголовый дразнился.

— А не пошел бы ты… — Себ развернулся и пошел к уже открывшейся двери под балконами.

— Какие мы злые. Вспоминает, наверно, кто-то.

— Я не столь суеверен как некоторые «короли», — раздраженно ответил Себастьян, утерев пот со лба.

Они зашли в еще более темное помещение. Это был узкий коридор. Они шли рядом, направляясь в травмпункт.

«Если меня кто и вспоминает, так это может быть только этот придурок»— подумал Себ и тут же икота прекратилась. — «Так и знал»

— Чего мы такие недовольные, я не понимаю? — спросил красноголовый.

— Майк, все ты понимаешь.

— Нет, не понимаю.

— Какого черта, ты со мной в полсилы дерешься?

— А какой мне интерес убивать тебя сейчас, когда ты не в форме? В чем азарт, ты мне скажи? Это как беззащитных котят топить. Удовольствия нуль! Я хочу победить тебя в честном бою, а сейчас ты просто жалок. А самое отвратительное знаешь что? То, что это целиком и полностью твоя вина. Неудивительно, что пролеживая бока на кровати несколько лет, ты растерял навыки.

— Вот ты сам и ответил на свой вопрос. Именно поэтому я и недоволен.

— Ну это ничего, такими темпами ты скоро вернешься в былую форму, а может, даже чему новому научишься. И вот тогда-то и сыграем по-настоящему! — Его глаза, казалось, разгорелись еще сильнее.

Проходила неделя за неделей. Каждый день серый и однообразный. Подъем, ванна, завтрак, школа, булочная, дом, опять уроки, ужин, сон. И так снова и снова. В школе он, как обычно, ни с кем не разговаривал, а дома теперь всегда было пусто. Не с кем и парой слов перекинуться. Но, несмотря на одиночество, к отцу он не зашел с тех пор ни разу. Он не хотел вновь пройти через эту пытку. Себастьяна он не видел, но надежда встретиться его не покидала. Он постоянно искал его голову среди случайных незнакомцев, на которых натыкался на улице. В школе первым делом проверял парту позади себя. И каждый раз после занятий шел в ту булочную. И такая редкая для него вещь как покупка булочки на улице — такой роскоши он раньше позволить себе не мог — превратилась в опостылевшую до скрежета в зубах рутину. Только одно происшествие добавило немного красок в эти унылые будни. Ли и Бастер как-то подловили его после школы. Они долго извинялись за то, что натворили на том складе. Было видно, что с духом они собирались долго, и когда Араки дал понять, что зла на них не держит, они выяснили, что им втроем по пути, и у них завязался разговор.

— Как, кстати, себя чувствует Оливия? Давно ее нет, — сказал Хиро. Ли и Бастер переглянулись.

— Не очень. Она все еще в психушке. Нам толком ничего не говорят, понимаешь… — Бастер замолчал на пару секунд, подбирая слова. — Они с Дэном… в общем, они встречались. Я даже представить не могу, что она чувствует.

— Если бы это была обычная депрессия, ее наверняка отпустили бы уже, — вмешался в разговор Ли.

— Вы не ходили ее навещать?

— Да мы бы с радостью, но к ней никого не пускают, даже ее родителей. Мы ходим к ним иногда, так пытаемся как-то помочь, поддержать по мере сил. Они сами почти ничего не знают о том, что с ней. Она иногда им звонит, но тоже ничего не объясняет. А в больнице их выпроваживают. Говорят, что больная просила никого не пускать к ней. Можешь, если хочешь, с нами как-нибудь сходить. Я думаю, они будут рады, — сказал Бастер.

— Спасибо, но я откажусь.

— Как знаешь. — Он пожал плечами. — А как этот беловолосый?

— Не знаю. Я его давно не видел.

— Вы с ним друзья или что-то типа того?

— Нет. Я едва с ним знаком.

— Странно. Мне казалось, что вы близкие друзья.

— Что странно так это то, что вы никому про него ничего не сказали, и то, как ты спокойно сейчас о нем говоришь. Если я правильно помню, он тебя в осколки втоптал.

— А. Так ты и это помнишь.

— Конечно.

— Скажем так, таким людям как он лучше дорогу не переходить.

«Он что, в курсе про Альф?»

— Я не знаю, как это объяснить, — продолжил Бастер. — Просто есть такие люди, на которых только посмотришь и сразу начинаешь чувствовать себя жалким, слабым человечком не способным ни на что. Таких людей словно окружает аура страха. Не знаю, почему так происходит, да и знать не хочу. Раньше мне казалось, что ты такой же страшный, как и они. Но после того, что произошло, тебя я не боюсь. Ну и все же мы узнали, на что способен этот беловолосый. Если бы не ты, он убил бы Дэна.

— Тут он ему не особо помог, — снова вмешался Ли.

— И то верно.

— Но тот беловолосый, правда, ужасен.

— Мы уже это проходили. Как бы он тебя ни пугал, ты должен быть ему благодарен. Он спас твою шкуру и остановил Дэна, — нудящим тоном проговорил Бастер.

— И все равно.

— Ну, раз так, то ты должен и Араки боятся, — начал дразнить его Бастер.

Араки едва заметно улыбнулся. Ему вовсе не были обидны его слова, и ему даже было приятно, что они так беззаботно общались в его присутствии. Раньше он мог об этом только мечтать, но тогда это бы вселило в него надежду подружиться, а сейчас он понимал, что это невозможно, да и не хотелось, почему-то.

«Что бы ты ни делал, так будет всегда. Ты просто родился Альфой, а не Бетой»— вспомнились ему слова Себастьяна.

— Араки — совсем другое дело. Ты посмотри на него! — Он ткнул в него пальцем. — Такого проглядеть сложно. Так хоть понятно, откуда исходит угроза. А что с этим белобрысым делать? Его же заметить нереально! Это действительно жуть! Как спасаться от того, кого не видишь? Не понравишься ты ему, он придет однажды и тихо перережет тебе горло, пока ты спишь! И ты никогда заранее этого не узнаешь. Может, он и сейчас рядом, просто мы его не видим.

— Хватит чушь нести! — прикрикнул Бастер. — Глупости это все! Зачем, скажи, ему тебя убивать?

— Надеюсь, что незачем.

— Это уже на паранойю похоже. Ладно, я устал от твоего бреда.

— Не бред это, — недовольно бурчал Ли.

— Еще какой.

Они дошли до развилки. Ли и Бастеру — направо, Араки — налево.

— Араки! — позвал Бастер, перед тем как попрощаться.

— Что?

— Если встретишь его, передай ему нашу благодарность.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Так они и разошлись по разным сторонам. Конечно, Араки удивляло отношение Ли, но еще больше удивляло именно отношение Бастера. Это казалось ему совершенно не логичным. Он должен был бояться белобрысого или хотя бы ненавидеть за то, что он с ним сделал. Шрамы на лице пусть и не сильно заметные, но останутся на всю жизнь, а он отнесся к нему с уважением и даже почтением.

«Странно все это. Вот будь он тут, наверняка бы понял, почему так»

Время шло. Январь месяц закончился, наступил февраль. Ударили холода, но погода до странного была сухая.

«Ни единой снежинки за всю зиму»— огорченно думал Араки.

Не то чтобы зима была его любимым временем года, но он считал, что она по-своему красива. И, конечно, грустно было смотреть на серый безжизненный пейзаж вместо ярко-белоснежного. Голые деревья, вечные белые тучи, замершие лужи, хмурые люди. Араки сидел на скамейке возле булочной и дожевывал булочку. Отломив небольшой кусочек, он раскрошил его и кинул на асфальт. Тут же подлетела стая голубей и усердно начала клевать. Он наблюдал за их суетой под своими ногами. В этом не было чего-то удивительного или необычного, но их толкотня за пищу завораживала, словно гипноз. Он и не заметил, как рядом прошел парень с белыми волосами, зашел в киоск, купил булочку с кофе и подошел к скамейке.

— Может, подвинешься? — раздалось рядом.

Араки не сразу признал этот голос и, подняв, наконец, голову, увидел Себастьяна. Он не мог поверить, что перед ним реально Себ. «Он изменился»— пронеслось в его голове. Теперь напротив него стоял другой человек. Нет, это был все тот же Себастьян, но его взгляд, осанка и, казалось, даже внешность были иными. Цвет кожи был более здоровый, хоть все еще и бледный. Исчезли мешки под глазами, да и сам он будто вытянулся. А еще его лицо покрывали свежие ссадины. Над бровью и правой щекой были медицинские повязки.

Удивительно, он так ждал этой встречи, день за днем приходя сюда, и оказался к ней полностью не готов. Он был настолько поражен его таким обычным внезапным появлением, что пропустил мимо ушей его просьбу подвинуться, и сейчас просто сидел и хлопал глазами.

— Ты подвинешься или нет? — ему пришлось повторить.

Со второго раза до него дошло, и он подвинулся на край скамейки. Довольный, что может сесть, Себ расположился на другой стороне скамейки и достал булочку. Он снял перчатки, и Араки с удивлением заметил, что и руки у него были все перебинтованы.

«Что же с тобой произошло?»— подумал Хиро и поздоровался.

— Привет. Я уже начал думать, что ты не вернешься.

— Я, если честно, тоже так думал. — Речь его была такой же, как и раньше: холодной и безэмоциональной.

— Ясно. Что произошло?

— С котом подрался.

— Что же это был за кот? Лев, что ли? — Араки не хотел этого говорить, но вырвалось само собой.

Ответа не последовало. Молча, Себастьян съел булку, запив ее кофе. Понравилась ли ему выпечка, вкусный ли был кофе, было не понятно, на его лице, как всегда, ничего не отразилось. Араки уверен, что он с таким выражением лица может и камни пережевывать. Но кое-что, пусть и запоздало, пока Себастьян спокойно трапезничал, дошло до его сознания — он был рад его видеть. Как верный пес радуется возвращению хозяина, так и он был счастлив его встретить. Разве что хвостом не вилял. Он и не представлял, насколько ему его не хватало. Да, он каждый день искал с ним встречи. Да, он понимал, что хочет его видеть. Но масштабов этого желания не осознавал, и совсем не понимал его причину. «Ну не мог же я, в конце концов, так сильно к нему привязаться за такое короткое время?»

— Я тебя умоляю, какой там лев? Так, дранный кошак, — доев, он таки ответил.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, чем последние два года.

— Я рад.

Себ встал со скамейки и надел перчатки обратно.

— У тебя на сегодня есть планы?

— Нет, а что? — Хиро удивился.

— Прекрасно. Пойдем прогуляемся.

Изумляясь все сильнее и сильнее, Хиро встал и покорно пошел за белобрысым. Они пошли в неизвестном для Араки направлении и миновали несколько густонаселенных кварталов. Хиро несколько раз по пути спрашивал, куда они идут, но Себ отмалчивался. Шли они минут 20 и свернули во двор больницы. «Онкологический диспансер № 88»— гласила стальная табличка около входа.

— Зачем мы сюда пришли? — спросил Хиро, входя через большие стеклянные двери вслед за белобрысым.

— Просто иди за мной.

Они миновали нижний холл, где обычно толпятся посетители, и прошли к лифтам. Выйдя на последнем этаже, они неспешно шли по узкому серовато-белому коридору. По левую руку коридора располагались палаты больных. В каждой палате были прозрачные двери и встроено что-то вроде окна. Повсюду раздавались едва слышные стоны, хрипы вперемешку со звонкими шагами суетливых медсестер по кафелю. Хоть Араки и пролежал на больничной койке больше полутора месяцев, но эти звуки для него были в новинку. Чаще всего в больнице тогда он слышал разговоры, смех или звуки телевизора, а иногда и все вместе, крайне редко это были стоны боли, а если они и появлялись, то быстро затихали после укола обезболивающего. Но тут все будто пронизано безнадежностью, страданиями. Тишина и несмолкающая боль, боль, боль.

— Здесь держат тяжелобольных, оставшихся без ухода родственников. Посмотри на них внимательнее. Как думаешь, что они чувствуют? — Белобрысый остановился напротив одной из палат.

Взглянув в окно, Хиро увидел просторную палату с шестью койками. На каждой лежала женщина. Может, когда они были здоровы, то были совсем друг на друга не похожи, но сейчас он видел шесть сильно похудевших, изможденных женщин. Кожа их была серовато-нездорового оттенка. Губы были ссохшимися и потрескавшимися, а глаза — будто стеклянными без единого проблеска жизни и надежды. Они напоминали живых мумий из старых фильмов. Одна девушка была моложе остальных. Даже сейчас он не дал бы ей больше 25 лет. Она лежала близко к окну и вела себя как-то странно. Лежа на боку, она изо всех сил вцепилась в подушку и содрогалась в непонятных слабых судорогах. То ли это были беззвучные рыдания, то ли из-за боли, он не понимал. Вдруг она подала голос и заревела. Ничего ужаснее Араки прежде не слышал. Это был не крик, а вой. Она заливалась слезами и орала. Он перепугался.

— Что с ней?! Врача!

Себастьян одернул его. Араки непонимающе уставился на него. Скоро в палату зашла медсестра, вколола что-то девушке и связала ее по рукам и ногам. Но рев не прекращался еще долго. В ужасной боли она изгибалась и рвала подушку, кричала что-то невнятное. От такого зрелища кому угодно станет плохо.

— Почему ей никто не помогает?!

— Они сделали все, что могли. Через пару минут подействует обезболивающее. Только вот, надолго ли? Онкология — страшная вещь. Эта девушка живет от приступа к приступу. Ответь на вопрос, как думаешь, что творится в ее голове? О чем она думает день изо дня?

— Не знаю, я же не ты. Я не умею читать мысли.

— Хорошо, я тебе скажу. Сейчас ей очень больно, и все, чего она хочет — прекратить это. Мне, конечно, сложно представить, что именно сейчас она испытывает, но, вероятно, невыносимые муки. Вся ее жизнь теперь — одни мучения. Ее шанс выжить довольно близок к шансам твоего отца. Она уже на это не надеется. И другие в этой палате — тоже. Они лежат и думают, когда то же самое настигнет их, как скоро они также будут извиваться от боли и орать до потери голоса. Но я привел тебя не на них смотреть. Пошли.

Себастьян развернулся и пошел дальше по коридору. Он остановился напротив последней палаты. За стеклом стояла всего одна кровать. На ней лежал мужчина на вид лет 35–40. Он был такого же болезненного вида, что и те женщины, но было кое-что отличавшее его от них. На лице его красовалась бешеная улыбка, а взгляд был безумным. Он был надежно привязан к постели, но периодически дрыгал то ногой, то рукой и мерзко хихикал.

— Вот про него стоит рассказать подробней. Знакомься, это — Эльвин Зорде, в прошлом ведущий архитектор нашего города. По его проектам построено множество зданий, в том числе дом, в котором я сейчас живу. Его можно назвать гением. Все здания, что он проектировал, продуманы до мелочей. Перфекционист, инноватор, исключительный изобретатель, да просто титан архитектурной мысли. У него была насыщенная и счастливая жизнь. Блестящая карьера, казалось, любящая жена, умные дети. О чем еще можно мечтать? Но жизнь непостоянна. У него нашли опухоль, когда ему не было и 40 лет. Жена его долго не думала, быстро собрала вещи, развелась, заграбастав половину его немаленького состояния, и увезла детей в другой Район. У них давно другая жизнь и другой папа. Он остался один. От него отвернулись все, и те, кого он считал друзьями, с радостью предали его, сумев растащить оставшиеся средства. Вначале он, как мог, боролся, надеялся, что все еще наладится. Прошел через несколько операций, химиотерапию, но все без толку. А боль становилась только сильнее с каждым днем. Ему постоянно колят сильнодействующее обезболивающее. Если проще, то наркотики. Он — уже наркозависимый. И он это осознает и то, в каком он положении находится. Как думаешь, чего он сейчас желает?

— Вылечится?

— Сдохнуть. Каждый день его рвет на части боль. Каждый день он лежит привязанный на этой койке. Каждый день все, о чем он думает — это когда он умрет. Он не является безнадежным лежачим больным, поэтому легальная эвтаназия ему недоступна. У него было несколько попыток самоубийства. После этого его держат связанным против его воли, только чтобы он продолжал страдать, потому что так, по их мнению, правильно. Это ли не ад?

— Я понял, зачем ты меня сюда привел, но в моем случае все по-другому.

— Ну, конечно, у тебя все иначе. Мы же все такие уникальные. — Сложно было не заметить откровенный сарказм.

— Это — мое дело. Тебя оно никак не касается, и хватит об этом.

В этот момент Эльвин заметил за стеклом наблюдавших за ним парней и бурно отреагировал на это. Пытаясь привлечь еще больше внимания, он начал безумно дрыгать конечностями, вертеть головой, выгибать тело, насколько позволяли веревки. Когда он понял, что все их внимание сосредоточено на нем, он повернул голову в их сторону и попытался что-то сказать, но, видимо, сил сказать достаточно громко у него уже не было, поэтому раздался лишь неразборчивый глухой шепот. Араки готов поклясться, что прочитал по его пересохшим губам фразу: «Убейте меня». От такого его бросило в холодный пот.

— Ты прав, это — не мое дело. Пошли дальше. — Себ развернулся и пошагал обратно.

— Куда теперь? — Араки догнал его.

— В парк, проветрим голову.

— Ну от этого я не откажусь.

— Вот и славно.

Араки вышел из больницы и сразу почувствовал облегчение от того, что вырвался из этой преисподнии. Сделав глубокий вздох свежего воздуха, мысленно он поблагодарил всех возможных богов, судьбу и само проведение, что на месте этих людей был не он. При этом он сразу пристыдился этих мыслей — радоваться чужому горю, пусть и в таком ключе, он считал низостью. Себ неспешно пошел вперед, Араки — следом, и довольно скоро они дошли до одного популярного парка. Это был небольшой искусственный лесок, растительность которого в основном состояла из елок. Сейчас, как и в любое время года, их пушистые ветви сверкали глубоким темно-изумрудным цветом, который сам по себе завораживал, а в такую серую безликую погоду был просто отрадой для глаз. К тому же парк был ухоженный, чистый. Красивые ровные брусчатые дорожки обрамляли и пронизывали весь парк. Прелестные кованые оградки вокруг множества детских площадок, находящихся на территории парка, были словно визитной карточкой этого места. Они были особенные, во всем городе таких больше не сыщешь. Из-за обилия детских площадок, то там, то тут попадались родители со своими детьми, в основном мамочки. Периодически был слышен счастливый детский смех или же наоборот надрывный плач, разговоры взрослых, шумиха, детская возня, но, несмотря на такое количество самого разного шума, многолюдно тут не было. Наоборот, это место было довольно уединенным из-за густой растительности и узких дорожек. К тому же погода к активным прогулкам не располагала, так что людей было намного меньше обычного.

Прогуливаясь, они и не заметили, как зашли вглубь леска. Араки только сейчас понял, что за то время пока они сюда шли, а это, наверно, минут тридцать, они не сказали друг другу ни слова, витая каждый в своих мыслях. Хиро просто необходимо было время, чтобы отойти от перенесенного шока, а вот о чем думал этот белобрысый, он совершенно не представлял. Выражение лица у него было такое же, как и всегда — никакое. Так глубоко в этот парк мало кто заходил, поэтому чуть сбоку от тропинки было устроено что-то вроде укромного закутка. Дорожка вела дальше, но именно в этом месте была вытоптана растительность рядом. Это место облюбовали подростки и некоторые маргинальные личности. Повсюду были окурки, шелуха от семечек и осколки стекла. В кустах, если поискать, наверное, нашлось бы куда больше всякой дряни. Вверх по дорожке валялась разбитая пивная бутылка.

Оба парня поморщились от отвращения. Неприятно видеть, когда в таком даже в такую погоду красивом месте валяется кучами мусор и отходы. Отвлекшись, они и не заметили, как из-за поворота неуклюже выбежало радостное дитя лет 3 от роду. Это был маленький мальчик, одетый в плотный темно-синий комбинезон. Чуть погодя следом выглянула мать. Она вела коляску и приглядывала за резвящимся сыном на расстоянии пары метров. К сожалению, она слишком поздно заметила битую бутылку. Заманчиво блистая на свету, она заинтересовала мальчика, и он уже вовсю несся к ней.

— Рома, стой! — крикнула она, но Рома упрямо бежал к бутылке.

Она постаралась его догнать, но явно не успевала. Себастьян и Араки тоже поспешили остановить мальчика, но были слишком далеко. Как обычно бывает в таких случаях, мальчик, словно назло, споткнулся перед бутылкой и полетел лицом прямиком на нее. Мать понимая, что не успевает, необдуманно прыгнула вперед, схватила его за капюшон и оттащила назад, но, не рассчитав силу прыжка, потеряла равновесие и упала на колени совсем рядом с бутылкой. Первым делом она обернулась к ребенку. Тот непонимающе смотрел на нее, сидя на асфальте. Тихо взвизгнув от внезапно пришедшей боли, она поднялась. Ее колени были разодраны, а из одной ноги торчал осколок.

— Вам помочь? — наконец, добежав, спросил Себастьян.

— Да нет, не надо, спасибо.

— Вы поранились.

— Да ерунда, — отмахнулась она и осторожно вытащила осколок. По ее ноге тут же потекла тонкая струйка крови.

— У меня бинт с собой. Дайте, хоть перевяжу. — Себ достал из кармана запакованный одноразовый бинт.

— Хорошо.

Пока Себастьян перевязывал колено девушке, Араки решил поймать уже куда-то активно уползающего мальчугана. Догнав, он принес его к маме. Она, добродушно улыбаясь, поблагодарила парней, потом отчитала Рому и, слегка прихрамывая, пошла дальше. Эти двое тоже продолжили идти дальше.

— Удивительная женщина, — вслух изумился Араки.

— Все родители такие.

— Не все.

— Такое поведение — естественно. Любовь к своему ребенку — это настолько сильное чувство, что родитель готов на все, лишь бы его чадо было в безопасности и, по возможности, счастливо. И потому она как мать прыгнет на осколки, сорвется в пропасть, принесет какие угодно жертвы, лишь бы его спасти. Она и не подумает поступить как-то иначе. Это потрясающе. Есть еще много других чувств, но нет ни одного более сильного и чистого чувства. Конечно, не все и не всегда идет гладко. В этом мире живут и наркоманы, и аморальные личности, и психбольные, и другие, кто по каким-то причинам не любят своих детей, но, согласись, это скорее исключения подтверждающие правило, чем его опровергающие. Родители желают своим детям счастья и благополучия, и они готовы ради этого сделать что угодно. Араки, возможно, что когда-нибудь и мы будем на их месте.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я всего лишь хочу, чтобы ты понял, чего хотел бы твой отец. Ладно, думаю, мы достаточно проветрились, пошли дальше.

— Куда опять?

— Зайдем еще кое-куда.

Они пошли дальше по тропе и вскоре вышли за территорию парка, почти сразу попав на крупную автостраду, ведущую за город. Себастьян быстро поймал такси. Араки не услышал, куда именно они едут, но уже не стал спрашивать. В его голове и без того творился полный сумбур, а теперь ему и вовсе казалось, что его собственные мысли ему не принадлежат. Он не понимал, что происходит. Он, правда, делает все верно по отношению к отцу? Все, действительно, должно быть так? Теперь он в этом не уверен. Он просто уставился в окно и отрешенно наблюдал, как сменяется картинка за картинкой по ту сторону стекла, изредка вспоминая крики той девушки, взгляд архитектора и улыбку матери, спасшей свое дитя от осколков. Спустя минут двадцать они прибыли туда, куда планировал белобрысый.

Сначала Араки показалось, что их высадили на обочине ничем не примечательного отрезка трассы. Вокруг были лишь голые деревья, гравиевая обочина и дорога, уходящая далеко за горизонт. Пройдя чуть дальше, он увидел, что впереди был поворот, ведущий к большим готическим кованым воротам. Они были проржавевшими и ужасно старыми. Забор, примыкающий к воротам, был не лучше. За воротами асфальтированная дорога закончилась и превратилась в узкую вытоптанную тропу. Себастьян открыл их с ожидаемым мерзким скрипом. Кладбище по виду довольно старое. За большинством могил давно не ухаживали, и они заросли высокой пожухшей травой. Это место в целом навевало ощущение запустения и заброшенности. Привычные густые белые облака, промозглый ветер, то тут, то там шныряющие вороны, покореженные старые памятники, окружающий лес, стоящий без листвы, холод, пробирающий до костей. Себастьян шел впереди, не оборачиваясь, точно зная куда идти. Молча, за ним шел Араки. Они остановились рядом с одной могилой такой же старой, как и все остальные. Надпись на памятнике было не разобрать. Ее закрывала поросшая растительность, похожая на странный гибрид виноградной лозы и болотного мха. Все, что можно было разглядеть — черно-белую фотографию молодого парня на вид лет 20-ти, одетого в военную форму старого образца. Себастьян зашел за оградку и аккуратно очистил памятник от растительности. Когда Хиро прочел надпись, он оторопел. «Себастьян Лаэр. 2003–2028 гг.».

— Здесь похоронен мой дед по маминой линии. Меня назвали в честь него. Забавно, если учесть, что мы с ним совсем не похожи.

— Таким молодым… — тихо сказал Хиро, но Себ его прекрасно услышал.

— Жизнь Альф очень не продолжительна. Ему было 25, когда его убили.

— Убили?

— Да. А ты что думал, он своей смертью умер?

— Но… Как же так?

— Такова жизнь. Никогда не знаешь, как и когда она оборвется. И в этом ее особая прелесть. Его история… — Себ кивнул в сторону памятника. — Давно забытое прошлое. Я не знаю, как это произошло. Честно говоря, мне все равно. Я не знал его, каким он был.

— Твоя мать его не навещает? — вырвалось у Араки.

— Она умерла, когда мне было девять.

— Прости, я не хотел.

— Ничего. Я совсем плохо ее помню. Думаю, это нормально. Она ведь своего отца тоже не помнила.

— Я вот считаю, что это совсем не нормально. Мы должны помнить своих предков, свою историю.

— Вот скажи, ты помнишь своего прадеда? — Он вопросительно посмотрел ему прямо в глаза.

— Нет. — Неожиданный вопрос сбил его с толку.

— Может, прапрабабку помнишь?

— Конечно, нет!

— Вот видишь. Забвенье ждет нас всех. Ты живешь, потом умираешь. Проходят года, и о тебе забывают. Так происходило, происходит и будет происходить всегда, пока существует жизнь. Старое умирает, новое занимает его место. Это так же естественно, как смена времен года. Весна, лето, осень, зима и опять по кругу.

— К чему ты это?

— К тому, что сейчас — наше время. Теперь наша очередь творить, идти вперед и дать жизнь новому поколению, которое, как и мы сейчас, когда-нибудь займется тем же. Но разве сможешь ты жить дальше с таким грузом прошлого на шее? Может, стоит сбросить и забыть ради себя и своего будущего? Все равно его рано или поздно это ждет. К чему приносить в жертву свою жизнь? Я понимаю, что тебе больно и страшно терять близкого тебе человека, но сделать это необходимо.

— Нет. Никогда и ни за что я этого не сделаю! — Хиро разозлился.

Белобрысый словно произносил вслух те мысли, которые копошились у него в голове. Эти отвратительные, мерзкие мысли, которые он так хотел изничтожить, и которые каждый раз возвращались обратно, словно бумеранг. И себя за них он просто ненавидел.

— Да что ты понимаешь?! — продолжил Араки. — Думаешь, ты все обо всех знаешь, да? То, что ты прочитал мою биографию, не значит, что ты знаешь, что творится у меня на душе. Был ли ты в похожей ситуации?! Приходилось ли тебе решать жить кому-то, кого ты любишь, или умереть?

— Да, приходилось. И советую тебе сейчас абсолютно противоположное тому, что сделал сам. Не то чтобы я хоть раз пожалел о своем решении, но выбор сейчас делать тебе, на кону стоит твоя жизнь. Я не стану тебя осуждать, если ты не сможешь его сделать. Но я, правда, хочу, чтобы ты преодолел это. Ты должен понимать, что надежды на то, что он очнется, и вы будете жить как раньше, нет. Он уже давно мертв, просто ты все время откладываешь похороны.

Закончив говорить, он бесстрастно отвернулся и занялся могилой, начал приводить ее в порядок. Араки молча за ним наблюдал. Злость постепенно утихала, кулаки разжимались, дыхание приходило в норму. Закончив, Себ достал сигарету, прикурил и, ни слова не говоря, направился к выходу. Хиро последовал за ним.

Араки испытывал сразу несколько сложных эмоций, которые он никак не мог осмыслить. С одной стороны, он понимал, что белобрысый хочет помочь. Ему это было приятно, забота и доброта — очень редкие для него явления. С другой стороны, слишком уж он был самоуверен, да и не верил ему Араки. Почему-то ему казалось, что Себ ему соврал на счет того, что он прошел через такой выбор. И третье, самое главное, что не давало ему покоя, это вопрос — что делать дальше? Как правильно поступить? Есть, вообще, из этой ситуации правильный выход?

У ворот кладбища они встретились с женщиной преклонного возраста. Несмотря на свой явно лишний вес, она выглядела довольно хорошо и даже приятно. Короткие седые волосы были завиты кудрями и выглядели невероятно пушистыми, из-за чего само собой в голове парней появился образ одуванчика.

— Молодые люди! — она бодро их окликнула, не переставая мило улыбаться. — Не поможете старой?

— Конечно, — отозвался Хиро.

— Я вот земли свежей купила. Помогите на могилку отнести.

Хиро, не думая, поднял сразу два тяжеленных мешка с песком, подивившись, как такая немощная старушка дотащила их до ворот.

— Бабуля, у вас там камни, что ли? — спросил он, прогибаясь под их весом.

— Да что ты! Просто песок. Вон туда неси. — Она указала пальцем на дальнюю сторону кладбища возле самого леса.

Попричитав про себя, Хиро, кряхтя, донес песок до могилы. Могила эта выделялась среди всех. Она была аккуратная, ухоженная, а памятник был будто совсем новый. На фото был мужчина лет сорока, а по годам жизни Хиро понял, что тот погиб в «Голодный год» — первый год после Первого этапа, когда имеющуюся провизию израсходовали, но новую было взять неоткуда. «Это был самый страшный год» — гласили все учебники истории. Люди с голода не только всех животных и птиц в городах съели, но обглодали деревья, выщипали траву, а некоторые и человечиной не брезговали. Трупы погибших массово лежали на улицах города, гнили и разлагались, так как убирать их было просто некому. Хиро справедливо предположил, что и этот мужчина погиб от голода.

— Тяжело вам, наверно, пришлось тогда.

— Да уж, голубчик. Нелегко, но мы выжили, — речь ее была торопливой и сбивчивой, но в то же время милой и приятной слуху.

— Мы? — переспросил белобрысый.

— Да, нас тогда в семье четверо было: я, две моих младших сестры и он… — Она кивнула на памятник. — Наш отец. Наша мать умерла в начале войны, и все, что у нас с сестрами было — это он. Он присматривал за нами, часто отдавал нам последнее, совсем не жалея себя. Я еще маленькой была, когда наступил голод. Бывало, он днями не появлялся дома, но потом приносил нам что-то. Иногда голубя, иногда пакет картошки, а один раз, для нас это был праздник, он принес целую свиную ногу. Как сейчас помню, с какой радостью мы готовили, какой витал сладкий аромат по всей квартире, как потом жадно ее ели, поровну разделив на всех. Он тогда отдал нам свою порцию. Мы, глупые дети, с радостью съели ее. Это сейчас я понимаю, что он сам, наверно, с неделю ничего не ел. А однажды придя домой, он, как обычно, пошел спать и больше не проснулся. Вот тогда мы и ощутили настоящий страх. Я, как старшая, пошла добывать еду, а мне всего-то было 12 лет. Конечно, я не знала, где ее достать. Ходила попрошайничать. Иногда добрые люди давали что-то поесть, но обычно гнали меня, иногда даже били. Младшая погибла спустя пару недель после смерти отца. Я думала, что это моя вина, боясь, что вслед за ней погибнет и средняя, я начала воровать. И знаете, мне вот ни капельки не стыдно! Я делала все, что могла, чтобы выжить. Благо, «голодный год» подходил к концу, а там уже легче было. Почти всегда удавалось что-то достать. Так и жили, потом нас забрали в сиротский приют. А там… — Она замолчала и внимательно посмотрела на парней. — Простите, вам это, наверно, не интересно. Так редко здесь можно кого-то увидеть, что я невольно позволила себе заболтаться. — Она неловко рассмеялась.

— Да нет, что вы! Продолжайте. — Араки действительно заинтересовала история бабушки. Он думал, что услышать из первых уст о том, что тогда происходило, очень важно. Ведь скоро совсем не останется тех, кто сможет об этом рассказать. Да и отвлечься от собственных проблем очень уж хотелось.

— Да больше и рассказывать-то нечего. Выросли мы в приюте, обучились и пошли работать, к тому времени уже и мир наступил. Потом замуж повыходили и разъехались в разные стороны. Даже не знаю, как она сейчас, жива ли еще. Столько времени прошло. — Она замолчала, пристально смотря на памятник. Выражение ее лица изменилось, мимолетные воспоминания давнего прошлого всплыли в памяти, глаза наполнились слезами и от этого отблескивали сильнее тусклый свет солнца, уже клонившегося к закату. — Я часто думаю, может, если бы мы тогда были чуть умней и оставили бы ему этот кусок мяса, то, может быть, он выжил бы? Может быть, мы тогда бы справились вместе с отцом, и младшенькая тоже выжила бы?

— Этого вы никогда не узнаете, — как и прежде равнодушно сказал Себ, выкидывая докуренную сигарету.

— И то правда. Так же ведь, может быть, что не отдай он нам этот кусок, мы не смогли бы выжить. Не знаю. — Голос ее дрогнул, а слезы покатились по одрябшим щекам.

Хиро растерялся. Он хотел бы утешить ее, но с какой стороны зайти, что сказать, он не имел ни малейшего понятия. А Себастьяну, казалось, было глубоко по барабану. Всем своим видом он выдавал полное безразличие.

— Нечего реветь об ушедшем, — холодно отрезал он. Хиро гневно посмотрел на белобрысого.

«Да как он может! Он же даже малой доли того, через что она прошла, не вынес бы!»— подумал он, но сказать ничего не решился.

— Простите, — жалобным тоном сказала она, уже успокаиваясь. — Иногда не выходит сдержаться. Когда такое происходит, я обычно представляю, что он сидит сейчас где-нибудь на небесах под облаками и смотрит на нас. И всегда он там был и всегда следил за нами. За мной и сестрой. Смотрел, как мы живем, как проживаем подаренную им жизнь. Наверно, он недоволен тем, что вместо того, чтобы с внуком гулять, я сижу на сыром богом забытом кладбище. Может быть, он злится на меня за это.

— Не знаю на счет того, смотрит ли он на вас или нет, есть ли вовсе загробный мир. Да это и неважно. Скажу только, что в первую очередь жить дальше надо ради себя, ведь вы и есть продолжение его жизни, а плакать спустя столько лет о смерти одного, пусть и дорогого вам, человека, уж простите, невероятно неправдоподобно. Признайте, наконец, вы не о нем плачете, а о себе, о своей жизни, прожитой в сожалениях, о том, что чувствуете себя виноватой в его смерти, от жалости к себе. И не прикрывайтесь обычаями, правилами и моралью. Эти походы на кладбище нужны не мертвым, а живым.

Себ договорил, и повисло неловкое молчание. Внутри Араки все кипело и бурлило. Ему казалось, что он вот-вот не выдержит и даст этому нахалу в морду.

«Да как так можно! Совсем оборзел уже! Так разговаривать со старшими, с ветераном, в конце концов!»

Но он сдерживался, сжимая в бессильной злобе кулаки. А женщина все так же отрешенно смотрела на памятник. Слезы высохли, а лицо ее не выражало никаких эмоций. Налетел ледяной ветер, затрепетал и пропал, заставив поежиться всех троих. Себастьян отвернулся от женщины и направился к выходу.

— Продолжение его жизни? — неожиданно сказала женщина вслед ему. — Однажды сестра мне сказала то же самое. Я этого не понимаю. Она сказала это, когда собиралась уезжать на другой континент вместе с мужем по черт-его-знает-какой программе. Я тогда ее упрекнула в том, что она больше не будет приходить на могилу, что она забудет о нем. Она ответила, что мы должны не на могилу ходить, а жизнь прожить счастливо ради него. И ради него дать лучшую жизнь нашим детям, и именно за этим она уезжает. Мы сильно поругались тогда, после отъезда мы не виделись и даже не общались. Вот так иногда легко обрываются кровные узы. Не то чтобы я так сильно была обижена, да и она, я уверена, тоже совсем не оскорбилась. Гордость. Никто из нас не смог переступить через нее и написать. Так две дуры и прожили полвека на разных сторонах Земли. Сейчас я даже не знаю, где она живет, какой у нее адрес, да и жива ли, вообще, но почему-то я постоянно вспоминаю ее слова здесь, день изо дня так же стоя напротив его фотографии. Возможно, что и она и вы молодой человек правы, но я считаю, что поступить так — это как-то не по-человечески. Хоть кто-то в этом мире должен помнить о нем. — На короткий миг повисло молчание, и будто внезапно вспомнив о чем-то, она встрепенулась и совершенно преобразилась, отбросив прежнюю грусть. — Опять я заболталась. — Она вновь неуклюже рассмеялась. — Простите мне мою слабость. Ну а вы?

— Что, я? — Себастьян выслушал ее, но оборачиваться не стал.

— Вы несчастны?

— О чем вы?

— Так уверенно и холодно говорить о смерти, так легко ее воспринимать. Возможно, мне показалось, но вы в вашем возрасте многих уже успели потерять. Я не права?

Себастьян обернулся, но не сказал ни слова. Его глаза загорелись ясным и неописуемо глубоким цветом, отражая огненный свет закатного солнца, напоминая чистейший опал. Сложно было понять, злиться он или спокоен, а может, сбит с толку неожиданным вопросом, но это уже был не тот бесчувственный взгляд. Обдав ее и рядом стоящего Хиро этим взглядом, он отвернулся и неторопливо продолжил идти к воротам.

— Араки, — тихо позвал он его и, ни слова не сказав на прощание, ушел.

Хиро наскоро попрощался с бабушкой за него и принес извинения за поведение белобрысого. Она в ответ душевно улыбнулась и попросила его не беспокоиться об этом.

— Еще кое-что, — вспомнила она, когда он уже направился к выходу. — Позаботься о нем, ладно?

— С чего бы мне заботиться о нем?

— Я не могу этого объяснить, но пусть он и старается этого не выдавать и выглядеть таким серьезным и спокойным, но он очень мучается. Это видно. Есть вещи, с которыми невозможно справиться одному. Помоги ему хорошо?

— Хорошо. Вот прямо сейчас и помогу.

— Вот и славно. А теперь иди. — Она совсем не поняла сарказма.

Красный багрянец пробивался сквозь тучи и ложился на темные стволы деревьев, придавая им кровавый оттенок. Себастьян стоял, облокотившись на хлипкий забор, держа сигарету. Лицо его, как и прежде безжизненное, не выдавало никаких переживании. Полная безмятежность и умиротворение.

— Пришел, наконец. Я уже вызвал такси скоро подъедет. — Он затянулся.

— Ага.

Белобрысый смотрел куда-то мимо Араки и не заметил, как тот подошел вплотную и схватил его за ворот пальто, подняв вверх.

— Что это сейчас такое было? — гневно сказал Хиро.

Это никак не поколебало ледяного спокойствия Себастьяна. Казалось, он стал еще более отстраненным и безучастным, повиснув в воздухе удерживаемый рукой Хиро.

— Может, объяснишь? — Голос Араки был невероятно громким. — Кто тебе позволил так с ней говорить? Совсем нет совести?

Он отпустил его, с силой кинув вперед. Слегка пошатнувшись, Себ устоял на ногах и, смотря прямо в глаза Араки, начал говорить.

— А не потому ли ты так бесишься, что в ней себя увидел, а?

То с какой грубостью и цинизмом прозвучала последняя фраза, не могло не вывести его еще сильнее. Не помня себя от злости, он кинулся на него, сумасбродно размахивая кулаками направо и налево. Себ легко уклонялся от каждого удара, словно вода, утекающая сквозь пальцы, так же мягко и немудрено. Это злило Хиро с каждым разом сильнее и сильнее, и с каждым ударом он вкладывал все больше силы.

— Как ты меня уже достал! — в исступлении кричал Хиро. — Вечно лезешь, куда не просят! Говоришь всякие гадости! Неужели в тебе ничего человеческого нет? Сострадания, жалости, эмоций хоть каких-нибудь, в конце концов? Ничего? Чему тебя только мать учила!

Последнее Хиро сказал необдуманно, сгоряча, неосознанно желая хоть как-то задеть Себа. В этот же момент белобрысый едва уловимо преобразился. Будто мелькнул мелкий огонек в глазах и потух в то же мгновенье, но движения его стали иными. Теперь он не просто уворачивался, а с каждым ударом наступал все ближе, оттесняя Хиро к забору. И в один короткий миг совершенно неожиданно он поставил Хиро подножку. Тот упал совсем рядом с забором и хотел тут же подняться, но не смог. Быстро сверкнуло что-то металлическое в руке Себа. Сверкнуло и тут же направилось в его голову. Хиро только и успел понять, что это маленький карманный ножик. Всего миг и он перестал видеть перед собой знакомого ему спокойного уравновешенного Себастьяна. Теперь это был готовящийся к прыжку белый змей. Как ужасно сверкали его клыки, желающие впиться в его горло. Сколько первобытного страха внушал этот вид, столько и благоговения перед удивительной силой. Так и застыл он в глупом, неуместном восторге, широко раскрыв глаза. Застыл и Себ, остановив лезвие ножа, который он держал словно карандаш, в считанных миллиметрах от зрачка Араки.

— Ну и дурак же ты, — как и прежде ясно и спокойно сказал Себ, спрятав ножик обратно в карман пальто.

Араки не сразу понял, что произошло. Руки его тряслись в нервной дрожи, тело казалось ватным, а по спине струями тек холодный пот. Постояв секунд десять, белобрысый присел рядом с ним и, молча, протянул ему открытую пачку сигарет. Он, не раздумывая, выдернул одну, хоть руки и отказывались слушаться. Себ поднес огонь зажигалки к сигарете, позволив ее зажечь. От первой затяжки Хиро сильно закашлялся. От второй ему стало плохо, голова закружилась. А на третьей он выкинул уже ставшую мерзкой сигарету.

— Успокоился? Может, скажешь, почему ты так взбесился?

— Я… Я не знаю. Она столько всего вынесла, через столько прошла. Неужели она не заслуживает уважения хотя бы за это? А ты так легко втоптал ее в грязь…

— Мне противно.

— Противно?

— Мне противна людская слабость. И вдвойне противней, когда они это выставляют как подвиг.

— В чем слабость-то, скажи?

— В том, что не могут отпустить тех, кого уже давно пора. В том, что не перестают себя за это жалеть. В том, что не могут жить, не сожалея об этом.

— Люди слабы. И ты — тоже.

— Именно поэтому и противно.

Солнце окончательно село. Наступили морозные сумерки. Птицы и прочая лесная живность затихли. Весь мир погрузился в звенящую тишину.

— Вот скажи, зачем ты сегодня мне все это показал?

— Просто так.

— И почему на другой ответ я и не рассчитывал?

— А что я тебе должен сказать? Лучше ты мне скажи, что ты надумал делать теперь?

— Ты про отца?

— Да.

— Наверно, я — невероятный эгоист, но я не могу. Не могу отказаться от него, не могу отключить. Ведь тогда… я останусь один. Я знаю, он мучается, я знаю, что сломаю себе жизнь, чего он бы совсем не хотел. Знаю, но…

— А сейчас ты разве не один?

Хиро не ответил. Белобрысый глубоко вздохнул и достал из кармана телефон, быстро набрал чей-то номер. В кармане Араки завибрировало. Непонимающе он уставился на Себа. Он сбросил вызов.

— Запиши номер. Вдруг пригодится.

— Прости меня, — после короткого молчания сказал Араки, — Я не знаю, что на меня нашло.

— Если кому и надо извиняться — так это мне. У тебя не было цели меня убить, я же был в шаге от этого.

— С чего ты взял, что я не хотел тебя убить? Ведь…

— Когда необученный этому человек пытается кого-то убить, он неосознанно целиться в жизненно важные органы. Ты же махал кулаками так, будто и не собирался меня задеть. Все, чего ты хотел — просто дать мне в морду и, что особенно странно, бил так слабо, что, даже если бы попал, вряд ли доставил бы мне этим неприятности. Я же целенаправленно бил с четким намереньем тебя прикончить.

— Это не так.

— Так. И я был очень близок к этому.

— Почему же тогда остановился?

— Кто знает? Может, потому что было бы глупо убивать тебя сейчас, может, потому что не захотел. Не знаю. Но… — Он замолчал и повернул голову в сторону Араки.

— Но?

— Но на твоем месте я бы это не повторял. В следующий раз я не остановлюсь.

Раздалось шуршание едущей по гравию машины. Такси подъехало. За рулем был все тот же водитель, что вез их сюда. Себастьян встал с холодной земли и отряхнулся.

— Куда теперь? — Араки повторил за ним.

— По домам. Хватит на сегодня. Я устал.

Они сели в автомобиль и безмолвно двинулись обратно. Араки хотел нарушить молчанья, так давящего на него, но что сказать, он не знал. Чувство вины за срыв и неловкость от испуга не давали ему покоя. Он ерзал на заднем сиденье, то делая вид, что смотрит на дорогу, то раскрывая рот, чтобы что-то сказать, то тут же его закрывал и отворачивался. За этим наблюдал в зеркало заднего вида белобрысый и, чувствуя лишь неприязнь к его, как ему кажется, придурковатым действиям, демонстративно отвернулся к окну, не желая как-то снять напряжение со сложившейся ситуации. Не то чтобы он презирал его или чувствовал отвращение, скорее даже наоборот.

«Несмотря на страх, он так спокойно к этому отнесся и даже чувствует себя виноватым. Да и боялся он смерти, а не меня, по-видимому. Сейчас же сидит и не знает, как подступиться, словно новорожденный олененок пытается бегать, едва научившись стоять. Если подумать, это даже забавно, но, уж извини, у меня нет сил исправлять твое неуклюжее положение»

Он не знал, что именно его так вымотало, но сейчас ему хотелось только покоя. Он отвернулся к окну и почувствовал, что еще немного и задремлет: веки тяжелеют, по телу разливается слабость и почему-то так странно тепло на душе. Непонятно уснул он все-таки или же нет, вся дорога стерлась у него из памяти, очнулся он уже рядом с домом Араки. Высадив его, таксист довез и белобрысого до дома. Зайдя в квартиру, он наскоро разделся и упал на кровать.

В эту ночь впервые за всю его жизнь ему приснилась мать. Он, правда, не помнил ее лица, но он точно знал, что эта женщина — она. Белоснежные локоны, как и у него, развивались на слабом летнем ветерке. Кажется, это был август. Яркий солнечный свет невыносимо бил в глаза и жег кожу. Он, еще мальчик, осторожно держался за ее легкую шелковую юбку в пол и с опаской смотрел вокруг. Они стояли на большой вокзальной площади и ждали кого-то. Вокруг постоянно проносились шумные, вечно спешащие куда-то толпы, только они вдвоем стояли, не шелохнувшись, уже невесть сколько времени. То и дело его мать смотрела на часы на своем запястье и всматривалась в мимо проходящих людей.

— Мам, кого мы ждем?

— Того, кто какое-то время поживет с нами, — она сказала это с приятной теплой улыбкой.

— С нами?

— Да. Я надеюсь, вы с ней подружитесь.

— Она меня все равно не заметит.

— Заметит. Ты же не прозрачный, в конце концов.

— Я хуже, чем прозрачный. Меня будто вовсе не существует.

— Ну как же не существует. — Она наклонилась к нему и схватила за нос. Он недовольно нахмурился.

— Отпусти, — сказал он гнусавым голосом.

— Вот видишь. Ты существуешь. — Она игриво захохотала, отпустила его нос, и нежно прикоснувшись своей худой бледной рукой его затылка, прильнула к нему, дотронувшись до его лба своим лбом. Себ улыбнулся, ведь это было очень приятно.

В этот момент к ним подошла женщина возраста его матери с маленькой дочкой ровесницей ему. Матери сразу пустились в пустую болтовню, которую ему слушать было совсем неинтересно. От нечего делать он стал рассматривать девочку. Она была небольшого роста даже для ее возраста, одета в короткое платье с яркими и, по его мнению, некрасивыми узорами, переливающимися кислотно-яркими цветами, волосы ее были небрежно растрепаны, а на щеке была грязь. Но пусть вид был в целом какой-то неухоженный, она по-своему очаровывала. Длинные темные волосы необычно переливались красно-рыжим оттенком на солнце; чуть смуглая кожа казалась на вид бархатной без единого изъяна; ни царапинки, ни синяка, ни одного даже маленького шрама; и большие блестящие, как два рубина, глаза, пытливо рыскающие по округе в поисках чего-нибудь интересного. Побегав немного глазами, она непонимающе уставилась прямо на Себастьяна.

«Она что, на меня смотрит? Да нет. Она, наверно, что-то сзади увидела»

— Мам, а что это за мальчик? — Jна дернула за кофту слегка заболтавшуюся мать.

Себ обернулся, думая, что может рядом стоит какой-то другой мальчик, которого он не заметил. Но вокруг не было ни одного мальчика кроме него.

«Она меня заметила?! Сама?! Да быть такого не может!»

— Ой, простите. Мы забыли вас представить, — сказала мать Себа. — Хикари, это — Себастьян. Себастьян, это — Хикари.

— Мам, а почему у него волосы такие белые? — голос ее был уверенный и слегка высоковатый, напоминающий трель жаворонка.

— Так спроси у него, — подначивала она ее, желая лишь, чтобы дети подружились.

— Почему у тебя волосы белые? — обратилась она уже к нему, но он, растерявшись, лишь недоумевающе хлопал глазами.

— Он сегодня не очень разговорчив, — тут же оправдала его мать.

— Это потому что он — дурак?

— Я же говорила тебе, нельзя так говорить! — одернула ее мать.

— Почему нельзя? Это же — правда. И вообще, все мальчишки — дураки! Еще и имя такое дурацкое — Се-ба-стьян, — имя его она исковеркала, специально повторив его по слогам и поставив ударение на последний слог.

Растерянность как ветром сдуло. После такого она сразу сменилась на раздражение. Все, что ему теперь хотелось — это ответить на гадость гадостью.

— Хикари! — еще более грозно сказала ее мать.

— Ну Хи-ка-ри, конечно, лучше! Еще и платье твое — ужас просто! У самой в глазах от него не рябит? — рассержено выпалил он.

— Ну-ка повтори! — Она ловко отпрыгнула, словно юркая кошка, не дав схватить себя своей матери, и стремглав помчалась к Себу. Он и не заметил, как она ударила его кулаком по лицу и, сбив с ног, села ему прямо на грудь, желая ударить еще раз.

— Прекрати сейчас же! — мать схватила ее за руку и подняла.

Потом началась ругань, ее отчитывали, понукали за ее скверный задиристый характер, а Себастьян все так и лежал радостный и думал:

«Она меня заметила! Заметила! Меня! Сама!»

Он открыл глаза, лежа в холодной постели, свернувшись калачиком. За окном было темно, а часы показывали два ночи. На душе будто скреблись кошки, физически было немногим лучше. Он дрожал от холода, от которого не спасало ни одеяло, ни обогреватель. Завернувшись в одеяло наподобие рулетика, он по привычке пошел на балкон курить. Только он прикурил сигарету, как увидел на улице то, что в мгновенье развеяло все остатки сна. По аллее шел, покачиваясь, Араки. Он был сильно пьян, а в руке держал еще недопитую бутылку виски.

«Да твою мать!» — в сердцах подумал Себ— «Ну как так а?! Нет, к черту его! Сам как-нибудь без меня домой доберется»

В этот момент будто доказывая обратное, он споткнулся и полетел лицом на асфальт. Раздался звонкий шлепок, и причиной было не падение Араки. Это Себастьян ударил себя ладонью по лицу.

«Нет. Я туда не пойду, там холодно. Сам справиться»

Он попытался подняться с земли, но у него не особо получилось. Он тут же упал снова. Какое-то время понаблюдав сие действие у себя под окнами, белобрысый, предварительно выругавшись, торопясь оделся и вышел на улицу. Застал он его уже сидящим на асфальте, похоже, смирившимся с тем, что подняться для него непосильная задача. Увидев Себа своим косым взглядом, Хиро сначала пару секунд смотрел на него, пытаясь сфокусироваться, а потом понять, что перед ним такое появилось. Поняв это, наконец, он невероятно удивился и расплылся в странной хмельной улыбке. Себ глубоко вздохнул, еще раз выругался и, решив, что до дома он его не дотащит, принял решение отвести его к себе.

— Ты откуда здесь взялся? — Язык его заплетался, но говорил он вполне понятно.

— У меня к тебе тот же вопрос, пьянчуга. Давай руку, помогу встать.

— Как тогда? — Ему вспомнилась их первая встреча.

— Как тогда, — чуть помедлив, ответил Себ.

Себ подал ему руку, и не без труда, конечно, он поднялся. Он мог стоять и без посторонней помощи, но качало его из стороны в сторону, словно корабль на волнах, поэтому белобрысый старался держаться рядом, чтобы, если что, успеть его поймать.

— Пошли.

— Куда опять?

— Внутрь. Холодно здесь.

Повинуясь белобрысому, Хиро покорно пошел за ним. Себ приложил магнитный ключ к панели домофона, раздался противный пикающий сигнал открытия, и они зашли в подъезд. Хиро то и дело вертел головой во все стороны, дивясь окружающей обстановке. После его старого, грязного, запущенного подъезда этот ему казался дворцом. Чистый просторный холл с лифтом и выходом к лестнице, ни единой похабщины на стенах, свежий ремонт. Стены были идеально белые, а пол был не обычный бетонный, а отделанный неоднородным светло-серым камнем, при ходьбе по которому по всему подъезду раздавался эхом гулкий стук. Белобрысый подошел к лифту и нажал на кнопку вызова. Сразу же металлические двери мягко растворились, и они зашли во вместительную кабину, вдоль стены установлено одно большое зеркало с пола до потолка. На панели лифта Себастьян нажал на последний четвертый этаж, что вызвало недоумение захмелевшего Араки. Когда он сидел на асфальте, то точно видел в этом доме пять этажей, а не четыре, но кнопки пятого этажа на панели не было. Глубоко задумавшись над этим, он вел себя необычайно тихо, не издавая ни звука. На табло указывающее этаж загорелась цифра два.

— Чего притих?

— Да вспомнить пытаюсь. Я же в доме видел пять этажей или нет… может, все-таки четыре. — Он хмурился, было хорошо видно, как сложно ему дается мыслительный процесс.

— Тут все просто. На четвертом этаже располагаются двухэтажные квартиры.

— Двухэтажные? Как в довоенных ситкомах что ли? — Он рассмеялся. На табло загорелась цифра три.

— Ну, если подумать то да, похоже. И не дыши в мою сторону, пожалуйста. — Он поморщился. — Я сейчас от твоего перегара сам опьянею.

— Хочешь? — Он протянул ему бутылку.

Себастьян пораженно уставился на бутылку, широко раскрыв глаза. Виски этот был не абы какой, а один из самых дорогих, коллекционных. Себ перевидал много по-настоящему дорогих напитков различной крепости, но даже он ни разу не держал в руках бутылку такой стоимости. А Араки спокойно хлестал такой виски с горла, будто дешевое пойло. На табло появилась цифра четыре.

— Где ты ее достал?

— Разве важно?

Двери открылись. Почти идентичный первому этажу холл за исключением разве что наличия дверей в квартиры. Они прошли чуть дальше вглубь, и Себ отворил одну из дверей. Пройдя внутрь, Хиро был еще сильнее поражен. Конечно, он ожидал, что квартиры в таком доме совсем не из простых, но то, что он увидел, никак не шло в сравнение с его убогой развалившейся квартиркой, в которой ремонт делали последний раз еще до войны.

Они вошли в небольшой коридор. На полу положен паркет из темного дерева, а все стены закрыты большими шкафами с жалюзийными дверцами такого же цвета, что и паркет. Себ бегло объяснил, что дверь напротив входа — в туалет, и, свернув направо, прошел в гостиную через арку. Сразу в глаза бросилось огромное панорамное окно во всю стену, за которым открывался прекрасный вид на аллею, по которой сам Араки ежедневно ходил в школу. Высокие потолки, минимум мебели: в гостиной стояли только диван, пару мешковатых кресел, стеклянный кофейный столик, несколько полок с фотографиями и другой мелочевкой, и телевизор с деревянной стойкой. Также в гостиной была большая лестница на второй этаж, стоящая позади дивана. Темные тона остались в коридоре, гостиная была светлая. На полу — мягкий светло-бежевый ковролин, а стены окрашены в белый цвет оттенка слоновой кости. Просторная гостиная плавно переходила в кухню, в которой преобладали три цвета: серый, светло-бронзовый и белый. Она была меньше гостиной, там располагалась только основная необходимая техника и мебель: плита, холодильник, микроволновка, кофеварка, кухонные тумбы, соединенные в единую панель с раковиной, маленький стеклянный обеденный столик с двумя табуретками и барная стойка, огораживающая переход с гостиной в кухню. В целом это был простой, но хорошо продуманный современный интерьер, без лишних изысков и деталей. Цвета были мягкие, не режущие глаз, сочетающиеся между собой. Находиться в такой квартире было приятно и уютно, но Хиро не покидало ощущение какой-то пустоты. Столько свободного места, так мало мебели, чего-то явно не хватало, но чего он не знал.

Он прошел за Себастьяном и сел на бежевый плисовый диван, все так же восхищенно глядя по сторонам. Белобрысый прошел на кухню, принес пару хрустальных бокалов и нарезанную колбасу, и, молча, поставил их на столик напротив дивана.

— Слушай, ты меня на органы продать решил? — Хмель совсем не отпустил Хиро, а разошелся еще больше в теплом помещении.

— Да, а ты думал, я просто так тебя привел?

Араки ощутимо напрягся и, видимо, уже обдумывал план побега, что не ускользнуло от наблюдательного белобрысого.

— Я пошутил.

— Такая квартира… Откуда столько денег? У тебя семья богатая?

— Можно и так сказать. Дай бутылку. — Хиро подал ему ее.

Себастьян аккуратно взял ее в руки и внимательно осмотрел этикетку.

— Где ты, говоришь, ее взял?

— Да у отца заначка была.

— Ты хоть знаешь, сколько она стоит?

— Нет, а что она такая дорогая?

— Это элитная марка виски 2000 года с выдержкой более 60 лет, прошедшая войну и удивительно сохранившаяся. Если я тебе скажу ее стоимость, у тебя будет инфаркт.

— Так ты пить-то будешь? — Похоже, он не услышал реплики Себа или, по крайней мере, хорошо сделал вид, что не слышал.

— Ага.

Он разлил виски по бокалам, и он тут же заиграл завораживающим янтарным цветом. Покрутив бокал в руке, понаблюдав за переливами, Себ отпил. Хиро повторил за ним, хотя зачем и сам не знал. Посидев еще немного в тишине и сделав еще пару глотков, Себ поставил бокал и уставился на Араки. Тот поежился от его взгляда и, на всякий случай, отодвинулся подальше.

— Ответь мне всего на один вопрос: какого черта? — сказал белобрысый своим спокойным безмятежным тоном.

— Какого черта что?

— В целом, но давай начнем с того, какого черта ты напился?

— Да не знаю я. — Он облокотился на спинку дивана и запрокинул голову. Алкоголь еще сильнее ударил в голову, и на лице его проступил характерный румянец, перед глазами все плыло и плясало. — Я просто пришел домой, и настроение было такое, что в пору пойти удавиться. Я не нашел, чем себя занять, и вспомнил про бутылку.

— Ну, это, конечно, причина открыть такой вискарь, — саркастично бросил он.

— Тебе-то какое дело?

— Действительно. — Он допил один бокал и налил еще себе и Хиро.

Какое-то время они, молча, пили. Араки сначала чувствовал себя некомфортно в такой непривычно шикарной обстановке, боялся ляпнуть лишнего или, что еще хуже, разбить чего, но алкоголь здорово раскрепощает, и вскоре без какого-либо стеснения он съел всю колбасу, принесенную Себом на закуску. Белобрысый был не против и после принес еще одну тарелку, которая тоже быстро закончилась. И сам он тоже опьянел почти до такого же состояния. В мешковатом кресле он позволил себе расслабиться и уже больше лежал, чем сидел, запрокинув голову так, что ни Араки, ни комнаты он не видел, его взгляд был устремлен в потолок.

Довольно скоро сидеть в тишине и заурядно выпивать Хиро надоело, и от скуки он встал с дивана и, слегка шатаясь, подошел к телевизионной стойке. Не спеша он осматривал то, что стояло на полках, и не смог скрыть своей радости, когда увидел игровую приставку и, уже предвкушая возможность окунуться с головой в ранее неизвестный ему виртуальный мир, он случайно заметил стоящую рядом рамку с фото. На фото был Себастьян, но на несколько лет моложе, в обнимку с обворожительно красивой длинноволосой девушкой. Это явно было не очень умело сделанное селфи, да и качество фото явно хромало, но было на нем что-то такое, что притягивало взгляд.

— А ты, оказывается, улыбаться умеешь, — едва слышно сказал Араки, взяв в руки рамку, чтобы лучше ее осмотреть.

— Положи на место, — так же, не меняя положения, сказал Себ.

— Слушай, а мы никого не разбудим? — Он положил ее обратно и нажал на кнопку включения приставки.

— Нет. Я один живу.

— Ясно, а это твоя сестра?

— Нет. И хватит меня донимать.

— Девушка, значит?

— Я что тебе только что сказал? — Тон его был все такой же безмятежный, но на этот раз он сказал чуть громче.

— Не хочешь говорить, значит? — он явно дразнил Себастьяна. — Бросила тебя, что ли?

— Не лезь не в свое дело. — Себ был непоколебимо спокоен.

— О! Хорошая фраза, почаще ее себе напоминай, ладно? — Он усмехнулся. — А если серьезно, не считаешь, что это как-то нечестно? Ты обо мне все знаешь вплоть до того, что мне иногда кажется, что ты — экстрасенс или что-то вроде того, а я о тебе — совсем ничего? Может, я имею право знать хоть что-то?

— Алкоголь остатки инстинкта самосохранения в тебе добил? — Он сел нормально и посмотрел прямо в глаза Хиро, от чего у него по телу пробежали мурашки. — Ее нет больше в моей жизни. И не будем об этом.

— Прости я…

— Тебе не кажется, что ты слишком часто извиняешься? Это раздражает.

Себастьян встал с кресла, одним резким движением допил виски в своем бокале, подошел к окну и открыл дверь на балкон. В комнату тут же ворвался свежий морозный воздух. Хиро вышел вместе с ним. Холодный ветер потрепал их за волосы, от чего они оба поежились, но, однако, холод привел обоих в чувство. Себастьян прикурил сигарету. Едкий дым затейливо извивался и, раскачиваясь от ветра, поднимался к потолку.

— Араки, помнишь, ты говорил, что хочешь защищать людей?

— Что? А ну да… — Он замялся ненадолго. — Помню, а что?

— Что это значит?

— В каком смысле?

— Я бы понял, если бы ты сказал, что хочешь работать в полиции или что хочешь ловить преступников, но защищать… Я не понимаю.

— А что тут понимать? Я просто хочу защищать людей.

— Всех? И таких как Шарифов?

— Он, конечно, тот еще ублюдок, но все же человек.

— Вот как. И ты стал бы его защищать? — Он обернулся к нему и его глаза сверкнули, словно у кошки в темноте.

— Да… Нет… Не знаю, я запутался!

— Хорошо, попробуем иначе. От чего ты их собираешься защищать?

— От зла, конечно.

— Скажи, кто есть это зло?

— Не знаю.

— Другие люди, Араки. Защищая одних, ты неминуемо вредишь другим. Тут ничего не поделаешь.

— Да не так все. Вечно ты все коверкаешь.

— Всех спасти или, если угодно, защитить невозможно. Да и слишком субъективны эти понятия: зло, добро, хорошие и плохие. Все зависит лишь от того, с чьей стороны посмотреть. В жизни мы постоянно выбираем не между добром и злом, и даже не между черным и белым, а скорее между синим и красным. «В этой повести нет ангелов и нет злодеев…» — процитировал он слова довоенного писателя Довлатова. — «Нет грешников и праведников нет». Просто кому-то больше нравится красный, а кому-то синий.

— Я смотрю, тебе алкоголь язык развязывает?

— Есть немного. — Он замолчал ненадолго, уставившись на аллею, а после продолжил. — Вот скажи, а если так случится, и мне потребуется защита, ты станешь это делать?

— Ну конечно. — Он явно не ожидал такого вопроса, но ответил быстро, не задумываясь. — Я многим тебе обязан, естественно, я встану на твою защиту, если потребуется.

— А скажи, убивать людей это плохо?

— К чему такие вопросы? Да, конечно.

— И убийцу ты защищать не стал бы?

— Нет.

— А если я тебе расскажу, что последний месяц я только и делал, что убивал?

— Меня уже бесят твои гипотетические вопросы!

— А это не гипотетически. В общей сложности за прошлый месяц я отправил на тот свет полсотни людей или около того. А за всю свою жизнь я убил столько, что уже не сосчитать и примерно.

— Хватит! Не смешные у тебя шутки.

— А это не шутка. И ведь я не перестану. Вот и выходит, защитив меня, ты подпишешь смертный приговор еще неопределенному числу лиц. — Он затушил окурок в пепельнице и собрался уходить.

— Дай мне, пожалуйста. — Араки намекал на сигарету. Себ остановился, достал ему сигарету и позволил прикурить ее. Первая же затяжка обожгла горло, он закашлялся и, облокотившись на ограждение балкона, затянулся еще раз. — Я знаю одно — иначе я поступить не смогу. Если тебе понадобиться помощь, я не отвернусь от тебя, но я имею право знать, какие причины тебя на это толкают.

— Если бы я их не убил, они бы убили меня.

— Но зачем им это?

— Потому что я — Альфа, или забыл уже?

— Альфа, Бета… Как меня бесит уже это деление. Все мы — люди. И все мы хотим одного.

— И чего же?

— Счастья.

— Счастья, говоришь? А что если для одного счастье — это тихая семейная жизнь, а для второго — всадить первому пулю в лоб? Каждому хочется разного, и нередко эти желания взаимоисключают друг друга. И как, ты мне скажи, всех их сделать счастливыми?

— И все равно. Все мы люди, я уже говорил, и ты тоже. Тебе так же страшно, как и мне, так же больно.

— И тут-то ты промахнулся. Я себя человеком не считаю, и в этом мире много людей такого же мнения. Альфы — не люди.

— Я вижу перед собой человека. — Он пристально посмотрел на Себастьяна. — Что бы ты ни говорил. И вообще, давай закроем эту тему, а? — Он устало вздохнул и затушил сигарету.

— Закрыть-то закроем, но, получается, мы на двух разных сторонах. Ты будешь спасать людей, а я убивать. Рано или поздно до тебя дойдет, что я — не благородный рыцарь. Я вообще не благородный. Я — убийца. Как ни посмотри, в твою систему ценностей не вписываюсь. И когда ты это осознаешь, то сам направишь на меня оружие.

— Не будет такого. — Они вошли обратно в теплую комнату.

— Посмотрим.

Себастьян не пошел к дивану обратно, а свернул к лестнице.

— Ты куда? — удивился Араки.

— Я спать. Слишком много выпивки.

— Ясно. Спокойной, что ли.

Себастьян поднялся по лестнице. Араки резко почувствовал себя брошенным. Неловко как-то вот так стоять посередине комнаты, не зная уходить или что. Вдруг белобрысый вновь появился на лестнице вместе с одеялом и подушкой и сразу запустил ими в Араки с лестницы. Поймав их, Араки недоуменно уставился на него.

— Можешь играть, ты мне не помешаешь, звукоизоляция, к счастью, в доме неплохая. Спать ложись на диване. Уйти можешь, когда посчитаешь нужным. Ни футболок, ни пижам по размеру тебе у меня нет, уж извини. И спокойной ночи, — сказал он и окончательно ушел.

Хиро постоял посредине комнаты какое-то время, а после, закинув подушку с одеялом на диван, сел в кресло. Ему, правда, можно остаться на ночь? Можно играть в приставку, и Себ не против того, что он находится в его квартире? Он никогда ни с кем из сверстников не общался так близко. Для него это настолько непривычно, что напрочь сбивает его с толку. И как следует себя вести? Что можно, а что нельзя? А сутра Себ не передумает? Он может теперь называть его другом или нет? На пьяную голову размышления об этом давались тяжело, он постоянно отвлекался на что-то другое, и в результате ни к чему путному так и не пришел. Он включил приставку, но поиграть особо не вышло. Большинство игр, которые он запускал, были либо слишком сложными для него, либо с очень непонятным управлением, либо играть в них нужно в компании. В результате он в полной мере разочаровался в столь заманчиво разрекламированных персонажах, графике и геймплее. Выключив приставку, он еще раз от безделья бросил беглый взгляд на фото. Ни разу Себ так не улыбался в его присутствии. Да что там говорить, он вообще ни разу не улыбнулся. Всегда с каменно-ледяным выражением лица, будто статуя. Он думал, что Себ — человек такой, которому совсем не свойственны обычные человеческие чувства. Что-то вроде киборга. В него просто не заложена такая функция. Он понимал, что это глупая мысль, но то, с каким холодным расчетом тот принимал решения касаемо человеческих жизней, как холодно относился ко всем окружающим, к их чувствам, переживаниям, как ходил всегда с таким видом, что все ему безразлично, поневоле навевало именно эту мысль. В каком-то смысле на балконе он ему соврал. Он не считал его полностью человеком. Точнее не совсем человеком, а пустой оболочкой человека. Так как любой человек что-то да чувствует, несет в себе какие-то страхи, желания, эмоции, а он полностью пустой. В нем ничего нет. Он заметил это еще в первую встречу, да только осознать получилось только сейчас под воздействием хмеля. Но это фото… Оно доказывало обратное. Он — человек. Он умеет радоваться, судя по фото, он может быть счастлив. Возможно, он так хорошо скрывает все эмоции. А возможно, все это было когда-то, когда-то он смеялся, радовался и был счастлив, но по какой-то причине это прекратилось, и он стал вот таким. Кто знает?

Настроение от этого стало хуже некуда, и он решил ложиться спать. На узком диване ему было некомфортно. Вечно что-то мешало, то спинка дивана, то его собственная рука, которую некуда было деть. Долго он ворочался, пытаясь найти более-менее удобную позицию, но даже когда он ее нашел, сон долго к нему не приходил. Голова шла кругом не только из-за алкоголя в крови. Он просто не мог выкинуть из головы все то, что сегодня пережил. И каждая сцена, каждое слово, проносящееся в мыслях, выдергивали его из сна липким чувством страха.

Когда, наконец, он провалился в объятия Морфея, на улице во всю уже заступил рассвет, запели птицы, и понемногу оживал сонный город. Это было чуткое, легко нарушаемое, тревожное сновидение. Вокруг была непроглядная густая темнота. Он не видел ничего, ни своих рук, ни ног, ни тела. Ничего. Он только знал, что находиться в каком-то помещении. А темнота, казалось, начала сгущаться и превратилась уже во что-то хорошо осязаемое. Сначала будто во что-то податливое вроде воды, потом, постепенно уплотняясь, она стала крепкой и тяжелой как камень и опутывала его с ног до головы. Сам воздух был этой темнотой. Он начал задыхаться, и в тщетных попытках вздохнуть от бессилия и страха он упал на сырой пол. Он корчился и беззвучно страдал. Им овладел непреодолимый страх перед смертью. Бешено он пытался найти спасения, вглядываясь в темноту, вновь и вновь раскрывая рот, чтобы позвать кого-нибудь. Хоть кого-нибудь.

«Себастьян!»— осенило вдруг Хиро, но сказать у него ничего не выходило.

Вдруг в темноте загорелись два маленьких бирюзовых огонька, и постепенно приближаясь, они горели все ярче и отчетливей.

«Это он! Я спасен»

Но это был не Себастьян. Медленно к нему подполз белый змей. Несмотря на тьму, его он видел очень отчетливо. Белая гладкая чешуя переливалась и струилась, раздвоенный язык то появлялся, то исчезал, и неописуемо яркие холодные зеленовато-голубые глаза смотрели, казалось, прямиком в его душу. Он подполз так близко, что его язык щекотал ему нос. Тяжесть, давившая на него, отступила, он смог вздохнуть полной грудью и подняться. Поднявшись, он в желании поблагодарить спасителя начал искать его на земле, но рядом никого не оказалось. Суетливо он забегал глазами вокруг в его поисках. Ему нужно было найти его, чтобы он был рядом, чего бы это ни стоило.

«Иначе все повторится»

Он заметил его вдалеке и всего на миг. Сверкнув своими глазами, он прошмыгнул в приоткрытую дверь. Араки подорвался и побежал за ним. Он несся сломя голову, безумно боясь потерять змея, спотыкался, падал, вставал и бежал снова, выбиваясь из сил. Дверь, так и манившая узкой белой полоской света, казалась такой далекой и недосягаемой. Чем ближе она была, тем труднее давался каждый шаг, но вот она, наконец, совсем рядом. Он схватился за ручку и одним стремительным, резким движением распахнул ее и сделал шаг вперед. Тут же он оказался в ослепительно белом больничном коридоре, дверь в который пропала, будто ее и не было никогда. Оглядевшись вокруг, он узнал этот коридор, он был в нем сегодня днем, только вот была разница. Он был словно бесконечный, идеально прямой, уходящий вдаль, как если два зеркала поставить прямо друг напротив друга, и не было ни дверей в палаты, ни персонала, ни больных. Змея он тоже не находил. Не видя иного варианта, он бесцельно пошел в одну из сторон. Сколько он так бродил, он не знал. Понятие времени во сне очень растяжимо. Может, прошел час, может, минута.

«Я тут останусь навсегда? Где выход? Где люди? Где хоть кто-нибудь?»

Вдруг из ниоткуда перед ним появилась женщина лет сорока. За руку она держала 6–7 летнего мальчугана, тихого и смирного. Эти острые, словно птичьи, черты лица, эта неторопливая размеренная походка, эта тонкая длинная шея, эти костлявые, но невероятно родные и теплые, руки с длинными тоненькими пальцами «как у пианистки», эта гордая, будто надменная, стройная осанка и этот чистый серьезный взгляд; Араки сразу ее узнал, он и не смог бы никогда ее забыть.

— Мама?

— Хиро, дорогой, — позвала она его тем же нежным, мягким голосом, которым каждый день будила его поутру в детстве. От этого у него по телу пробежали мурашки, он словно окаменел и смотрел на нее широко раскрытыми глазами не в силах что-либо сказать. А она словно этого и не замечала, все время бегая глазами, ища кого-то.

— Ты не видел своего отца? — сказала она, совсем не смотря в его сторону. — Ну что за манера опаздывать? Сколько раз ему повторять! — Она сперва закатила глаза, а потом томно вздохнула, как делала каждый раз, когда злилась. — Если увидишь его, поторопи, ладно?

Она прошла мимо Араки. Оцепенение в тот же момент спало с него, и он схватил за руку уходящую мать.

— Мама! Не уходи! Не надо! — Слезы потекли по щекам сами собой.

— Ну-ну, ты чего, дорогой? — Она ласково прикоснулась своей ладонью к его щеке. — Нам пора, ты же знаешь.

— Нет, я не хочу этого!

— Иначе никак.

— Тогда я пойду с вами!

— Нет, рано тебе еще, Хиро.

— Но…

— Послушай, когда-нибудь мы обязательно снова будем все вместе: я, ты, твой отец и брат. Но не сегодня, ладно? — Она улыбнулась, и на душе Хиро будто посветлело. В одно мгновение он успокоился и неловко и немного грустно улыбнулся в ответ.

— Хорошо.

Она убрала руку от его лица. Он закрыл глаза, чтобы утереть слезы, а когда открыл, матери рядом уже не было, только белый сливающийся с кафельным полом змей, зовущий его дальше. Покорно он пошел за ним.

Он вел Араки вперед, а тот едва за ним поспевал. Они шли по коридору, казалось, вечность, но в один момент неожиданно змей свернул с прямого пути. Сначала Араки не понял куда именно, ему казалось, что он просто растворился в стене, но присмотревшись, он увидел небольшой зазор, который, будто открывающиеся ворота, постепенно расширялся, и вот, наконец, он стал достаточно большим, чтобы и Араки смог пройти в него. Змей быстро прошмыгнул в открывшуюся темноту и исчез в ней. Но Хиро поначалу застыл в страхе, не решаясь шагнуть дальше. Он не хотел покидать светлого, пусть и бесконечного, коридора и вновь возвращаться в едкую всезаполняющую темноту, но отсутствие змея рядом заставило его прыгнуть туда. Один резкий рывок и к нему вернулся ужас, навеянный в этот раз не только тьмой. Он не смог приземлиться на ноги. Там просто не было никакой опоры, ни пола, ни земли, ни прежнего кафеля; он оказался в свободном падении и, словно глупая дичь, угодившая в ловушку охотника, пронзительно закричал от страха в бессмысленных, тщетных попытках ухватиться за что-либо, чтобы остановить это. Он зажмурился и, не найдя другого выхода, впервые в жизнь решил молиться. Хотя молитвой это назвать было сложно, в отчаянье он лишь повторял про себя: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста; не зная даже, кого и о чем именно он просит. Падение закончилось так же внезапно, как и началось. Вдруг он почувствовал, что приземлился на что-то мягкое. Он открыл глаза и оказался в своей квартире на своем старом задрипанном диване.

Пахло чем-то сладким и невероятно знакомым. Шумела вода, и изредка раздавались брякающие звуки мытья посуды. Вскочив с дивана, Араки побежал на кухню. Увиденное заставило его онеметь. Как ни в чем не бывало на кухне обыденно занимался домашними делами его отец, стоя чуть согнувшись над раковиной. Пахло тем привычным невероятно вкусным домашним печеньем, которое Араки с детства просто обожал. На плите шкварчала картошка с салом, а посуда была уже намыта. Отец дрожащими от старости руками закрыл кран, вытер руки кухонным полотенцем и только тогда заметил застывшего в дверях Араки.

— Привет. Ты уже вернулся? Ну садись, скоро будем кушать, а пока заварю-ка я чайку. — Он улыбался, и его мягкий по-старчески дребезжащий голос привел Араки в чувства.

— Папа, почему ты здесь?

— А где же мне еще быть? Садись, садись. Наверно, устал после учебы.

Послушно и немного неуклюже Хиро сел за стол, накрытый клеенчатой скатертью в бело-красную клетку. Его отец неторопливо поставил две чашки на стол и, залив в них кипяток, опустил два пакетика дешевого, но ароматного чая. Араки рьяно предлагал свою помощь. Видя, как иногда тяжко давались его отцу простые действия, например, поднятие чайника с плиты, и слыша порой нездоровые старческие хрипы в его дыхании, он элементарно не мог не предложить свою помощь, но его отец, по натуре гордый и непреклонный, такую помощь пресекал и усаживал его обратно за стол. Когда чай немного поостыл, осторожно такими знакомыми движениями его отец прихлебнул из кружки. Хиро повторил за ним, но не ощутил вкуса чая, будто пил безвкусную горячую воду.

Вокруг были уют и спокойствие, которые ранее царствовали в этой небольшой старой квартирке каждый день. Вот так каждый раз последние четыре года его со школы встречал отец. Вкусный скромный ужин, ароматный чай и неотъемлемая вечерняя беседа, которой завершался каждый их день. Араки уже успел позабыть, как это было приятно, и каким теплом наполнялась его душа в такие моменты. Но в этот раз его не покидало ощущение поддельности, неестественности, своего рода неправильности происходящего. Он знал, что все это — лишь мимолетная игра его воображения, преподносящая ему то, чего он желал сильнее всего на свете. Но как был велик соблазн всего на мгновение поверить в реальность этого и вновь спокойно поговорить со своим отцом как прежде.

— Какой ты сегодня молчаливый, — прервал длительное молчание отец. — Мы же так давно не болтали, наверняка столько новостей накопилось. Поделись со стариком. — Он насмешливо улыбнулся, как делал всегда, когда Хиро по какой-то причине не желал что-то рассказывать.

— Мне действительно многое следует рассказать, пап, но… я даже не знаю, нужно ли?

— Конечно, нужно! Кто знает, сколько времени теперь пройдет перед тем, как мы вновь сможем поговорить. Так что выкладывай давай.

— Я даже не знаю с чего начать… М-м-м, а точно! Похоже, как ты и говорил, я нашел себе друга.

— Ты про того беловолосого паренька, да?

— А ты откуда знаешь?

— Да видел я его, когда он тебя в квартиру заносил.

— И что скажешь? — Хиро спросил в надежде получить дельный отцовский совет; что-что, а в людях он разбирался хорошо и сразу на глаз определял какой перед ним человек: гадкий, подлый или честный и справедливый.

— Эх, хотел бы я сказать тебе, что не следует тебе с ним водиться, что… — Он ненадолго замялся, подбирая слова. — Что, в общем, не твоего круга это человек, но неправдой это было бы, да и ты бы меня все равно не послушал. Он же тебе рассказал кто ты, ведь так? — Хиро в ответ промолчал. — Ну, конечно, рассказал. Много я таких как он встречал. Одного взгляда на них достаточно, чтобы понять, перед тобой не обычный человек, не простой. Их сила, ее не спрятать. Она говорит в них, внушает и ужас и трепет одновременно, и желание бежать от них и желание быть рядом, смиренно валяясь в ногах, словно преданный пес у ног хозяина. Мне это знакомо не понаслышке. И когда я впервые увидел тебя, меня пронзило схожее чувство. Я знал кто ты с самого твоего рождения, но не хотел с этим мириться. Ты не должен быть Альфой, не должен был встретить этого паренька. Я хотел, чтобы ты жил тихой, спокойной, безмятежной жизнью Беты. Но от судьбы, как говориться, не уйдешь. А он… Он странный даже по меркам Альф, очень странный. И сила, что таиться в нем, куда больше, чем у тех, кого мне удалось повидать. Больше ничего про него сказать не могу, уж прости старика. Скажи лучше, что произошло, пока меня не было? Ты так сильно изменился.

— Не будем о грустном, ладно? — он отпил из кружки и ему показалось, что привычная сладость вновь вернулась.

— Как скажешь, только сейчас-то все хорошо?

— Ты ведь знаешь ответ.

— И то верно. — Грустная немного неловкая улыбка скользнула по его лицу. — Прости, я не хотел доставлять столько проблем. С тех пор как я вышел на пенсию, только и делаю, что мешаю.

— Это совсем не так! — Хиро, разозлившись на самого себя, с грохотом ударил уже пустой кружкой о стол. — Не смей так говорить! Все, что у меня есть, это все твоя заслуга! Только благодаря тебе я смог закончить Среднюю и поступить в Старшую школу. Ты научил меня всему, что я знаю. Ты дал мне жизнь, в конце концов!

— Хиро, прекрати.

Он не повышал голос, но сказал это настолько уверенно и спокойно, что Хиро тут же взял себя в руки. На это мгновение перед ним был уже не добродушный старик, а тот строгий, серьезный отец, которого боялся Хиро с детства, но, несмотря на страх, он уважал его и всей душой желал стать таким же, когда вырастет. И, конечно, он беспрекословно слушался его. Стоило ему лишь посмотреть, как Хиро прекращал капризничать и баловаться, хотя ни разу его отец не поднимал на него руку, не угрожал ремнем, и даже ни разу серьезно не наказывал. Вот и сейчас одной короткой фразой он успокоил его, обуздав его гнев.

— Хиро, — продолжил он, спустя несколько секунд. — Давай посмотрим на это более трезво. Я не смог ничего тебе дать, ни хорошей жизни, ни подобающего воспитания. Меня вечно не было рядом, когда вы с матерью нуждались в этом. Я не смог отгородить тебя от проблем и защитить тогда, когда тебе это было нужно. Я постоянно работал и все, на что я заработал, это старая каморка на первом этаже почти развалившегося дома. Я не дал тебе даже стоящего образования. И сейчас я, словно камень у тебя на шее, лишаю первой и скорее всего единственной возможности выбиться в люди. И не смей это отрицать, ты ведь понимаешь, что я прав.

— Ты делал все, что мог!

— Это отнюдь не оправдывает моей неудачи. — Его голос стал более мягким и возвращался в прежнее состояние. — Я давно хотел с тобой об этом поговорить.

— Я не собираюсь это слушать. Пап, уж извини. — Хиро хотел уйти, прекрасно понимая, о чем дальше пойдет речь.

— Хиро, ты выслушаешь меня. Сядь. — Он послушно сел. — Ты уже знаешь, что я скажу. Но я не хочу, чтобы ты воспринял это как приказ или требование, это — скорее просьба.

— Нет! Я не хочу этого слышать!

— Я и так сильно задержался. Я бы даже сказал, неприлично сильно. Твоя мать, наверно, рвет и мечет уже. Отпусти меня.

— Нет!

— Послушай, ты ведь видел, чем я стал. Я давно умер, но ты крепко держишь меня и не даешь отправиться на покой. Кроме того, ты и себе вредишь, ты ведь все понимаешь. Хватит, отпусти меня, Хиро.

«Убей меня, Хиро»

В голове молниеносно и нежеланно пронеслось то выражение лица архитектора, пугающее и безумное, от которого кровь стынет в жилах, и пробирает дрожь. Он присмотрелся к своему отцу. Он был все еще его отцом, но что-то было схожее между его лицом и взглядом того несчастного мужчины. Что-то такое в его лице, что вызывало тот же страх. Но ведь все было точно так же, как и раньше. Те же хорошо знакомые глубокие морщины, врезавшиеся в дряблую болезненно-бледную кожу. Те же жидкие, сильно поредевшие седые волосы с залысиной на макушке. То же худое, костлявое, по-старчески сгорбившееся тело. Те же посеревшие, пустые, словно безжизненные, измученные глаза. И те темные смердящие трупные пятна, покрывающие его лицо и тело.

Он их не видел, как вошел. То ли их не было тогда, то ли в полумраке их было не видно, то ли он их просто не заметил, но сейчас они сильно бросались ему в глаза. Вся кухня, ранее казавшаяся теплой и уютной, вдруг разом потемнела, охладела и заполнилась зловонием. Пропал приятный запах печенья, и то тепло, заполнявшее его душу с момента появления здесь, разом исчезло. Остался лишь липкий, вязкий, неописуемый страх, вставший на место прежнему спокойствию.

— Тебе страшно? — Это был голос его отца, но и в то же время он ему не принадлежал. Этот голос был скрипучий, противный, неживой, какой издает ржавая не смазанная дверь, как скрежещет школьная доска, когда по ней проводишь когтями, как звук пенопласта теревшегося о пенопласт. Он был невыносим и сводил Хиро с ума.

— Хватит! Замолчи! — орал в исступлении Хиро, но пытка продолжилась.

— Теперь ты видишь, чем я стал? Я мертв, Хиро. Прекрати эту вереницу страданий: твоих и моих. Ты думаешь, я ничего не чувствую сейчас? Ничего не понимаю? Я же без сознания, да? Представь, я чувствую, как разлагается моя еще не мертвая, но уже и не живая, плоть, и как насильно бьется мое сердце. Я вижу, с каким отвращением меня моют и обтирают медсестры, вижу, как сочувственно они глядят тебе в след. Я видел все, что произошло с тобой, и видел, как ты на меня смотрел в последний твой ко мне визит. И я вижу, как ты мучаешься, как мечешься, словно загнанный в угол зверь. Как думаешь, что я чувствую? — чуть помедлив, будто ожидая ответа от испуганного, закрывшего руками уши Хиро, он продолжил. — Я уже не чувствую ни боли, ни страха. Во мне не осталось желания жить или даже очнуться. Все, чего я желаю, чтобы это, наконец, закончилось. И без сомнения, ты желаешь того же.

— Нет. — Последняя реплика заставила его ответить. — Нет, я не этого хочу! Я просто не могу этого хотеть!

— Хочешь. Это твои настоящие мысли. Ты можешь считать их неправильными и отвратительными, можешь не признавать их, но они — часть тебя. Они просто есть, и с этим ничего не поделаешь. Равно как и с тем, что рано или поздно я умру. Прими это.

— Нет! Их нет, не существует!

— Прими это, — он повторял эту фразу снова и снова, темнота начала сгущаться и, как и тогда, становиться твердой, душить его все сильнее с каждым повторением. — Прими это. Прими это. Прими это…

Этот мерзкий голос отдавался эхом в его голове. Он противился ему, старался выбросить его, заглушить, но ничего не помогало. Каждый звук, словно мельчайшие осколки стекла, проносился по его жилам, причиняя огромную, нестерпимую боль. Хиро взвыл.

— Хватит! Прекрати это! Не надо! Нет!

— Прими это. Прими это. Прими это…

«Убей меня. Убей меня. Убей меня…»

— Нет! Ни за что!

С каждым разом этот голос становился громче и все сильнее и сильнее резал слух, причиняя больше страданий. Ни рыдания, ни закрывание ушей не помогали заглушить этот голос, он будто звучал в его собственной голове.

— Хватит! Умоляю, хватит! Прекрати!

— Прими это. Прими это. Прими это…

Он понял, что как бы он ни просил, как бы ни умолял, это не закончится. Не выдержав этой пытки, сам не осознавая до конца, что делает, он схватил кружку, из которой пил чай, и запустил ей в сторону, где сидел отец. Хиро был в отчаянье и совсем не ожидал, что это поможет. Раздался дребезг, а после этого наступила столь желанная тишина. Хиро почувствовал несравнимое облегчение, которого не чувствовал никогда ранее, будто целая гора свалилась с его плеч. Он сделал глубокий вздох и отнял руки от лица, но стоило ему это сделать, как сердце его вновь бешено заколотилось.

Картина, развернувшаяся перед его глазами, была ужасна. Голова его отца лежала на столе, а под ней расползалось темно-красное пятно. Осколки кружки валялись беспорядочно неподалеку, отблескивая холодный серый свет.

«Что я наделал?! Господи! Нет, только не это!»

Раздался безумно громкий крик. Он сел на диване и схватился за голову. Его быстрое сбивчивое дыхание, яростно колотившееся сердце и холодный пот, струившийся небольшими ручейками, не давали ему прийти в себя, поэтому он не сразу понял, что проснулся.

На улице было светло, и в его сознание постепенно проникали звуки суетливого города, которые помогли очнуться от страшного сна. Дыхание медленно восстанавливалось, ритм сердца тоже приходил в норму.

«Все хорошо. Уже все хорошо»

Хиро потребовалось приличное количество времени, чтобы окончательно успокоиться и найти в себе силы подняться. После он побрел на кухню и, не желая думать о каких-либо приличиях, заглянул во все шкафчики в поисках чая.

Крепкий очень сладкий черный чай лучше любого кофе помогал ему собраться с мыслями и проснутся утром. И именно он сейчас был нужен ему сильнее всего. Порыскав по ящикам и шкафчикам, наконец, ему удалось найти пачку с изображением чайных листьев. Названия на пачке он прочесть не смог, так как написано оно было на незнакомом иностранном языке, но картинка не оставляла сомнений в том, что это был чай. Нетерпеливо он снял обертку с пачки и заварил чай в небольшом прозрачном чайничке. Как только он это сделал, вся кухня наполнилась бодрящим стойким ароматом.

Он сел на одну из табуреток за стеклянный столик, вплотную прижатый к панорамному окну, и поставил кружку свежезаваренного чая. От нее шел пар.

«Слишком горячо»

Хиро дожидался, пока чай немного остынет, дабы не обжечься, сделав глоток. Чтобы немного занять время этого ожидания, он уставился в окно. Оно выходило на ту небольшую аллею, где вчера его поднимал Себастьян. Это была та же аллея, по которой он ходил каждый день в школу. Он смотрел свысока за людьми, проходящими по ней. Сверху они казались маленькими и такими суетливыми, будто кучка муравьев. Он бесцельно наблюдал за ними, а настроение его под стать столь неласковой погоде было подавленное.

Он не думал ни о чем конкретном, но и сказать, что он совсем ни о чем не думал, тоже было нельзя. Сознание было сонным и мутным. В голове беспорядочно кружились мысли и пережитые во сне чувства. Но на место испытанного страха, горечи и гневного нежелания мириться с тем, что должно произойти, пришло смирение. Он изменил свое решение. Окончательно и бесповоротно. Перестав отчаянно бороться с естественным ходом вещей, перестав противиться ему.

«Так должно случиться. Этого не изменить, и это правильно. Так или иначе, он все равно умрет» — говорил он себе самому.

Он сделал глоток. Чай получился очень крепким и, соответственно, очень горьким, но именно это и было ему нужно. Сонливость ушла почти сразу, беспорядок в голове — тоже. Будто из ниоткуда, появились волна энергии и желание что-то сделать. И в таком благородном порыве он сначала умылся тут же у кухонной раковины, а позже продолжил рыскать по кухне, теперь начав с холодильника. Он хотел приготовить завтрак себе и Себу, отблагодарить его таким образом и попросить прощения за очередные причиненные неудобства. Съестного было совсем немного, но кое-что удалось найти: пару яиц, пакет молока и залежавшуюся пачку муки. Долго думать, что из этого приготовить, не пришлось. И вскоре по квартире разнесся сладкий запах блинов.

Этот запах разбудил белобрысого. Он медленно сел на постели и потер лоб. Голова трещала и шумела, а в пересохшем рту был мерзкий привкус. Ему казалось, что гравитация за эту ночь выросла раза в два. Все клеточки его тела так и примагничивало обратно к постели с невероятной силой. Каждый громкий звук, вроде дребезга посуды, отдавался в голове. Под глазами расползлись темные круги.

Поначалу, только проснувшись, он не вспомнил ночных событий, потому удивился и запаху и посторонним звукам, но, пусть и с запозданием, память к нему вернулась. С огромным усилием он оторвал себя от кровати и неуверенно побрел к кухне. Он не стал утруждать себя одеваться. Сейчас ему было безразлично, что там Араки подумает. И что с того, что в одних трусах, пусть и к такому гостю, идти неприлично? Повязки, что были на его руках и одном плече, растрепались и свисали местами лохмотьями, открывая алые только-только начавшие затягиваться раны.

Себ дошел до кухни как всегда бесшумно и, остановившись у раковины, потянулся было за кружкой, но, подумав немного, убрал руку и включил кран. Он нагнулся к раковине, опустив голову под холодную струю воды. На шум воды обернулся Араки, не сильно удивившись, так как немного да привык к его внезапным появлениям, и поздоровался с ним. В ответ же раздалось неясное мычание. Сначала Себ просто подставил свою голову под поток, но теперь, слегка извернувшись, он жадно глотал воду. Напившись, он выпрямился. Отдельные капли стекали с его волос и бежали по шее, спине, рукам, груди. За этим искоса наблюдал Араки, стоя в паре метров от него, рядом с плитой. Хиро чувствовал себя неловко и не знал, как белобрысый отнесется и к его вторжению, и ко вчерашнему происшествию, и, в общем, к нему.

«Наверно, он меня презирает. Или ненавидит. Во всяком случае, я не думаю, что он мне рад»

Себ схватил кухонное вафельное полотенце и вытер лицо, не обращая никакого внимания на Араки, не сказав ему ни единого слова, ни «доброе утро», ни «как спалось?». Не то чтобы Араки рассчитывал на эти слова, но такое безразличие сбивало его с толку еще сильнее. Он не знал, как стоит расценивать такое безмолвие. Как выражение презрения, или, может, как знак того, что он хочет, чтобы Араки ушел, а, возможно, ему действительно было безразличного его присутствие и поведение. Потому он, подражая его молчанию, не проронив ни слова, поставил две тарелки с блинами на стол напротив каждой табуретки и после, налив еще две кружки крепкого чая, поставил их рядом с тарелками.

Себастьян тихо за этим наблюдал и, как Араки закончил, сел на одну из табуреток. Араки повторил за ним. В идеальной тишине они оба позавтракали, и когда тарелки опустели, мирно пили чай, смотря в окно.

«Вкусно» — подумал Себ про себя, прихлебывая горячий чай. — «Вкусно и тепло»

Араки бесцельно смотрел на улицу. Тонкая паутинка от мороза покрывала стекло, и потому, хоть улицу и можно было разглядеть, изображение было нечетким и размытым. Внизу резвилась небольшая стайка детей. Они весело бегали, смеялись. Похоже, играли в догонялки. Но вдруг одна девочка, заметив что-то на обледенелой земле, позвала остальных посмотреть. Все сбежались к одному месту около большого лысого дерева и внимательно разглядывали что-то. Спустя немного времени та же девочка подняла то, что притянуло к себе столько внимания. Маленький темный комочек. Было сложно разглядеть что это.

«Котенок, наверно»— пронеслось в голове Араки, и неспециально он перевел взгляд на белобрысого. Тот тоже смотрел на улицу, но взгляд его был неподвижен, застыв на одном месте. Постороннему наблюдателю могло показаться, что он вовсе не дышит. Никаких движений, словно статуя, сидел он на табурете, положив один локоть прямо на стол и опираясь на него. Вряд ли он видел, что происходило на улице, и вряд ли хоть немного интересовался этим.

— Спасибо, — тихий шепот внезапно слетел с губ белобрысого.

Араки немного растерялся от неожиданности, поэтому ответил не сразу.

— Пожалуйста, — наконец, выдавил он из себя.

Вернулась прежняя тишина. Араки было что сказать, но он никак не мог решиться произнести это вслух. Просьба. Одна очень важная для него просьба. Он не знал, как отреагирует на нее белобрысый, и имеет ли он вовсе право просить о чем-либо после всего. Да и стоит ли, вообще? Может, он один с этим справится лучше, чем если рядом будет он? Может, такое лучше переживать в одиночку? Да и, в конце концов, это дело личное, в крайнем случае, семейное. Никаким боком Себастьяна оно не касается. Ведь они всего ничего знакомы, и особо близким человеком Араки его не считал. Однако он хотел, чтобы тот был рядом в этот момент, несмотря на все «может» и «если».

«И как ему об этом сказать? С чего начать?» — размышлял он, бесполезно теряя время.

Тем временем белобрысый, утомленный всеми этими разглядываниями со стороны Хиро, его неразборчивым бормотанием себе под нос и ерзаньем на стуле, встал из-за стола и ушел в дальний угол кухни. Дотянувшись до дверцы верхнего шкафчика, он что-то нашарил в нем рукой и извлек наружу. Небольшой белый чемоданчик. Он положил его на тумбу внизу и открыл. Это была простая аптечка. Араки наблюдал за каждым его движением, а белобрысый старался не обращать на это внимания. Сначала он достал несколько таблеток из разных пачек и методично, не запивая, проглотил одну за другой, а потом принялся за растрепавшиеся бинты. Ножницами он осторожно срезал старые бинты, и перед взором Хиро открылись все раны, до этого спрятанные.

Большинство из них были не слишком серьезными — мелкие, не глубокие, не задевающие ни костей, ни сухожилий, ни жизненно важных органов, хотя, наверно, они были очень неприятными. Но одна рана отличалась от других. Она была в правом плече. Большой, примерно с ладонь взрослого человека розово-красный штрих. Себастьян наскоро обработал его какой-то гнусно пахнущей жидкостью и начал перебинтовывать. Во время этой процедуры он повернулся к свету, обернувшись к Хиро полубоком. И тот с удивлением заметил, что рана эта была сквозная. На передней стороне плеча красовался точь-в-точь такой же штрих, обрамленный рваными краями.

— Что же с тобой произошло? — спросил Хиро, сразу забыв про свою просьбу.

— Хочешь совет? — неожиданно вопросом на вопрос ответил белобрысый.

— Ну?

— Никогда не дразни котяр. У этих тварей очень острые клыки.

Хиро, как и ожидалось, совсем ничего не понял, но белобрысого это вовсе и не огорчило. Он не рассчитывал на понимание и сказал это лишь для того, чтобы помочь ему развязать разговор, правда, в своей настолько особой манере, что Хиро этого не понял и, растерявшись, замолчал.

— Ты чего-то хотел? — Он решил действовать в лоб, заканчивая перебинтовываться.

— Да. Я… Не знаю, как выразиться и… Да чего я распинаюсь, ты уже все наверняка понял. — Он недовольно фыркнул и отвел взгляд.

— Все, что я понял — это то, что ты что-то от меня хочешь, но что именно я не знаю. Я не экстрасенс и, пока ты не скажешь мне прямо, я не узнаю.

— Это… В общем… Ты придешь на похороны?

— Похороны?

— Да. У нас нет родственников, и, если я правильно помню, живых друзей у него тоже не осталось, поэтому я подумал, что папа не против был бы, если ты придешь. Все лучше, чем совсем одному.

— Почему ты передумал? — В ярких бирюзовых глазах мелькнул огонек любопытства.

— Передумал?

— Ну да. Как же все то, что ты вчера мне наговорил? Как же «я не буду его убивать» и «я же останусь один»?

— Я просто хочу, чтобы он не страдал больше. В смысле, он ведь и так умрет, верно? Хватит, я больше не могу… Хочешь, осуждай меня. Давай. — Его бесила вся сложившаяся ситуация. Он не привык делиться с кем-то тем, что на душе, и ждал лишь порицания в свой адрес. В конце концов, ощущения, что он поступает правильно, у него не было. Наверно, впервые в его жизни у него не было уверенности в этом. Еще и просьба эта. Его гордость была уязвлена до невозможного.

— Я и не думал тебя осуждать за это. Нужно много сил и смелости, чтобы вот так отпустить того, кого любишь. Тут не осуждать, а восхищаться надо. Если честно, я на тебе уже крест поставил. Я думал, что ты, как и та бабка, принесешь себя в жертву «правильности», «порядочности» и прочей ерунде. И потеряв все, до конца жизни будешь сожалеть об этом. Но, похоже, ошибся. — Он закончил бинтоваться, закрыл с громким щелчком белый чемоданчик, убрал его на место и продолжил говорить чуть погодя. — Я приду на похороны, мне не сложно. И, если что-то еще нужно, не стесняйся, проси.

— Х-хорошо. — Хиро был удивлен.

И вновь тишина. Разговор закончился и Хиро отвернулся обратно к окну. Компания детей уже куда-то исчезла. Теперь аллея была абсолютно пустынна. Казалось, будто вся жизнь покинула это место. Голые мертвые деревья, сухая желтоватая трава на обледенелой земле, ни голубей, ни ворон, ни какой-либо другой привычной уличной живности и неизменное густо-белое небо.

«Интересно, а бывало ли здесь когда-либо солнце?»

— Когда? — разорвал белобрысый своим вопросом затянувшееся молчание.

— Что «когда»?… А, это. Да не знаю пока. Сегодня пойду с врачами говорить, а там понятно будет.

Не ответив, белобрысый покинул кухню и оставил Хиро. Тот, надо сказать, этого и не заметил. Погруженный глубоко в свои мысли, он мало интересовался окружающей действительностью. И в такой задумчивости он просидел, смотря пустыми глазами на расплывчатые плавно меняющиеся отблески с улицы, какое-то время. Сколько именно он сказать бы не смог, но этого хватило для того, чтобы Себ успел нормально умыться, почистить зубы и без спешки одеться. Когда он к нему вернулся, тот не поменял своего положения ни на градус.

Хиро и возвращения его не заметил, так же сидя на табуретке, бесцельно смотря в окно. Себ не стал его звать, вместо этого он дошел до коридора, снял с вешалки свое пальто и куртку Хиро и, вновь вернувшись на кухню, запустил курткой прямо в него. От неожиданности он сначала испугался и, не поняв, что произошло, поймал куртку. Это сработало. Выдернутый из меланхолии, пусть и немного резко, с немым вопросом он уставился на Себастьяна.

— Пошли, — тихо приказал он ему.

Спустя только какое-то время Хиро понял, что он сказал, а до этого он отметил перемены, которые произошли с Себом. Теперь он стоял не в одних трусах. Все бинты аккуратно были спрятаны под ярко-черной рубашкой с длинным рукавом. Она была идеально выглажена, ни единой лишней складочки, застегнута на каждую пуговку, кроме разве что последней у самого горла, и заправлена в темные джинсы. А довершал дело широкий кожаный такой же черный ремень с золотой бляшкой, сверкающей даже при таком скудном свете. Вся эта одежда сама по себе была до невероятного простой, ничего лишнего, но надетая вместе отдавала какой-то изысканностью. На голове Себ тоже навел порядок и расчесал еще сырые — он явно не потрудился их высушить — волосы, слегка зачесав их на бок.

Взглянув на Себа, Араки вдруг понял, как выглядит сейчас сам. Не стоит и сравнивать этот безукоризненно опрятный внешний вид с его потасканным и измученным. Застиранная мятая серо-белая толстовка. Возможно, когда-то эта толстовка была красивого белого цвета и вовсе не выглядела настолько затасканной, но спустя годы она утратила всякую красоту. Светлые джинсы были заношенны ничуть не меньше. Коричневые пятна грязи после вчерашней прогулки надежно поселились на коленях и пятой точке. И пуховик, который так бесцеремонно кинул белобрысый, был бесформенный и затертый на локтях. Добавив к этому еще взъерошенные грязные волосы, характерную лишь ему пугающую внешность и перегар от вчерашней выпивки, то впечатление получим, скажем так, явно не из лучших. Осознав это, Хиро нахмурился и отвел взгляд.

«Да какое кому дело, как я выгляжу, в самом деле?»

Он встал и, молча, натянул на себя пуховик все с тем же недовольным выражением лица. После они вместе вышли в коридор, не нарушая безмолвия, обулись и вышли на улицу. Утро выдалось на редкость зябким. Мороз нещадно щипал их за лица, а проклятый ледяной ветер так и норовил проникнуть под одежду, пробирая до костей. Стоя под подъездным козырьком, недолго они просто наблюдали безликий пейзаж. Себ громко выдохнул, выпустив небольшие клубы пара, затянул шарф потуже и достал сигарету. В тишине он курил, привыкая к холоду. Араки на улице чувствовал себя еще неуютнее, чем в квартире. Переминаясь с ноги на ногу, то и дело, стряхивая с себя невидимые пылинки, он ясно дал понять Себастьяну, что чувствует.

— Да не беспокойся ты об этом. Ты не из-за этого страшный, — заговорил Себ привычно тихо, смотря на улицу.

— Да как тут не беспокоится? Я ж как бомж выгляжу.

— Ну, нет. Скорее как Король бомжей.

— Что, прости?

— Король бомжей. Ну, знаешь, такой еще не до конца опустившийся с гордым величественным видом. Элитный бомж.

— Умеешь подбодрить.

— Ага. Я старался.

Араки не стал ничего больше говорить, а лишь тихо злился на хамство белобрысого.

«Ну почему нельзя сказать чуть мягче? Неужели обязательно именно так? Какой у него все-таки отвратительный характер. Так бы и придушил…» — думал Араки.

«Я еле-еле на ногах держусь, вот-вот ласты склею. Голова словно чугунная, тело ломит и тошнота эта. Мерзко-то как. А ему хоть бы что. Стоит тут бодренький такой и, вы посмотрите, еще и жалуется. Да и вид у него не такой плохой, могло быть и хуже. Эх, почему жизнь так несправедлива?» — думал Себ.

Как только Себ докурил, они двинулись. В голове Араки царствовал тот странный туман, при котором сконцентрироваться на чем-то было просто невозможно. Непрошено врывались обрывки мыслей и тут же исчезали, оставляя после себе лишь пустоту, которая вскоре так же заполнялась неполными ничего незначащими фрагментами. Дорога до больницы не была длинной — всего десять-пятнадцать минут неспешным шагом, потому довольно скоро они пришли. Обычное, ничем непримечательное здание, с таким же серым двором. Пару облезлых деревянных скамеек, узкие асфальтовые тропинки, пару старых дубов на нескольких десятках квадратных метров — вот, в общем, и весь прибольничный двор. Задерживаться в нем они не стали и сразу пошли к входу больницы.

Обстановка внутри была уж слишком предсказуема: белые коридоры, снующий туда-сюда по этим коридорам персонал, пациенты, словно сбитые столку, растерянно наблюдавшие за этим, знакомый запах медицинского спирта, режущий нос. Араки подошел к первой попавшейся медсестре и осведомился о нахождении врача, который следил за состоянием его отца. Узнав, что врач сейчас в больнице, он немедленно пошел его искать. Белобрысый бесшумно шел за ним по пятам. После недолгих поисков они его нашли. Это был мужчина престарелого возраста с длинными по плечи неопрятными седыми волосами и такой же седой коротко-стриженной бородой. Кожа его была бледна, словно снег, а походка слегка прихрамывающей. Араки потратил пару минут, втолковывая, кто он, и зачем он пришел. Поняв это, врач увел его улаживать бюрократические дела. Для того чтобы отключить кого-либо от аппаратов жизнеобеспечения, требовалось подписать целую кучу бумаг. Хиро подписывал их, почти не читая, просто следуя указаниям врача, и вскоре они уже подошли к палате его отца.

«Вот так просто?» — думал Араки, удивляясь, как все прошло быстро. — «Всего пару-тройку подписей отделяют жизнь от смерти?»

— Я дам вам время попрощаться. Минут пятнадцать вам хватит? — сиплым голосом спросил врач.

Араки в ответ лишь неуверенно кивнул, и врач удалился. Наверно, к другим пациентам. Хиро обернулся к Себу.

— Я подожду снаружи, — сказал белобрысый и сел на обтертую скамейку рядом с дверью.

— Хорошо.

Хиро боялся входить, помня прошлый раз. Боялся и вида, и запаха гниющей плоти, и реальности, так резко кидающейся ему в глаза в этой палате, но повернуть назад уже было нельзя. Собравшись с духом, он открыл дверь, стараясь смотреть в пол, прошел вглубь палаты и сел на деревянный табурет рядом. Запах при входе он, конечно, почувствовал, и он был все тот же отвратительно мерзкий, но не вызвал прежней паники, как и внешний вид, на который он осмелился посмотреть только спустя пару минут. Состояние отца заметно усугубилось за прошедшие дни; трупные пятна стали больше; глаза, казалось, ввалились еще глубже; дряблая кожа обтягивала лежавший на постели скелет.

— Привет, Пап, — неуверенно начал он. — Давно не виделись… Или недавно? Даже не знаю… Знаешь, а без тебя дома так пусто. Одиноко. Как я теперь без тебя? Но надо жить как-то дальше, так? У меня все по-старому. Через каких-то четыре с лишним года экзамены. Экзамены Старшей школы. Помнишь, Пап, как я сдавал их в Средней? Это было сложно, я еле-еле их сдал с третьего раза. Ты, наверно, больше меня нервничал. А когда пришли хорошие результаты, потратил последние сбережения и устроил праздник, помнишь? Я очень хорошо помню, никогда не забуду тот торт. Было весело. — Он слегка улыбнулся, вспоминая тот день, но улыбка была мимолетной и быстро пропала с его лица. — Только теперь это в прошлом. Мне больно, Пап. — По щекам покатились слезы. — Больно. Я не хочу тебя терять. Хочу, чтобы все было как раньше. Хочу поговорить с тобой. Хочу, чтобы ты был рядом. Ну почему все должно быть именно так?

Пару минут он боролся со слезами, сдавливающими ему горло и не позволяющими сказать ни слова. Все, что он пытался сейчас озвучить, пропадало, захлебываясь в рыданиях. «Не сейчас. Не время реветь. Потом. Позже» — говорил он себе, успокаиваясь. Спустя некоторое время он справился со слезами, словно с приступом кашля, и уже более внятно продолжил.

— Мне трудно было принять это решение, и даже сейчас я не до конца в нем уверен, но для тебя так будет лучше. Ты столько всего для меня сделал: вырастил, прокормил, одел, воспитал. Спасибо за все. Конечно, без тебя мне будет очень тяжело, но ты не волнуйся, хорошо? Я как-нибудь справлюсь. Все-таки не может твой сын раскиснуть, как квашеная капуста, да? Буду жить дальше, отучусь и пойду работать. Может, потом женюсь, обзаведусь детьми, а позже, может, и внуками. Ты ведь этого желал мне всегда? Счастья? Надеюсь, у тебя будет возможность увидеть это с того света, и ты будешь счастлив от этого сам. Я обещаю прожить эту жизнь так, как ты бы этого хотел. Без сожалений. И передай это маме. Она, наверно, очень волнуется, ты же ее знаешь.

Раздался стук в дверь. Слабый и едва слышный. Хиро не ответил, дверь открылась. На пороге стоял врач.

— Вы закончили? — спросил он хриплым голосом.

Хиро ответил лишь слабым кивком.

— Для процедуры отключения требуется свидетель, — продолжил врач. — Я надеюсь, вы не против, я пригласил этого парня. Он сидел рядом с палатой. — Он легким движением руки указал на Себастьяна, незаметно стоящего чуть позади.

— Не против, — механически ответил Хиро.

— Тогда начнем.

Сказав это, врач, прихрамывая, дошел до одного из приборов, стоящих рядом, и не торопясь отключил его. На самом деле он старался все сделать как можно быстрее, но возраст уже не позволял ему двигаться резво. Потому это было больше похоже на замедленную съемку. Замедленную и ужасно мучительную для Хиро. Наконец, он закончил. Наступила тишина. Абсолютная и неестественная. Замолчало жужжание и тиканье, которое воспринималось в этой палате уже чем-то само собой разумеющимся. Хиро отрешенно сидел и смотрел на отца. Беззвучно его сердце остановилось. Ничего не изменилось. Ничего такого, что так любят показывать в фильмах. Ни звука, ни писка, ни гримас боли и ужаса. Ничего. Простая, бесшумная, мирная смерть.

Врач что-то спросил у него. Он не понял. Звуки будто из глубокого тоннеля раздавались. Такие далекие и как бы никак не относящиеся к нему. Врач повторил свой вопрос, но, не поняв снова, Хиро перевел взгляд с отца на врача. Понять ему это не помогло, но периферийным зрением он кое-что заметил. Или подумал, что заметил. Легкое невидимое движение тела. Уголки губ отца дрогнули, изобразив на лице улыбку облегчения и умиротворения. Всего на миг. Хиро резко повернулся обратно, но выражение лица было такое же, как в начале.

«Показалось?»

Врач настойчиво повторил свой вопрос, Хиро и теперь не понял, но уже не старался понять. Вся реальность будто перестала для него существовать, и он, тупо не отводя взгляда, смотрел на отца. В голове не было ничего. Пустота кромешная.

Себ ответил на вопрос врача за него и стал обсуждать с ним что-то. Хиро это никак не заботило. После, договорив, он мягко схватил Хиро за локоть и вывел из палаты. Он не сопротивлялся. Сел, как ему было сказано, в такси, вышел вместе с ним около своего дома, открыл дверь, машинально разулся, снял куртку, сел на диван. Себастьян ничего не спрашивал и ничего не говорил, принес чашку чая, вложил ему в руку и ушел на кухню. Стал звонить кому-то, что-то говорить. Сколько времени прошло, Хиро не знал, да и не желал знать. Он все сидел с кружкой в руке без единой мысли в голове, не интересуясь ничем. Чай остыл, рука заныла от нахождения в одном положении. Он поставил кружку на тумбочку, лег на диван и отупело смотрел в потолок. Себастьян перестал звонить и уткнулся в книгу, лишь изредка переводя взгляд на Хиро через открытую в комнату дверь.

Утро сменилось днем, а день — вечером. На улице быстро стемнело, и, сдавшись усталости, Хиро сомкнул глаза и крепко заснул. Убедившись в этом, Себастьян тихо покинул его квартиру и направился к себе.

Шел он пешком, неторопливо гуляя по промерзшей улице. Самочувствие его улучшилось еще днем, и сейчас, понемногу проветриваясь, он приводил голову в порядок. Так хорошо он не чувствовал себя уже очень давно. В моральном плане. Он был рад за Хиро. Он смог пойти дальше, смог отпустить. И потому завидовал ему белой беззлобной завистью. Он шел и думал о тех словах, что Хиро произнес на прощанье отцу. Конечно, закрытая дверь вовсе не дает гарантии полной звукоизоляции. Он все слышал от начала до конца. В этих словах не было чего-то особенного, и назвать их изящными или лаконичными уж никак нельзя, но было в них что-то такое важное и для Хиро, и для Себа. Что-то, что отозвалось в душе Себа, заставило перевернуться камень, лежащий неподъемным грузом на душе. И он шел и думал об этом.

Они ни в чем не пересекались раньше, не было ничего схожего между ними. Если подумать, то двух более разных людей сложно представить. Они не сходились ни характером, ни темпераментом, ни отношением к жизни, ни интеллектом. Да даже внешне не было ни детали схожей. Но кое-что общее у них все же было. Они оба потеряли дорогих им людей, и оба не могли их отпустить, смириться с тем, что их нет. Но Хиро, не без труда, конечно, смог через это переступить. И время для него продолжило свой ход.

«Почему я не могу как он?»— спросил себя Себ.

Он вышел на аллею рядом с домом и, не желая заходить, сел на одну из скамеек. Что делать в квартире, где никто не ждет? Была уже поздняя ночь, но спать не хотелось.

«Где-то полночь»— подумал про себя он и не стал проверять.

На улице было пусто, ни одного случайного прохожего не было. Где-то вдалеке лаяла собака, и раздавались звуки проезжающих машин на отдаленной трассе. Длинные фонари, стоящие по бокам аллеи, горели мягким теплым светом, разгоняя мрак ночи. Себ запрокинул голову, силясь разглядеть через плотные тучи звезды или луну. Большое светлое пятно — все, что он увидел на небосводе. Луны не видно, а про звезды и говорить нечего.

Рядом раздался странный звук. Мяуканье. Он вернул голову в прежнее положение и, вглядываясь в темноту, пытался найти источник. Внезапно темнота сверкнула парой зеленых глаз, и на свет аллеи вышла черная кошка. Она натужно и жалобно мяукала, ища свое дитя. Себ покыскыскал, и она, замолкнув ненадолго, уставилась на него изучающее, а после продолжила поиски, прошагав мимо.

«Ищешь кого-то, да? Вот и я. Уже давно, но все никак не нахожу. Может, хоть тебе повезет»

Просидев так еще немного, он понял, что сильно замерз. Пальцы окоченели, тело пробивала дрожь. Ни шарф, ни перчатки не спасали. И он поднялся в квартиру, разделся и залез в горячую ванну. Правда, ванна тоже мало чем помогла. Холод, что заставлял его дрожать, был не снаружи, а внутри.

Посидев немного, он вылез, вытерся и, повязав полотенце на бедрах, спустился в гостиную.

«Как пусто»— в сотый, наверное, раз подумал Себ, зайдя в комнату. Каждый раз, находясь в таком просторном помещении, он чувствовал себя маленьким и беззащитным. Хотелось убежать куда-нибудь, где потеснее. Хотя раньше, когда он только въезжал в эту квартиру, гостиная вызывала у него чувство легкой невесомости и совсем не давила его своими размерами. Именно поэтому в ней был минимум мебели. Он хотел сохранить чувство свободы, охватывающее его здесь, но в итоге, видя эту комнату каждый день, он полностью его потерял.

«Раньше было не так» — он медленно прошел к кухне, размышляя об этом. На кухне он, открыв один из шкафчиков, достал бокал и бутылку виски. У него всегда припрятана бутылка спиртного как раз на такие случаи. Наполнив бокал на половину, он убрал бутылку обратно и закрыл шкафчик.

«Раньше в этой комнате было хорошо, а сейчас как-то… одиноко, что ли? Ну да. Одиноко. Подходящее слово» — он, не торопясь, прошел обратно в гостиную, непринужденно скользя взглядом по комнате, и сел на диван с бокалом в руке. Сделав маленький глоток, он почувствовал, как обжигающая жидкость прокатилась по горлу и опустилась в желудок. Почти сразу по телу начало разливаться приятное тепло, а дрожь унялась. «Интересно, как давно теплая уютная комната превратилась вот в это? Наверно, два года назад»

Он сделал еще глоток. Легкий хмель ударил в голову, и настроение начало улучшаться.

«Столько времени прошло, а будто один день» — в процессе разглядывания комнаты его взгляд остановился на фотографии, на той, которую рассматривал Араки. «И почему он прикопался именно к этому фото?» Он поднялся с дивана и, уже стоя допив остатки в бокале, подошел к полке с фотографией.

— Я и не помню уже, когда мы ее сделали, — произнес он вслух, взяв рамку в руку. — Хики, сколько прошло времени с тех пор, как мы с тобой говорили? Наверно, те же два года. Целых два года с тех пор, как ты ушла. А ведь я раньше думал, что без тебя не выживу, ни дня не смогу. Действительно, ну какой, к черту, смысл у всего этого мира, если в нем нет тебя?

Он бережно поставил фото на полку и, ополоснув бокал, убрал его обратно в шкафчик. Глаза начали слипаться. Сонливость пришла внезапно. Протяжно зевнув, он поднялся на второй этаж, переоделся и лег, закутавшись в одеяло.

«И все же я жив»

Хиро проснулся следующим утром весь продрогший, целиком не помня прошлый день. Сев на диване, он зевнул и потер глаза. Рядом с диваном стояла табуретка, заменявшая тумбу. Старая и дряхлая, как все в этом доме. На ней лежал листок бумаги. Он взял его в руки. На нем аккуратным, ровным почерком было написано:

Большую часть вопросов касаемо похорон я уладил.

Тело нужно забрать край до послезавтра, но я решил, что так долго ждать нет смысла. Договорился с похоронным бюро. Они заберут его завтра у морга в половине шестого вечера. До этого тебе нужно доехать до муниципалитета — забрать свидетельство о смерти. Гроб, как и место, я выбрал сам. Не слишком скромно, не слишком богато. Сойдет, в общем. Тебе нужно будет лишь оплатить. После того как заберешь свидетельство, заедь к ним. Контора называется: «В последний путь». Она на весь город одна, найдешь. Что делать дальше, они тебе уже там подскажут (где что подписывать, куда ехать и тд.). Я буду ждать у ворот кладбища в 6, к моргу не поеду.

Себастьян

Он прочитал это три раза. Смысл написанных слов долго до него не доходил.

«Какие еще похороны? Кто умер?» — размышлял он первые пару минут, но позже информация, прятавшаяся от него в закоулках его мозга, внезапно всплыла. «Он мертв». Он не помнил ни процедуры отключения, ни как добрался до дома, ни вчерашнего дня. Просто факт: «Он мертв». И все. Когда он этот факт осознал, он ничего не почувствовал, будто это и не к нему относится вовсе. К кому-то другому, настолько чужому и далекому, что его страдания, боль и переживания волновали его не больше, чем то, что трава зеленая, а небо голубое.

Посидев еще минут десять, он не спеша поднялся, порыскал по холодильнику, отыскал там старый творог с истекающим сроком годности, смешал его с такой же залежавшейся сметаной и заварил горячий чай. Не то чтобы его мучил голод, он его не чувствовал. Ему не хотелось ни есть, ни спать, ни пить, ни чего-либо другого. Просто механические действия совершаемые телом для продолжения жизни. Чтобы жить, нужно питаться. Только и всего. Потому ложка за ложкой он постепенно расправлялся с безвкусной едой, лишь изредка, когда этот суховатый чуть кислый комок совсем не хотел проваливаться в желудок, проталкивал его дальше сладким чаем. Закончив с едой, он поплелся в ванную, снял одежду и сразу закинул ее в корзину с грязным бельем. После без интереса рассмотрел себя в зеркале, взъерошил волосы на голове, подумав о том, что давно уже не стригся, потрогал трехдневную щетину, понял, что сильно исхудал за эти дни, залез под душ, тщательно вымылся, вытерся и, обмотавшись полотенцем, сбрил щетину. На все, включая завтрак, ушло не больше получаса. Пока сохли волосы, подготовил одежду, в которой пойдет на похороны. Чего-либо подходящего на такие случаи у него не нашлось. Ни черной рубашки, ни брюк, ничего. Потому, подумав, что на похоронах будет только он да белобрысый, плюнул на это и решил одеть первое попавшееся под руку. Это были свободные темные джинсы и безмерная, но еще не такая изношенная, темно-коричневая толстовка с капюшоном.

Араки быстро закончил с получением свидетельства. На удивление, очереди почти не было, да и процедура была простой. Заходишь, показываешь паспорт, называешь имя и фамилию умершего, ждешь пару минут, пока найдут свидетельство, расписываешься в получении — вот, собственно, и все.

Дорога до похоронного бюро заняла больше времени, чем он ожидал. Контора эта занимала целый этаж в ветхом двухэтажном довоенном здании на отшибе Центрального города. Весь квартал, где стояло здание, был заброшен. Ближайшие десять километров не было ни одного обитаемого жилого дома. Только покосившиеся, обрушившиеся здания, старый потрескавшийся асфальт и природа, заявляющая о своих правах. Когда-то, вероятно, это было процветающее поселение. Множество разных домов, многоквартирных кирпичных и древних избушек, которые вполне сами по себе могли служить неплохим экспонатом в музеях истории. Сейчас же все они либо стерты окончательно временем и стихией, напоминая о своем прежнем существовании лишь бетонным фундаментом, проглядывающемся из-под земли, или стоят покореженные, почерневшие, покрытые всяческими видами мха, плесени и растительности, сверкая битыми грязными окнами.

Центральный город, в котором живет он с Себом, после войны был в большинстве своем перестроен. Старые здания снесли, поставили новые, заменили дороги, дизайн в целом использовали совсем иной при постройке. Дом Араки был скорее редким исключением из правил, из тех домов, чей снос принес бы больше убытков, чем прибыли. Здесь витает дух старого времени, пусть и плесневелый. Город не стал расширяться в эту сторону, так как дальше в паре сотен километров находился один из городов, стертых в самом начале войны. Ранее — город миллионник, теперь — лишь заброшенный радиоактивный пустырь, от которого стоит держаться подальше. Но именно этому городу Центральный обязан своим развитием. Ему и еще одному. Так получилось, что развивали его люди, сумевшие спастись из двух уничтоженных многолюдных городов, ведь он находился аккурат между ними примерно на равном расстоянии. Не слишком большой, но развитый, с плодородной почвой и обширными, перспективными для строительства землями. Вот и стеклись в него беженцы из двух огромных исчезнувших городов. На Северо-западе — один, на юго-востоке — другой.

Конечно, человека, выросшего совсем в другом мире, такая старинность сбивает с толку. Араки отупело оглядывался по сторонам, то и дело спотыкаясь о камни и проступившие из асфальта корни деревьев. Наконец, он заметил большую пожелтевшую вывеску: «В последний путь». Чуть ниже вывески уже на двери небольшая реклама, а рядом пару похоронных венков и стенд с искусственными цветами.

«Странное место для похоронного бюро. Не выгодней было бы в городе открыться?»

Он осторожно открыл дряхлую дверь. Она слегка скрипнула, пропуская гостя. Внутри стояла гробовая тишина. В прямом смысле слова. Вокруг были одни только гробы на небольших витринах. На полу был положен грязно-красный ковролин, а стены окрашены в желтовато-белый. Стоило двери закрыться, как к Араки подошел мужчина в строгом черном костюме. Он был уже в годах, на вид лет пятидесяти, слегка полноват, и какого-то неуклюжего вида. Складки на шее тряслись от каждого его движения. На макушке сверкала залысина, придавая этому виду еще больше нелепости. Араки он не понравился. В глазах его то и дело пробегали странные лукавые искорки, говорящие о том, что, пусть он и старается поддерживать скорбящий вид и изображать сочувствие, на самом деле он радуется клиенту и, соответственно, его горю. Это двуличие и отталкивало, хотя обвинять Араки его в этом не стал. Каждый зарабатывает на хлеб как может.

— Господин Араки? — Голос его был сдержанный, мягкий, приятный на слух, а округлые, чуть обрюзгшие из-за возраста черты лица, несмотря на лицемерие их обладателя, располагали к себе, внушая доверие.

«Господин? Какой сейчас год?»

— Да, — неуверенно сказал Араки.

— Здравствуйте. Господин Лаэр попросил оказать вам теплый прием. Если не возражаете, давайте пройдем в кабинет. Тут не совсем удобно говорить.

— Конечно.

Они вышли из холла с гробами и, пройдя по небольшому узкому коридору, зашли в кабинет. Небольшая комната была более дружелюбного вида. У окна располагался широкий стол из темного дерева, по бокам пару стеллажей того же цвета, а дальше всего от окна маленький плисовый диван темно-зеленого цвета. Человек в костюме обошел стол и сел на кресло спиной к окну. Напротив сел Араки.

— Что ж, теперь позвольте представиться. Меня зовут Вениамин Викторович. Я заведую этим бюро. Мы оказываем различную помощь в погребальных услугах. От выбора венка до раздела наследства. Будем рады вам помочь. Итак, начнем, пожалуй, с организационных вопросов. Вы не против?

— Нет.

— Хорошо. Господин Лаэр распорядился похоронами. Гроб, венки, место уже выбраны. Желаете взглянуть на гроб?

— Нет, спасибо.

— Точно? Вы прибыли раньше срока, так что, если вас что-то не устроит, есть возможность выбрать другой. У нас как раз есть пару гробов по размерам.

— Точно.

— Хорошо, может, тогда венки? У нас есть много моделей и цветов.

— Нет, не нужно.

— Уверены? Все-таки такое важное мероприятие…

— Да, уверен. Ничего не нужно. Пусть будет так, как было решено. Только, пожалуйста, давайте быстрее покончим с этим. — Его раздражала такая настойчивость, да и лживость, с которой он под видом помощи пытается втюхивать не нужные ему вещи, вызывала отвращение. Все, что ему хотелось — скорее закончить этот разговор.

— Хорошо. — Мужчина участливо кивнул в ответ и протянул ему небольшую стопку бумаг. — Это — договор на оказание услуг. Ознакомьтесь и поставьте подписи тут и тут. — Он водил по бумаге неестественно коротким и толстым, словно сосиска, пальцем.

Араки бегло прочел договор и поставил подписи, где просили. Обычные похоронные услуги: приобретение места на кладбище, гроба, венков, цветов, речного песка, памятника, заказ копателей, священника, катафалка, подготовка тела к погребению.… Это не полный список. Помимо того, было множество юридических услуг. Столько, что он не стал читать дальше.

«Как только он успел все уладить? Я бы и за неделю не закончил»

Дальше Араки передал свидетельство в руки мужчине. Тот бережно снял с него копию, переписал номер, несколько раз проверив его правильность, после этого вернул свидетельство и попросил рассчитаться за услуги. Сумма оказалась куда меньше, чем рассчитывал Араки.

— Господин Лаэр упоминал, что, так как похоронами занимался только он, мне следует рассказать про всю процедуру подробнее?

Араки в ответ кивнул.

— Значит, слушайте, вначале вам нужно будет забрать покойного из морга…

И он объяснил все как можно подробнее — где что забрать, какие бумаги подписывать, куда ехать, что делать… Пусть и жадный, но свое дело знает хорошо. От большого количества деталей у Араки разболелась голова, но самое важное для себя он уяснил. По сути, всю работу возьмут на себя наемные работники, ему лишь нужно было поставить пару подписей и прийти в назначенное время в назначенное место.

Как только объяснения закончились, Араки поднялся с места и пошел к выходу. Вениамин Викторович вновь предложил ему все-таки посмотреть на гроб, но, услышав очередной отказ, немного расстроился и предложил задержаться, попить чаю или кофе. Ведь, может, посидев недолго и обдумав все, он передумает, пронеслось в голове у Вениамина, что сразу отразилось на его лице. Все мы желаем лучшей жизни, а количество продаж напрямую связано с его доходом, поэтому Вениамин не хотел так просто отпускать Араки. А приличия — дело десятое. Терпению Араки пришел конец.

«Да какая, к черту, разница, в чем ему лежать в земле?! Не все ли равно, гроб из красного дерева или из осины, обит бархатом или нет? Он мертв, мать вашу! Мертв! Это уже не имеет никакого значения!»

Боясь не справиться с эмоциями, Хиро быстро и довольно грубо распрощался с мужчиной и пулей вылетел из здания. Оказавшись на свежем воздухе, он почувствовал себя лучше. Он брел уже знакомой дорогой к шоссе, периодически посматривая в сторону противоположную расположению города. Там всего в каких-то двух километрах стоит немаленькое кладбище. Если верить Вениамину Викторовичу — новое, популярное, с хорошей охраной. Кладбище, где похоронят его отца. От этой мысли ему стало тоскливо, но по сравнению с утренним безразличием, это были хоть какие-то чувства, а не пустота.

Он достал из кармана телефон и взглянул на время, до начала оставалась пара часов. Чем их занять, он совершенно не представлял. Не стоять же у морга, словно статуя, все это время. Да и домой ему сейчас хотелось меньше всего. Он заказал такси, и оно довезло его, как он и просил, до больницы. От нее он пошел куда глаза глядят медленным, прогулочным шагом, по пути рассматривая то прохожих, то улицу, то здания, то небо. Все как обычно. Угрюмые ничего не выражающие лица, серые безликие здания, громоздившиеся один за другим, грязь и холод. Разве что облака, вечно нависающие над городом, в этот раз казались плотнее и гуще, ветер был холоднее, а воздух был влажным, от чего становилось еще более зябко на улице. Устав бессмысленно ходить, он завернул в ближайшее кафе, заказал сытный обед и наблюдал за тем же пейзажем уже из окна теплого уютного заведения.

Зимой темнеет раньше обычного. Не было и пяти вечера, как загорелся яркий пурпурный закат. Удивительная красота среди столь уродливого города. Все вокруг окрасилось непередаваемо теплым, приятным светом. Бесцветные окна отражали его ласковыми бликами, прохожие, вторя этой красоте, заулыбались, до ушей Араки начали доноситься веселые разговоры от людей, сидящих на соседнем столике, послышался смех, возня шустрой официантки. Весь мир, ранее словно мертвый, ожил для него, преобразился в какой-то другой. В мир, где все счастливы, и всем хорошо, где нет ни боли, ни горечи, ни болезней. Но именно из-за такого тепла и радости так больно сдавило что-то в его груди. Усилием воли он проглотил ком в горле и остановил начавшие литься слезы. Глубоко вздохнув, он легким движением руки смахнул успевшие проступить слезинки, встал из-за стола, оплатил счет, и направился обратно к больнице.

«Пора»

Около морга он оказался раньше назначенного времени. Катафалк еще не прибыл, и ему оставалось только ждать снаружи. Пока он ждал, солнце окончательно село, температура упала еще ниже. Мерзкий ветер будто специально разошелся, пытаясь забиться под ворот куртки. В попытках согреться, Араки перетаптывался с ноги на ногу, но это особо не помогало.

Жизнерадостности, понятно, в этом месте не было. Маленькое одноэтажное здание неподалеку от больницы в узком переулке, скрытом от глаз. Косметического ремонта оно не видело с далеких времен, штукатурка много где отвалилась, обнажив кирпичную кладку. Забор рядом был ржавый, хотя, видимо, основную функцию защиты от нежелательных гостей еще выполнял. Асфальт заканчивался перед воротами, а дальше во дворе был насыпан только гравий. Можно было подумать, что это очередное заброшенное довоенное строение, если бы не валивший из длинной трубы крематория серо-черный дым.

Наконец, со стороны въезда послышался шум колес, едущих по гравию. Араки обернулся и увидел длинный сверкающий черный автомобиль. Безупречная простота, ничего лишнего: плавные линии, зеркально чистые тонированные стекла, строгость и лаконичность. Автомобиль заехал во двор морга и остановился неподалеку от Араки. Будто по команде, синхронно открылись передние двери и из них появились два подтянутых высоких человека лет 35–40 на вид. Оба выглядели одинаково серьезно и безукоризненно — одинаковые костюмы: битумно-черные брюки, пиджак и галстук, а внизу контрастная столь же идеально белая рубашка; одинаковые коротко-стриженные темные волосы; одинаковый холодный безучастный взгляд. Когда Араки смотрел на них выходящих из авто, его не покидало чувство, что это авто продавалось в комплекте с этими двумя. Единый стиль с авто читался и в их глазах, и в их осанках.

Не торопясь они подошли к нему, поздоровались и зашли в морг. Араки пошел следом. Они точно знали куда идти, не задумываясь, нашли вход, открыли дверь и не растерялись, увидев встретивший их у порога полумрак. Сразу понятно, ребята здесь не впервой. Пройдя широкий плохо освещенный коридор, они пришли в большую просторную комнату. Вся она с пола до потолка была обита красным бархатом, посеревшим и истершимся под воздействием времени. Посередине стоял стол, а на нем открытый гроб, где лежал его отец. Работники морга постарались на славу — трупных пятен будто и не бывало. Если бы не неестественный холодный цвет кожи, то могло бы показаться, что он всего-навсего крепко спит.

Араки подошел ближе. Традиции требуют оплакивать умершего перед погребением, но, как назло, он не смог выдавить из себя ни слезинки в его присутствии. Он просто не любил, когда отец видел его слезы. Вот и все. Он обернулся к этим двум, ожидающим в дверях, и чуть заметно кивнул. Сохраняя синхронность, они подошли к гробу. К ним присоединились еще два человека — носильщики от морга. Вчетвером довольно быстро они вынесли гроб на улицу и загрузили в автомобиль.

Ехали они не спеша и в тишине. Не считая приветствия, они больше не произнесли ни единого слова. Араки уставился в окно, безучастно наблюдая за прохожими, снующими по улице.

«Все они ведь куда-то спешат» — думал Араки отрешенно. — «К семье, к любимым, к друзьям, с работы или учебы. У каждого своя неповторимая жизнь, которая однажды прервется. И все они так старательно не замечают этого, делают вид, будто бессмертны. “Это может коснуться кого угодно, только не меня”. Но рано или поздно это коснется всех. И весь этот розовый прекрасный мир со всеми мечтами, желаниями, страхами и бог еще знает с чем, рухнет. И не важно, кто погибнет — сам человек или кто-то ему близкий. Достаточно просто с этим столкнуться, и начинаешь понимать, насколько мир жесток и непредсказуем, как смехотворны все планы, что ты без конца строишь, как жалок в своей беспомощности каждый перед лицом того, чего не избежать. Осознав это, ты вдруг оказываешься в ином мире, не в том, что ты считал реальным, не в том, в котором ты жил раньше. Сам мир, конечно, не меняется — просто смотреть на него начинаешь иначе. И это сильно выбивает из колеи. Начинаешь теряться, перестаешь понимать, зачем все это нужно, зачем люди живут, зачем работают, почему смеются или плачут, что их заставляет. Они что, не знают, чем все это закончится? И вот они — случайные прохожие, снуют по своим делам буквально в паре метров от меня, но эта пара метров все равно что несколько тысяч километров»

В размышлениях дорога показалась короче. Неожиданно быстро они подъехали к кладбищу и остановились у ворот. Они были закрыты, и для проезда на машине вроде как требовалось какое-то разрешение. Араки не сильно вдавался в детали, потому был не в курсе. Да оно, в принципе, и было ему до лампочки. Двое ушли куда-то, обещали все уладить и вернуться. Араки вышел из машины одновременно с ними, не желая оставаться в одной машине с гробом. И только когда вышел и огляделся, он заметил стоящего у ворот Себастьяна.

Одежда его была, в отличие от Араки, подобающая — вся с ног до головы черная. Из-за этого в темноте разглядеть его было почти невозможно. Выдал его красный огонек сигареты. Он курил, облокотившись на кованый черный забор, и смотрел в сторону Араки.

— Привет. — Он подошел к Себу.

— Привет.

И повисло молчание. Оно не напрягало ни Себа, ни Араки. Ни тому, ни другому сказать было нечего, и они оба это понимали. Себастьян поверхностно скользнул по нему взглядом и уставился в никуда перед собой, и Араки, задумавшись, повторил за ним. Прошло пару минут, сигарета была скурена, и вернулись эти двое. Они учтиво поздоровались с Себом и сели в машину. Араки хотел было повторить за ними, но Себ отдернул его.

— Я думаю, нам с тобой лучше прогуляться.

Подошел сторож и бесшумно отпер ворота.

— Но…

— Эти ребята и без нас прекрасно справятся с подготовкой. Мы подойдем как раз к началу. Я знаю, где будет могила, так что провожу, не переживай.

— Ладно.

Они отошли чуть в сторону, пропуская авто вперед. После за ним последовали сами. Сторож запер ворота.

Кладбищем служила огромная поляна, окруженная еловым лесом. Узкая асфальтированная дорога была единственным въездом сюда. Она начиналась у ворот и примерно с километр от них прорезалась через лес. В молчании они прошли залесье и оказались на самом кладбище. Место это, против всех ожиданий, оказалось довольно живописным. Аккуратные асфальтированные тропки и дороги пошире для автомобилей, искусные кованые оградки, гранитные памятники — все было сделано безупречно в едином готическом стиле. Видимо, здесь такое правило. Нет ни серых незаметных могил, ни чересчур вычурных. Это и создавало гармонию. Автомобиль еще в залесье пропал из виду, и теперь, выйдя на открытое пространство, Араки, надеявшийся вначале быстро его отыскать, понял, что задача это нелегкая. Кладбище, хоть и почти полностью пустое, было поражающе огромным. Настолько, что как бы он ни всматривался вдаль, найти автомобиль в темноте не вышло.

— Сколько нам идти?

— Минут 25–30.

— Так далеко?

— Да, новые могилы располагаются на другом краю кладбища.

— Мы не потеряемся в темноте?

— Нет.

«Как-то странно он себя ведет» — подумал Хиро. Как-то необычно тихо даже для себя. Говорил будто себе под нос, и на него даже не взглянул. И вид такой, будто глубоко задумался. Большую часть времени он смотрел под ноги, лишь изредка поднимая голову, чтобы сверится с дорогой. Раньше он его таким не видел. В первую очередь он подумал, что так Себ выражает соболезнования и старается его поддержать, но вскоре отмел эту версию как неправдоподобную.

«Кто-кто, а он точно не будет изображать из себя сочувствующего и понимающего. Здесь что-то другое»

— Себ… — Прошло пару секунд, перед тем как, опомнившись, Себ ответил.

— Что?

— Спасибо за то, что организовал похороны, и за то, что пришел. Сам я, наверно, не справился бы.

— Не за что.

— Что-то случилось?

— Нет, ничего.

Они ненадолго остановились около одного из фонарей, Себастьян искал в кармане пальто зажигалку. Все это время Араки смотрел на него в упор.

«Вот так просто он, похоже, не отстанет…» — промелькнуло в голове Себа.

Белобрысый обреченно вздохнул. Белесые клубы от выдоха покружились на рассеянном теплом свете фонаря и растворились. Себ нашел зажигалку, вставил сигарету в зубы и, переведя взгляд на Араки, продолжил говорить.

— Ничего не случилось. — Он прикурил сигарету. — Просто день как-то не задался.

Хиро не понял, что это значит, и в ответ лишь неуместно кивнул. Приставать дальше с расспросами он не стал, и они продолжили идти в темноте, изредка отступавшей перед светом фонарей. Шли они по однообразной дорожке от фонаря к фонарю. Хиро начало казаться, что это будет продолжать вечно. Свет. Мрак. Свет. Мрак. Мерные звуки шагов. Тихий шелест ледяного ветра. Крики ворон где-то вдалеке.

Но дорога не была бесконечной, и через некоторое время Хиро разглядел далеко впереди отдельный «остров» света. Он не был похож на фонарь, он был больше и гуще. Вначале лишь небольшая точка, но по мере приближения она разрасталась, и он понял, что там не только свет — там были люди. До его ушей донеслись невнятные обрывки их разговоров, звук включенного мотора катафалка.

Они подошли к могиле. На кованую оградку вокруг было приделано несколько переносных ламповых светильников, что было очень к месту. Если бы не они, не было бы видно ни священника, стоящего неподалеку, ни опущенный на дно могилы гроб, ни гранитный памятник с фотографией и именем его отца, ни стоящих поодаль работников — тех двоих ребят вместе с парочкой копателей от кладбища, стоящих с еще более безразличными лицами. В руках — по лопате, а в зубах — по дымящейся сигарете.

— Начнем? — тихо спросил священник. Араки утвердительно кивнул.

Древняя молитва за упокой разносилась по пустынному кладбищу. Слова ее были почти полностью забыты, затеряны в истории. На них говорили задолго до изобретения автомобиля, телефона и даже электричества, и потому сейчас они лишь издали напоминают современные. Араки и Себ тихо слушали ее, но не понимали смысла. Она была для них чем-то вроде иностранной песни с неясным мотивом и некачественным исполнением. И все же она играла особую роль в том, что происходило здесь.

Как загипнотизированные, они покорно дослушали молитву. После, согласно старой традиции, Араки взял ком земли и, сказав на прощанье первое, что пришло в голову, кинул ком в могилу. Он с глухим звуком ударился о деревянную крышку гроба. Подошли копатели и без указа сами начали закапывать гроб. Раздавались те же тупые удары промерзшей земли о крышку. Закончив, они устало выгнули спины, что-то недовольно пробурчав, и удалились в густую темноту. Двое мужчин и священник вскоре последовали их примеру и уехали на катафалке.

Около могилы остались двое парней. Араки, сев на корточки, бережно приводил могилу в порядок. Себастьян открыл перекинутую через плечо небольшую черную сумку и извлек из нее металлический термос.

— Помянем? — Он протянул термос.

Араки обернулся и, отряхнув руки, взял термос.

— Надеюсь, чай еще теплый. Сейчас бы совсем не повредило. — Себ протянул небольшой пластиковый стакан. Араки отвинтил крышку, налил Себу, а после — себе в крышку термоса. От чая шел пар. Себастьян облокотился на оградку, Араки примостился рядом, хоть и опасался, что оградка не выдержит двоих. Но она стойко вынесла это испытание и не только не шатнулась, но и скрипа не издала. Себастьян аккуратно прихлебнул чай.

— Горячий, — едва слышно сказал белобрысый себе под нос.

— Ага. — Араки тоже сделал небольшой глоток.

— Я думал, ты разозлишься.

— Это еще почему?

— Все не совсем по религиозным традициям. Я не знал твоего отца, и информация, что я о нем достал, была очень скупа. Я боялся, что он — глубоко верующий человек, и тебя взбесит то, что мы, например, похороны устроили после захода солнца. Думаю, ты хотел расправиться со всем этим как можно скорее, потому торопился.

— А что, после заката хоронить нельзя?

— Ну, вообще, да. Хотя это от религии зависит. Христианство, например, запрещает.

— А я и не знал. Так что мне все равно. Не знаю, верил ли мой отец в бога или во что-либо еще. Мы об этом никогда не говорили. Я никогда не видел, чтобы он молился или ходил в церковь. Да и крестик он не носил. Я думаю, ему все равно. Похоронили — и ладно.

Себастьян, молча, протянул завернутый в пакет бутерброд, вынутый также из сумки. Араки еле развернул его окоченевшими на морозе пальцами. Бутерброды были суховаты, колбаса нарезана неровно, а листик салата, кинутый сверху, мало того, что был неуместен, но еще был пожухлый и мятый от упаковки. Себастьян достал себе точно такой же бутерброд.

— А ты веришь в бога? — Араки решил развить начатую тему, лишь бы не сидеть в тишине.

— В каком-то смысле…

— В каком-то смысле?

— Ага. Я верю в бога, только вера эта сильно отличается от традиционной. Я не хожу в церкви, не молюсь, не ставлю свечек. Да и бог мой очень странный.

— И какой?

— Я сам.

— Тронулся?

— Я — свой собственный персональный бог. Вот такая у меня вера. В конце концов, центром вселенной для каждого отдельного человека является он сам. То есть каждый живет в своем неповторимом мире, построенном в его голове. То, что мы зовем реальностью — лишь картинки, пропущенные через нашу призму восприятия. И у всех это восприятие отличается, как отпечатки пальцев. Кто-то обожает, скажем, куриные крылышки, у кого-то на них аллергия. Кто-то считает смыслом жизни семью и детей, кто-то — карьеру, а кто-то — бесконечные загулы. Кому-то нравится желтый цвет, кого-то от него воротит. Вот только желтый цвет для всех одинаков, просто разное отношение к нему. А отношение к чему-либо, присвоение ему «ярлыков», эмоции, вызванные этим отношением, и составляют восприятие. И у каждого оно, как я уже говорил, индивидуальное. А почему индивидуальное? Потому что у каждого в голове свой мир. Получается, единой объективной реальности не существует, есть только множество субъективных реальностей, разбросанных по штуке в каждой черепушке. Из этого следует, что все зависит от наблюдателя. Шредингер это уже давно более обстоятельно доказал. Выходит, что и у меня в черепе — мой особый мир. И то, что происходит в этом мире, зависит от моего мировоззрения, моих поступков, мыслей, желаний, страхов, да от количества выброшенных в мой мозг различных гормонов, наконец. Не от какого-то непонятного старикана на небесах. Я — есть этот мир, и то, как я к этому миру отношусь, как с ним поступаю, что делаю, и определяет, какой будет моя реальность. А раз так, то, выходит, что бог этого мира — я.

— По-моему, это — не вера, а какой-то извращенный нарциссизм.

— Ты, оказывается, и такие слова знаешь.

— Эй!

— А у тебя есть бог? — Себастьян продолжил разговор, не обратив никакого внимания на гневный взгляд Хиро.

— Я как-то не думал об этом, — он ответил как ни в чем не бывало, колкость Себастьяна моментально вылетела у него из головы. — Не приходило мне это раньше в голову. Может, есть бог, а может, и нет. Не знаю. В общем, мне это безразлично. Ну, есть он, допустим. И что? Мир останется таким же. То есть то, что он есть, ничего не меняет. А нет его — то же самое. Тогда какой смысл гадать, есть он или нет?

— Тоже верно. Есть он, нет его — этот мир останется таким, какой есть.

Они доели бутерброды, а чай в импровизированных кружках закончился.

— Пойдем? — спросил Себ.

— Давай еще немного постоим.

— Тогда налей еще. — Он протянул стаканчик, и Хиро налил еще чая. И себе — тоже.

Пару минут они уже в обычном для них безмолвии пили чай. Стояла идеальная тишина, будто все звуки разом куда-то исчезли. Так как кладбища ночью не посещают, кроме них, на пару-тройку километров ни единой живой души. Разве что сторож, наверно, где-то бродит недалеко.

— Ты мне так и не ответил вчера на вопрос. — Себ сделал очередной глоток. — Вроде как ты собирался держать его на искусственном жизнеобеспечении максимально долго, пока позволяют финансы. Ты не хотел с ним прощаться, не мог смириться с его смертью, считал отключение убийством и все же в одну ночь вот так взял и передумал. Почему?

— Если бы я сам знал ответ. Я просто передумал, почему кто сейчас разберет.

— И все же вот так внезапно отпустить кого-то тебе дорогого. Так быстро и легко. Удивительно.

— Кто тебе сказал, что это было легко? И вообще, ты уже не в первый раз говоришь что-то про «отпустить». Я не понимаю, что это значит.

— Ну как… Отпустить — забыть о нем, продолжать спокойно жить, несмотря на то, что он умер.

— Нет, тогда ты не прав. Я его не отпустил и не отпущу никогда.

— Но…

— Да, продолжать жить я буду, — перебил его Араки. — Но забыть его не смогу, как бы от этого мне не было больно. Он был частью моей жизни, я любил его, потому выкинуть его из воспоминаний, будто его и не было, у меня не получится. Но именно поэтому я буду жить дальше — потому что я его помню, потому что он этого бы хотел, потому что я просто обязан жить дальше. Вот как-то так, я и передумал.

— Разве можно спокойно жить, помня о нем? Разве тебе от этого не будет плохо?

— Будет, но я как-нибудь справлюсь. Не могу же я вот так просто опустить руки, лечь на землю и вечно страдать?

— Ты прав.

«Мне сейчас показалось, или он, действительно, сказал, что я прав?» — Хиро удивленно уставился на Себастьяна. Он не только вел себя необычно, но и выглядел странно. Кожа была бледнее нормального, но это он поначалу списал на плохое освещение. Вид рассеянный, что совсем для него нехарактерно. Да и взгляд какой-то мутный, нечеткий. Вот смотрит он куда-либо, но будто и не смотрит никуда, будто мимо.

— Что с тобой, ты мне объяснишь, нет? Сначала из тебя слова не вытянуть, потом ты вдруг забалтываешься, а после опять резко замолкаешь.

— Все нормально.

— Может, не будешь врать? Я, конечно, не такой «Шерлок» как ты, но вижу же, что что-то не так.

— Ну вот что ты пристал? Просто самочувствие не очень и все.

Араки не знал, что на это ответить, и замолчал. Свет переносных ламп начал тускнеть — заряд батарей садился, но судя по всему, минут пять у них еще было. Рядом пролетела стая ворон, издавая пронзительное карканье. Ветер уже успокоился, и в воздухе царил покой. Себастьян смотрел на памятник своим невидящим взглядом. Хиро косо смотрел на белобрысого. Время будто застыло. И в этом умиротворяющем затишье, медленно кружась, беззвучно падала первая снежинка. Себ заметил ее, взгляд его сфокусировался. Она падала прямиком на свежую могилу. Увидев эту перемену в лице белобрысого, Араки тоже перевел взгляд туда и увидел ее. Они проводили ее взглядом до земли. Дотронувшись до нее, снежинка и не подумала таять, а осталась лежать. За ней потянулись ее сестры, и вскоре вокруг кружилось множество белых хлопьев, подсвеченных слабым светом ламп и фонарей.

— Снег пошел, — произнес Себ.

— Ага. Красиво.

Себастьян протянул вперед руку, на нее упала снежинка и чуть погодя растаяла, прокатившись маленькой каплей по ладони. Он отошел от калитки и, отряхнув пальто сзади, обернулся к Араки.

— Ладно, хватит тут сидеть. Холод, между прочим, собачий, а нам еще обратно топать.

Араки кивнул в ответ и засобирался: отдал термос Себу, еще немного прибрался на могиле, выключил светильники. Себ пока не спеша вызвал такси и прикурил сигарету. Снегопад тем временем только усиливался, и Араки стал серьезно опасаться сильной метели. И, закончив, наконец, со всем, они пошли к выходу. Крупные пушистые хлопья так и липли к одежде, мешая идти. Пару раз Араки стряхивал их с плеч, но поняв вскоре бессмысленность этого действия, перестал. Себастьян и не трудился этого делать. Глупо стряхивать снег в снегопад. Дорога до ворот далась им быстрее, чем от них. Видимо, потому что они торопились. Сторож ждал их появления и, как только они подошли к воротам, отворил их. Такси на шоссе еще не было, пришлось ждать. Самочувствие Себа ухудшалось на глазах. На смену легкой слабости пришел озноб. Он сильно замерз, и его пробирала дрожь. Пытаясь прийти в себя, он закрыл глаза и запрокинул голову к небу. Конечно, это не помогло.

«Где же это чертово такси?»

Араки заметил, что белобрысому не хорошо, но что с этим можно поделать, он не знал, да и степень этого «не хорошо» не представлял. Потому лишь бесцельно перетаптываясь с ноги на ногу, смотря на дорогу в сторону города, ожидал пару сверкающих огней вдалеке. Сколько точно они так простояли, ни один из них не знал, но в такси они сели оба вконец задубевшие. Хиро сел впереди, растирая руки под курткой, а Себ сзади. Как только они тронулись, Себ вырубился, потому дороги не заметил. Сначала они довезли до дома Себастьяна. Араки растормошил его и вызвался было проводить, но он сразу отказался.

— Ты точно дойдешь сам?

— Тут идти метров пять. Как-нибудь уж справлюсь.

— Хорошо, — сдался Араки.

Белобрысый вышел, громко захлопнув дверь, и такси поехало к дому Араки. Долго ехать не пришлось. Расплатившись, Араки вылез из машины. Снег и не думал прекращаться, а разбушевался еще яростнее, теперь к нему присоединился промозглый ветер. Эта парочка точно сводила с ума сейчас весь город. Многие отложили все свои планы о вечерних прогулках, походах в магазин или бог весть знает куда. В такую погоду люди предпочитают сидеть в теплых домах, завернувшись во что-нибудь мягкое, например, в плед, и пить что-то горячее, вроде какао, но точно не бороться со стихией на темных улицах. Араки тоже поспешил зайти домой, но там было немногим теплее. Отопление в этой квартире всегда было никудышное. Потому, сняв только ботинки, а куртку даже не расстегивая, он прошел вглубь квартиры и выкатил на середину комнаты большой обогреватель. Такой же древний, как и квартира. Он подключил его к розетке, поставил чайник и стал ждать, пока в квартире станет хоть чуть теплее. Минут через десять он снял куртку и пошел пить чай. Делал он все чисто механически, не задумываясь ни на секунду. Помыл руки под краном, вытер полотенцем, подошел к чайнику. Заварка, сахар, кипяток. Один из двух дряхлых стульев рядом со столом. Это — его стул, напротив — его отца. Так было заведено, он всегда садился сюда. Не спеша он выпил горячий чай, отметив про себя, что как никогда раньше ему хотелось бы поболтать с кем-нибудь. С кем угодно, но он был один. Что-то сжалось в груди. Не обращая на это внимания, он решил пойти переодеться в домашнее. Большой шкаф в гостиной был забит разным текстилем, в основном постельным бельем, скатертями, занавесками, но были две полки, выделенные отдельно для домашней одежды. Верхняя — Араки, нижняя — отца. Причем, касалось это только домашней одежды, обычная одежда хранилась у них в разных шкафах. Так тоже было заведено. Что-то вновь сдавило внутри.

«Почему так пусто?»

Он смотрел на полку отца, на ней лежали аккуратно сложенные пара брюк, майки, футболки и свитер. Все вещи такие старые и заношенные, что смотрелись словно ветошь. И все равно они отдавали чем-то близким, родным, знакомым. Он взял в руки свитер, который лежал наверху стопки, и сжал его в руке. Несмотря на старость, он был теплый и мягкий и мог бы послужить своему хозяину еще немного.

«Мог бы побыть еще немного рядом»

По щекам покатились слезы. Он кинул свитер обратно на полку и пошел в комнату отца. В детстве ему было запрещено в нее заходить. Отец сильно ругался, стоило ему застать в ней Хиро. Особенно, если рядом с письменным столом. Там ведь куча документов, не дай бог ребенок что-то испортит. И Хиро все детство мечтал, как станет главой семьи и будет ходить, куда ему вздумается. Повзрослев, он тоже не заходил в комнату, и из уважения, но скорее по привычке. И вот, он — глава семьи. И единственный ее член. Мечты имеют свойство сбываться и иногда мучительным образом.

Так долго и так сильно он не плакал никогда в жизни.

Белобрысый не помнил, как заходил в подъезд, как открывал входную дверь, как разувался и снимал пальто, и как завалился в кровать. Все, что осталось в его памяти об этом вечере — сильный снегопад за окном, подсвечиваемый теплым светом фонарей с аллеи. Завораживающее зрелище. Снежинка за снежинкой. Температура под сорок, сильная дрожь, бредовое состояние.

«Ты в восторге да, Хики? Первый снег в этом году»

— Конечно, я в восторге. Ты посмотри на него! Какая красота!

Она стояла в зале. Почти полная темнота, если бы не маленькая лампа рядом с барной стойкой, ничего, кроме улицы, не было бы видно. Совсем еще детские черты лица, но уже не ребенок. Такой возраст — 13 лет. Только начавшая появляться женская талия, хрупкие плечи, тоненькие ноги, длинные темные волосы до бедер. Одета она была в спальный комплект: белая свободная рубаха и короткие розовые шорты. Вот так стоящая спиной к нему и смотрящая заворожено на падающий снег она казалась еще прекраснее. Блики фонарей отражались в ее рубиновых глазах. Он встал рядом, чуть касаясь своим плечом ее плеча. Ему тоже 13. Она повернулась к нему и улыбнулась. Как вокруг тепло, и где эта гнетущая пустота? Будто не было этих лет одиночества…

— Если ты вдруг думаешь, что сможешь отмазаться от катания на лыжах завтра, то сильно ошибаешься. — Голос ее был мягкий и такой приятный.

— Я и не надеялся. Каждый раз одно и то же. Я начну сопротивляться, ты устроишь скандал, и мы все равно едем на них кататься. Раз исход известен заранее, сопротивление можно пропустить.

— Позиция последнего ленивца.

— Позиция экономящего силы и время человека. И вообще, что такого в этом снеге? Это же просто замороженная вода, но стоит ему пойти, ты с ума сходишь.

— Слушай, дай подумать. — Она прищурилась и усиленно делала вид, что думала о чем-то. — О! Вспомнила! Ведь он же белый!

— И что, что белый?

— Это мой любимый цвет!

— Правда? И почему же?

— Даже не знаю. На лист бумаги смахивает, — сказала она и уставилась на волосы Себастьяна.

— Пошли, «листик» хочет спать. — Он потер один глаз, громко зевнул, и, взяв ее за запястье, слегка потянул.

Она хихикнула и, улыбнувшись, поддалась.

«Один из сотен тех вечеров»

Он проснулся от сильной жажды. Кровать была вся мокрая от пота, а колотило его еще сильнее. За окном уже было светло. Даже слишком светло. Глаза резал ослепительный свет. Голова шла кругом, в глазах то и дело темнело, ноги ватные. Он слабо понимал, где находиться, и почему ему так плохо. Знал он только одно — он сильно хочет пить. И будучи не в силах побороть это желание, он заставил себя встать и спуститься вниз. Спуск был невероятно тяжелым. Держась за перила лестницы, он медленно спускался, боясь перевалиться за них. Тело слушалось плохо, и каждая ступенька давалась с большим трудом. Но, наконец, лестница, казавшаяся бесконечной, осталась позади, и в глаза ударил еще более яркий свет. От него Себ почувствовал тошноту, но, справившись с ней, продолжил путь на кухню. Снег давно прекратился. На улице все замело. Все белое — аллея, деревья, фонари, дома, скамейки и небо. Но впервые за долгое время оно не было затянуто грузными темно-серыми исполинами, а лишь легкими, словно вуаль, белыми облачками. Все вокруг сверкало и будто специально било по глазам. Всего на секунду задержавшись у окна, белобрысый шаркающей походкой пошел дальше к кухне. Дойдя до раковины, он, почувствовав очередное помутнение, оперся на ее край.

«Как же плохо…»

Трясущимися руками он открыл кран и жадно поглощал воду стакан за стаканом. Почувствовав, что напился, он подошел к шкафчику с аптечкой и, собравшись с силами, дотянулся до нее, извлек ее наружу, достал антибиотики, противовирусное и жаропонижающее, разом проглотил по таблетке каждого. Убирать аптечку обратно сил он в себе уже не нашел и оставил ее лежать на тумбе. Вдруг к горлу подступил очередной приступ невыносимой тошноты. Он зажал рот ладонью, спустя пару минут приступ ушел, но слабость стала еще больше. Ноги стали подкашиваться, а ощущения были как на американских горках — мотало из стороны в сторону. Еле-еле дойдя до дивана в гостиной, он упал на него. На нем лежали одеяло с подушкой, те, что он давал Хиро. У него удачно получилось упасть головой на подушку, и натянуть на себя одеяло не требовало много усилий.

«Еще немного и упал был на кухне…Как хорошо, что он не убрал одеяло на место»

— Опять заболел? — Этому вопросу Хики всегда придавала странный раздраженно-усталый тон, словно дальше должно последовать — «Тебе не стыдно?». Будто он специально взял и заболел.

14 лет. Он так же лежит на этом диване, закутавшись в одеяло.

— Ага.

— Ну что же это такое? Ты же только поправился! Что у тебя за организм такой? Стоит кому рядом чихнуть и все — температура, сопли, кашель. Как ты до четырнадцати с ним дожил-то?

Сил ответить на это у него не было. Да и что можно на это ответить?

— Ладно, что поделаешь? Будем лечиться.

На какое-то время она пропала с поля зрения, а после, вернувшись, сунула ему лекарства, стакан воды и градусник. Возражения не принимались, потому Себ покорно делал все, что она требовала, как бы неприятно ему не было. Мерзкий вкус у сиропа от кашля? Пил, хоть и тошнит. Градусник холодный, как кусок льда? Неважно, температуру, так или иначе, нужно измерить. Так и терпел он всю эту экзекуцию. И после всех мучений, она нырнула к нему под одеяло и крепко прижалась к нему, уткнувшись в его грудь носом.

«Такая теплая»

— Заразишься, глупая. — Он попытался ее оттолкнуть.

— Ну и что? Лечить-то тебя как-то надо! Вот и лечу, как умею.

— Я не хочу, чтобы ты заболела.

— Слушай, мы же семья?

— Не понимаю, как это к ситуации относится…

— Семья или нет?

— Ну, семья…

— Значит, у нас все общее?

— Получается, так.

— Значит, и бактерии общие! Так что не ворчи. — Она прижалась еще сильнее.

— Хорошо. — Он обнял ее, уткнувшись в ее мягкие волосы, пусть они и щекотали нос, и лезли куда ни попадя.

— Себ…

— Что?

— Давай, через пятьдесят лет ты так же меня обнимешь?

— Я бы с радостью, но мои шансы до тридцати дожить-то крайне малы, а через пятьдесят лет мне будет аж шестьдесят четыре года.

— И что?

— Маловероятно, что я смогу через пятьдесят лет тебя обнять.

— Ничего не знаю. Ты у меня и до семидесяти доживешь.

— Это вряд ли.

На этих словах она, разозлившись, решила спакостить — засунула ему мизинец в ухо.

«Фу! Фу! Фу!»

Он задрыгался, словно рыба на суше, пытаясь прекратить это наказание, но она крепко держала его и не давала вывернуться. Несмотря на свои мерзкие ощущения, ему было весело.

— Прекрати. — Он смеялся, — Хватит! Неприятно же!

— Обнимешь через 50 лет?

— Ладно! Ладно! Только прекрати.

— Вот так бы сразу.

Она победно зыркнула на него, вынула палец и брезгливо вытерла его о краешек его футболки.

— Ненормальная. — Он улыбался, глядя на нее.

— Кто бы говорил…

Пару секунд они просто смотрели друг на друга, а после лицо Хики изменилось. Сначала взгляд ее упал на его волосы, после, задумавшись ненадолго, она, слегка сощурившись, посмотрела на него.

— Чего?

— Я тут подумала… Получается, и мне через пятьдесят лет будет шестьдесят четыре…

— Удивительно, да?

Сказано это было с сарказмом, за который он вскоре поплатился. Слабенький удар кулаком прилетел ему в грудь. Она не желала сделать ему больно, скорее просто слегка проучить, но приятно все равно ему не было.

— Я не о том. Выходит, я буду старая. Старая — значит, седая, а это значит, что у меня волосы будут как у тебя. Прикольно же?

— Да что ты к ним пристала? И вообще, к старости многие не седеют, а лысеют…

— Ты на что это намекаешь?

— Так… Ни на что.

Опять палец в ухо. Он дергался, смеясь, пытался все это прекратить. Ей тоже было смешно.

— Будешь старая, лысая, толстая. — Поняв, что выкручиваться бесполезно, решил отомстить хоть так.

— А сам-то, думаешь, красавцем в шестьдесят четыре будешь?

— Буду, это же — я!

— Знаешь, у тебя два уха, у меня две руки. Понимаешь, о чем я?

— Нет, пожалуйста, не надо. Я не выдержу этого!

На секунду она отвлеклась, и он перехватил инициативу, вывернувшись из ее захвата и схватив за обе руки, надежно зафиксировал положение, чтобы она не могла шевелиться.

«Теперь ее очередь беспомощно дрыгаться»

Но месть не удалась. Пронзительно запищал домофон и, разочарованно вздохнув, он выпустил ее.

Домофон все не затыкался. Такой мерзкий звук. Он очнулся на диване, на улице было светло.

«Это еще сегодня или уже завтра?»

Писк продолжался, раздражая неимоверно. Это заставило Себа подняться и подойти к источнику его мучений. На экране маленькой белой коробки с трубкой сверху отобразилось лицо Хиро.

«Тебя только не хватало»

Поставив домофон на беззвучный режим, он, зайдя по пути в туалет, дошел до кухни, выпил пару стаканов воды. Физически он едва ли чувствовал себя лучше, но теперь передвижение по квартире давалось легче. Потому он потрудился дойти до пальто и найти там мобильный. 26 пропущенных от Хиро и еще куча сообщений.

«Кто бы сомневался. Спасибо, что хоть телефон был на беззвучном»

Дойдя до дивана, он бегло прочел несколько сообщений. В основном это были: «Ты куда пропал?» и «С тобой все в порядке?». Но кое-что в них Себа смутило. Это их даты. Судя по календарю на телефоне, в отключке он пролежал ни день и ни два, а неделю. И он вдруг понял, что дико проголодался. В животе бездонная пустота, потому он нашел в себе силы в холодильник заглянуть, но там шаром покати. Так же пусто, как и в его желудке. Единственное отличие — одинокая бутылка уксуса на верхней полке. Как только дверца холодильника закрылась, кто-то забарабанил по входной двери. Кто этот «кто-то», Себастьян прекрасно понимал.

«Твою ж мать, какой он… настырный»

Делать нечего, стук в дверь уже на беззвучный не поставишь — он пошел открывать. Перед тем как открыть, он по привычке посмотрел в глазок. Да, там стоял Хиро. В руках у него был какой-то пакет. Себ обреченно вздохнул, потер переносицу, выругался про себя и после открыл. Было видно, что отворившаяся дверь привела Хиро в искреннее недоумение. Он явно этого не ожидал.

— Ужасно выглядишь, — вырвалось у него, как только он увидел Себа.

— Ты тоже не очень. — На этих словах он попытался закрыть дверь, но Хиро не дал, подставив руку. — Чего ты хотел?

— Я хочу помочь.

— Спасибо, не надо. — Еще одна попытка закрыть дверь.

— А, по-моему, надо.

— Ты не отстанешь, да?

— Не отстану.

Он, молча, открыл ему дверь, и Хиро зашел. Туман в голове и озноб не прошли, а лишь на время отступили, и сейчас нахлынули заново, стоило ему сделать пару шагов. В глазах резко потемнело, будто свет выключили, ноги отказались слушаться. Чудом ему удалось устоять, опершись рукой о стену. Хиро не вмешивался, и спустя минуту белобрысый продолжил идти. Он дошел до дивана и упал на него.

— Что … Так плохо?

— Ага, — только и буркнул Себ.

— Таблетки, лекарства какие-нибудь принимал?

— Что-то пил, но как давно и что, не помню. Посмотри, там аптечка открыта.

— Ясно. А из еды? — Не церемонясь особо, он сразу прошел на кухню и отворил холодильник.

— Ничего.

— Как? Всю неделю?

— Я минуту назад узнал, что прошла неделя, так что ничего удивительного.

— Вот как знал. — Он отнес пакет на кухню и начал разбирать продукты.

Спустя час с кухни начали доноситься дурманящие запахи. Он явно готовил мясо и картошку, Себ уловил это сразу, но что именно догадаться не мог. И вскоре он узнал. Довольный своей работой, улыбающийся во весь рот Хиро внес две тарелки с едой. Это были большие хорошо прожаренные стейки, обжаренные вместе с овощами и картофелем, нарезанным кубиками. Выглядело все невероятно вкусно. Хиро сел рядом с Себом, протянув тому тарелку и вилку с ножом. С огромным удовольствием Себ все съел и поблагодарил его. После еды Хиро принес ему лекарства, что нашел в аптечке.

— Жаропонижающее, антибиотики и противовирусное, — отрапортовался он, протягивая таблетки и стакан воды.

Белобрысый кивнул, взял таблетки, проглотил их, запив водой, и лег обратно, повернувшись лицом к спинке дивана и натянув одеяло до подбородка.

— Почему ты пришел? — Голос его был тихий, едва разборчивый.

— Потому что в ту ночь ты выглядел как зомби. Я переживал, вот и пришел.

— А теперь, пожалуйста, правду.

— Так это правда.

— Я слышу — ты мне врешь. Да и так яростно ломиться ко мне ты бы не стал, если бы причина была только в этом.

— Просто… Дома находиться стало невыносимо — что бы я ни делал, все напоминает о нем.

— Ясно.

— Но и то, что я переживал — тоже правда.

Ответа не последовало, из под одеяла доносилось тихое посапывание.

Она разбудила его внезапным ударом локтем под ребра. Он сидел на диване, укрывшись одним с ней пледом. Они смотрели скучный, по его мнению, фильм. Настолько скучный, что он даже уснул. Странный довоенный ужастик про инопланетян, которые, прибыв на землю, конечно, захотели съесть все человечество. Предсказуемый сюжет, второсортные актеры, и графика, хромающая на обе ноги, но ей было интересно. Она смотрела на экран, не отрываясь.

— Не интересно — иди спать на второй этаж.

— Без тебя не пойду.

— Тогда хоть не храпи!

Поняв, что выбора у него особенно не осталось, он перевел взгляд на телевизор и пытался заставить себя посмотреть этот «шедевр», что получалось у него плохо.

«Какие страшные монстры из папье-маше»— саркастично думал он про себя, но вслух не высказывал. — «Не, ну, конечно, в час ночи в дремучем лесу что-то засверкало — надо пойти проверить! Как же иначе-то?! Черт с ними, с инопланетянами, но как же медведи, волки, комары, в конце концов, ну? Сразу понятно, что сценарист этого, если можно так сказать, произведения в лесу, действительно, ни разу не был. Да она бы десять метров от дома не прошла, как ее бы искусали комары, пробрал холод, и крапива ноги ошпарила. Ни один нормальный человек никуда в потемках при таких условиях не пойдет. Но нет же, она в белой ночнушке на голое тело с глупым выражением лица идет выяснять, что это там блестит!»

Не выдержав такого надругательства, он отвернулся от экрана и, не найдя, чем еще себя занять, просто смотрел на нее. В полной темноте комнаты ее глаза мерцали, отражая меняющуюся на экране картинку.

«Красиво»

Длинные мягкие волосы были небрежно убраны в пучок, обнажая тоненькую шею и изящные уши. Он аккуратно провел пальцем по ее шее от уха вниз. Ей стало щекотно, она поежилась и отдернула его руку. Он повторил, она опять отдернула его.

— Лучше храпи дальше, — раздраженно сказала она, и отодвинулась от него так, чтобы ему было не достать до нее рукой, он придвинулся ближе.

— Пум. — Он щелкнул ее по носу и тут же получил подзатыльник.

— Не зли меня, Себастьян.

— А то что? — Он ее дразнил.

Она просто вытащила руку из-под пледа и, протянув ее сжатую в кулак, резко выпрямила мизинец.

— Ну что ты сразу с козырей заходишь? Понял я, понял. Не мешаю.

Он сдался, не желая повторения пытки «пальцем в ухо». Заметив его погрустневший вид, как бы извиняясь, она пересела ближе, расположившись на диване впереди него, и облокотилась своей спиной ему на грудь.

«Приятно» — подумал он, обнял ее за талию и уткнулся носом в шею. — «Вкусно пахнет»

И что там происходило на экране, его больше не волновало, ему было хорошо просто от того, что она рядом, от того тепла, что она ему дарила. Он мог бы так сидеть хоть целую вечность, но через несколько минут из ящика заиграла тревожная музыка. В фильмах ее вставляют на особо напряженных моментах. Так как фильм сам по себе был крайне предсказуем, даже не следя за сюжетом, он точно знал, что сейчас на экран что-то выпрыгнет. Обычный прием фильмов ужасов — нарастающая пугающая мелодия, а после на самом пике темпа мелодии резкая смена картинки, сопровождаемая обязательным оглушительно громким звуком. Такими трюками его не испугать, потому он, услышав ее, и не шелохнулся, но она повела себя иначе. Она напрягла все свое тело, словно кошка перед прыжком, и сосредоточенно ждала этого момента. Ему показалось это забавным, и с любопытством он ждал, что же будет дальше. И вот момент настал, резко на экране появилось лицо пришельца. Его огромная клыкастая пасть распахнулась, будто пытаясь выпрыгнуть за пределы телевизора и сожрать зрителя. В эту секунду с пронзительным хлопком прямо в середину экрана — туда, где находилась ужасающая глотка чудовища — прилетел ее тапок. Все произошло так быстро, что он едва бы успел за это время моргнуть. Врезавшись в телевизор, тапок упал на пол.

— Тапочком? Серьезно? — Он еле сдерживал смех. — Против инопланетного чудища? Хики, ты жестока.

Тут он уже не выдержал, и по всей квартире разнесся громкий заливистый смех. Конечно, ее это разозлило. Не спеша она дотянулась до пульта, поставила фильм на паузу, отложила пульт подальше, нагнулась к полу, подняла второй свой тапок, прицелилась и зарядила Себу промеж глаз. Смех прекратился.

— Убила, — донеслось из-под тапка.

Она убрала тапок от его лица. Секунду он смотрел на нее обычным взглядом, а потом, решив подурачиться, притворился мертвым, высунув язык и закатив глаза. Тут же ему прилетело повторно, только вот язык он спрятать не успел. Раздался визг.

— Я подошву облизал!

Она захохотала.

— Что ты смеешься?! Между прочим, это негигиенично! — Резким движением он перепрыгнул спинку дивана и подбежал к кухонному крану.

С минуту он полоскал рот, а она все смеялась, не прекращая. Закончив, он вытер рот полотенцем и медленно проследовал обратно в гостиную. Зайдя, включил свет и увидел, что она расположилась по всему дивану, не переставая гоготать и кататься.

— Вкусно было? — пошутила она, увидев, что он вошел.

— Ну, все. Мадам, вы допрыгались. — Он чуть сощурил глаза и резво подбежал к ней.

Заметив это, она легким движением отпрыгнула от дивана, прихватив с собой подушку. Себастьян, оказавшись рядом с диваном, схватил плед и расправил его наподобие сети перед собой.

— Зачем он тебе?

— Скоро поймешь.

— Может, не надо?

— Надо, Хики, надо.

Он пошел в ее сторону, она, выставив подушку словно щит, отбежала от него. Какое-то время они бегали вокруг дивана. Она ловко отпрыгивала, когда белобрысый пытался ее схватить, он же купировал все ее попытки сбежать на второй этаж. Им было весело, они игрались словно дети, хотя обоим было уже по 15. Она больше не была ребенком. Прекрасное спортивное тело — каждая мышца этого тела превосходно закалена. Тонкая талия, стройные ноги. На ней были ее любимые короткие мятного цвета шорты и белая честно украденная у него футболка. Себастьян всегда был, по сравнению с другими, небольшого роста и слишком худощав, и, тем не менее, его футболка на ней болталась. Смуглая бархатная кожа. Длинные сейчас распущенные, она сняла резинку, темные блестящие волосы. Густые длинные черные ресницы. Такие же густые идеальной формы брови. Движения ее были быстрыми, и одновременно изящно плавными; она с легкостью перепрыгивала диван и ловко уворачивалась от захватов Себа.

В конец устав за ней гоняться, Себ обреченно плюхнулся на диван.

— Все. Я устал.

— Что, уже? Я же только разогрел… — Неосторожно она приблизилась к дивану, и тут же на нее напал белобрысый, накинув сначала на нее плед, а после повалил на диван, сковав опять же пледом ее движения и для верности придавив своим телом.

— Попалась, — ехидно сказал он, прижав ее еще сильнее.

— Что ты со мной сделаешь?

— Ты же знаешь что.

— Нет! Нет! Нет! Не надо, прости меня, я больше так не буду, — она говорила сквозь смех, дрыгаясь и барахтаясь в попытках выбраться.

Он навис над ее лицом и, злорадно улыбаясь, собрал слюну, которая медленно капнула ей на нос. Раздался громкий полный страдания визг.

Визг повторился. Он раскрыл глаза на диване. Его все еще трясло, но чувствовал он себя уже значительно лучше.

— Араки, что за девушка сейчас визжала?

— Это был я, — донеслось басом с кухни. — Я палец дверцей шкафчика прищемил.

Себастьян пришел на кухню и налил себе стакан воды из-под крана. Араки суетливо хозяйничал; на плите опять что-то шкварчало, и пахло вкусно. Только что он выключил конфорку, всем своим видом давая понять, что закончил.

— Сколько я проспал? — спросил белобрысый, доставая аптечку.

— Целые сутки. Я уж думал, что если ты сегодня не проснешься, «скорую» вызывать.

— «Скорую» не вызывай ни в коем случае. Ты меня понял? — Он обернулся и, сверкнув глазами, посмотрел на него. По всему телу пробежали мурашки — такой его взгляд пугал.

— Почему?

— Не вызывай и все. Даже если я решу копыта откинуть. И вообще, валил бы домой — Он проглотил лекарства, не запивая, и положил аптечку на место.

— Свалю, как только буду уверен, что копыта ты не откинешь. — Хиро налил суп в глубокие тарелки и жестом пригласил за стол.

Себастьян сел на одну из табуреток и с интересом смотрел в тарелку.

— Куриный супчик?

— Да. Ты его не любишь?

— Нет, наоборот. — Он принялся с аппетитом его поглощать.

— Он же горячий! Обожжешься, если будешь так ложка за ложкой его глотать!

— Нет, не обожгусь.

— Он же только с плиты!

Предостережения его были полностью проигнорированы; ни разу не подув на ложку, он быстро его залил в себя, в то время как Хиро и ложки съесть не успел. Доев, Себ уставился на улицу. Окно было полностью затянуто морозной паутинкой, от чего улицы было почти не видно, но и этого чуть-чуть было достаточно, чтобы увидеть, что все отдавало белизной.

«Красота!» — вдруг его охватило невероятно сильное желание пойти прогуляться. Просидев взаперти больше недели, он ужасно захотел просто подышать свежим воздухом. «Да и зайти кое-куда тоже не помешает»

Спасибо, — буркнул он и, убрав за собой тарелку, поднялся на второй этаж.

Хиро удивился его поведению, но ничего не сказал. Пока он ел суп, Себастьян успел сходить в душ, впервые за долгое время перебинтоваться и одеться в чистую одежду. Джинсы, которые он носил последние 3 месяца, и которые раньше были ему как раз, сейчас с него спадали. Пришлось затянуть поясом потуже. С футболкой и вязаным свитером та же история. Все вещи разом стали ему очень большими.

«Интересно, сколько я сбросил…» — подумал он, накинул свитер поверх футболки и спустился вниз.

Араки еще больше удивился, когда его увидел.

— Ты куда собрался?

— Прогуляться.

— Уверен? Ты вчера тут в обмороки падал.

— Не падал я. И тебя никто не звал. — Хиро резко допил остатки супа, явно спеша собраться.

— А я все равно пойду.

Себастьян удрученно вздохнул и махнул рукой, мол, делай, что хочешь. Вскоре и Хиро был готов к выходу. Они оба тепло оделись; Хиро в свой теплый безмерный пуховик, а Себ в свое пальто, сверху шапку, шарф, под зимние ботинки двое шерстяных носков, на руки варежки. Араки вопросительно на него посмотрел.

— Я быстро мерзну, — оправдался Себ.

На улице было невероятно красиво. Все вокруг сверкало, а снег под ногами приятно хрустел. Одним словом — сказка. Себастьян достал сигарету и медленно пошел вдоль аллеи. Хиро шел рядом. Они дошли до того самого ларька как раз, когда Себ докурил. Заказали по маковой булочке с кофе и сели на ту же самую скамейку, смахнув с нее снег. Выпечка была съедена быстро, несмотря на то, что совсем недавно они плотно поели.

— Почему ты за мной таскаешься? — Вытряхнув крошки из хрустящего пакета, он прикармливал замерзших голубей.

— Разве нужна причина?

— Всему нужна причина.

— Неужели и желанию помочь нужна причина? А желанию поговорить? Ведь ты и сам такой же. Ты ко мне в больницу шлялся по той же причине, что и я — к тебе. И не надо прикрываться любопытством, ты его удовлетворил еще в самом начале. Ты просто не хотел оставаться один. Вот и все. У меня те же причины.

— И все же вламываться ко мне — это чересчур.

— А кто вламывался? Ты меня сам пустил.

— Ты как в подъезд попал?

— Позвонил в соседнюю квартиру, представился почтой — меня и пустили.

— Надо будет к ним как-нибудь зайти.

— Зачем?

— Напомнить, что в наш дом почту не доставляют. У нас даже почтовых ящиков нет.

— Серьезно?

— Да. Знаешь, Араки, ты невероятно туп, но примерно настолько же невероятно везуч. — Он поднялся со скамейки, отряхнул от налипшего снега пальто и обернулся к нему.

Хиро поднялся со скамейки вслед за ним, и они неспешно шли вдоль аллеи. Мимо пробежала компания младшеклассников. Они веселились; мальчики обстреливали девочек снежками, девочки от них убегали. Смех, визг.

— Слушай, Себ…

— Что?

— Помнишь, я говорил, что не справедливо, что ты обо мне все знаешь, а я о тебе ничего?

— Ладно, — сдался Себ. — Выбери один вопрос, и я на него отвечу.

— Всего один?

— Ага.

Хиро задумался, какой вопрос стоит задать. Что он хотел знать сильнее всего? Наконец, он определился.

— Что такое «хики»?

— Откуда? — Себ затормозил, удивленно уставившись на него.

— Ты без конца это во сне повторял.

— Ясно. — Он продолжил идти вперед и, чуть помедлив, продолжил. — Это имя. Сокращенное от «Хикари» — с японского «светлая».

— «Светлая»? — Его это удивило, с фотографии на него смотрела смуглая девушка.

— Странное для нее имя, и не говори, потому я и звал ее всегда «Хики», а она меня — «Себ». Не нравились нам имена друг друга. Как-то так и привязалось.

— А с твоим-то что не так?

— Она говорила, что оно слишком длинное и грубое.

Не представляя, что можно на это ответить, Хиро замолчал. Они дошли до конца аллеи; дальше ее поперек перекрывала автомобильная дорога, за которой громоздился один из идеально ровных стеклянных монолитов. Посчитать количество этажей в этой громадине не представлялось возможным: она была будто сделана из цельного куска стекла; ни стыков, ни швов между стеклами было не видно. Устремленное далеко ввысь, безупречно правильной прямоугольной формы здание отражало своими отполированными стеклами густо-белое небо, сливаясь с ним. Что это за здание — жилое или офисное — было неясно, но Араки сложно было представить, что в таком прекрасном, но обезличенном здании, могут жить люди.

На первом этаже располагалось множество магазинчиков различной направленности. Тут были и швейный магазин, и магазин детской одежды, и ювелирный магазин, и ломбард, и небольшая лавка ключника, делающего дубликаты ключей и продающего брелки, батарейки и прочую мелочевку.

Они стояли на светофоре и ждали зеленый. Араки, ранее не бывавший здесь, восторженно ощупывал взглядом деталь за деталью великолепное чудище, вставшее перед ним. Он часто натыкался на него взглядом, смотря в небо; как-никак самое высокое здание во всей округе. Но увидеть его так близко возможности ранее не выдавалось. Он задрал голову кверху, пытаясь представить, какой вид открывается с вершины.

— Там очень красиво, — прервал его размышления белобрысый.

— Ты там был?

— Пару раз.

— Может…

— Нет, — сразу перебил его Себ. — Тебя не пустят.

— А тебя, значит, пустят?

— А кто сказал, что я буду спрашивать? Просто мое проникновение не заметят, а тебе сразу за ухо поймают добрые дяди охранники и вежливо объяснят ногами, что туда — нельзя.

— Жаль. А ведь там можно было бы устроить что-то вроде смотровой площадки. И городу было бы выгодно, и людям было бы куда сходить.

— Ага, только вот стоит открыть проход на крышу, как сразу рядом выстроится очередь из желающих с этой самой крыши сигануть, а это уже чревато кучей проблем для города и жителей. Да и в центре и так достаточно этих площадок.

Загорелся зеленый, и они, перейдя дорогу, направились прямиком к высотке. Вел Себастьян, Хиро же шел за ним. Они обогнули дом и зашли с торца. Там обустроилась очередная порция коммерческих организаций — те же магазины, небольшой, но явно дорогой ресторан и фитнес-центр. Себастьян подошел к одной из стеклянных дверей и распахнул ее. Колокольчик, повешенный над входом, приветливо звякнул. Тут же рядом нарисовалась милая продавщица. На вид ей можно было дать не больше 15 лет. Рост небольшой, телосложение хрупкое; волосы пшеничного цвета были гладко прямыми безумной длинны до самых пяток, но, несмотря на это, они не были заплетены ни в хвост, ни в какую-либо иную прическу, они были распущенны и колыхались от каждого движения своей обладательницы. На ней была надета фирменная одежда: строгая белая юбка до колена, такая же белая рубашка и точь-в-точь такого же тона туфли на небольшом каблуке. Она была невероятно красива, словно кукла; во всех ее движениях, взгляде, осанке читалась робость и невинность. Она смущенно улыбнулась. Два небесно-голубых глаза смотрели прямо на Араки. К его удивлению, она не боялась и, когда взгляды их пересеклись, он почувствовал странное, но знакомое чувство.

«Альфа?»

— Приветствую, — тихо сказала она и улыбнулась, смотря на Хиро.

— Привет, — так же тихо сказал Себастьян, а Араки, очарованный ею, не смог выдавить ни слова.

Тут же она перевела взгляд на Себа. До того она просто его не заметила, а, увидев, тотчас налилась краской и явно растерялась.

— Простите-простите-простите, — с бешеной скоростью затараторила она. — Я опять вас не заметила. Мне очень жаль. Простите-простите-простите…

— Да ладно тебе. Ты не виновата. — Желая немного ее приободрить, он чуть заметно улыбнулся. Она покраснела еще сильнее. — Позови бабушку.

В ответ она кивнула и тут же умчалась в подсобное помещение. Они были единственными посетителями магазина — он явно относился к категории очень дорогих. Просторный, светлый и уютный. Ни одной навязчивой рекламы где-либо. Сверкающая чистота повсюду.

«Интересно, а где охранник?» — пронеслось в голове Хиро.

Через минуту девушка вернулась, а вместе с ней под руку шла женщина престарелого возраста. Она была немного толстовата, ходила еле-еле, и все же под изящными очками в глазах ее сверкали огоньки жизни. Лучезарной улыбкой она одарила гостей и присела на небольшой стул рядом с кассой.

— Я-то думала, когда к нам заглянет наш любимый Змей.

— Здравствуйте. Давно не виделись, — отозвался Себ.

— Да, давненько. Ань, сделай милость, запри магазин пока, — обратилась она к внучке.

Та сразу же побежала исполнять просьбу. Повесив на дверь табличку «Технический перерыв», она заперла дверь и закрыла жалюзи на окнах, что освещению совсем не помешало; темней не стало.

— А это кто с тобой? Неужто тот самый? — Она смотрела прямиком в глаза Араки.

— Ага.

— Неудобно здесь разговаривать. Пошлите наверх.

К ней подошла внучка, помогла ей подняться, и они уже вчетвером пошли в подсобное помещение. Там оказалась лестница на второй этаж, поднявшись по которой, они попали в просторную кухню. Эта кухня совсем не была похожа на кухню для персонала; это была уютная хорошо обставленная комната с современной дорогой техникой и первоклассным ремонтом. У лестницы стоял небольшой шкаф. Себ снял верхнюю одежду и повесил на вешалку. Араки повторил за ним. Жестом хозяйка пригласила их садиться за стол. Туда же села сама.

— Чай, кофе? — поинтересовалась Аня, смотря на Хиро.

— Чай, — нерешительно отозвался Хиро.

— Черный, три ложки, — продолжил за него белобрысый. — Мне такой же.

Аня кивнула и пошла наливать чай.

— Ты к нам по делу или просто за продуктами? — спросила бабушка.

— И то, и другое.

— Эх, хоть раз бы зашел просто поболтать. Ты бы знал, как Анечка по тебе скучает, изводится вся.

— Бабушка! — влетела Анечка.

— Все-все. Больше не буду. — Она захохотала. Аня обиженно ушла дальше готовить чай. — Что за дело у тебя ко мне я, похоже, догадываюсь. Оно с ним связано?

Белобрысый утвердительно кивнул. Она смотрела в упор на Араки, разглядывая его, словно диковинное животное. Анечка за это время успела поставить для всех чай и сесть за стол самой. Себастьян отхлебнул из кружки и вытянул из хрустальной тарелки, поставленной Аней на стол, шоколадную конфету. Хиро неподвижно сидел, боясь под этим взглядом даже дышать.

— Внешне — явно Альфа, но что-то мне не нравится. Почему взгляд такой?

— Какой такой? — растеряно спросил Хиро.

— Потому что внешне он — Альфа, а вот головой — Бета.

— Ясно. Сочетание хуже некуда, конечно.

Повисло молчание. Анечка робко поглядывала на Себастьяна; взглянет, посмотрит с секунду, а после, засмущавшись, опускала взгляд и краснела, и так без конца. Араки чувствовал себя ужасно неловко, потому и к чаю не прикоснулся. Хозяйка витала где-то в своих мыслях, медленно попивая вкусно пахнувший жасмином чай, не отводя взгляда от Хиро. Себастьян уплетал конфета за конфетой, явно мало интересуясь происходящим.

— Про него у меня пока не спрашивали, — хозяйка нарушила молчание, обращаясь к Себу. — Даже если бы спросили, до сегодняшнего дня я ничего не знала. Шороху, конечно, с той историей много было, но мало кто действительно им заинтересовался. Мелкая свора — подумаешь. Но если кто-то прознает о твоей причастности к этой истории…

— Знаю-знаю, — отмахнулся Себ. — Устану принимать «гостей». Правда, кое-кто уже в курсе.

— Тени?

— Ага. И чувствую, они очень недовольны.

— С чего вдруг? Не интересуют их наши «игры».

— Дело тут не в этой драке. Я ему рассказал.

После этих слов лицо бабушки побагровело от возмущения, да и Анечка мгновенно забыла о своем стеснении и удивленно смотрела на Себастьяна, разинув рот.

— Самонадеянный мальчишка! Ты хоть понимаешь, что натворил? Жить надоело?! И в кого ты такой? У твоей матери хоть что-то в голове было! На рожон хоть не лезла!

— И все же ее убили, — спокойно перебил Себ, аккуратно распрямляя фантик и складывая в треугольник. — Рано или поздно и меня убьют. Так почему я не могу жить так, как считаю нужным?

— Ты хоть понимаешь, что теперь жить так, как ты считаешь нужным, тебе осталось считанные минуты?

— С тех пор прошло больше месяца.

— Быть такого не может! — Она ошарашено уставилась на Себа.

— Это так. Вы же знаете, я вам врать не стану. По какой-то неведомой причине они оставили меня и его в живых. А еще забавный факт: вся информация о том, кто его отец, откуда пришел, чем занимался до войны — нет. Точно так же, как и информации о его предках по отцовской линии. Ну и как бонус к этому всему — посмотрите на него. Необычная мутация, да? Непростая. Такие у Бет не рождаются. Интересно все складывается. Также еще кое-что любопытное мне поведала эта кошатина…

— Ты про Кровавого Короля?

— Не надо его так называть. Никакой он не «Король». Дрянь мелкая — не более того.

— Как бы он тебя ни раздражал, «танцуете» вы красиво.

— Наверно, так же «красиво» он мне плечо пробил, да?

— Ага, — внезапно голос подала Анечка, и тут же поняв, что сказала это вслух, сконфузилась и закрыла вновь загоревшееся лицо руками.

Он перевел взгляд на нее.

— Она мне весь мозг тобой промыла, — обреченно сказала бабушка. — Замучил ты девку своим отсутствием. Она, как узнала, что ты на Арене будешь, сорвалась моментально и уехала за тобой.

— Бабушка!

— Что? Ань, ведь правда же. Но стоит отметить, что и я не пожалела, что приехала. На танец Льва и Змея посмотреть было очень интересно. Ты совсем вырос. Я ведь тебя таким маленьким помню, крохой еще…

— Мы отвлеклись, — вернул разговор в нужное русло белобрысый. — Пока мы после «танца» в больнице отлеживались, он мне кое-что поведал. «Тени» в последнее время чудят. Вы не замечали никаких странностей за ними?

— Да откуда нам? Мы живем неприметной жизнью Бет, как собственно и ты.

— Весь этот мир ведет себя странно.

— К чему ты ведешь?

— Есть еще одна причина, почему я сегодня пришел. Готова ли ваша семья, как и прежде, поддерживать мою? Готовы ли вы служить мне, как служили когда-то моей матери?

— Не того спрашиваешь. — Бабушка медленно покачала головой. — Я больше не глава этой семьи.

— Неужели я твою коронацию пропустил? — он обратился к Анечке, та лишь в ответ скромно кивнула. — Тогда переадресовываю вопрос тебе.

— Я… К-конечно. Моя семья всегда окажет вам помощь и поддержку в час нужды. Я рада служить вам, мой господин, а мои дети будут рады служить вашим.

— Я рад принять вас под свою защиту, и мои дети будут рады принять под защиту ваших. А теперь, когда с формальностями покончено, я хотел бы попросить о первом официальном одолжении.

Аня кинула на него вопросительный взгляд.

— Ты не могла бы «потанцевать» с Араки?

Хиро перестал понимать, что происходит, еще в самом начале, и потому, не найдя иного занятия после того, как бабушка перестала на него смотреть, просто ел конфеты. Чай у него закончился, донельзя сладкая конфета никак не хотела прожевываться. Услышав свою фамилию, он опасливо покосился на Себа.

— Могу ли я просить о встречной просьбе? — Она смотрела в пол.

— Хорошо, потом я согласен «потанцевать» с тобой.

По ее лицу расползлась счастливая улыбка.

— Вставай, — приказал Себастьян Хиро, ковыряя очередной фантик.

Араки послушно встал, за ним встала и Анечка. Взгляд ее больше не выказывал смущения, она сняла туфли и встала сразу напротив него.

— Что мне нужно делать? — спросил Хиро.

— «Танцем» Альфы называют поединок. Все, что от тебя требуется, постараться убить Аню.

— Сдурел? Она же девушка!

На секунду повисло молчание, а после звонкий Анечкин смех разнесся по всей кухне. Бабушка тоже не удержалась и отпустила короткий смешок.

— Я что-то не так сказал? — Хиро совсем растерялся.

— Да нет-нет. — Аня постепенно успокаивала свой смех. — Просто я так давно не общалась с Бетами, что отвыкла от такого. Ты не можешь меня ударить, потому что я — девушка?

— Конечно! Так ведь нельзя!

— Как это нельзя? — Она намеренно поставила акцент на слове «нельзя», проговорив его медленнее. — Можно же! Или ты, правда, считаешь, что я слабее тебя?

— Араки, — обратился Себ к нему тоном холоднее, чем обычно. — Я же говорил, что Альфы другие. Дело не только в силе, но и в воспитании. Тут нет таких табу: не трогать женщин. Забудь об этом. Женщина, ребенок, старик. Неважно. Альфа — значит, способен убивать. Если способен убивать — не заслуживает пощады. Не будешь защищаться — она тебя убьет. Я ей мешать не стану. Начали.

В глазах потемнело, пропали все звуки, резко весь мир перестал существовать. Настолько сильная боль пронзила голову Хиро. Чудом его удалось устоять на ногах. Источник этой боли он нашел не сразу. Медленно зрение и слух восстанавливались; он успел уловить, как рядом блеснули прекрасные светлые волосы, и вновь боль. Тот самый уже, казалось, забытый навсегда страх вернулся с новой силой. Светлые женские волосы. Женский голос. Беспомощность. Само собой в голове всплыла безумная улыбка рыжеволосого парня.

«Нет-нет-нет! Только не снова! Я не умру!»

Он резко отскочил назад, ударившись о кухонный гарнитур спиной. Он оперся на него и схватился за голову в попытке прийти в себя от удара.

— … отойдет от удара коленом по черепу. — Ее голос раздавался, будто из глубокого тоннеля. — … может, не стоит продолжать, Себастьян? … Как скажете…

Зрение медленно восстанавливалось: вместо темноты теперь он видел сильно размытые световые пятна. Но даже этого хватило, чтобы он понял, что она перешла в нападение, быстро сокращая расстояние между ними. Осознав, что бежать он не может — просто некуда, а увернуться вряд ли получится, его охватила паника. Стеклянные голубые глаза, не выражающие ничего, ни страха, ни жалости, ни желания убивать, внушали ужас; еще одного удара он не выдержит. Она подпрыгнула и попыталась в прыжке ударить коленом по голове. Сомнений в том, что именно так был совершен первый удар, не осталось. Тело двигалось само по себе, словно чужое. Он отклонился, и колено просвистело в каком-то сантиметре. Не успела она приземлиться, как он со всей силы толкнул ее рукой. Она отлетела и упала на пол. Увидев ее беззащитную, лежащую на полу, он тут пожалел о содеянном. Напрасно. Это длилось лишь мгновение. Не дав противнику и шанса на повторный удар, она подскочила с нечеловеческой скорость. И с той же скоростью прыгнула в направлении него, улыбаясь во весь рот. Вот она схватила что-то с тумбы. Вроде вилку. Он не успел разглядеть, заворожено глядя на ее быстрые, плавные, явно отточенные движения и ее неземной красоты небесные глаза. Его словно парализовало от увиденного, и даже когда холодная сталь коснулась его шеи под подбородком, он продолжал, широко раскрыв глаза, смотреть на нее, не шевельнувшись.

— Стоп, — сказал белобрысый, и тут же она замерла.

— Ну как? Все еще думаешь, что девушек бить нельзя? — с издевкой сказала она, не убирая вилку от его шеи. — Чего молчишь? Страшно? Считаешь меня монстром? От Беты большего и не жд…

— Ты прекрасна, — перебил ее Араки, смотря прямо ей в глаза.

От неожиданности вилку она обронила. Упав на кафельный пол, она громко звякнула. Округлив свои и без того большие глаза, она смотрела на него, как на восьмое чудо света. Сколько бы еще продолжалась эта игра в гляделки, если бы не конфета, запущенная Себом и пролетевшая аккурат между их лицами, неизвестно. Первой опомнилась Аня и обернулась к нему покрасневшая. После пришел в себя Араки, почувствовав что-то теплое у себя на губах.

«Кровь» — понял он, облизавшись. Чтобы не накапать на пол, он подставил ладонь. Увидев это, Аня тут же засуетилась.

— Сейчас-сейчас. Я вату дам, подожди. — Она полезла в одну из тумб. — Садись.

Он послушно сел обратно на тот же стул рядом с белобрысым и запрокинул голову, не заметив пристального взгляда бабули.

— Живой? — задал риторический вопрос Себ, даже не взглянув на него. В ответ Араки промычал что-то нечленораздельное.

— Любопытный паренек. — Бабушка с интересом разглядывала Араки.

— А я о чем говорю?

— Эх. Жаль, но я ничем не могу тебе помочь, Себ. У меня нет информации, которая тебе о нем нужна.

Себастьян закончил ковыряться в фантиках и теперь, подперев голову ладонью, смотрел на бабушку. Аня ухаживала за Араки: затыкала ему нос ватой в попытке остановить кровотечение. С минуту Себ, не отрывая взгляд, смотрел в глаза бабуле, а она — в его. Утомленный этой глупой игрой, он закрыл глаза и громко замучено вздохнул.

— Аня, — едва слышно сказал он.

— Да? — смущенно ответила она, оторвав внимание от Араки.

— Ты готова?

— Да, мой господин.

— Прошу, не называй меня так.

— Да, мой го… — она запнулась, раскраснелась и покорно встала посередине комнаты.

Белобрысый встал напротив. Араки вернул голову в нормальное положение и стал наблюдать. Не то чтобы ему очень интересно, но ощущение, будто все это устроено для него, его не покидало. Хотел он видеть этот «танец» или нет, он словно был обязан его увидеть. Бабушка дала команду к началу, и в тот же миг Аня, казавшаяся такой беззащитной внешне, преобразилась. Лицо ее, ранее загорающееся от одного взгляда белобрысого, теперь было леденяще спокойным. А Себ себе совсем не изменил, остался таким же, как и прежде: равнодушным и хладнокровным. Первый удар попыталась нанести Аня, не по-человечески подпрыгнув выше своей головы.

«Люди не могут так прыгать! Это нереально!» — думал он, но она прыгнула именно так. Все, что ему оставалось: удивляться и смотреть дальше.

В прыжке она надеялась нанести удар коленом по голове, но он уничтожил эту надежду, отступив на полшага назад. Колено пролетело мимо, не задев и кончика его носа. Себастьян был расслаблен и сосредоточен одновременно. Он внимательно следил за каждым ее движением, не упуская ни единой мелочи, но в нападение не переходил, выжидая удобный момент. Движения его были плавными, текуче осторожными, она же двигалась быстро и резко. Каждый ее удар, достигнув цели, стал бы фатальным. Со стороны это действительно было похоже на причудливый танец. Она красиво изворачивалась, нанося удары то в прыжке, то сбоку, то снизу; он уворачивался, каждый раз отступая на полшага-шаг назад. Наконец, отступать стало некуда — он, как ранее Араки, уперся в кухонную тумбу. Деревянная стойка с ножами на ней заманчиво брякнула. Он потянулся к ножам рукой, не отрывая от нее взгляда. Анечка встала перед выбором: повторить попытку удара, но в случае, если не успеет или промахнется, это может обернуться для нее поражением, или отступить, дав тем самым спокойно белобрысому взять в руки оружие, не подвергая себя риску. Все происходило в считанные мгновения — времени на размышления не было. Она выбрала первое и прогадала. Он увернулся от удара ее ноги, просто повернув голову в бок, и ловко управляясь с ножом, направил его чуть ниже груди — прямо в солнечное сплетение. На то, чтобы нанести еще один удар после предыдущего, требуется время. И в этот момент, когда она не могла быстро контратаковать или отпрыгнуть, кончик крупного мясного ножа коснулся ее одежды. Себ замер. Несомненно, не остановись он, она бы погибла. Проигрыш.

— Мне хочется верить, что ты, посмотрев на мой не совсем здоровый вид, решила сделать мне поблажку. — Он играючи крутанул ножом в своей руке и поставил его на место.

— Себастьян, вы о чем? — удивленно спросила она.

— Много лишних движений, что замедляют тебя и делают предсказуемой. Слишком наивно было прыгать на нож. Если неуверенна — не берись. И ты что, правда, думала победить меня голыми руками? — Он говорил на повышенных тонах, она стыдливо опустила взгляд. — Выходит, что ты либо мне поддавалась, либо недооценила противника, а это непростительно глупая ошибка даже для новичка, не то что для главы известной семьи и моего подчиненного. Так что остановимся на первом варианте.

Анечка, потупив взгляд, слушала, как он ее отчитывает, еле сдерживая слезы. Она понимала, что все это вполне заслуженно, но ей было до боли обидно. Ведь он для нее еще с детства пример для подражания. Самый сильный, самый умный, самый смелый, особенный везде и во всем. И она старалась ему соответствовать, тоже быть самой сильной, умной и смелой, но, как бы ни старалась, в результате всегда оставалась в аутсайдерах. И в этот раз она делала все возможное, вкладывая в каждый удар максимум силы, желая показать, на что она способна, чтобы он признал ее силу.

«Дура! Думала, что сейчас равна ему? Дура-дура-дура…» — думала она, а слезы предательски потекли по щекам.

— Будь на моем месте кто-либо другой, ты была бы мертва, — продолжил Себ, ничуть не смягчаясь. — Или думаешь, что тоже вот так поплачешься, и тебя пожалеют?

— Заткнись! — прорычал Араки, не в силах молча на это смотреть. — Какой же ты…

— Молчать, — он тихо приказал ему, переведя на него свой жуткий ледяной взгляд.

Слова застряли в глотке Хиро, он повиновался, хотя внутри у него все кипело.

— Я пойду, соберу продукты, — всхлипывая, сказала она и выбежала из кухни, чтобы не разрыдаться прямо у него на глазах.

— Иди помоги, — он обращался к Араки. Тот послушно встал, но гневно сверлил его взглядом.

— Какой же ты все-таки мудак, — сказал он, как никогда прежде желая врезать белобрысому, и спустился по лестнице вниз к Ане.

Как только Араки покинул кухню, белобрысый сел обратно на свой стул напротив бабушки. Она не проронила ни слова.

— Какая у вас есть информация насчет «Теней»?

— Я же сказала, никакой, — спокойно сказала она, смотря ему прямо в глаза.

— Не люблю лгунов. — Он также смотрел ей в глаза.

— Ты так похож на свою мать. Ее тоже провести было не просто.

— Отвечайте на вопрос.

— У меня нет об этом информации, которой я могу с тобой поделиться.

— Что мешает?

— Не лезь в это. Ты хотел быть Бетой — так будь им! Живи как Бета: закончи обучение, работай по профессии, заведи пару друзей, женись, заведи семью, состарься и умри своей смертью.

— Все равно, что рыбе сказать: «будь птицей». Как бы я этого ни хотел, я — Альфа, и останусь им. Отрицать это бесполезно. Не видать мне ни спокойной жизни, ни старости, ни своей смерти.

— Если ты полезешь в их дела, они заберут у тебя все самое дорогое, ты же это понимаешь?

— Все, что мог, я уже потерял.

— А как же твоя жизнь? Совсем жить не хочется?

— Да я и сам не знаю. Вроде и помирать не хочется, но и жить так — тоже. Как-то так. — Он отвел взгляд и развернул очередную конфету.

— Ты слишком молод, чтобы так говорить. — Бабушка не спеша поднялась со стула и встала сбоку от Себастьяна. Какое-то время он повертел в руках конфету, так и не решившись ее съесть, завернул обратно в фантик и положил на стол. Старческая рука ласково погладила его по голове. Поддавшись этой ласке, он наклонил голову и положил ее на живот бабушки.

— Она не перестает мне сниться. Не проходит и дня, чтобы я о ней не думал. Какой смысл мне жить в мире, где ее нет?

— Жизни смысл не нужен. Все живое в этом мире просто хочет быть без всяких там «зачем». Я знаю, тебе плохо сейчас, но когда-нибудь станет легче. Потерпи. — Она продолжала гладить его по волосам.

— Как до этого «когда-нибудь» дожить? И будет ли это «когда-нибудь», вообще? Два года прошло, а с каждым днем, кажется, становится только тяжелей.

— Однажды станет легче.

— А вам стало? Вы разве не скучаете больше по мужу и сыну?

— Нет, не стало. — Она отрицательно покачала головой. — Скучаю, как и раньше.

— А вы столько лет уже прожили без них. Откуда вы только взяли силы на жизнь в этом аду.

— Ну, сначала сын был маленький, а потом Аня, совсем еще маленькой, у меня на руках осталась. Некогда мне, в общем, было без конца по ним плакать.

— Разве вам не было больно?

— Было, конечно, но не могла же я вот так просто… — Она замялась, подбирая слова.

— Лечь на землю и вечно страдать? — помог Себ.

— Да, именно! Хорошие слова.

— Это не мои, а придурка этого.

— Он дорог тебе?

— С чего вы взяли?

— Если бы не был дорог, ты бы его к нам не привел. — Она помолчала несколько секунд, ожидая ответа, но его не последовало, Себ молчал, закрыв глаза. — Жизнь — тяжелая сложная штука, но она точно стоит того, поверь. Если тебе нужна причина, чтобы жить — найди. Оглянись вокруг.

— Ну найду я ее и что? Мне станет легче?

— Честно? Вряд ли. Скорее всего, тебе всю жизнь будет ее не хватать, слишком уж сильно ты ее любишь. Но ты найдешь то, что будет тебя радовать. Я не знаю, что это может быть. Для меня после смерти сына смыслом была Аня — его дочь. Я скучаю по сыну до сих пор, но смотрю на Аню, и становится как-то теплей на душе, что ли. Видя, как она росла, как улыбалась, как училась всему, я была счастлива, несмотря на то, что и сейчас иногда по ночам плачу в подушку. Я просто жила дальше. Вот и ты живи. И не лезь больше к Теням. Ты еще совсем мальчишка — не смей умирать так рано!

— Я постараюсь.

— Не надо стараться — сделай это и все!

В ответ белобрысый пробубнил что-то себе под нос.

— Я не поняла. — Она схватила его за нос.

— Ладно-ладно, — заговорил он гнусавым голосом. — Не умру я. По крайней мере, еще пару лет.

— Уж будь добр. — Она отпустила его нос и продолжила поглаживать его по голове. Пару минут они находились в тишине, нарушаемой разве что тиканьем настенных часов.

— Сколько вам осталось? — едва слышно спросил он.

— Заметил-таки…

— Я же не слепой.

— Год. Может, два. Врачи ничего конкретного не говорят, одни: «вероятно», «обычно» и «по статистике». Точно я, в общем, не знаю. Да и не хотела бы знать, если честно. — Она ненадолго замолчала, обняв его голову и прижав к себе сильнее. — Обещай, что не оставишь ее одну, когда это случится.

— Обещать, то обещаю. Но вот только, когда это случится, вы мне брякните, ладно? А то, как я узнаю-то?

— Шутить изволите. — Она опять схватила его за нос.

— Ну что вы все за нос да за нос? — Он вертел головой в попытках скинуть ее руку.

— А мне мать твоя говорила, что это твое слабое место.

— Она врала.

Захват стал сильнее. Посопротивлявшись для вида несколько минут, вскоре он сдался, и тогда она, наконец, закончила пытку.

— Расскажешь, какие у тебя планы на будущее? — Она умело перешла на другую тему, уводя разговор подальше от этих гнетущих мыслей.

— Думаю, вы не будете в восторге. — Сказав это, он глубоко вздохнул.

— Не нравится мне твой вздох.

— Сначала я восстановлю Империю.

— Сдурел? Зачем она тебе?

— Сейчас объясню. Я про Теней не просто так спрашивал. Я не один заметил, что с ними что-то не так. Их контроль над Альфами сильно ослаб. Я не единственный, кого они «помиловали». Чего именно они добиваются этим, я не в курсе. Они точно осведомлены о том, что я натворил, но ничего не делают до сих пор. В голову приходят только два варианта почему: либо у них есть какие-то свои причины меня не трогать, либо я им не по зубам. Мне совсем не хочется думать, что второй вариант реален. Ведь если это так, стоит Альфам только прознать, что Тени больше не представляют угрозы, как, словно стая голодных псов, спущенных с поводка, они начнут грызть глотки друг другу и всем, кто попадется. И рано или поздно это приведет к новой войне, которой эти маньяки-психопаты будут несказанно рады. Отхватить больший кусок пирога, захватить новые территории, коренным образом поменять существующую расстановку сил — слишком уж заманчивые возможности для них открываются. Я не хочу войны. Пусть это неприятно, но я искренне надеюсь, что у них просто на меня какие-то планы. Но если они все-таки ослабли, то с Империей под боком мне будет спокойней.

— Но… Откуда такая информация про них? Может, тебе просто повезло. — Удивлению ее не было предела, она совсем не ожидала, что он осведомлен о ситуации настолько хорошо. Лучше, чем она.

— От Кошатины.

— И ты ему веришь? Зачем он все это тебе рассказал?

— Вы бы видели, как у него горели глаза, когда он это рассказывал. Для него ведь это все — подарок судьбы, не меньше. В последнее время заскучал он, бедняга. Говорит, что нет для него достойного противника, все слабые и скучные. А тут война — интересное испытание, с которым он раньше не сталкивался. Вот и радуется. Счастливый, собака, как никто.

— И зачем ему все-таки тебе-то об этом говорить?

— А все просто — он предложил заключить союз.

— Союз?! Быть такого не может! Чтобы две Альфы, тем более вашего уровня, сотрудничали, не подчиняя друг друга?! Вы в своем уме? — Она отошла от него и села обратно. Он выдержал ее тяжелый взгляд и продолжил говорить.

— Согласен, похоже на безумие, и, скорее всего, никакого союза у нас не выйдет, но попробовать стоит. Насколько мы станем сильнее, объединившись, вы представляете? Даже мне стало любопытно, что из этого получится. — Он как ни в чем не бывало съел ту самую отложенную конфету. Шелестящий фантик тут же был сложен в треугольник и отправлен в кучу таких же сложенных. — Ну и пресловутое выражение «Держи своих друзей близко, врагов еще ближе» ведь не потеряло своей значимости?

— Может и так, но ты уверен…

С первого этажа раздался громкий лязг разбивающегося стекла. Шум унялся так же внезапно, как и появился.

— Что-то они там расшумелись. — Себ встал со стула и направился к лестнице. — Подождите здесь.

«Почему он такой мудак?» — думал Араки, пока спускался по лестнице за Аней. — «Ему нравится доводить людей до слез или что? Чем ему она-то не угодила?»

Резво сбежав по лестнице, он застал Аню, ходящую меж продуктовых полок с корзинкой в руках. Изо всех сил она старалась держаться и не заплакать. Но, несмотря на все усилия, слезы предательски одна за другой капали на пол, прокатываясь по щекам. Она взяла в руки банку консервов и пыталась мокрыми глазами прочесть срок годности. Картинка размазывается до невозможности, цифры не разобрать. Она протирает глаза другой рукой, смахивая их, но они тут же возвращаются. После пары повторений она бросает это бессмысленное занятие и корит себя за то, что не может успокоиться. Хиро подходит к ней, застывшей рядом с одной из полок и сжимающей в руке консерву, и не знает, как к ней подступиться, что сказать, как успокоить. Он никогда не был в этом силен, плохо понимал чужие чувства, не мог подобрать нужные слова, и всегда чувствовал себя неловко в такие моменты. Она сжала банку в руке сильнее, раздался хрумкающий звук сминания.

«Почему так получилось? Я мало старалась? Или я просто недостаточно хороша для него? Конечно же! Как я глупа, ему не нужно жалкое подобие Альфы — Полубета. Я слишком слабая от рождения и никакого не имею права стоять рядом с таким, как он, не имею права служить ему. Он водится со мной только из-за имени моей семьи, из-за бабушки. Она-то была сильной, ее все до сих пор уважают. А я — глупая неумеха, обуза, плакса…»

— Слушай, я … я не знаю, о чем он думал, когда сказал тебе это. В любом случае он не прав, ты очень сильная, я же видел.

— Недостаточно, — тихо пробормотала она себе под нос, закрыв лицо волосами, чтобы он не видел ее слез.

— Достаточно! Ему просто повезло — стойка с ножами оказалась близко. И вообще, это нечестно, ты в рукопашную, а он с ножом. Сама подумай, разве это справедливо?

— Справедливо? — она переспросила его, растерявшись. — Почему должно быть справедливо?

— Ну как же? — Этот вопрос окончательно сбил Араки с толку. — Вы же… Ну это… У вас был поединок, а это значит, что вы должны были драться честно. Вы должны быть в равных условиях.

— Не должен был использовать? Равные условия? Справедливость? О чем ты говоришь? Мы же не о каком-то поединке двух фехтовальщиков говорим. Это не спорт, а «танец» двух Альф, в конце концов. В «танце» оба хотят убить. Это не веселое время препровождения «так косточки размять»! Нет! Это — борьба за выживание! Если бы все было взаправду… — Она замялась ненадолго, поставила банку обратно на полку. Слезы прекратились. Глубоко вздохнув, она продолжила. — Если бы этот «танец» был настоящий, я бы умерла. Сильный выживает, слабый погибает. Закон жизни. В этом мире нет справедливости. Мы рождаемся в разных семьях, Районах, с разными физическими, умственными и финансовыми возможностями. Мы говорим на разных языках, и на мир смотрим по-разному, рождаемся мужчинами и женщинами, красивыми и уродливыми, здоровыми и больными, богатыми и бедными, талантливыми и нет. И очень малое в этой жизни нам под силу изменить. Если у тебя нет таланта, то, сколько времени ни просиживай за работой, сколько жертв и усилий ни прилагай, талантливые люди тебя все равно превзойдут. Если родился с врожденным дефектом, ты можешь лечиться, и все же полностью здоровым не будешь никогда. Если ты родился тупицей, то что бы ты ни делал, гением не будешь. Равных условий не существует. Думаешь, волка заботит то, что кролик родился без таких же клыков и когтей, что у него? Нет, ему все равно. Он его сожрет. Умный змей поймал глупую лягушку, только и всего. Я проиграла.

— Так или иначе, он не имел права говорить тебе гадости! Ты не заслужила такого!

— А он и не говорил гадостей. Он сказал все по делу.

— Раз все по делу, почему ты ревешь?

— Я не реву. — Она посмотрела ему прямо в глаза, показывая, что слезы больше не текут, но, хотя щеки уже высохли, сильно покрасневшие глаза выдавали ее с потрохами.

— Но ревела же! Он ведь видит и понимает все твои чувства — он не мог не осознавать того, что эти слова для тебя обидны. Слишком он хорошо разбирается в людях, чтобы допустить такую ошибку. Значит, говорил это специально, задевая тебя намеренно! — Внутри у него бушевал ураган эмоций, он почти срывался на крик.

— У него наверняка была причина так поступить! — Она отвечала ему так же громко.

— Какая? Я вижу такое уже не в первый раз. Ему просто наплевать на других. Делает, что захочет, говорит, что захочет, не считаясь ни с чьими чувствами. Да этому гаденышу, похоже, это нравится! Скотина он безчу… — Она не дала ему возможности договорить, подпрыгнув, она отвесила звонкую пощечину. Араки ошарашено уставился на нее.

— Не смей так о нем говорить! — Она смотрела на него снизу вверх обжигающе гневным взглядом. — Ты его совсем не знаешь!

— Прости, — почти шепотом сказал он.

— Лучше извинись перед Себастьяном. — Теперь она говорила спокойно и размеренно, так будто и не было той пощечины.

— И не подумаю. — Он погладил своей ладонью красный след от руки и посмотрел на нее прямо.

— Что это значит?! — Уже, казалось, потухшее пламя гнева вновь вспыхнуло в ее душе.

— А то, что перед ним я извиняться не буду. — Араки же успокоился полностью, голос его был тихим, но уверенным. — Пойми меня правильно, я извинился, не потому что его оскорбил, а потому что сказал такое о нем при тебе. Мое о нем мнение не изменится. Временами он невыносим, говорит, что вздумается, втаптывая без особых усилий других в грязь. Характер у него — дерь… — Он осекся, увидев пару великолепных, но сердитых глаз, похожих на два аквамарина. На миг он очарованно засмотрелся на них; на игривые блики света, отраженные в них; на небесно легкую голубизну, как у бескрайнего моря или ясного неба; на их чистую неприкрытую красоту. Немалым усилием воли он сбросил с себя эти чары и, отведя взгляд, продолжил. — Тяжелый, в общем, у него характер.

— И как бы то ни было, вы пришли сюда вдвоем. Я что-то не заметила, чтобы он тащил тебя сюда силой.

— Вопреки всем гадостям и колкостям, что он позволяет себе отпускать в мой адрес и адрес других людей, я все же хочу с ним общаться. Не хочу больше, чтобы он исчезал.

— Получается, мы с тобой в одной лодке. — Она чуть улыбнулась и взяла новую банку консервов с той же полки, продолжив собирать продукты.

— В одной лодке?

— Ага. — Она кивнула, смотря на банку, которую в ту же секунду отправила в корзинку. — Как бы ты о нем ни отзывался, относишься ты к нему хорошо, а значит, зла ему не желаешь. Выходит, мы на одной с тобой стороне.

Хиро не знал, что ответить на это и стоит ли, вообще, что-то говорить, потому беззвучно ходил за ней, пока она выбирала продукты. Пусть знакомы они были всего ничего, он чувствовал по отношению к ней что-то вроде душевной близости. Словно они давно были хорошими друзьями и отлично друг друга понимали. Может, дело в том, что она Альфа. Может, ему было комфортно с ней, потому что она так беззаботно общалась с ним без страха и косых взглядов, как с равным. А может, связано это только с ее врожденной способностью располагать к себе людей. Посчитав, что узнать наверняка ему никогда не дано, он отбросил эти размышления.

«Как она красива» — думал он, глядя, как она вальяжно расхаживает вдоль полок.

Его, несомненно, к ней притягивало. Она — первая ровесница, с которой он так спокойно общается. Никогда раньше, если, конечно, не считать Кристи, его диалог с противоположным полом не продлился дольше двух реплик. И, несмотря на то что такое общение для него в новинку, он при ней не тушевался и не смущался. Хотя взгляд порой отвести не мог. Настолько привлекательные люди встречаются редко. Хиро не мог припомнить ни одного. Он видел много девушек в различных рекламах, фильмах и в реальной жизни, но, ни одна не была столь же красива. И ни одна не завораживала его так сильно. Наверно, он не единственный парень, не способный оторвать взгляда от ее красоты. Подумав о других парнях, он сразу подумал о Себастьяне и почувствовал неприятный укол ревности.

— Помочь? — спросил он, обращаясь к ней.

— Да не нужно… Ну-у, если только потаскай корзинку. — Взяв в руки корзинку, он, не ожидавший такого веса, слегка прогнулся под ней и поразился, с какой легкой непринужденностью до этого она ее носила.

И они продолжили в молчании ходить вдоль полок, по очереди останавливаясь напротив каждой. Аня иногда застывала в раздумьях, вспоминая, все ли взяла что нужно, не забыла ли чего, и чуть слышно неосознанно озвучивала эти мысли.

— Та-ак, консервированные помидорки. — Она внимательно изучала полку с «помидорками». — Одну банку взять или две? Черри или обычные? — Поколебавшись немного, она сложила две банки помидор в корзинку и пошла дальше. — Молочные продуты. Нужны: йогурты, кефир, сливки в кофе… вроде что-то еще. Может ряженка? Нет, вряд ли. Масло? Не-а. Что же? — Ее взгляд скользнул по сырам. — Точно же! — Она подбежала к полке с сырами и сложила сразу несколько штук.

Дальше они прошли к колбасам, а потом к полуфабрикатам, так постепенно прошли весь магазин и подошли, к великому облегчению Араки, наконец, к кассе. Благодаря отточенным юрким движениям Ани все товары быстро были пробиты, и она не спеша занималась их укладкой в пластиковый пакет.

— И зачем ему столько размораживаемой готовой еды? Это же вредно, — он, скорее, просто озвучил блуждающую в голове мысль, а не действительно задал вопрос, ожидая на него ответа.

— Он не умеет готовить. — Она сложила в самый низ несколько упаковок замороженных макарон по-флотски.

— Совсем?

— Совсем. — Она чуть заметно кивнула. — Я сама с ним вне магазина давно не общалась, но бабушка говорит, что он даже нарезать бутерброды себе сам не может.

Сразу же в голове Араки всплыли те ужасные бутерброды, что они ели на кладбище.

— Кажется, я понял, о чем ты. И все же самые простые блюда может приготовить даже ребенок. Всего-то нужно следовать рецепту и немного практики. Наверное, он даже не пытался.

— Нет, тут другое. — Хотя не все продукты еще были убраны, она присела на стульчик около кассы и, подперев голову рукой, делала что-то, в чем Хиро ничего не смыслил, на сенсорной панели кассы, водя пальцем то вверх, то вниз, то нажимая на что-то, не смотря в его сторону. — Есть люди с талантом созидания, например, рисование, вышивка, та же самая готовка, ну или … Не знаю. Лепка глиняных горшков. А есть люди с талантом к разрушению. Он явно относится ко второму типу. И хоть он может убить почти кого угодно, приготовить простейшую яичницу для него задача невыполнимая. Она обязательно подгорит или наоборот недожарится, или в ней окажутся скорлупки, или яйца попадутся протухшие, или он ее уронит, накладывая в тарелку. И даже если он будет следовать полностью рецепту, выловит все скорлупки и проявит все чудеса ловкости, не уронив ее, все равно ее по вкусу будет не отличить от резинового сапога.

— Видимо, вы давно знакомы, ты так хорошо его знаешь. — Он слегка улыбнулся, пытаясь заглянуть за кассу, чтобы узнать, что она там делает.

— Знакомы-то давно, но я его абсолютно не знаю. Это все — по рассказам бабушки. Он часто приходил к нам раньше. И часами мог болтать с бабушкой, в то время как я собирала продукты по списку. Мы с ним даже толком не разговаривали никогда. Как-то не находилось о чем поговорить, да и я дар речи сразу теряю, когда он на меня смотрит.

— Ты говоришь раньше часто заходил? А сейчас что?

— Последние два года он к нам не приходил, — сказала она, закончив водить по экрану, и грустно вздохнула. — Ни разу.

— И почему мне кажется, что связано это с девчонкой по имени Хикари?

— Так ты о ней знаешь? — Она медленно, как бы нехотя, встав со стула, продолжила укладывать продукты в пакет, не удостоив его даже взглядом.

— Не то чтобы знаю…

— Вы давно с ним знакомы? — перебила она его. В пакет уже были уложены сыры и консервы. Своей очереди остались ждать стеклянные банки с помидорами, колбаса и несколько других продуктов размерами меньше.

— Ну, полгода примерно, а что?

— Всего полгода? — Она озадаченно посмотрела на него и через пару секунд отвернулась обратно к продуктам. — Быть такого не может.

— Это еще почему?

— Он, знаешь, крайне недоверчивый. Не могу сказать, что это в какой-либо мере плохо. В конце концов, мир, в котором мы живем, жесток. — Она убрала одну из стеклянных банок. — Для тебя это, наверно, в новинку, но среди Альф предательства нередки. Подсылают мальчика вроде тебя, он втирается в доверие, а потом подсыпает что-то в еду, потому доверие среди нас — недоступная роскошь. — Она взяла вторую банку в руки, но в пакет пока не убирала. — Однако он показал тебе нас… спустя всего полгода знакомства. Это невозможно. Он даже нам с бабушкой до конца не верит. И это после стольких лет. Моя бабушка была даже с его матерью близко знакома. А он все равно не берет еду, приготовленную нами, и продукты покупает только запакованные без следов вскрытия. Он тебе еще и о Хикари рассказал. — Она говорила без злобы или упрека, все так же держа в руках банку, но Араки легко уловил нотки раздражения в ее голосе.

— Не знаю я о ней почти ничего. Все что знаю — это как она выглядит и ее имя. И на этом все.

— Для вас Бет это, похоже, вне понимания. Ты не осознаешь, как много значит то, что ты узнал ее имя, и то, что он привел тебя к нам. Может, в мире Бет и нормально за полгода подружиться и стать лучшими друзьями, или как это у вас называется? В мире Альф само понятие «дружба» отсутствует. Мы грызем глотки друг другу, мечтая пробраться чуть выше, стать чуть богаче, чуть влиятельнее, почувствовать себя чуть безопаснее. И в таком мире, где каждый ждет ножа в спину, после каких-то шести месяцев он показывает тебе нас и рассказывает о самом дорогом в его жизни? Как ты, вообще, узнал, как она выглядит?

— Я увидел фото в рамке у него дома.

Банка выскользнула у нее из рук и разбилась вдребезги.

«У него дома? Он и к нему домой уже умудрился попасть? Да как так?! Полгода назад они познакомились, полгода назад он ввязался в эту историю с маньяком-насильником, полгода назад он начал постепенно оживать: на Арену приезжал, к нам спустя два года зашел. Ну почему? Почему именно он?! Почему, когда приходила я и бабушка, он нас игнорировал?! Почему любые наши попытки ему помочь и подбодрить на него не подействовали? А у какого-то глупого Беты это получилось? Я не понимаю. Чем он лучше меня?! Почему с ним рядом не я?!»

Она стояла и отупело смотрела на осколки, лежащие на кафеле. Взгляд ее ничего не выражал; ни злобы, ни грусти, ни радости в ее глазах не отражалось. Араки, растерявшись, не знал, что ему делать. Механически она присела на корточки и начала собирать крупные осколки в ладошку.

— Может, помочь? — Он смотрел на нее испуганно.

— Не надо. Я и сама справлюсь.

— Но не голыми же руками! Порежешься!

Как назло, сразу после того, как он это сказал, она ойкнула. По руке потекла капля крови. Небольшой порез на указательном пальце.

— Ну вот. Я же говорил. У вас есть вата или бинт здесь где-нибудь?

— Ага, посмотри вон в том шкафчике. — Она кивнула в сторону неприметного навесного шкафчика прямо у входа. Он открыл его, достал из него бинт и сразу, так же присев на корточки, принялся перевязывать ее палец. Она, молча, протянула ему руку и отрешенно наблюдала за этим.

— Единственное объяснение такого его доверия к тебе… — Она говорила еле слышно, не смотря ему в глаза. — Это то, что он не воспринимает тебе всерьез. Похоже, он уверен в том, что ты неспособен нанести ему какой-либо вред, и потому легко подпускает тебя настолько близко. Он играет с тобой, удовлетворяет свое любопытство и, наигравшись, выбросит, как ненужную игрушку.

«Игрушку?» — Он закончил бинтовать ее палец и, совершенно не зная, что сказать, смотрел на нее.

— Будь в следующий раз аккуратнее, ладно? — Будто из ниоткуда материализовался Себастьян. Он подошел сзади Араки, и потому тот, испугавшись его внезапного появления, с корточек повалился назад.

— Бесишь! — крикнул Араки.

— Болит? — Себастьян обратился к Ане, которая уже поднялась и встала ровно, опустив взгляд в пол.

В ответ она отрицательно помотала головой.

— Вот и хорошо. Помочь собрать?

— Нет-нет-нет! Не надо, я сама! — Она вновь завертела головой. — А вы с бабушкой уже закончили?

— Да, закончили. Только попрощаться забегу. Араки, ты пойдешь?

— А? — Вначале он не понял, о чем спрашивает белобрысый, но через пару мгновений до него дошло. — Да-да! Конечно, я сейчас.

Себ и Хиро поднялись на второй этаж. Аня тем временем спешно упаковывала оставшиеся продукты в пакет. Бабушка тепло им улыбнулась и, сославшись на плохое самочувствие, сказала, что до дверей проводить не сможет. Распрощавшись, они надели куртки и спустились обратно, где их уже ждал набитый продуктами кулек.

— Вот! Простите за задержку. — Она стеснительно потупила взгляд.

— Спасибо. Араки, возьми, пожалуйста.

— Почему я? — Представив как далеко тащить эту тяжесть, ему стало плохо. — Твои продуты — ты и неси!

— Ты заставишь больного человека надрываться? Где твоя совесть? — сказал он предумышленно наиграно.

В ответ Араки недовольно цыкнул и, осознав, что такой пакет белобрысому точно не донести, поднял его.

— И не ворчи, — сказал Себ, услышав его неразборчивое возмущенное бормотание.

— До свидания! Заходите еще!

— Пока! — хором сказали двое парней.

Они направились к выходу, но Себ затормозил у самых дверей, внезапно вспомнив что-то важное.

— Ань, еще кое-что… — Он обернулся к ней. — Квакни, пожалуйста.

— Э? — Араки недоумевающе уставился на Себа, сгибаясь под тяжестью пакета.

— З-зачем это? — Лицо ее побагровело и стало напоминать помидор.

— Да просто так. Ну, квакни, тебе что жалко?

Она в попытках скрыть свое красное от стеснения лицо закрыла его ладонями, ничего не ответив.

— А ради меня квакнешь? Ну-у, пожалуйста.

— К-ква, — прошептала она, запинаясь.

— Я не слышал, можешь чуть громче?

— Ква. — В этот раз было громче, но все равно не слышно.

— Давай еще громче.

— Ква-ква! — она почти крикнула и, осознав это, тут же закрыла лицо руками.

— Спасибо. — Он искренне улыбнулся. — Привыкай, теперь ты у нас Золотая Лягушка, и просить тебя квакать я буду каждый раз, как увижу.

— Угу. — Выдавить из себя что-то большее она была не способна из-за смущения.

К радости Араки белобрысый дошел-таки до дверей, и они, наконец, вышли на улицу.

Стоило им покинуть теплый магазин, как мороз беспощадно принялся щипать их за лица. Себастьян натянул шарф потуже и, нашарив в кармане пальто пачку сигарет, закурил. Хиро шел медленней, чем ему хотелось бы. Борьба с гравитацией, так сильно притягивающей пакет к земле, не оставляла ему сил еще и на быстрое передвижение. А на разговоры по пути тем более сил не было. В молчании они перешли дорогу и вернулись на снежную аллею. Белобрысый не торопясь курил, погруженный в свои мысли. Пушистый снег ослепительно сверкал, отражая свет полуденного солнца и очаровывая обоих парней завораживающими переливами. Себ запрокинул голову и на пару секунд застыл, смотря на небо.

«Неужели небо ясное?»

Но нет. Небо все еще было затянуто слабыми белесыми облаками. И все-таки местами в этой покрывающей небо ткани находились редкие прорехи, через которые пробивались яркие солнечные лучи. Себ вернул голову в привычное положение и догнал Араки, ушедшего чуть вперед. На душе его царило странное спокойствие. Он не мог найти ни единой причины этому спокойствию, зато тысячи для его отсутствия. Пройдя примерно половину пути, Хиро осознал, что еще чуть-чуть и он выронит пакет, потому потребовал привала. Они свернули к ближайшей скамейке. Поставив пакет рядом, стряхнув снег со скамейки, они сели. Араки пару раз потряс руками, чтобы снять напряжение в мышцах.

— Что это было за «квакни»? — едва отдышавшись, спросил Хиро.

— Долго объяснять, — отмахнулся Себ.

— А мы и не торопимся никуда. И я не отстану, пока не расскажешь.

— Эх. — Он потер переносицу. — Хорошо. У Альф есть много странных, на взгляд Бет, понятий и обычаев. Один из них — сравнение людского мира с миром животных, в котором Беты — травоядные, а Альфы — хищники. Это сравнение не полностью верно, но очень популярно. Большинство Альф, когда на них смотришь, вызывают подсознательные ассоциации с тем или иным животным. Это происходит автоматически, просто всплывает в голове некий зверь, и ты не можешь избавиться от этого сравнения. Отчасти это происходит из-за некоторых схожих черт характера или даже внешности, отчасти из-за способов выживания, к которым эти Альфы прибегают. И это сравнение играет важную роль в становлении Имени.

— Имени? — Араки плохо понял последнее предложение, потому переспросил.

— Да, Имени. Условно Альф можно разделить на 3 группы. Первые: Безъимянные — Альфы-новички, не успевшие никак себя проявить и заработать себе имя. В большинстве своем они слабы и редко живут долго. Как ты понимаешь, отношение большинства Альф к ним соответствующее — как к отребью. Вторые: Именитые — Альфы заслужившие уважение других и сумевшие выжить. Им дают что-то вроде прозвища, которое и подразумевает имя. Обычными именами почти не пользуются. Приобретенное имя потом передается по наследству детям. Вот и Аня — Альфа с именем «Золотая Лягушка». Имя это заработала для их семьи бабушка, потом передала его сыну, а потом внучке. Вот потому я и просил ее квакнуть.

Себастьян запрокинул голову и смотрел на небо, не намереваясь продолжать. По небу плыли, быстро сменяя друг друга, легкие пушистые облака, напоминая взбитые сливки. Они не давили и не угнетали как их густые серо-белые собратья, а скорее дарили чувство легкости и безмятежного спокойствия. Свет, пробивающийся через них, заставлял Себа немного щуриться, но, в целом, не сильно мешал. Он надеялся увидеть голубизну неба через просвет. Зачем-то ему сейчас это было нужно. Он не знал зачем. От размышлений об этом его оторвал Араки.

— А третьи?

— А третьи… — ответил он с задержкой, потому как не сразу понял, о чем его спрашивают. — Третьи: Двуименные — Альфы-легенды. Что-то вроде чудовищ из страшных сказок. Альфы пугают ими своих непослушных детей и по большей части не верят в их существование. А те, кто верит, приравнивают их к всемогущим непобедимым богам. Еще их называют Тридцать третьи. Считается, что таких уникальных Альф по всему Земному шару 33 штуки. Их мутации позволили им сильно выделиться на фоне остальных и выживать многими поколениями. Мало того, что их мутации настолько редкие и особенные, что граничат уже с фантастикой, так еще и ген, отвечающий за них, носит доминантный характер. То есть с большой вероятностью передается и проявляется у потомства. Именные Альфы обычно носят рецессивный мутированный ген, потому он не часто проявляется у их детей. Обычно ни одна семья не держится на «олимпе» Альф более пяти поколений по тем или иным причинам. Их либо истребляют, либо они сами переходят в стан Бет, так как просто не обладают больше силой. Тридцать третьи носят два имени. Первое — то, что дано им от их семьи. Похоже на легендарную фамилию. Произнесешь такую, и каждый Альфа поймет, о ком идет речь. А второе — то имя, которое конкретно этот Тридцать Третий успел себе заслужить.

— И что? Они вправду существуют?

— К сожалению, да. Они реальны.

— И что же это за мутации такие редкие и особенные?

К скамейке понемногу начали подтягиваться голуби. С осторожностью и опаской по очереди они подходили все ближе и ближе в надежде получить хоть немного еды. Хиро безучастно наблюдал за их суетой у себя под ногами.

— Например, полное отсутствие чувства боли.

— Это невозможно. — Он повернулся к Себу, но тот не обратил на это никакого внимания. Отчаявшись увидеть голубое небо, он, полностью проигнорировав Араки, закрыл глаза. По телу расползалась неприятная дрожь, словно волнами, постепенно усиливалась слабость во всем теле. Возвращалась температура.

Хищники. Травоядные. Мир животных. Все это просто не укладывалось в голове Хиро. Как можно сравнивать людей и зверей, но разве он сам не видит в Себастьяне змея? И кем тогда он сам является? В ту секунду его мучило множество вопросов, эти в том числе, но сильнее всего его волновало то, что сказала ему Аня незадолго до прощания. Он не хотел в это верить. Не хотел, но даже небольшая вероятность того, что это правда, заставляла его смотреть другими глазами на белобрысого. «Возможно, все именно так. Может быть, я действительно для него лишь интересный предмет для изучения». Но разум его отчаянно этому сопротивлялся, оживляя в голове те моменты и факты, что могли опровергнуть ее высказывание. Благо нашлось их немало. Множество поступков, включая спасение его жизни, походы в больницу и на похороны, доказывали как раз то, что ему было не все равно. Но, несмотря на все эти доводы, так легко отделаться от этих мыслей он не мог.

— Скажи, тебе доставляет удовольствие делать больно другим людям? Играть с их чувствами как захочется?

— К чему такие вопросы? — Он лениво повернул запрокинутую голову в его сторону, и лишь на секунду приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на него.

— Почему ты так с ней поступил?

— А ты не понял?

— Нет.

— И ты думаешь, что сделал я это удовольствия ради? — Теперь пара ярко-бирюзовых глаз смотрела в упор на него. Под таким взглядом ему было неуютно, но он не отвел глаз и в ответ упрямо сверлил его своим сердитым взглядом.

— Да. Другой причины я не вижу.

— Еще скажи, что действительно считаешь себя моей игрушкой?

— Да.

— Одного не понимаю, почему только у всех складывается обо мне такое мнение? Ни ты, ни она для меня не игрушки. Мне самому противно от того, что я ей наговорил.

— Тогда зачем?! — Он сам удивился, насколько ему полегчало после того, как он это услышал. Словно камень с души свалился, хотя и вопросов теперь у него образовалось намного больше, чем было до этого.

— Не скажи я ей это — не сказал бы никто. Бабушка слишком ее любит. А это может ей выйти боком. Мир жесток. Именно поэтому останавливаться в нем нельзя ни на секунду. Все время нужно куда-то бежать — совершенствоваться, развиваться. Стоит остановиться всего на миг, подумать, что якобы расти больше некуда, что этого достаточно, тебя тут же обгонят. В мире Альф цена такой ошибке — жизнь. Пусть лучше сейчас поплачет, но в следующий раз не ошибется. — Он вернул голову в первоначальное положение и несколько секунд, молча, всматривался в проплывающие облака. Араки пытался осмыслить все то, что Себ ему сказал, потому не произносил ни звука. Спустя некоторое время, словно и не было этой паузы, белобрысый продолжил. — Она сказала это сгоряча. На самом деле она и сама так не считает. В ней всего лишь взыграла зависть, и сейчас ей очень за это стыдно. Дня через два, если не раньше, она прибежит извиняться.

— Зависть? Но чему завидовать-то?

— А это уже наши с ней личные проблемы. Просто пойми, наконец, не стоит все воспринимать за чистую монету. Поступки людей далеко не всегда логичны и не всегда поддаются пониманию. И уж тем более люди не всегда говорят то, что действительно думают. — Он нехотя оторвал взгляд от неба и встал, привычным жестом отряхнув пальто сзади. Для Араки было достаточно одного его скользящего взгляда, чтобы он тут же повторил за ним и, подняв этот тяжеленный пакет, пошел рядом.

Всю оставшуюся дорогу они молчали. Добравшись до дома, Араки сразу у порога сбросил тяжелую ношу, а Себастьян спешно снял верхнюю одежду, готовясь опять неизвестно сколько проваляться в постели с температурой. Вошли в гостиную они одновременно. Увидев на стеклянном кофейном столике рядом с ТВ белый почтовый конверт, белобрысый встал как вкопанный посреди комнаты. Араки не заметил этого и прошел дальше к кухне, таща пакет с продуктами. Белобрысый взял в руки конверт и, непродолжительно повертев его в руках, понял от кого он. Как только он его увидел, догадка от кого и кому он адресован, пришла к нему незамедлительно, но уж очень сильно он не хотел, чтобы это было правдой. Но отпечатанный на бумаге знак — два скрещенных треугольника — уничтожил его надежду на ошибку. Этот знак, напоминающий песочные часы, по несчастью ему был прекрасно известен, как и любому Альфе. И ничего хорошего это письмо никому не сулило.

Когда они уходили, припоминал Себастьян, никакого письма не было. Подложили его явно в их отсутствие. Следов взлома или других признаков незаконного проникновения он не увидел. Если бы он их увидел, то наученный горьким опытом Альфы, в квартиру без оружия он не вошел бы. Но ни замок не взламывали, ни предметы не передвигали, даже следов ботинок, которые непременно должны были остаться от налипшего талого снега, не было. Такое ощущение, будто это письмо прилетело по воздуху. Конечно, и никаких других улик «почтальон» после себя не оставил, что белобрысого пугало еще сильнее. Кто-то вот так просто вошел в его квартиру, как к себе домой, и оставил его на столике. Открывать конверт и читать, что там написано, он считал не только глупостью, но и унижением. Нет, быть цепным псом явно не для него.

Он вернулся в коридор, держа в руке письмо, и, пошарив в кармане пальто, извлек зажигалку, после резвым шагом прошел к кухне и остановился рядом с раковиной. Араки, занятый разбором продуктов, не обратил вначале на него внимания, но сразу после того, как он чиркнул металлической зажигалкой, с интересом посмотрел в его сторону.

— Ты что делать собрался?

— А ты как думаешь? — Он поднес зажигалку к письму, языки пламени тут же начали медленно пожирать бумагу.

— От кого оно?

— Знак видишь?

— Да, и что?

— Этот знак — визитная карточка Теней.

— Что в нем написано? Себ, почему ты его сжигаешь?

— Не знаю, что там написано, но, думаю, вряд ли они решили узнать как мои дела. Так что пошли они к черту. — Огонь охватил бо́льшую часть письма, и держать его дальше так, чтобы не обжечься, стало попросту невозможно, он бросил его догорать в раковину.

— А тебе ничего не будет за это от них?

— Хотели бы убить — убили бы уже. Нет, тут дело в другом. — Они вдвоем стояли и смотрели, как сгорает письмо. — Помнишь, я говорил, что Тени могут простить нарушение одного из запретов ради равновесия между Альфами и Бетами?

— Помню, да. Ты говорил это в больнице после рассказа про Альф и Бет.

— Так вот. Я соврал. Запреты эти нерушимы. Они не прощают никого, кто рассказал о Делении, но при этом не трогают тех, кто этот рассказ услышал. Если говорить другими словами, я должен быть мертв, однако все еще стою перед тобой. — От конверта остался один черный пепел, Себ включил воду и смыл его в канализацию.

— То есть из-за меня ты должен был умереть? Потому что я заставил тебя мне о них рассказать?

— Не льсти себе, Араки. Ты, как и никто другой в этом мире, не можешь заставить меня что-то сделать. Я был уверен, что меня убьют. Это была моя неудачная попытка покончить с жизнью.

— Но почему, черт тебя возьми?!

— Неважно, — отмахнулся от вопроса Себ, будто от надоедливой мошки. — Интересно то, что, несмотря на все мои усилия, я остался жив, хотя я точно знаю, они в курсе, что я тебе рассказал. И сейчас они подкладывают мне письмо. Это все не просто так. Они хотят заставить меня что-то сделать. Что-то такое, что им, видимо, не по силам. Ну уж нет, пошли к черту. Если очень надо, лично со мной поговорят, а до этого ни одного их письма я не прочитаю и делать тем более ничего не буду.

— Ничего не понимаю…

— А тебе и не нужно что-то понимать, Араки. Тебя это не касается. Топай домой.

— Нет.

— Ты понимаешь, что в этой квартире не очень-то безопасно?

— Да знаю я это.

— Ничего ты не знаешь. — Раздался измученный вздох. У него не было сил спорить с ним сейчас — не в таком состоянии. Ему огромных усилий стоило просто стоять на ногах, он чувствовал, как с каждой секундой становилось хуже: в глазах темнело, тело било сильная дрожь, голова отказывалась соображать. Если ему вправду так сильно хочется рискнуть своей жизнью, то какой смысл его отговаривать? Пусть делает, как хочет. Главное, суметь дойти до кровати и не упасть нигде по пути.

Не сказав больше ничего, Себастьян ушел, оставив Араки стоять в кухне. Потерянный — именно то слово, которым можно описать его внутреннее состояние в этот момент. Себастьян, конечно, никогда не производил впечатления жизнерадостного и счастливого человека, но чтобы до такой степени… Это абсурд какой-то. Ну, зачем ему это? У него есть Аня и бабушка, нет проблем с деньгами и, пусть неприятно это признавать, недюжинный ум. Чего ему не хватает?

«Хикари» — пришло в голову ему в ответ на его же вопрос.

«Хикари». Это имя не выходило у него из головы уже два года. Каждое утро первое, о чем он думал — о ней. Последняя мысль перед сном — тоже была о ней. Детали, которым тогда он не придавал никакого значения, сейчас всплывали в воспоминаниях, доставляя ему удовольствие и одновременно нестерпимую боль. Тепло ее рук, ее привычки, запах, улыбка, ласка и забота. Он вспоминал всю их жизнь вместе. И сейчас, лежа в кровати, дрожа от температуры, он радовался тому, что скоро увидит ее. Пусть и только во сне. Он закрыл глаза и мгновенно провалился в сон.

Смех, шарики, торт, свечи. Мамины знакомые что-то оживленно обсуждают за праздничным столом. Это его девятый день рождения, но они с Хики праздновали отдельно в его комнате. Какой интерес слушать нудных взрослых? Он лишь пришел захватить кетчуп. Хики стало любопытно, какой вкус будет у сладкого торта, если размещать его с кетчупом. Интересно будет посмотреть, как она будет есть эту гадость. Взяв все, что хотел, он торопливо пошел к выходу. Она ждет за дверью. Одно мгновенье. Сильный грохот. Все рухнуло. Он сидел в непроглядной темноте на коленках в луже из чего-то теплого и липкого. Страшно, тесно, душно. Запах смерти — так пахнет кровь, мясо и внутренности. Он не впервой его чувствует, но сейчас все не так, как раньше. Над ним груды обломков его дома. Ему повезло, он попал в воздушный карман и не пострадал. Осознание произошедшего пришло далеко не сразу, а медленно по фрагментам.

«Мама!» — Он пытался крикнуть, но вместо этого выходил сдавленный хрип. «Она мертва?! Хики!» Откуда-то сверху раздался сильный скрежет, заставив похолодеть все его нутро. «Вот и все? Значит, скоро я…» Теплые руки обхватили его сзади. Она вся дрожала, прижимаясь к нему так, будто он мог что-то сделать, мог спасти ее.

— Я хочу жить! — Она рыдала. — Хочу жить!

Скрежет внезапно усилился. От страха он зажмурил глаза. Вот сейчас. Сейчас все закончится.

Он открыл глаза. Нет, он не проснулся. Это все еще был сон, но в этот раз какой-то странный. Обычно это были воспоминания, что-то уже ранее пережитое и ничего нового. Но не сейчас. Он лежал на чем-то мягком, а сверху все было затянуто белизной, словно молоком. Это точно было не небо, но и не потолок. И с него сыпались белые хлопья, внешне похожие на снег, но они совсем не были холодными и не таяли, прикасаясь к коже. Он приподнялся и осмотрелся. Вокруг было тихо и пусто. Абсолютно пусто. Не было ни стен, ни потолка, ни земли, ни неба, ни чего-либо еще, за что мог бы зацепиться взгляд. Под ногами был пушистый нетающий снег, напоминающий ему тополиный пух. Линии горизонта не существовало — белый пух сливался с молочным небом. Солнца тоже не было, но, несмотря на отсутствие светила, недостатка в освещении не ощущалось. Его даже было слишком много — от него рябило в глазах. Он не спешил вставать, сидя по-турецки, он разглядывал сначала себя, а потом необычное место, в котором оказался. До странного ясно он осознавал, что все это сон. В этом сне ему было не девять и не двенадцать, ему было столько же, сколько в настоящий момент — двадцать. И одет он был в то же, в чем ходил к бабушке: джинсы, черный вязаный свитер, сверху его длинное пальто и шарф. Только шапки не было, но было не холодно, потому его не сильно волновало ее отсутствие.

Сколько он так просидел, вслушиваясь в тишину, он не знал. Вдруг его сзади обхватили теплые ласковые руки. Ее руки.

— Соскучился? — прошептала она ему на ухо, обнимая сзади, но в идеальной тишине этот шепот был словно гром.

— Ты еще спрашиваешь? — Он обернулся и увидел пару прекрасных рубиновых глаз. Она тут же прильнула к нему, коснувшись своим лбом его лба. А снег все падал, цепляясь к их волосам и одежде. На ней был ее обычный наряд: короткие джинсовые шорты с высокой талией, заправленная в них темно-красная рубашка на два размера больше, чем нужно, черные крупной вязки гольфы выше колена, битумно-черные ботинки без каблука и поверх всего расстегнутое серое пальто. Длинные темные волосы, как всегда, были не заплетены и небрежно болтались из стороны в сторону при каждом движении. Он нежно провел по ним рукой — его обычный жест, когда он видел их в таком неухоженном виде. Многие девушки позавидовали бы ей, увидев какие шикарные у нее локоны: густые, мягкие, послушные, яркого темного цвета, будто сошедшие с рекламы шампуня. А вот она их не любила. Их же надо мыть, сушить, расчесывать, что было самой сложной задачей, а потом еще и заплетать. На это требовалось немало времени, потому она частенько увиливала, порой запуская их до ужасного состояния. Ей, в общем, было все равно, как они выглядят, а вот педантичного Себастьяна это раздражало. Взлохмаченные, спутавшиеся волосы совсем уж не вязались с ее прекрасным видом, поэтому он часто вызывался их заплести, лишь бы не смотреть на это. Да и стоит признать, ему самому нравилось с ними возиться. Хотелось бы ему и сейчас ими заняться, но вряд ли тут найдется расческа. Она переползла вперед, сев перед ним так же по-турецки, и с любопытством смотрела ему в глаза.

— О чем думаешь? — поинтересовалась она, не отрывая взгляда.

— О твоих волосах.

— Мы столько не виделись, а ты думаешь о моих волосах?

— Ага. Можно хотя бы в моих снах ты будешь их заплетать?

— Зачем? Ты ведь меня и такой любишь. — Она отвела взгляд и принялась играть со снегом, пытаясь слепить миниснеговика.

— Я тебя и лысую любить буду, но согласись, с волосами-то лучше?

— Зануда, — бросила она, снег явно занимал ее больше, чем этот разговор. Снеговик не очень-то получался: первый самый большой ком под весом второго распадался, и ее явно это злило. Сердито нахмурившись, она пыталась раз за разом, но ничего не выходило. Понаблюдав немного за тем, с какой сосредоточенностью она этим занимается, будто не снеговика, а Тадж-Махал строит, ни больше ни меньше, он решил ей помочь. Он сам слепил первый ком, сделав его больше и плотнее, чем предыдущие. Потом они вместе слепили второй и, сделав небольшую выемку сверху первого, чтобы второй не упал, поставили его. Таким же образом сделали третий. И получился снеговик, только вот из чего сделать глаза, нос и рот, они не представляли, снеговик-то не большой, сантиметров пятнадцать. Подумав немного, она сунула руки в его пальто, извлекла пакет семечек и ими выложила глаза и рот. Нос решила не добавлять, посчитав это лишней деталью. В итоге получился симпатичный снеговичок. Только закончив, она, наконец, посмотрела на него.

— А о чем сейчас думаешь?

— Ты каждые пару минут будешь меня об этом спрашивать?

— Ну, я же не ты. Я не знаю, что творится в твоей голове.

— Но зачем тебе это знать?

— Хочу.

— Если я расскажу, то ты разозлишься.

— Теперь ты просто обязан мне рассказать.

Он не спешил ей говорить, наслаждаясь этим моментом спокойствия. Как только он скажет это, она взорвется: начнет ругаться, обзовет его самым неприличным образом и, скорее всего, запустит в него чем-нибудь. Он в этом не сомневался — такой уж у нее характер. Она легко выходит из себя и совсем не контролирует гнев, но даже эта совсем не положительная черта привлекала его в ней. Иногда он специально ее злил, и в такие моменты разъяренная она казалась ему милой. Когда она была в ярости, то думала, что выглядит как грозная львица, а вот он перед собой всегда видел неуклюжего котенка, выгнувшего спину и распушившего хвост. Думая об этом и наблюдая, как она рвет и мечет, он не мог сдержать смех, который в свою очередь бесил ее еще сильнее. В общем, далеко не всегда это хорошо заканчивалось. Часто это перерастало в крупную ссору. И сейчас он знал, что стоит на пороге очередного такого скандала. Но и отмолчаться точно не выйдет, она заставит ей об этом рассказать. Глубоко вздохнув и смирившись с неизбежным, он решился рассказать.

— Я думал о том, как было бы хорошо, если бы Тени меня пристрелили прямо сейчас, пока я сплю. — Она нахмурилась и раздраженно сжала губы, как делала всегда, но ничего пока не говорила, он с осторожностью продолжил. — Убей они меня сейчас, может, я бы остался здесь навсегда. Вместе с тобой. Мы бы сделали столько снеговиков, сколько захотели. Могли бы бесконечно болтать на разные темы и обниматься столько, сколько пожелали бы. И никто бы нам не помешал.

— Почему ты так легко отказываешься от того, что тебе с таким трудом досталось? — Она не срывалась на крик и никак, кроме своих сдвинутых бровей, не выказывала своей злости, но бедного снеговика не пощадила. Медленно она ломала его, схватив его средний шар рукой и неторопливо сжимая ее в кулак. Ему было жалко его — они же так старались, когда его делали, но ей, похоже, было все равно.

— Ни от чего я не отказывался. — Голова снеговика, потеряв опору, с глухим звуком упала на землю и распалась на мелкие кусочки. Остался более-менее целым только нижний ком, сделанный им.

— Вот как?! А эта твоя попытка самоубийства что, по-твоему?! — С каждым словом она все сильнее повышала голос, контролируя себя все хуже. — Себастьян, да ты просто трус! Мало того, что ты, не прилагая никаких усилий, сдался. Ведь куда увлекательнее барахтаться в море самобичевания и жалости к себе, чем попытаться жить дальше после всего, да ведь?! Так еще и у самого духу не хватило себе пулю в висок всадить, ты решил сделать это чужими руками!

— Вот не тебе мне об этом говорить, Хикари! — Она задела его за живое. Что-что, а вывести его из себя она всегда умела. — В этом плане мы друг друга стоим, тебе не кажется?!

— Не сравнивай! — Она окончательно уничтожила снеговика, ударив со злости по нему кулаком.

— Ну начинается! Человеку, с рождения не способному чувствовать боль, не дано понять, как ты мучилась, да?! Как я мог понять твои страдания, когда ты корчилась от боли и орала на всю квартиру, чтобы я тебя пристрелил, ведь так ты думаешь?! А ты хоть раз подумала, что чувствую я, слыша твои крики, без возможности хоть как-то тебе помочь? Да я чувствовал себя самым жалким, самым беспомощным созданием на всем белом свете! Все, что я мог, это тупо смотреть, как ты медленно умираешь, и все равно я тебя не пристрелил. А знаешь, почему? Потому что каждый день я надеялся, что ты выкарабкаешься! Каждый чертов день, я просыпался с мыслью, что сегодня тебе должно стать лучше! Но и тут ты решила по-своему! Ты просто сбежала, оставив только эту дрянную записку: «Я так больше не могу. Прости». Черт! Да ты хоть немного обо мне подумала?!

— Все, что я делала, я делала ради тебя, эгоистичная ты тварь!

— Что-то я этого не заметил!

— Лаэр, ты невыносим! Все, иди к черту! — Она энергично встала и, отойдя на метров 15, села к нему спиной.

Он не пошел за ней, зная, что ей нужно время, чтобы успокоится и прийти в себя, да и ему остыть не помешает. «Ну вот зачем я ей это наговорил?» — думал он, расстроено. Он совсем не хотел на нее срываться, просто так получилось. Слишком долго он все копил в себе, слишком долго молчал, но даже сейчас чаша его терпения, наполненная до краев и, казалось, готовая перевернуться, лишь слегка качнулась, обронив только самую малость. Дело совсем не в ней, не в ее поступках или словах; по сути, злился он на себя самого.

Первый звоночек о ее болезни прозвенел, когда ей едва исполнилось 17. В тот вечер все было как обычно, такой привычный бытовой вечер, каких было у них множество: он сидел на диване, щелкал пультом, думая, что посмотреть, она вертелась на кухне, готовя ужин. Вдруг от телевизора его оторвал звук бьющейся посуды и чего-то тяжелого, с грохотом упавшего на кафель. Он влетел на кухню и застал ее на полу без сознания. Обморок. Она быстро пришла в себя, меньше чем за минуту. Очнувшись, она не понимала, что произошло, почему она на полу. Как она сама позже говорила, ее будто выключило; не было ни плохого самочувствия, ни головокружения, ни тошноты, ни каких-то других признаков, что она потеряет сознание. Будто моргнула и открыла глаза уже на полу.

Естественно, после этого он настаивал на походе к врачу, но она отказывалась. Ей неприятна была сама мысль о плохих новостях, она предпочитала оставаться в неведении. Тогда он этого не понимал, потому поверил ей, когда она сослалась на переутомление и заверила, что вряд ли это повторится. Конечно, о регулярной головной боли она умолчала, как и о многом другом. «Ну где в тот момент были мои глаза? Почему я не заметил, что она врет?» — в сотый, наверно, раз подумал он. Возможно, если бы они отреагировали раньше, все закончилось бы иначе. Только спустя полгода ее обман был раскрыт. У нее случился первый сильный приступ. Он проснулся от ее невыносимо громкого крика посреди ночи. Она кричала и хваталась за голову, выдирая себе волосы. Позже с глазами, наполненными чувством вины, она призналась, что обмороки повторялись и происходили все чаще и чаще, а в последнее время она даже из дома выходить боялась из-за них, вдобавок к этому еще и усиливающиеся мигрени, также случающиеся довольно часто. После долгих обследований, анализов и походов по врачам причину установили. Диагноз — опухоль головного мозга, на тот момент она была не больше горошины, но не операбельная. Разрасталась она быстро, вызывая все большие боли и все более частые и продолжительные обмороки. Менее чем через год из горошины она превратилась в мячик для гольфа. Тяжелое лечение не дало результатов, ей становилось хуже. Постепенно руки опускались у них обоих, сложно было верить в то, что когда-нибудь станет лучше. Она сдалась первой. В один из особенно долгих и невыносимых приступов она добралась до его револьвера, который всегда был неподалеку на всякий случай. Иронично, он всегда ждал угрозы извне и никак не ожидал, что ее будет убивать собственный организм. В тот день он чудом смог выхватить его. После этого он спрятал все оружие, чему она, конечно, рада не была. В связи с нескончаемой болью ее характер испортился до невозможности; самое мягкое, что он от нее за этот год слышал, то, что он — рептилия вонючая. Он понимал, что боль сводит ее с ума, потому не придавал этому никакого значения, куда сильнее его заботило ее состояние.

С одной стороны, он был рад, что она решила лечиться дома, а не в больнице — он мог проводить с ней больше времени; с другой — он не мог ей дать того же ухода, что профессиональные медсестры и врачи, неустанно наблюдающие за ней в палате. Но права голоса ему все равно никто не давал, она сразу заявила, что лечиться будет дома и точка. В основном все «лечение» уже сводилось к постоянным уколам обезболивающего с еженедельно повышающейся дозой, а промежуток между приступами редко был более двух часов. В моменты между ними она хваталась за него, словно ребенок, и иногда пыталась разговаривать — речь ей давалась уже с трудом; иногда ухитрялась что-то делать: рисовать, смотреть телевизор, а пару раз даже какие-то стишки насочиняла; но чаще всего, она просто плакала. Ей было страшно, как и ему. Он непременно в такие моменты обнимал ее и обещал, что скоро станет лучше, обязательно станет, но каждый очередной приступ доказывал несостоятельность его слов. Каждый раз она хваталась за голову, выдирала на себе волосы, царапала ногтями кожу, обдавала его с ног до головы отборными ругательствами, орала до хрипоты, рвала постельное белье, в ярости кусала и била его — и это он ей спокойно позволял. Если ей хоть немного станет лучше от этого, то пусть, все равно он ничего не почувствует. Для нее это был ад, она металась в агонии, а он был не в состоянии хоть немного облегчить ее участь. И доходя до крайней точки, когда она уже теряла способность трезво мыслить, она неизменно начинала то просить его, то умолять, то приказывать ее убить, закончив тем самым ее мучения.

Так продолжалось довольно долго, подходил ее восемнадцатый день рождения. В тот день она была намного тише, чем обычно; даже во время приступов он не слышал ничего громче сдавленного стона. Он воспринял это за добрый знак, надеясь, что боль постепенно начала уменьшаться. Она попросила его в этот день купить ее любимый шоколад и заставила за ним ехать в дальнюю кондитерскую, уверяя, что там его делают лучше всего. Вначале он отказывался, оставить ее на два часа казалось для него чем-то невероятно опасным и невозможным, но она уговорила его. Он послушался лишь потому, что, по его мнению, сегодня ей стало лучше: она связно говорила, держала себя в руках, и, о господи, даже улыбалась. Он ушел, а вернувшись, ее уже не застал. Осталась только одна записка: «Я так больше не могу. Прости»

Сколько раз он ее перечитывал, он не знает. Наверно, с миллион. Раз за разом. Снова и снова. «Я так больше не могу. Прости», «Я так больше не могу. Прости», «Я так больше не могу. Прости», «Я так больше не могу. Прости»…

Что было потом, подчистую стерлось из его памяти. Майк — давний знакомый, с которым не так давно они играли на Арене; красноволосый паренек, повадками и мордой напоминающий Себу дворового кота, говорил, что нашел его в полностью бредовом состоянии, бродящего бесцельно по городу. Сомнений не было, она сбежала, чтобы покончить с собой. Уйти далеко она бы не смогла, так как ничего, кроме того, что непосредственно было на ней надето, она не взяла. Как далеко может уйти человек без документов, денег и вещей? И, несмотря на это, найти ее ни он, ни Майк не смогли. Они искали, подключив все возможные силы, и до сих пор — а прошло уже больше двух лет — найти не смогли ни живую ее, ни мертвую. Поиски и сейчас продолжаются, но что Майк потерял энтузиазм в поисках, считая это уже бессмысленным занятием, что Себастьян утерял всякую надежду найти ее.

И вот единственным утешением для него остались эти сны из прошлого, где он был счастлив, вновь видя ее. И наплевать, что это все игра воображения, что в реальности ее с ним больше нет и, скорее всего, никогда больше не будет. Только бы этот сон не заканчивался. К черту эту реальность с ее переживаниями, сожалениями и отчаяньем. Лучший выход — не просыпаться больше никогда, остаться тут с ней.

«Хиро». Само по себе всплыло в его голове это имя. Сейчас он был бы рад вспомнить кого угодно: Чикатило, Мерлин Монро, Будда… Только бы не его. Сразу на него накатила такая волна раздражения и злости, что он даже как-то растерялся от неожиданности. Упоминание Араки — единственное, что заставляло его вспомнить о реальности и давало толчок, словно пинком под зад, жить дальше. Как же становится противно на душе, когда приходит осознание, что, как бы ты ни хотел остаться в мире грез, придется возвращаться к этому отвратительному реальному миру, что нужно бороться и жить дальше, как бы не было тяжело.

Что же в нем такого, что не дает выкинуть его из головы, забыть о нем, как он забывал обо всем остальном? Сложный вопрос. Фактически в нем не было чего-то из ряда вон; он видел куда более странных людей. И все же именно он врывался в его мысли без спросу, именно он вытряхнул его из меланхолии, ставшей за два года такой комфортной. Желание жить — вроде как, к этой причине он пришел в прошлый раз, когда думал об этом.

Неизвестно сколько провалявшись с мыслями об этом, из положения «сидя» он давно перешел в положение «лежа», ни к чему так и не придя, он повернул голову в ее сторону. Она все так же сидела к нему спиной. Такая хрупкая и беззащитная с виду. Да, очень обманчивый вид, и все же. Ему было приятно думать о ней именно так, думать, что ей требуется его защита. Как тогда в тот день, когда на них рухнул потолок. Она так хваталась за него, словно он все, что у нее есть. И смотрела на него с таким отчаянным безусловным желанием жить, наперекор всему и всем, что ему и самому захотелось.

«Вот оно что!» Внезапно он все понял. Хиро, так же как и она когда-то, хочет жить. Так же отчаянно и глупо, так же энергично и безрассудно, и так же заразительно. Жить, жить, жить… Все равно как, где и зачем. Жить для того, чтобы просто жить. Совершенная концепция. Не придерешься. Подумав об этом, он саркастично хмыкнул, но вспомнив опять про Араки, нахмурился и вновь разозлился.

«Почему я думаю об этом придурке в такой момент?! Вот проснусь и стукну его чем-нибудь, да побольнее» От мысли об этом ему как-то сразу полегчало, и он вновь обратил свое внимание на нее. Она все так же сидела и копала что-то в снегу. Это продолжалось какие-то доли секунды, но он уловил, как дрогнули ее плечи.

«Ну вот. Заплакала» — с досадой подумал он и тут же подошел к ней, сел позади и крепко обнял. Да, она плакала, тихо и бесшумно, как всегда.

— Ну, все-все. Прости идиота. Я не хотел. — Она уткнулась носом в его шею и тихонечко всхлипывала.

— Дебил, я не из-за тебя плачу. — Пробормотала она и прижалась к нему сильнее.

— Из-за чего тогда?

— Ты не думал, почему все должно быть именно так? Почему этот мир все у нас отнял?

— Не знаю, хорошая моя. Не знаю. — Он поглаживал ее по голове, успокаивая.

— Помнишь, о чем мы в детстве мечтали?

— О многом: о полетах в космос, о собственном зоопарке с кучей лемуров, о путешествиях во времени, о десятерых детях…

— Девятерых, — поправила она его; она уже не рыдала как в начале, но еще периодически раздавались всхлипы.

— Девятерых. А ты еще мечтала стать королевой мира и самой красивой во вселенной.

— Так жалко, что ничего из этого не сбылось.

— Ну почему ничего? Ты, действительно, была самой красивой во всем мире. По крайней мере, для меня.

Она подняла голову и посмотрела на него. Сказать, какой это был взгляд — непонимающий, огорченный или злой — было невозможно. Но дружелюбием он явно не отдавал.

— Почему ты говоришь обо мне в прошедшем времени? — Тон ее голоса выдал раздражение.

— О покойниках говорят в прошедшем времени, разве нет?

— Но почему ты так непоколебимо уверен, что я мертва? Неужели тело мое нашел?

— Нет, но и без этого же все ясно.

— Что тебе ясно, Лаэр?! — Она вновь начала заводится.

— Ну во-первых, с твоим диагнозом люди долго не живут. Во-вторых, будь ты жива, непременно вернулась бы уже обратно. Ну а в-третьих, ты не смогла бы выжить без всего. У тебя ведь нет ни жилья, ни денег, ни знакомых, к которым можно было бы обратиться за помощью. Ничего ровным счетом. Обнаружение твоего тела — просто вопрос времени.

— И что тогда?

— Не знаю.

— А я знаю — ты не вынесешь этого. Тебе и сейчас нестерпимо больно, только вот ты делаешь вид, что все нормально. И не говори мне, что это не так. — Она коснулась своей рукой его щеки и заставила посмотреть на нее; сколько нежности он увидел в ее глазах, сколько понимания и тепла.

— Даже если так, какая, к черту, разница? Тебя нет. Ты мертва, а я остался один.

— Вот опять. Почему ты так упрямо убеждаешь себя в этом? Ты не думал, что верь ты в то, что я жива, что я есть, просто не рядом, а где-то далеко, то тебе было бы легче? В конце концов, ты не можешь быть полностью уверен в моей смерти, пока не найдешь труп, но почему-то единственно верным вариантом признаешь именно смерть.

— Я тебе уже назвал три аргумента, почему это так.

— Раз тебе нужны аргументы, то как тебе такое: ты говорил, что если я умру, ты не сможешь прожить ни дня, но ты все еще жив. Из этого следует, что и я все еще жива.

— Крыша едет не спеша, тихо шифером шурша…

— Себ, я серьезно!

— Я тоже. Ты сейчас такой бред сказала, что мне за тебя даже стыдно. Ты же понимаешь, что это абсолютно не логично?

— И что с того?

— Действительно.

— Все религии основаны на бреде похлеще этого, и, тем не менее, множество людей свято в них верят. Основная, на мой взгляд, задача любой веры — это помогать людям переживать их горе, беды и всякого рода невзгоды. Кто-то говорит, что все это испытания, ниспосланные тебе богом. Кто-то — что это наказание за проступки в прошлой жизни. Почему, как думаешь, большинство общепризнанных религий не одобряет суицид? Я не говорю, что ты должен удариться в ритуалы и песнопения всякие. Это явно не для тебя. Но людям, всем людям, включая тебя, иногда просто необходимо во что-то верить, чтобы жить. Так что тебе мешает поверить, что я жива, отбросив все свои логические доводы?

Она поставила его в тупик. Как ему на это ответить? Можно ли, вообще, что-то на это ответить? Он не знал, потому молча смотрел на нее, хлопая глазами.

— Обещаю… — Она коснулась своим лбом его лба и закрыла глаза, он повторил за ней. — Если ты поверишь, тебе станет легче. Я не говорю, что будет совсем не трудно, ты будешь по мне скучать так же сильно, как и раньше, но у тебя появятся силы и желание жить. И, как бы ты не старался, один теперь ты не останешься. К тебе ведь прилип этот двухметровый обалдуй. И про Аню с бабушкой забывать не стоит. И они ведь не единственные, кто о тебе переживает, правда? — Она отстранилась и, посмотрев на него, так широко и искренне улыбнулась, что он просто не мог не ответить ей тем же. — И самое главное: согласись, будет невероятно тупо помереть сейчас, если я все еще жива?

— Согласен, это будет совсем уж по-идиотски. Ладно, уговорила. Хоть я и не любитель верить во всякую чепуху, но ради тебя я готов. Обещаю верить в то, что ты жива, до того момента пока не отыщу твой труп.

— Так-то лучше, Лаэр! Сразу бы так.

— Хватит звать меня по фамилии. — Он, прищурившись, посмотрел на нее.

— А то что? — шутливо спросила она.

— Накажу.

— Да, накажи меня, мой господин. — Сказав это, она звонко засмеялась.

— Извращенка. — Он тоже не смог удержаться и засмеялся.

Себастьян не спускался вниз уже больше суток. Как бы ни хотелось Араки узнать, как он там, как бы он ни беспокоился, наверх он не забирался. Он сам толком не мог объяснить почему. Иногда ему в голову приходила мысль подняться, но он сразу отбрасывал ее как что-то постыдное. И пусть даже ему самому казалось это глупостью, он знал, пока белобрысый сам его туда не позовет, он ни в коем случае не поднимется наверх. И дело не в приличиях. Это его квартира, его дом, значит, ему решать, куда он может заходить, а куда нет. Потому шатался Араки только в пределах первого этажа.

Первые несколько часов, после того как белобрысый ушел, ему было чем заняться. Он приготовил еще еды. На этот раз он исхитрился приготовить запеченного лосося — блюдо даже для него невероятно сложное. Потом позалипал в телевизор, но ничего интересного по нему, как всегда, не шло, вновь взялся за игры, но так же быстро бросил и сам не заметил, как ненадолго задремал. Проснувшись, он понял, какая скука его одолевает. Он не мог выйти из дома, иначе он хотя бы за конспектами, зубной щеткой и сменной одеждой домой заскочил, но стоит ему выйти, зайти обратно он не сможет. Ключей-то ему никто не давал. Мало того, так еще на первом этаже был только туалет с раковиной. Ванна или душ, похоже, были на втором этаже. А принять душ ему очень хотелось, он несколько дней уже не мылся и даже не чистил зубы. Подушку с одеялом Себастьян убрал, и теперь Араки был вынужден спать без них. Он обыскал все шкафы в пределах досягаемости, но нашел только старый сильно потрепанный плед. Лежал он в чулане под лестницей, там же он нашел еще кучу всего: тряпки, швабры, пластиковые ведра, баночки с разными моющими средствами, брызгалки, запас хозяйственного мыла и туалетной бумаги, стопку старых газет, много другого самого разнородного хлама и револьвер. Он был заныкан на самую верхнюю полку в углу и прикрыт как раз тем самым пледом. Ни секунды он не сомневался, что револьвер настоящий, хотя ранее ему и не доводилось держать оружие в руках. Само собой, находка вызвала у него интерес, и даже какой-то мальчишеский задор. Сперва он проверил барабан — не заряжен. После он стал его рассматривать с разных сторон, подержал в руке, ложился в руку он как влитой, покрутил, потрогал везде, где мог. И не удержался и совсем по-детски минут двадцать скакал по дому с криками «Пиу-пиу», убивая невидимых врагов. Закончив, он положил его точно туда же, откуда взял. И вновь навалилась скука. Используя инвентарь, что обнаружил в чулане, он навел уборку, тщательно «вылизав» каждый угол. Но и это смогло занять всего лишь час его времени. Будучи готовым уже завыть, он расположился на диване и в отчаянии искал хоть что-то, что могло его занять. Оказалось, что передачи про животных довольно занимательные. Особенно про сурикатов.

Так, перебиваясь от занятия к занятию, он провел первый день. Ночь он проспал на неудобном узком и коротком для него диване, укрываясь колючим пледом, без подушки. На следующее утро все тело у него ныло, а шея затекла так, что, казалось, больше ему не принадлежит. Он совершенно не был готов провести еще один такой же день. Но, скорее всего, именно так и будет. Единственное на что он надеялся, что Себ таки соизволит очнуться.

Ближе к обеду раздался телефонный звонок. Ему звонили настолько редко, что он даже не сразу узнал мелодию, что стоит у него на звонке.

— Привет, — сказал чей-то женский голос.

— Привет, — ответил Араки, судорожно соображая, кто это.

— Это Аня.

— А да, конечно. Я тебя узнал, — соврал он. — Откуда у тебя мой номер?

— Глупый вопрос. Слушай, я хотела бы встретиться, ты сейчас не занят?

«Ну почему именно сейчас?!»

— Не занят, но у меня некоторые проблемы.

И он рассказал ей, что Себастьян болеет, что он у него дома и выйти не может, даже немного поныл на тему душа. Она терпеливо выслушала его и предложила помощь. План такой: она придет к нему, Араки откроет ей дверь, после она останется в квартире, а Араки быстро сбегает домой, когда он вернется, она его пустит обратно. Все просто. Они договорились, и через полчаса она уже стояла в дверях. Вопреки его ожиданиям, волосы у нее были заплетены в тугой хвост, не как в прошлый раз, а одета она была в короткую черную пушистую шубу и джинсы.

— А ничего, что я так … без приглашения? — спросила она, снимая черные меховые сапожки без каблука.

— Не знаю, но мне, правда, очень нужно отойти. Надеюсь, он не против, если ты побудешь тут недолго.

— А где он? — Она расстегнула шубу, под ней оказалась мятного цвета водолазка с длинным рукавом, настолько плотно прилегающая, что подчеркивала каждый изгиб ее тела.

— На втором этаже спит.

— А-а, — протянула она и повесила шубу на вешалку. — Давно спит?

— Вторые сутки.

— А с ним точно все хорошо? Может, стоит проверить? — Она так заботливо о нем беспокоилась, что Хиро не мог не взревновать.

— Нет, думаю, не стоит. С ним не в первый раз такое, спит несколько дней, потом спускается вниз. Все будет хорошо. — Он снял свою куртку с вешалки и, надев ее, застегнул.

— Ты надолго?

— На час, наверно, но постараюсь быстрее.

— Хорошо. — Она кивнула. — Только, пожалуйста, поторопись. Не знаю, что он скажет, если застанет меня здесь.

— Если голодна, я приготовил рыбу, и там еще остатки супа есть. Они в холодильнике. Угощайся.

— Иди уже давай скорее.

Он быстро обулся и вылетел из квартиры. Стоило ему выйти, она, словно пугливый зверек, с опаской зашла в гостиную.

Она ожидала большего от его квартиры: необъятно больших комнат, запредельно дорогой мебели, экстравагантного интерьера, стоящей бешеных денег техники, но точно не такой скромной ничем не выделяющейся обстановки. Ее это изумило. Она не заметила ничего вычурно дорогостоящего, ни тебе мраморного пола, ни бесценных картин давно мертвых художников, ни ковров из настоящей шерсти. Все так сдержано, так просто, что даже слишком. Качественная, но без хитростей отделка, только самая необходимая заурядная техника и мебель.

«Господи, да он живет застенчивей нас!»

Она знала, он может позволить себе куда больше, но почему-то жил именно так. Она осматривалась, подмечая каждую деталь, жадно выхватывая то, что могло ей больше о нем рассказать, чем она знала. Она прошла вдоль телевизора и нежно, едва касаясь кончиками пальцев, провела по одной из полок с рамками. Это была его квартира, он в ней прожил большую часть своей жизни. Его жизнь. Полки были заставлены ее эпизодами, и судя по его лицу на них, счастливыми. Ни одной фотографии без нее. Наверно, будь Хикари жива, она бы дико ее ненавидела, ревновала бы его к ней. Но все, что она к ней чувствовала сейчас, это уважение и немного сочувствия. Однако при мысли о ней все равно что-то скребло на душе. Ей никогда не стать для него важнее и дороже ее, никогда он не полюбит ее так же. Как же сильно это задевало. Она встряхнула головой и приказала себе выкинуть это из головы. С каждым шагом по его квартире волнение в ней нарастало, будто она дорвалась до самого сокровенного и интимного. Дыхание сбивалось, она раскраснелась. И чем больше она пыталась взять себя в руки, тем становилось хуже. Он ходил по этой квартире, ел за этим столом, лежал на этом диване, смеялся здесь и, может быть, даже плакал. Она и подумать не могла, насколько ее все это взбудоражит. Сердце билось все быстрее, внизу будто защекотало, дыхание стало влажным прерывистым.

«Аня, ты с ума сошла!» — подумала она и вылетела на балкон. Ледяной бетон обжог босые ступни, зимний воздух обдал ее, вызвав дрожь. Она думала о нем, о его теле, волосах, взгляде, голосе; о том, что он всего в нескольких метрах лежит спящий беззащитный, вероятно, в одном нижнем белье. Представляла, как он касается ее, гладит, ласкает. Холод совсем не остужал, а будто завел еще сильнее. Ей было стыдно за эти мысли, но она ничего не могла с собой поделать. «Прекрати сейчас же! Возьми себя в руки, ей богу! Отвлекись!» Она стояла на морозе, пытаясь совладать со своими мыслями, пока ноги и руки не закоченели.

Попасть обратно оказалось сложнее, чем он предполагал. Сколько бы он ни звонил в домофон, на том конце трубку не снимали. Далеко не сразу в его голову пришла мысль позвонить ей на телефон, но и на него она не спешила отвечать. Он так долго мялся около двери, что мокрые после душа волосы заледенели и превратились в сосульки. Когда, наконец, он дозвонился, от нее он не услышал ни извинений, ни оправданий, только слегка удивленное: «Ты разве звонил?». Она открыла дверь, он словно ошпаренный залетел в тепло квартиры. Вопреки всем его ожиданиям, она стала обуваться.

— Ты куда?

— Домой. — Она говорила иначе, чем когда только вошла, это Араки сразу приметил. Голос ее был какой-то грустный, утомленный.

— Почему? Ты разве не хотела со мной встретиться?

— Будет не хорошо, если он проснется. — Она даже не взглянула на него.

— Что-то случилось?

«Ну что он пристал? Какое ему дело?!» — раздраженно думала она. Не станет же она ему объяснять, насколько она чувствует себя жалкой, беспомощной, ненужной из-за своих чувств, из-за того что не способна их контролировать. Она не может перестать думать о нем, мечтать о близости с ним, представлять их совместную жизнь, где они муж и жена с тремя прекрасными белокурыми детьми; и при этом всем в его присутствии она терялась, краснела, с трудом выдавливала из себя каждое слово. Да о какой семье может идти речь, если она даже с ним поговорить не может нормально? О чем она только что думала? О том, что сможет стоять с ним рядом, лечь с ним в постель, стать для него желанной? Несмешная шутка. С множества фотографий, расставленных на каждом шагу, взирает его единственная любовь. Она что, правда, рассчитывала когда-нибудь стоять на ее месте?

— Пожалуйста, останься. Если ты сейчас уйдешь, я здесь со скуки помру. — Араки все не отставал.

— Не умрешь. Мне вообще не стоило приходить. — Она мельком взглянула на него и увидела его молящий жалобный взгляд. Он слегка ее рассмешил, стерев все раздражение, что она чувствовала к нему. С виду такой огромный и неотесанный чурбан, а смотрит, будто беспомощное дитя. Кто бы знал почему, но она сравнила его с пандой. Такой же неуклюжий, но пушистый и милый.

— Ты же даже чаю не выпила. Всего одну чашку, пожалуйста.

— Ладно. Одну.

С нескрываемой радостью он побежал ставить чайник, а она сняла сапожки, что успела застегнуть. «Ну и кто скажет, почему я согласилась?» Она села за стеклянный кухонный стол, подперев голову ладонью, и уставилась в окно. Почти ничего не разглядеть, но это и неважно: будь перед ней хоть бетонная стена, она бы и в нее смотрела так же. Ее занимали мысли в ее голове, а не то, что творилось на улице. Он поставил чашку горячего чая рядом и придвинул тарелку с печеньем, но она не отреагировала.

— О чем думаешь? — Он предпринял попытку вытащить ее из дум, но она не торопилась отвечать.

— Хиро, вот как ты считаешь, — начала она медленно, растягивая каждое слово. — Может ли человек за свою жизнь по-настоящему полюбить дважды? Я имею в виду любовь между парнем и девушкой. Или ощутить эти чувства можно лишь раз, а все, что потом, лишь поиск чего-то похожего?

— Нашла, кого спросить. — Он отхлебнул из кружки. — Я в этом разбираюсь не больше, чем в ракетостроении.

— Ты влюблялся когда-нибудь?

— Не знаю. Может быть. Были девочки, которые мне нравились, но в лучшем случае они сбегали, когда я пытался поговорить.

— А в худшем?

— Переводились в другие школы, лишь бы меня не видеть.

Она хохотнула.

— Да быть такого не может. Ты же сама безобидность.

— Ну они, похоже, так не считали.

— Какие пугливые, — сказала она, оторвав взгляд от стекла. — Хиро, ты совсем не страшный, даже наоборот. Они просто слишком слабые.

Повисло молчание, она какое-то время разглядывала его, но потом принялась-таки за чай. Со скоростью хомяка она уплетала печенье за печеньем, что Араки только удивляться и успевал. Прикончив все печенье на тарелке, она успокоилась и опять отвернулась к окну.

— Почему ты хотела встретиться?

— Я хотела извиниться за то, что тебе наговорила. Уверена, все совсем не так.

— Не так что?

— Ты для него не игрушка. Я тебе позавидовала, вот и сказала гадость, чтобы тебя задеть, но я совсем так не считаю.

— Я уже понял. Забыли.

— Спасибо. — Она улыбнулась.

— Слушай, это, наверно, ужасная наглость, и все же я хочу кое о чем попросить.

— О чем?

— Ты не могла бы рассказать о нем? Что у него не спроси, он ни на что не отвечает. Я нахожусь в его квартире, готовлю ему еду, но ничерта о нем не знаю.

— Я не думаю, что он хотел бы этого.

— Я уверен, что и сильно против он не будет. Ну, пожалуйста. Мне некого больше об этом попросить.

— Что именно ты хочешь узнать?

— Да все, о чем знаешь ты.

— Ладно, но только в качестве извинений. С чего начать?

— С самого начала.

— Это надолго.

— Как видишь, времени у меня сейчас завались.

— Бабушка никогда толком не говорила, как она познакомилась с его матерью. Знаю только то, что его мама очень хотела убить моего папу, но по какой-то причине пощадила и подчинила нашу семью.

— Подчинила?

— А. Да. Я порой забываю, что ты в мире Альф новичок. Видишь ли, у Альф есть иерархия. Она везде есть. Стычки между Альфами происходят постоянно. Обычно они заканчиваются смертью одного, но редко происходит так, что победитель не убивает проигравшего, а делает своим слугой.

— Как-то это… жестоко.

— Угу. Особенно, если учесть, что проигравший и его дети в будущем обязаны подчиняться победителю во всем и его детям, и детям его детей, ну и так далее. Обычно это ужасно. Альфы очень жестоки, они издеваются над своими вассалами, заставляя их делать немыслимые вещи, всячески унижают. Но она никогда ничего подобного по отношению к нам себе не позволяла. Все, что ей было нужно, чтобы наша семья не работала против нее. Она нас уважала, поэтому между наши семьями установились теплые отношения. Она сблизилась и с моим отцом, и с моей мамой, но особенно была близка с бабушкой. Бабушка даже называла ее своей дочерью. Кто его отец, наверно, теперь не знает ни одна живая душа. Замужем она точно никогда не была, да и не рассказывала о своей жизни почти ничего.

— Видимо, это наследственное.

— Возможно. — Легкая улыбка скользнула по ее лицу и тут же пропала. — Она однажды просто пропала на год, не отвечала на звонки и нигде не появлялась, а потом объявилась с ним на руках. Не могу сказать, что мы выросли вместе, но в те редкие визиты, когда она приезжала в город погостить, мы проводили время вдвоем.

— А они разве не здесь жили?

— Нет, тогда ни они, ни мы даже не жили в этом городе. Тогда все было совершенно иначе, и виделись мы не часто, раз в полгода-год. Но знаешь… Я всегда им восхищалась, даже маленькая. То, что давалось мне с огромным трудом, он делал играючи. Легко решал сложные задачи, всегда находил выход из любой ситуации и никогда ничего не боялся, будто так и должно быть. Хотя бабушка всегда говорила, что дается ему это далеко не просто, за все приходится платить свою цену, я все равно мечтала стать такой же. В сущности, я очень мало знаю, как они тогда жили. Виделись мы редко, почти не общались, что его, что его маму болтливыми назвать нельзя, поэтому это все жалкие крохи того, что было на самом деле. Например, я совершенно не представляю, откуда взялась Хикари. Когда мне было 8, им по 7, они всей семьей пришли к нам на ужин вместе с ней.

— Погоди-погоди, сколько тебе лет?

— 21. Что, моложе выгляжу, да? — Он лишь ошарашено кивнул. — Это у меня в бабушку. Ей даже в 30 давали не больше 16. Так вот, о чем это я… Ужин. Конечно, ее появление вызвало интерес у всей нашей семьи, но как бы мы не приставали с расспросами, мы ничего не узнали. Ни кто она, ни кто родители, ни почему она живет с ними, ни даже ее фамилии нам и сейчас неизвестно. Но меня, по правде говоря, интересовало всегда не это. Ты слышал о таких птичках как неразлучники?

— Нет.

— Это птицы, которые постоянно держатся вдвоем, никогда не удаляясь от партнера дальше пределов слышимости голоса. Точь-в-точь они — почти никогда друг от друга не отходили, постоянно о чем-то перешептывались, жили в своем собственном тесном мире, рассчитанным только на них двоих. Казалось, разлучи их, они обязательно оба зачахнут от тоски. Но при всем этом вела она себя хуже некуда. Она всегда была неуправляемой, до крайности агрессивной, и с ним не была особенно мягкой. Чуть что ей не нравилось, она кидалась на него и била, а он не сопротивлялся, ходя в синяках, порезах и ушибах.

— Его мать ничего с этим не делала?

— Нет. Их семья, как бы сказать… Особенная. Его мать никогда не вмешивалась, что бы ни происходило, считая, что он сам должен с этим справиться. Я даже подумала, что ему это нравится, и поэтому-то он проводит с ней больше времени, чем со мной. И по глупости решила себя вести так же.

— И?

— И она сломала мне за это руку. Было больно, а произошло все так быстро, что никто из взрослых не успел среагировать. После этого бабушка поставила ультиматум, чтобы она ко мне никогда больше не приближалась. Они приняли это, и она действительно больше не появлялась нигде рядом, но и он тоже. Я очень за это разозлилась на бабушку, ведь я считала, что он теперь даже не посмотрит в мою сторону. Поэтому, когда я получила приглашение на его девятый день рожденье, я была на седьмом небе от счастья. Я помню, как долго мы с бабушкой выбирали платье, в котором я пойду, и как несколько недель подряд не могла спокойно из-за этого уснуть. Каждый третий день рожденья по обычаям их семьи был особенным. И праздновали его с особым размахом — приглашали всех друзей, знакомых семьи, закатывали огромный прием, накрывая немыслимых размеров стол, совсем не скупясь. И вот надо было так случиться, что за пару дней до него я сильно заболела. Я тогда была в прямом смысле слова в отчаянии, я с температурой за сорок пыталась натянуть на себя это платье, периодически падая в обморок и требуя, чтобы меня отвезли к нему немедленно. Конечно, меня никто не послушал, и насильно уложили в кровать. Как оказалось, это спасло мне жизнь. На праздник была приглашена вся наша семья, и отказаться было бы дурным тоном, поэтому мама с папой поехали вдвоем, а бабушка осталась приглядывать за мной. Торжество проходило в их особняке, совсем не чета этой убогой квартирке. Его мать любила уединение, поэтому дом был вдалеке от всех поселений и городов, глубоко в лесу, но со всеми удобствами. Боюсь представить, сколько она угрохала на него денег. Он был нереально огромный, заблудиться в нем можно было с легкостью, и далеко не факт, что тебя найдут в тот же день. И при всех его размерах они жили там втроем: она, он и Хики. Она никогда не держала прислуги. Столько пустого пространства, одиноких комнат, где никто никогда не жил и звенящая тишина, которую нельзя было нарушать. Бабушка говорила, что она не выносила шума, поэтому у них не было ни телевизора, ни радио, ни каких других проигрывателей. В этом доме никогда не звучала музыка. Странное ощущение. При входе появлялось впечатление, что весь мир пропал, время застыло, а эти трое — лишь призраки бывших хозяев. Но в тот день она, похоже, решила отойти от своих привычек. Было невероятно много народу, не знаю, сколько точно, но, наверно, за сотню. И в самый разгар вечера, когда все гости уже собрались, дом обрушился.

— Несчастный случай?

— Вряд ли. — Она покачала головой. — Все здание было спроектировано с особой тщательностью и заботой о безопасности. Над ним работали лучшие умы, при постройке использовали только самые лучшие материалы, все было просчитано до миллиметра, до миллиграмма. Не мог такой дом в один момент ни с того ни с сего сложиться подобно карточному домику. — Она посмотрела в свою чашку, Араки сразу понял намек и налил еще чая. — Единственный способ так быстро разрушить его — заложить взрывчатку под всеми несущими опорами дома и подорвать ее одновременно. Но пробраться в их дом без приглашения было невозможно, если только ты не умеешь проходить сквозь стены. Мы с бабушкой долго размышляли на этот счет и пришли к выводу, что сделать это мог только тот, кто пришел в этот дом под видом гостя, кто-то, кого знали ее близкие, кому она доверяла. Кто конкретно это сделал, мы не знаем и сейчас. В один миг мы потеряли все. Все погибли: мои мама и папа, друзья, знакомые, самые близкие и, как мы тогда думали, Себастьян и его мама. Благодаря авторитету его матери мы могли жить относительно безмятежной жизнью. Большинство Альф боялись ее, и мало кто рисковал посягнуть на что-то, что принадлежало ей, в том числе и на подчиненных, поэтому нас не трогали. Мы были привилегированны, неприкасаемы. И лишившись ее защиты, мы стали похожи на сочный кусок мяса среди голодных волков. У нас было богатство, слава, да одни наши головы могли бы служить отличным трофеем, которым можно было бы хвастаться до конца жизни. Нас должны были убить.

— И как вы справились?

— Мы притворились мертвыми, сделали вид, что тоже были на этом вечере. От большинства нашего состояния пришлось отказаться. Мы раздали его на благотворительность, а себе оставили ровно столько, сколько нужно, чтобы не умереть с голоду. Честно говоря, я до сих пор не могу к этому привыкнуть, а тогда для меня это был абсолютный шок. Оказывается, завтрак не готовится сам, а наличие дворецкого — роскошь, что место, где ты живешь, не само по себе чистое, его нужно убирать, что за едой нужно ходить в магазин, а если оторвалась пуговица на рубашке, ее нужно пришить, а не покупать новую.

— Какой ужас, — Араки не смог удержаться от саркастичного комментария.

— Для нас было тяжело привыкнуть к новой жизни, особенно для бабушки. Она все это богатство своим горбом зарабатывала, и сколько ради него ей пришлось пережить, а тут нужно его отдать. Немыслимо, но выбора у нас не было. Тут вопрос стоял не о том, как жить, а жить ли вообще. И вот спустя почти год после трагедии он заявился к нам, прокрался незамеченным в квартиру и ждал нашего прихода. Войдя, мы его не увидели, пока он с нами сам не заговорил. — Она сделала глоток.

— И что потом?

— После того как мы отошли от обморока, мы узнали, что каким-то чудом им с Хики удалось выжить, и сейчас им нужно, чтобы кто-то взял их под опеку. Бабушка была счастлива взять его, но не ее. Она прекрасно помнила, как она себя вела, да и к тому же зачем ей заботится о безымянной безродной девчонке, представляющей прямую угрозу ее родной внучке? Но он поставил два условия: во-первых, либо она берет под опеку их обоих, либо никого, и, во-вторых, жить они будут вместе. И никак по-другому. Бабушка не хотела этого, но он был непреклонен, поэтому она вынуждена была согласиться. Я и она под одной крышей жить не могли, поэтому они поселились отдельно в этой квартире. Бабушка поначалу часто заходила, следила за ними, как полагается опекуну, но вскоре забросила это дело. Они сами справлялись со всеми домашними обязанностями и вполне могли жить самостоятельно. Девять лет они прожили здесь. За это время мы открыли магазин, повзрослели и освоились с новой жизнью. Мне казалось, что и он и мы с бабушкой были счастливы. Мы никогда с Хики не пересекались, но он часто к нам заходил один. Как только мы ни проводили время вместе; обычно это уютные вечера за чаем и разговорами, но мы и на лыжах катались втроем, а летом ездили купаться на природу, и в океанариум ходили. Ни про себя ни про нее он почти ничего не говорил, предпочитая слушать нас. Не знаю, какие между ним и Хикари были отношения, но, судя по фото, они были очень близки. Я завидовала ей. И вот два года назад он перестал выходить на связь, не отвечал на наши звонки, сообщения, сам не заходил долго, и мы начали переживать. — Она замялась, раздумывая, стоит ли ему говорить об этом.

То, что она хотела сказать дальше, было тем, что изо всех сил она старалась забыть, неустанно делая вид, что этого не было, это приснилось, это неправда. Но как бы она не старалась похоронить это в своей памяти, раз за разом оно всплывало, заставляя ее ненавидеть себя все больше и больше. Может, если рассказать кому-нибудь об этом, станет легче? В смятении она начала ковырять ногти — вредная детская привычка, но она успокаивала ее, давала какой-то странный покой, несравнимый ни с чем другим. Наблюдая, как она резко изменилась, опустила глаза, сжалась и будто как-то сгорбилась в один момент, он почувствовал острое желание ее подбодрить. Взгляд был такой невыразимо грустный и виноватый, что казалось, она вот-вот разрыдается.

— Если ты не хочешь, можем не продолжать. Ничего страшного.

— Нет. Если уж начала, то нужно и закончить. — Она мысленно собралась, положила руки на стол и, переплетя пальцы, робко продолжила. — Я… Мне очень за это стыдно перед ним. В тот вечер я набралась смелости, наконец, впервые прийти к нему в гости. Бабушка была против, но меня это не останавливало, я должна была знать, что случилось, почему его так долго нет. Может, он заболел, или еще что-то серьезное случилось. И… Я пришла. Он открыл мне дверь, но я его не узнала. Это был какой-то смертельно больной человек: весь исхудавший, с ввалившимися веками и покрасневшими глазами, не привычный стойкий опрятный Себастьян. Я только и смогла спросить, что случилось, а он сказал всего два слова: «Она умерла». Я растерялась и… и… — Она всхлипнула. — И обрадовалась. Ее больше нет, значит, у меня есть шанс, вот теперь он точно будет моим. Черствая скотина. Ну как я могла?! Всего секунды хватило, чтобы он все понял. Понял, о чем я думала и что из себя представляю. Он захлопнул дверь перед моим носом и больше не открывал. Я ужасна, да?

— Ничего ты не ужасна. — Он совсем не ожидал таких откровений и в попытке успокоить неосознанно взял ее за руку. Сперва она дернулась, думая вытащить руку, но после передумала.

— Я радовалась, Хиро! Радовалась его горю!

— Я, конечно, в этом не эксперт, но, по-моему, стыдно должно быть за то, что ты делаешь, а не о чем думаешь, разве нет?

— Ему, наверное, противно меня видеть.

— Не думаю. Он заботится о тебе, по-своему, да, и все же заботится. Ты ему дорога. Да и зная его, не стал он о тебе думать хуже.

— Спасибо, Хиро. — Она мягко вытянула свою ладонь из-под его лапищи.

— Не за что. — Он улыбнулся. — А дальше что?

— А дальше два года полной пустоты. Мы перестали ему звонить, я больше не приходила, и он не заходил. Ничего не происходило, просто один день сменялся другим. И вот недавно вдруг вы пришли к нам вдвоем. С тех пор, как в его жизни появился ты, он ожил. Не знаю, что ты с ним сделал, но таким он не был уже давно.

— Я тут не причем. По-моему, ты притягиваешь это за уши.

— А, по-моему, это ты не замечаешь очевидного. Ты нужен ему куда больше, чем он тебе.

Раздался странный звон, она посмотрела на наручные часы.

— Будильник, — объяснила она. — Прости, но мне пора.

— Ничего, ты и так задержалась на целых две чашки.

— И правда.

Он проводил ее до двери и смотрел, как она торопливо обувается.

— Надо будет как-нибудь еще встретиться.

— Я буду рада, Хиро.

Она вышла, а он по-хозяйски закрыл за ней дверь. «Ну вот опять тишина» — подумал он с грустью. Что ж, сегодняшний день по крайней мере назвать бессмысленным нельзя — он столько всего сегодня узнал, а еще ему удалось близко с ней пообщаться. Никогда и ни с кем, за исключением отца, он не общался так тесно, даже с Себом. В отличие от него, она была с ним откровенна, и из нее не приходилось вытягивать все усилием. От этого ему было тепло и приятно на душе. Хотя, если подумать, история, что она рассказала, была по большей части грустной. А ведь это его и ее жизнь. Ему хотелось узнать больше: откуда взялась в его жизни Хики, почему они были так близки, что у них были за отношения и, главное, как она умерла. Да и не только это, еще столько предстояло узнать. Но сегодня он смог собрать пару деталей этого огромного пазла, а это уже кое-что. «Ты нужен ему куда больше, чем он тебе» — он не знал почему, но эти слова вызывали у него радость.

Открыв глаза, он сразу заключил, что лучше, чем сейчас, он не чувствовал себя никогда. Обрадованный этим он подскочил на ноги и сразу в этом разубедился. Ноги все еще держали его плохо, а тело было настолько слабым и немощным, что, казалось, прыгни ему на грудь кошка, тут же переломает ему все ребра. Но ни тошноты, ни температуры не было, что не могло не радовать. Он бросил взгляд на улицу: на алее горели фонари, а небо было густо-черным без единой звезды. Ночь. Медленно он спустился вниз и застал Хиро, игравшего в приставку. Свет был выключен, единственное, что освещало всю квартиру, был экран ТВ. Он играл в его любимую стратегию, где нужно было выстраивать и развивать государство, воевать с соседями и все такое. И судя по всему, он безнадежно в ней продувал. Застыв на секунду позади дивана, Себ пошаркал дальше на кухню. Там выпил пару стаканов воды и просто стоял, думая, чего ему хочется сильнее покушать или сходить в туалет. Тут Араки издал звук, похожий на рык медведя — он явно был вне себя от того, что проигрывает. После воя, ворча, он прошел к холодильнику, совсем не смущаясь, его открыл, и потерев ногу об ногу, продолжил ворчать. Себ остался в темноте незамеченным.

— Когда эта скотина уже проснется, — бурчал он, смотря в холодильник. — Достал уже. Спит он там, а я тут со скуки подыхаю. Вон до чего докатился, в эту ересь играю…

Конечно, стоило подумать, прежде чем сделать это, но Себ просто не мог простить ему того, как он отозвался о его любимой игре.

— Доброе утро! — максимально громким басом крикнул он, подкравшись к нему со спины.

Они оба не ожидали того, что произойдет после. Араки не хотел этого делать, но получилось все как-то само собой; рефлексы, выработанные эволюцией, так просто не отбросишь. Он ударил его по лицу, попав прямо в нос. Себастьян ни увернуться, ни отпрыгнуть не успел — тело слишком ослабло от долгой болезни, да и произошло все слишком быстро. Из носа хлынула кровь. Себ ухватился одной рукой за тумбу, чтобы устоять после сильного удара, от которого резко начала кружится голова, а другой рукой взялся за нос.

— Прости! Я не хотел! Ты как?

— Прекрасно, Араки. Просто замечательно, — съязвил он. — Полотенце дай.

Молча, он дал ему кухонное полотенце, которым Себ прикрыл свой нос и направился в туалет. Араки вернулся в комнату и сел на диван. Спустя пару минут вернулся и Себ. Из его носа торчала вата.

— Прости, пожалуйста. Я не спец…

— Забей уже. Еда есть?

— Ага. В холодильнике — суп, в духовке — запеченный лосось.

Себ ушел на кухню, откуда тут же начало раздаваться побрякивание посуды, звук открытия, закрытия холодильника и духовки. Араки вернул свое внимание на игру, желая закончить партию, и не заметил, как с тарелкой полной еды рядом сел Себастьян. Неторопливо съедая лосось, он наблюдал, как Араки играет, и еле сдерживал раздражение от того, сколько глупых ошибок тот уже наделал за несколько минут.

— Ты думаешь, что цель этой игры проиграть как можно скорее?

— Я делаю все, что могу.

— Что-то не заметно. Вот, например, почему ты во флот вкладываешь больше, чем в провизию?

— А если на меня нападут? Не батонами же защищаться?

— Но таким темпом зимой защищать уже будет некого, у тебя все население от голода подохнет. Если, конечно, тебя как никчемного правителя раньше не четвертуют. Ты видел, какой у тебя уровень жизни, вообще? Они вот-вот восстание поднимут.

— Стоп. Они могут восстание поднять?!

— Да, могут. Эта игра сложная, но самое главное реалистичная. Если народ недоволен, он поднимает бунт. Это ж естественно. — Еда на тарелке постепенно заканчивалась.

— И что мне делать?

— Тебе нужны деньги, чтобы развивать промышленность — поднимай налоги. Но не резко, люди уже негодуют. Устрой праздник. Траты небольшие, а лояльность повысится. Пока они празднуют, постепенно повышай налоги.

— Это не сработает.

— Сработает.

— Нет.

— Да.

— Говорю, что нет.

— А я говорю, сработает.

Какое-то время они припирались, и в конце концов Араки согласился сделать, как сказал Себастьян, но не потому что он его убедил, а чтобы доказать, что он ошибается. В результате оказалось, что Себ был прав, но партию они все равно продули. Второй раз играть Араки наотрез отказался и предложил лучше что-то посмотреть. Хиро был готов смотреть почти что угодно, за исключением криминала и мелодрам, а вот белобрысый долго и нудно выбирал фильм; то актер ему не нравится, слишком смазливый; то книгу, по которой снят фильм, он уже прочел, а «книга-то явно лучше фильма будет»; то сценарист — торчок, ибо нормальному человеку такой сюжет в голову не придет. После долгих поисков, наконец, выбор был сделан. Это оказался странный психологический триллер, о котором Хиро никогда не слышал и, наверно, не услышал бы никогда, потому что даже по краткому описанию вот совершенно не понятно о чем он. Все, что он смог узнать, что фильм про психически больного человека, страдающего галлюцинациями. Но Себу он почему-то понравился, а Хиро был рад, что он таки определился. Но радовался он рано, потому что предстояла еще подготовка к просмотру: белобрысый приготовил попкорн, приволок газировку, стаканы, два одеяла и подушки со второго этажа, потом, усевшись в кресло, обложился подушками, укрылся одеялом — словом, создал себе максимально комфортные условия. Араки в отличие от него не мудрствовал — лег на диван, положил подушку под голову. Готово.

Примерно на середине фильма Араки вырубился и захрапел так, что смотреть фильм стало невозможно. Поборов желание задушить хрипуна подушкой, Себастьян выключил телевизор и поднялся наверх. Там переоделся и умылся, вытащив вату из носа. Из зеркала на него смотрел измученный юноша. Он понимал, что этот парень и есть он сам, однако принимать этого не хотел. Не хотел признавать, что вот этот вот обтянутый бледной кожей скелет — он.

«Ну и видок» — подумал он и вытер лицо полотенцем. — «Ох, и влетело бы мне, увидь ты меня таким, моя дорогая. Надо это исправлять»

На улице было необычно тихо, как только может быть тихо в четыре утра. С неба неторопливо падал снег, застилая крупными хлопьями землю. Фонари на аллее все так же горели желтовато-мутным светом. Тихо похрустывая снегом, по аллее шел молодой человек с волосами цвета снега, одетый в длинное чернильно-черное пальто, такие же черные ботинки, джинсы, а сверху был натянут вязанный темно-оливковый шарф. В руке он держал зажженную сигарету, от которой, словно танцуя, петляла тонкая полоска дыма. Прогулка на свежем воздухе должна была взбодрить его, вернуть в реальность, но произошло все в точности наоборот. Теперь он погружался в свои мысли все глубже и глубже, забывая обо всем на свете: о зажженной сигарете, спустя время впустую истлевшей в его руке, о холоде, проникающим под пальто и вызывающем дрожь, о целом ворохе накопившихся за два года проблем, и о постоянном ощущении, что за ним следят. Последнее полностью забыть не получалось, как он не старался. Чувство, что кто-то, кого ты не видишь, пристально на тебя смотрит, идет за тобой по пятам, непередаваемо. А ведь они всегда были рядом. Всегда. Начиная от его рождения по сегодняшний день. И сейчас они здесь. Как же иначе? И так будет всю его жизнь. Это не изменить, не исправить, от них не избавиться, и с ними не договориться. Это как пытаться бороться с собственной тенью. Что бы ты ни делал, она будет следовать за тобой. Постоянно. Каждый день. Каждую секунду. Ты можешь зайти в темноту, но это не значит, что тень исчезла — ты просто перестаешь ее видеть. Но она рядом. Обычно люди не придают смысла своей тени, считая ее чем-то нормальным, и попросту ее не замечают. И он не замечал, пока не прошелся по краю, испытывая их терпение.

Сзади раздался шорох и хруст снега. По затылку пробежали мурашки, но он продолжил идти, не оборачиваясь. Он прикурил вторую сигарету, и, в отличие от первой, ее он докурил до конца. Изначально он пошел в другую сторону, нежели находится магазин Ани и бабушки. В той стороне аллея простирается довольно далеко, потом упирается в парк, от которого, если свернуть налево, недалеко будет находиться их школа. Но если пройти парк насквозь и миновать несколько дворов, то вскоре наткнешься на широкую реку, через которую раскинут огромный вантовый мост. Дальше через реку будет центральная часть города с ее современной архитектурой и закрывающими небо стеклянными небоскребами. Чем ближе к центру, тем меньше открытого пространства остается, меньше зелени, меньше парков, меньше чистого воздуха, тротуары становятся уже, автодороги шире, здания выше, а людей все больше. Все как-то сдавленно, сперто. Поэтому ему и не нравился центр, несмотря на все его величие, памятники и красоту. Все-таки он больше любитель тишины и покоя, чем автомобильных гудков, выхлопного газа, постоянной напряженности и нескончаемого движения. Ведь даже сейчас в четыре часа утра, он уверен, там невыносимо шумно и светло. Мигают неоновые вывески баров, клубов, звучит громкая долбящая по ушам музыка, засидевшиеся тусовщики выясняют отношения, смеются, обсуждают что-то, говоря на своем пьяном, понятном только им языке, еле удерживая равновесие. Везунчики лобызаются со своими новоиспеченными партнерами. То и дело от очередного популярного заведения отправляется такси с вот такой парой, планирующей провести ночь любви, которая, скорее всего, закончится с восходом солнца. До которого, кстати, всего пять часов. Энергичная безбашенная молодость, подгоняемая бурлящими в теле гормонами. Кому-то этой ночью набьют морду, кого-то без сознания выгрузят домой заботливые чуть менее пьяные друзья, кто-то станцует стриптиз на барной стойке, кто-то залетит, кто-то умудрится всадить все деньги, потерять кошелек, телефон и куртку. Словом, действительно хорошо проведут время только те, кто всю ночь спал. Остальные будут поутру мучиться похмельем и разгребать то, что вчера натворили. И хоть этот Содом и Гоморра разворачивались всего в каких-то двух часах ходьбы, тут даже отголосков ее не видать. Разве что проедет очередное такси.

Он прошелся по мосту и остановился на его середине, облокотившись на железные прутья ограждения. С этого места открывается неплохой вид на город, на его огни и причудливые здания. «Красиво». Ветер со свистом ударил его в лицо, заставив задрожать от холода.

— Даю вам последний шанс, — он говорил достаточно четко и громко, чтобы его можно было услышать, несмотря на ветер. — С завтрашнего дня я начну сопротивляться. — Ветер не стихал, трепля его за волосы. Он достал еще одну сигарету. — Если думаете, что сможете меня использовать, то сильно заблуждаетесь. Ни на какие договоры я с вами не пойду и слушать вас не стану. Так что сделайте то, что до́лжно, сейчас, пока я еще согласен на это.

Он сделал пару затяжек и, почувствовав вдруг резкое отвращение к сигарете, выкинул ее вниз в застывшую реку. Глубокий вздох. Ветер успокоился. «Нет, значит…» Не то чтобы ему теперь так хотелось умереть. Нет. Скорее даже наоборот, но то, что он успел натворить дел, нехило насолив Теням, бесспорно. И за это рано или поздно придется отвечать. Он прекрасно это понимал. Все же как это было глупо, так глупо. Он не мог представить себе жизнь без нее, думал, что она будет рядом всегда, и умрут они если не в один день, то он точно первым. Этого не могло произойти, но он остался один. Ее больше нет. Он не смог этого принять тогда и не сможет, похоже, никогда. Как много раз он пытался сбежать от этого? Сколько раз он прикладывал дуло револьвера к своему виску? И каждый раз у него не хватало духу спустить курок. Почему, кто знает. Страха смерти, как такового, он не испытывал никогда. Смерть постоянно была где-то рядом, его с детства к ней готовили. Но он не смог. Он оттолкнул от себя всех, с кем общался, рассчитывал, что про него забудут. Тогда, может, уйти будет проще. Но и это не помогло. И он стал надеяться на то, что однажды это произойдет само собой. И проживал день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем с такой надеждой. Наверно, во сне она была права, единственный выход для него из этого ада — поверить в то, что она жива. Боль никуда не исчезнет, ее нет рядом — это факт, но у него будет стимул жить. Ради встречи с ней, которая непременно, обязательно когда-нибудь произойдет. Ему нужно что-то, что даст ему силы бороться с этим течением, что-то такое, что заставит его плыть. Ему представилось, что будет с Хиро, умри он прямо сейчас. Ему будет очень плохо. Вынесет ли он это, вообще? «Конечно, вынесет. Это же Араки» — ответил он сам себе. «А вот Аня…» Да, с Аней все сложнее. Он делал все, чтобы она от него отказалась, забыла про него. Его смерть сильно ударит по ней, а ведь она скоро останется совсем одна, ей никто не поможет пережить это. Он будет ей нужен — он не может умереть сейчас. У него больше нет такого права. Не может он больше себе позволить роскошь распоряжаться своей жизнью, как ему заблагорассудиться.

— Какие у вас требования для проведения переговоров с нами? — раздался позади тихий голос слишком низкий для женщины, слишком высокий для мужчины. Определить со стопроцентной точностью, какого пола был говорящий, невозможно, но Себа не покидало ощущение, что это именно женщина. Он не повернулся посмотреть, чтобы в этом убедиться. С Тенями лучше не встречаться глазами.

— Верните мне ее, — он честно озвучил свое желание, стоя лицом к реке, положив руки на ледяные перилла. — Или хотя бы представьте мне доказательство, что она жива. Тогда я выслушаю вас.

— Мы принимаем ваши условия.

Прошло несколько минут. Он не услышал ни хруста снега, ни звука шагов, но понимал, что за спиной уже никого нет — пропало то мерзкое ощущение слежки, от которого мурашки пробегают по спине. Какое-то время он понаблюдал еще за ночным пейзажем, за огнями большого стеклянного города, за игрой ветра, наметающего снежные дюны на застывшей реке, за умиротворенностью спящего, пусть и не полностью, города. Удивительно одно то, что они вышли на контакт самостоятельно, а уж то, что они, словно какой-то джин из бутылки, готовы выполнить его желание, невообразимо. «Вот уж действительно странно. К чему бы я им понадобился?». Но размышлять об этом дальше не было смысла — все равно он ни к чему не придет. Зачем бы он им ни понадобился, это что-то позволило ему остаться в живых — это главное. Он глубоко вздохнул, потер переносицу и обратил свой взгляд к небу. Из-под густых облаков выглянула полная луна. Такая маленькая и тусклая, но полная. «Интересно, а она сейчас на нее смотрит?» Пусть она не здесь, пусть не рядом. Он не может ее ни обнять, ни прикоснуться к ней, ни сказать ей, как она ему нужна. Пусть так, но они все же ходят по одной планете, живут под одной луной и одним солнцем. «Если, конечно, она жива» — подумал он, но теперь для него эти слова мало что значили. Она жива. Поверить в это оказалось проще, чем он думал сначала. Другого варианта для него больше не существует. «Хотел бы я знать, чем ты сейчас занята. Может, спишь, может, сидишь за мольбертом с кистью в руках, может, смеешься с чьей-нибудь глупой шутки, а может, как и я, гуляешь в одиночестве по зимнему городу. Кто знает?»

Он вернулся на тот же берег и, не торопясь, пошел вдоль реки. Нельзя сказать, что он совсем ни о чем не думал. Голова его работала, но по-особому, будто это все — сон. Мысли появлялись и пропадали, не оставляя следов. Образы, слова, фразы, запахи — все смешалось. Иногда на поверхность этой бурлящей каши всплывало какое-то давнее ничего не значащее воспоминание — лишь небольшой отрывок из его жизни — но тут же исчезало, а его место занимало другое. И так без конца, а ноги несли его дальше мимо улиц, домов, парков. Снег прекратился, но он этого и не заметил. Сделав немаленький крюк, он оказался во дворе школы. На асфальтовой пришкольной площади ожидаемо было пусто. «Кажется, здесь мы впервые встретились» — вспомнился ему первый учебный день в этом году. «Забавно, а ведь я даже не собирался идти на эту линейку, да и в школу — тоже. Что меня тогда заставило выйти? Ах, да. Сигареты закончились. Простая случайность. Не случись ее, я бы ни встретил Хиро, и, тем более, ни за что не стал бы ходить в школу каждое утро, а он, вероятно, был бы уже мертв. Как много решили чертовы сигареты» Подумав об этом, он про себя усмехнулся. Не только этот случай — вся его жизнь была соткана из этих случайностей, нелепых совпадений, которые ни предвидеть, ни предотвратить не представлялось возможным. Однако именно они определяли его жизнь, кардинально меняли ее и дали ему самое дорогое. Его рождение — случайность. Его встреча с Хики — случайность. То, что он выжил — случайность. От скольких деталей зависел такой исход его жизни? Могло бы быть совсем все иначе; миллионы других сценариев его жизни, из которых сотня от силы со счастливым концом. И все равно все сложилось именно так. Кто-то, наверно, усмотрел бы в этом что-то мистическое, вроде судьбы или пути, определенного тебе божеством, но он рассматривал это как абсолютный хаос. В том, что все получилось так, как получилось, нет никакой цели или тайного умысла. Это просто произошло и все. Удивительным он находил не то, как все сложилось, а то какой эффект оказывают мелочи. Ничего не значащая ерунда порой оказывается настолько важной, что решает жить тебе или умереть. Один шаг, взгляд, слово, решение могут поставить крест на всем. Наверно, осознавая все последствия своих действий, мы бы даже дышать боялись. В этом и есть прелесть неведенья: мы не можем знать все, к чему приведет то или иное действие, поэтому смело ходим по этому миру, общаемся, работаем, развлекаемся, размножаемся. Сколько прямо сейчас людей занимаются своими делами и не ведают, что живут последний день? Несчастные случаи, убийства, аварии. За один день по всей Земле их происходит сотни, если не тысячи. «Может, и для меня сегодня — последний день?»

Он давно покинул школьный двор и прошел уже приличное расстояние, не глядя особо, куда идет. В результате он забрел в незнакомый ему квартал. То есть он знал, что этот район существует, много раз видел его на картах, и он прекрасно в нем ориентировался, точно знал, где что находится и как куда добраться, но побывать здесь лично не приходилось. Тут располагался маленький скверик, окруженный со всех сторон могучими тополями. «Летом, наверно, здесь так же бело из-за пуха, как и сейчас» Стряхнув снег, он присел на одну из скамеек, давая отдых ногам — он прошел уже немало. Света не было, если не считать слабого света отдаленного фонаря, луну и огонек только что прикуренной сигареты. Он запрокинул голову, чтобы лучше рассмотреть лунный диск. Из-за огней города он оставался маленькой щуплой точкой на небосводе, но, в отличие от звезд, его хотя бы было видно. Какое скудное, жалкое небо в больших городах. Другое дело небо в деревнях, селах, в отдалении от скопления людей — на всем небе нет ни места, не утыканного звездами разной яркости и величины. Они беспрестанно мерцают, светятся, то там, то тут пролетают мелкие кометы, а луна — не просто замыленное белое пятно, а яркий четкий круг, на котором можно разглядеть огромные темные кратеры.

— Красиво, да? — Она сидела на песке, выставив руки назад, упираясь на них, и смотрела в небо.

Он хорошо помнит этот день. Им по 16. Душная летняя ночь на природе. Поход с палаткой на озеро. Они разбили лагерь около берега между стволами крупных сосен и, как полагается, разожги рядом костер. Доступ к воде от лагеря был через крутой склон к песчаному пляжу, на котором они сейчас и сидели.

— Ага. — Он тоже смотрел на небо.

— Обещай мне, что если меня не станет, будешь жить дальше.

— Ты чего это вдруг?

— Да просто. Ты не думал, что будет потом? В смысле, после смерти? Я представила, что когда я умру, то перерожусь в виде какой-нибудь букашечки на планете, кружащей вокруг одной из этих звезд. А потом почему-то в голову полезли мысли, что будет с тобой, если я умру. И знаешь… Мне это не понравилось. Обещай, что будешь жить и без меня.

— Я не могу тебе этого обещать.

— Это еще почему?

— Ну как тебе объяснить… Не смогу и все. Вот если бы я умер, ты бы смогла дальше жить?

Она резко и грубо схватила его за нос и притянула к себе. Ее рубиновые глаза оказались в паре сантиметров от его, и как много отражалось в них злости сейчас.

— Так, Лаэр, послушай меня, — она говорила четко, не повышая голоса, но властно и даже несколько жестко. — Ты не помрешь, пока я тебе на это разрешения не дам. Ты меня понял?

— Я могу ошибаться, но, по-моему, мне на это разрешение не нужно, — гнусавым голосом ответил он, не отрывая взгляда от нее.

— Только попробуй. — Она сжала его нос сильнее.

— Ладно-ладно, — сдался он, она отпустила нос. — Спрошу разрешения, если вдруг соберусь копыта откинуть. — На лице у него появилась улыбка.

— Ты чего это заулыбался? — Она посмотрела на него с прищуром.

— Это было так мило, Хики. Ты испугалась моей смерти.

— Ну ты и дура-ак, — медленно протянула она и вернула свой взгляд ночному небу. — Все живое боится смерти.

— Это, конечно, так, но ты испугалась не за себя, а за меня.

— Да нет. Тут как раз я испугалась за себя. Ну умрешь ты. Отмучаешься, сознание твое угаснет и все. Тебе уже не будет ни больно, ни страшно, ни одиноко. Ты уйдешь куда-то, откуда обратной дороги нет, а я останусь здесь. Одна. Даже представлять этого не хочу. Как мне жить без тебя? Как каждое утро просыпаться и осознавать, что тебя нет и никогда уже не будет? Я долгой этой пытки не выдержу. Именно поэтому я хочу, чтобы, если умру я, ты с этим справился, чтобы продолжал жить. Обещай мне это.

— Я не буду тебе давать обещание, которое не смогу выполнить. Я не проживу без тебя ни дня, так что извини.

— Куда ты денешься-то?!

— Так. Ладно. — Он проигнорировал ее вопрос. — Болтать под звездами круто, конечно, но мне кажется, от сосисок на костре уже угольки одни остались.

— Блин, сосиски! — Она подскочила и почти бегом направилась к костру. — Чего ты раньше-то не напомнил?!

— Да я и сам только вспомнил. — Он также поднялся, отряхнул руки, и направился за ней.

Он помнит, как потом они ели эти «не так уж и сильно» подгоревшие сосиски, обгрызая почерневшую сторону, как долго болтали около трескучего костра. Волосы ее пропитались запахом дыма и хвои от постоянно застревающих в ее взлохмаченных волосах сосновых иголок. Как было приятно забраться в прохладную ночную палатку, укутаться одним с ней одеялом, засыпать, чувствуя запах костра от ее волос и тепло ее тела. Наутро палатка превращалась в чертову жаровню, озаряющая все внутри себя своим едким оранжевым цветом. Он всегда просыпался весь липкий от пота с одним лишь желанием — вылезти, наконец, на свежий воздух. Ее он никогда не заставал рядом — она обычно просыпалась раньше него и уже купалась в озере к тому моменту, как он выползал из палатки. Конечно, он, не задумываясь, присоединялся к ней, с удовольствием влетая в освежающую воду. Устав резвиться в воде, в итоге они взбирались обратно по склону в лагерь, ели простой завтрак. Иногда это были те же сосиски с хлебом, иногда подогретая тушенка, иногда запеченная в фольге картошка, которую она закидывала в самые угли. И он не соврет, если скажет, что это были одни из самых вкусных блюд, что он когда-либо ел. Потом они занимались своими делами: он обычно читал книгу в тени сосен — много солнца вредно для его кожи, она шла загорать или купаться, а иногда просто бродила по лесу, осматривая всякую живность. Один раз, когда она была в лесу, он услышал странный визг. Он сразу подорвался и побежал к ней. То, что он увидел, сильно его рассмешило. Она бегала кругами, унося ноги от одного маленького, но очень агрессивно настроенного к ней ежа. Он верещал и гнался за ней, перебирая своими лапками так быстро, что она не могла от него оторваться. То ли она гнездо его разворошила, то ли она ему просто очень не понравилась, не ясно, но в результате еж был очень недовольным и явно намеревался отомстить обидчице. Он спас ее, заредив по ежу сосновой шишкой. Не сильно, но так чтобы отпугнуть его. Это сработало. Вместо заслуженной благодарности за спасение от грозного лесного хищника Себ получил втык за то, что смеялся. Потом они сели обедать. После обеда пошли купаться. Время пролетало быстро, и вот они уже смотрели на закат, отражающийся от водной глади озера. Когда солнце полностью спряталось за горизонт, она начала готовить ужин. Он сидел рядом и, чтобы ее немного развлечь, зачитал ей вслух отрывок из книги, что сейчас читал. Потом они поужинали и разговорились. И следующий день был наполнен таким же спокойным размеренным счастьем, что и этот.

«Сколько мы тогда там пробыли? Неделю, кажется» И это была не единственная их счастливая неделя. Их было много, очень-очень много. Одна лишь секунда этого счастливого времени оправдывала все страдания, что они пережили до и после, а у них были целые годы этого счастья. «Как я хочу обратно туда». Он встал со скамейки и потянулся. Тело сильно замерзло — нужно идти дальше. Теперь он знал, куда направится — туда, где когда-то они были с ней вдвоем.

Дорога обратно заняла больше времени, чем он рассчитывал. Все-таки ушел он довольно далеко. Наконец, он пришел куда хотел. Он стоял рядом со стеклянным монолитом — дом, в котором располагается магазин Ани и бабушки. Но он шел не к ним.

Араки правильно предположил, что дом по большей части не жилой. Это был крупный бизнес центр, большинство офисов в котором держала Ассоциация Труда — компания, отвечающая в первую очередь за трудоустройство граждан. Именно они направляют выпускников на вакантные места в разные фирмы, заводы и предприятия. К этому можно добавить аналитику и прогнозирование количества требуемых рабочих мест в той или иной сфере, поддержание баланса трудовой деятельности в городе и Районе, бумажную волокиту с оформлением работников, и еще много менее значимых функций. Благодаря работе этой Ассоциации безработица в развитых Районах крайне мала, и в том числе благодаря этому, наблюдается стабильный экономический рост.

Стоило ожидать, что деятельность такой важной компании будет охраняться. Он обошел здание. На другой его стороне располагался парадный вход с автоматическими стеклянными раздвижными дверями, а чуть поодаль от него стоял менее приметный служебный вход. Именно к нему и направился Себастьян. Когда-то давно ему немало пришлось отвалить Виктору за взлом кодового замка этой двери, и сейчас он боялся, что с того времени код сменили, но на его удивление и облегчение дверь без каких-либо проблем отворилась. Он осторожно прошел внутрь, умело отключил сигнализацию и продолжил путь, избегая датчиков движения и зоркого взгляда камер. Это для него было вовсе не сложно — его с детства обучали подобным вещам, а вот подняться на семидесятый этаж без лифта было настоящим испытанием. Каждые десять этажей он с опасением поглядывал на время, боясь опоздать, а когда, наконец, достиг своей цели, настолько запыхался, что потребовалось пятнадцать минут, чтобы просто перевести дух. Последним препятствием оказался обычный металлический люк с массивным механическим замком, с которым не пришлось долго возиться.

И вот он на крыше. На обычной плоской крыше снега намело по колено, что сильно осложняло передвижение по ней. Он дошел до небольшого выступа почти у самого края крыши и сел на него, стряхнув снег. «Я вовремя». Заря только занялась. Они поднялись сюда вдвоем впервые почти сразу после переезда в квартиру. Она долго его уговаривала и в результате вынудила подняться сюда, он отпирался до последнего, не понимая смысла тратить столько сил. Ради чего? Хотя они были еще совсем детьми, пробраться сюда точно так же, как и сейчас, особого труда для них не составило. Это было летнее утро. На ней было легкое белое платье свободного кроя. Юбка колыхалась от малейшего ветерка, а сама она восторженно носилась по крыше, то и дело вскрикивая: «Ну ты посмотри красота какая! Ну посмотри-посмотри!». Он не понимал ее восторга. Ну крыши домов. Ну небо. Ну что он тут не видел? Почему он должен так этим восхищаться? Он, вообще, тогда мало понимал людскую тягу к прекрасному. Зачем нужно искусство? Почему она постоянно расставляет по дому цветы и так напрягается, выбирая между разным узором постельного белья? Разве не все равно, какого цвета обои в квартире и есть ли они, вообще? С его точки зрения, дом имел лишь практическую значимость. Дом — это место, где ты можешь поспать в тепле, принять душ и приготовить еду. И совсем не обязательно его украшать. А красота тогда для него была не более чем соответствием определенным стандартам, которые обусловлены непременно той же практичностью. Она же совсем по-другому смотрела на это. Она везде искала красоту, она создавала ее, она ей восхищалась. Он не мог ее понять, но ему нравилось видеть, как она радуется после покупки очередных занавесок.

После этой вылазки на крышу она перенесла тот вид, что открывается здесь, на холст. Это одна из ее самых ранних, а потому и самых ему любимых работ. Сложно описать те чувства, что он испытал, впервые увидев эту картину. Те же здания, те же крыши, то же солнце, те же голуби. Ничего принципиально нового на ней не было, и все же он не мог заставить себя оторвать от нее взгляд. Он испытывал радость и что-то сродни восхищенью. Он словно смотрел ее глазами, увидел этот мир именно так, как видела его она. И она находила его прекрасным. Он действительно был прекрасным, просто он этого не замечал. Он не умел этого замечать, его этому не научили. Его научили стрелять из большинства видов оружия, его научили взламывать замки, ломать себе большие пальцы, чтобы выбраться из наручников, но не объяснили, что такое красота. А она смогла ему это показать. И не просто показать, а завлечь его, заинтересовать этой красотой, заставить его искать ее везде. Он считал это слабостью, как и все другие чувства и привязанности. Ведь если у человека забрать то, что ему дорого, то, что он любит, человек начнет страдать. А страдания редко приводят к чему-то хорошему, в основном — к разрушению. Человек — существо слабое, он мало что способен изменить в этом мире. И сталкиваясь с болью, не имея возможности остановить ее, он начинает себя ненавидеть за эту слабость. Ненависть приобретает самые разные формы: кто-то вымещает ее, срываясь на окружающих его людей, кто-то находит в себе силы закинуть то, что причиняет ему страдания, на дальнюю полку его памяти, кто-то начинает калечить себя, подсаживается на выпивку, наркотики. И, конечно, суицид — бесспорно самый действенный способ навсегда избавиться от страданий. Разве не было бы лучше отбросить все эти чувства, никогда ни к кому не привязываться? Зачем рисковать своей привычной безмятежной жизнью? Может, всю ту энергию, что люди тратят на бестолковые эмоции, стоило бы направить в другое русло? Например, на поиск лекарства от смертельных болезней, на благотворительность или на что-то еще более рациональное? Но нет. Никто так не поступит. У каждого есть или было что-то дорогое, и никто не откажется от этого по собственной воле. Он сам такой же.

В глаза ударили первые лучи солнца, заставив Себа зажмуриться. Прекрасное ясное голубое небо. Снег игриво искрился на крышах и улицах города. Неподалеку зашелестела крыльями небольшая стайка голубей. Воздух стал наполняться звуками — постепенно просыпался город. Он выдохнул, облачко пара поплясало и развеялось. Весь мир будто стал приобретать краски, из грязно-серого превращаться в ярко-солнечный. Он улыбнулся, вдруг остро почувствовав, он здесь, он жив. Красота, в окружении которой он неожиданно оказался, напомнила ему об этом, наполнив его душу теплом и радостью. Он со всем справится, у него все получится, она жива, и он найдет ее.

Все чувства и эмоции, будь они хоть положительными, хоть отрицательными, приводящими к разрушению или наоборот к развитию, необходимы каждому человеку. Ведь они доказывают нам наше же существование в этом мире, заставляют нас понять, что мы еще тут. Пусть иногда это мучительно больно, но как бы ни было плохо, это не навсегда. За зимой следует весна. День сменяет ночь. Без чувств жизнь будет невероятно пуста. Какой тогда смысл в такой пустышке?

«Я жив» — в очередной раз пронеслось в его голове, а улыбка его была так похожа на ту, что была на фотографии.