— Он весь в отца пошел! Такой же дегенерат!

— Следи за словами!

— Гены, знаешь ли, пальцем не размажешь!

— Это еще нужно посмотреть, чьи это гены!

— Ты хочешь сказать, это в меня?!

Крики доносились с кухни. Он уже давно к ним привык. Такие «уютные» семейные вечера давно вошли в норму в его семье. Ни один день без них не обходится. Он обреченно вздохнул. «Как же достали».

Да, его отец действительно дегенерат. По крайней мере, он сам так о нем думал. Ну как еще назвать человека, о которого ноги не вытирал только ленивый? Работа его под стать ему самому унылая, однообразная и невыносимая. Всем он гордо говорил, что работает следователем. Однако его реальная должность и близко не такая. Помощник следователя в управлении полиции — по сути, просто мелкий секретарь. Подшивать бумаги, заносить в электронные носители данные, прислуживать настоящим следователям — вот перечень его основных занятий. Не сказать, что работа уважаемая, но все же ответственная, поэтому платили за нее достойно, как выражается он сам. Хотя понятие «достойно» у каждого свое. В их случае этого «достойно» хватало на трехкомнатную квартиру эконом класса в кредит, вкусную, но без деликатесов еду и отпуск раз в год в похабном отеле, расположенном недалеко от замусоренного пляжа. Либо низина среднего класса, либо верхушка низшего он пока еще не определился. Но одно он знал точно, эта жизнь ему до одури отвратительна. Бесхребетный отец, которого, кажется, ни одна живая душа в целом мире не уважает, и истеричная мать, которая свои походы налево уже даже не скрывает. Таких рогов, как у его отца, точно нет ни у одного мужчины. Еще в детстве он понял, что мама его любит проводить время с чужими дядями, частенько отлучаясь то на час-два, то на всю ночь. Причем даже ребенком он понимал, что «я у подруги заночую» к правде не имеет никакого отношения. А его отец верил и, более того, до сих пор верит. Как-то раз, когда он еще не растерял по детской своей наивности все уважение к отцу, он предпринял попытку открыть ему глаза, рассказав, как видел маму в постели с чужим дядей. В ответ раздалось: «Не придумывай».

Это была первая и единственная его попытка. Каждый раз, поймав мать за этим, он вновь порывался рассказать, но, тут же вспомнив этот эпизод, сразу передумывал. Что бы он ни делал, что бы ни говорил, этот человек ни за что ему не поверит. И дело не в недоверии к собственному сыну или в какой-то непреодолимо сильной любви, его отец просто не способен взглянуть в лицо реальности. Этот факт не вписывается в тот мир, который он нарисовал в своей голове, и в котором, как он думает, он живет. Наверное, он думает так: я когда-то взял в жены эту женщину, я сделал выбор и ошибиться в этом выборе никак не мог, значит, мне просто кажется, а все это нелепые совпадения. Под «всем этим» он подразумевал настолько очевидные признаки ее неверности, что не заметить их мог только такой ограниченный человек. Застукай он ее с поличным голую скачущую на чужом члене верхом, и тут бы подумал, что ему показалось, и, конечно, поверил бы ее оправданию. Было бы что-то вроде: «Соседу стало плохо, поэтому я его раздела, положила на нашу постель и делала ему массаж сердца. А разделась сама, чтоб не жарко было». Это ему хорошо представлялось. Как бы бредово она не отмазывалась, отец всегда верил. «Действительно, дегенерат» — вновь думал Дэн.

Была ли хоть капля любви в отношениях его родителей? Вряд ли. Может быть, когда-то была, ведь каким-то образом они сошлись, но явно не сейчас. Они не выносили друг друга и, если вдруг им приходилось находиться в одной квартире больше часа, то обязательно начиналась ссора. И ладно, если бы эти скандалы заканчивались бурной страстью, как у многих пар, но такого никогда не было. Дэн уверен, что близости у них не было с момента его зачатия. Хотя в глубине души он надеялся, что зачатие происходило без их участия, а он приемный. От перспективы стать в будущем похожим хоть на кого-то из них его выворачивало, но в отличие от его отца, он понимал, что от реальности не сбежишь. Волосы его были такого же темно-рыжего оттенка, что у его матери, а заостренный профиль лица, узкие, будто вечно поджатые, губы и выпирающие скулы — отцовские. Неприятно это признавать, но они — его биологические родители. Имеем то, что имеем.

Почему они еще не развелись? Что до сих пор держит их в столь отвратительном браке? Тут все просто. Мать его закончила только Младшую школу, поэтому на хорошо оплачиваемую должность ее не возьмут. Скорее всего, это будет малооплачиваемая и ужасно тяжелая работа. Такая жизнь впроголодь ей видимо не улыбалась, поэтому всю свою жизнь она предпочла сидеть на шее мужа и называть себя домохозяйкой. Домохозяйка в современном мире — абсолютно не нужная вещь. Готовка, стирка, уборка — все это на себя давно взяли машины. Все, что ей оставалось — это раз в неделю протереть пыль со столов и изображать из себя мученицу, которая ради семьи оставила карьеру и вынуждена тут за свиньями убирать. Об этом она в каждом скандале не забывала упомянуть. Внешне сохранилась она не плохо для ее возраста. Ей чуть меньше сорока лет, но внешне не дашь больше 30. Только едва заметные морщинки под глазами и в уголках губ выдавали ее возраст. Ухоженная, миниатюрная, одевается со вкусом. Словом, «товарный вид» еще не потерян, хотя и не писаная красотка. При желании она могла бы найти для себя спонсора побогаче его отца. Но обслуживать хотелки богатенького куда хлопотней, чем водить за нос простачка. Да и когда этот спонсор потеряет к ней интерес и найдет помоложе, а это рано или поздно произойдет, то она останется у разбитого корыта. А тут место насиженное, стабильное, пусть и без звезд с неба. Книг она никогда не читала, каких-либо других увлечений также не имела. Разговор с ней всегда пресный, скучный, нудный. Ничего кроме ее тела не может привлечь противоположный пол. Дэн не раз думал, что и его отец когда-то повелся на эту обертку и просто отказывается признавать, что кроме фантика ничего стоящего в ней нет. Но она о себе всегда была другого мнения. Избалованная, она постоянно всем напоминала, что она — венец божьего творения, а все вокруг призваны ей только прислуживать и никак по-другому. Понять, насколько эти выпады на других выглядят смешно, ей не дано.

Его отец тоже не семь пядей во лбу. С детства вбил себе в голову, что его призвание — работать в полиции, и дальше пер напролом по этому сценарию, ни разу не рассматривая иного варианта. Но, несмотря на это упорство, мозгов окончить Старшую школу ему не хватило, поэтому вместо настоящей должности в полиции он получил должность помощника в управлении полиции. Фикция. Самообман. К реальной должности в полиции она имеет такое же отношение, как уборщица в палате президента — к власти. Но он твердо уверен, что это почти одно и то же. Похоже, именно с этого и началось его отрицание действительности, уж слишком больную пощечину она ему дала. Не все и не всегда идет так, как задумывалось, и тем более не всего, чего хочется, можно в этой жизни добиться. Но зачем признавать это, страдать и мучиться? Ведь можно себя убедить в том, что ты всего добился, чего хотел, и все у тебя идет прекрасно. И работа твоей мечты, и жена верная, и сын — гений. И жить в этих грезах всю свою жизнь, отбрасывая то, что не вписывается. То, что на работе ни во что не ставят — так это с коллегами не повезло, со всеми бывает. На жену вообще наговаривают, она ведь такая красавица, все завидуют. То, что ни дня без скандала не обходится, так все же ссорятся, это нормально. Сын — не гений? Ну ничего, не всех гениев признали сразу.

Дэн же себя гением совсем не считал. Да умен, но не гений. Себя он старался оценивать трезво. Интеллект на среднем уровне, но благодаря огромному стимулу выбраться из этого дерьма, в учебе он преуспевал. У него есть все шансы сдать экзамены Старшей школы и жить припеваючи. К этому он и стремился. Всей душой он желал как можно скорее свалить из отчего дома, а потом пусть они хоть друг друга поубивают, вообще наплевать. При этом ненависти к родителям он не питал, ему они были отвратительны. Он презирал их за тупость, ограниченность и зашкаливающее самомнение.

Мечты, помимо бегства из дома, у него никогда не было. Какую профессию в будущем выбрать тоже ни малейших соображений, ни одна не вызывала его восторга или даже просто интереса. Лишь бы платили побольше, а ответственности взваливали поменьше. Но даже при таком, казалось бы, простом принципе отбора остановиться на конкретном занятии у него не получилось. Государственный служащий? Финансовый консультант? Может быть, юрист? Он терялся в таком большом разнообразии, и так и не решив, плюнул на это. «У меня есть еще пять лет Старшей школы, чтобы подумать об этом. За пять-то лет как-нибудь определюсь» — думал он.

Он сидел на кресле и щелкал пультом. По телевизору, как всегда, ничего хоть немного интересного. Нудные новости, слезливые мелодрамы, мультфильмы для детей, а по соседнему каналу уже передача для взрослых, программа, где небольшая кучка людей, одетая в костюмы, рассуждает о чем-то, вроде о финансовых вложениях. Уныло. Смотреть совсем нечего. Прощелкав каналы по второму кругу, он остановился на первом канале с новостями. Не то чтобы ему хотелось их смотреть, от экрана он почти сразу отвернулся и погрузился в свои мысли, он его оставил, чтобы заглушить крики с кухни, которые становились все более громкими и агрессивными.

Сегодняшний повод для скандала — он. Завтра он сдает экзамены на поступление в Старшую школу. Важный, судьбоносный шаг. От того, какие будут результаты, зависела вся его жизнь. И, по мнению его родителей, в ночь перед таким важным мероприятием он обязан судорожно учиться до седьмого пота. Им невдомек, что последние три года, а особенно последний год, он только и делал, что учился. И сейчас это будет лишним. Все, что мог, он сделал, а сейчас лучше всего дать мозгу отдохнуть. Конечно, они это восприняли как знак его безответственности и наплевательства на учебу, и насильно попытались заставить его засесть за учебники посреди-то ночи. Он пытался объясниться, их образумить, но они не хотели его слушать. В конце концов, подумал он, с этими людьми нужно разговаривать на их языке. В грубой форме он заметил, что он уже не мальчик и в 20-то лет уже способен самостоятельно принимать решения и нести за них ответственность. Сказав это, он тут же ретировался в другую комнату, не желая присутствовать при этих криках. Но он понимал, в покое его оставят ненадолго.

— Вот! Посмотрите на него! Сидит, отдыхает! — Она ворвалась в комнату, за ней зашел и отец. — И не стыдно тебе?! Мы столько денег в тебя вложили, столько сил, а ты! Кем ты вырос?!

«И этот человек пытается меня чему-то научить?». Он в сотый, наверно, раз вздохнул.

— Может, наконец, послушаешь мать?! — возмущенно взвизгнул отец.

— Если она хотя бы Среднюю школу закончит, тогда, может быть, и послушаю, — безразлично бросил он, встал с кресла и направился в коридор.

— Как ты с матерью разговариваешь, щенок?! — крикнул ему в спину отец.

— Так, как она того заслуживает.

Сзади раздавались крики, но он уже их не слушал, обувшись, он вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. Ночная прогулка — неплохой способ привести мысли в порядок, подумал он. Экзамены приходились на начало лета, на первые две недели июня, ту пору, когда погода особенно радует теплом. Кроны деревьев шуршали, потревоженные летним ветром, несущим прохладу и умиротворение. А сверху с ясного черного неба глядел на мир острый едва различимый серп белесой луны. Он пошел, куда глаза глядят, и вскоре набрел на парк. Его называют «парк на Третьей улице». Почему так, он не знал. Никакой «Третьей улицы» в городе не было. Ну да ладно, какая разница? Мало ли нелепых названий на свете? В его центре располагалось широкое озеро овальной формы, которое по бокам обрамлялось густой растительностью: кустами, камышом, рогозом, крупными ивами и березами. Благодаря обширной площади, большому количеству пышных деревьев и отсутствию жилых домов вблизи, это место дарило чувство полнейшей уединенности. А сейчас в двенадцатом часу ночи и вовсе казалось, что люди его давно забросили. Если бы не недостаток освещения, фонарей в этом парке раз-два и обчелся, — место было бы идеальное.

Побродив по узким тропкам вокруг озера, он уже собирался было возвращаться, но наткнулся на что-то непонятное. Это что-то взвизгнуло от неожиданности и залилось мерзким лаем. Мелкая собачонка-пудель с густой черной шерстью. Поэтому-то он ее и не заметил в темноте, и она, видимо, его тоже. Он глубоко вздохнул. «Вот все не слава Богу». А собака не отставала, скаля свою пасть, не затыкалась ни на секунду, то рычала, то лаяла, не давая пройти. Как от нее избавиться Дэн не имел ни малейшего понятия. Решение этой дилеммы появилось так же неожиданно из кустов.

— Пикли, прекрати! Простите, пожалуйста. Я его сейчас уведу. — Появилась по всем признакам хозяйка пса — очаровательная голубоглазая блондинка.

Если существует любовь с первого взгляда, то это была она. Его будто чем-то тяжелым по голове огрели, несколько секунд он и слова выдавить из себя не мог, пялясь на нее в упор. «Словно ангел спустился с небес» — промелькнуло в голове Дэна, настолько он был ошарашен ее красотой. Взгляд от нее отвести было трудно. Безупречная внешность голливудской киноактрисы. Чувственные пухлые губы, так и манящие их поцеловать. Прекрасное личико, будто выточенное рукой гениального скульптора. Стройное изящное тело, пробуждающее в нем все самые низменные позывы. Ему так хотелось ее коснуться, прижать к себе, что он еле с собой совладал.

— Ничего, — выдавил он.

— Опять от меня сбежал, дрянной пес! — Она грозно посмотрела на пса, и он тут же замолчал, поджав хвост.

— И не страшно вам по ночам здесь гулять?

— Нет. У меня же вон… — Она кивнула в сторону пса. — Защитник есть.

— Сомнительная какая-то защита.

— Можно подумать, из вас получилось бы лучше.

— Хотите проверить? — шутливо спросил он, ведь он и не надеялся на ее согласие, но хотелось ему этого до безумия сильно.

— Раз вы так говорите, то, пожалуй, проверю, — она нарочно ответила точно таким же тоном и, одарив его улыбкой, посмотрела в глаза. — Мы уже домой собирались. Проводите?

— С удовольствием. Меня кстати Дэннисом зовут.

— Меня Лилит. Приятно познакомиться.

Первое время они шли молча, то и дело застенчиво переглядываясь. Но потом разговор сам собой завязался. Она немного рассказала о себе, он — о себе. Он узнал, что она старше его на три года, закончила Среднюю, в Старшую и не пробовала поступать, подавала документы в актерскую школу, но не прошла конкурсный отбор абитуриентов, работать не пошла — некогда. Ее мечта — быть актрисой. Самая что ни на есть подходящая ей профессия, поэтому она постоянно ходит на разные пробы и отборы, занимающие кучу времени и сил, но пока ее никуда не позвали. Однако она не унывает и твердо уверена, что когда-нибудь ее заметят. Просто еще не настал ее звездный час. Живет она с родителями и младшей сестрой, только поступающей в Старшую. В ходе разговора они плавно перешли на «ты» и к концу общались довольно расковано, так будто были знакомы несколько лет. Они дошли до ее дома. «А вдруг я больше ее не увижу?».

— Вот и пришли, — сказала она. Он уловил в ее голосе ту же грусть, что и у него лежала сейчас на душе. — С тобой было очень приятно общаться.

— Мне тоже.

— Что ж, пока?

— Пока.

Она отвернулась и начала уходить. «Дэн, ты ее сейчас упустишь!» — взвыл его внутренний голос.

— Прости, — неуверенно начал он. — Я бы… Ты бы…

— Да? — Она остановилась у самых дверей и обернулась к нему, в глазах у нее блеснули искорки надежды, от этого уверенности у него прибавилось.

— Ты бы хотела встретиться еще раз? — выпалил он на одном дыхании.

— Конечно! — радостно воскликнула она, будто только этого и ждала, и вернулась к нему обратно.

— Дашь свой номер?

В ответ она утвердительно кивнула. Он достал из кармана свой мобильный и под диктовку записал. Закончив, он посмотрел на нее, и сильнее прежнего ему захотелось ее поцеловать. Он потянулся к ней, но вовремя себя одернул.

— Что ж, теперь точно пока, — сказала она и, в сотый раз улыбнувшись, упорхнула в двери подъезда.

Постояв какое-то время около дверей, он пошел домой. На душе у него словно пели ангелы, таким счастливым он себя чувствовал. И ничего больше не могло испортить ему настроение, ни родители, ни учеба, ни друзья. Зайдя домой, он понял, что родители уже спят. Тихо прокравшись в свою комнату, он завалился на кровать и мгновенно уснул.

Разбудил его назойливый звон телефона. Эта преотвратительная мелодия в его телефоне стояла только на одного единственного человека. На его лучшего друга. На Александра Новака — щуплого паренька его возраста со странной физиономией, напоминающей крысиную мордочку. Худосочный, низкий, с острым вытянутым вперед носом и маленькими, глубоко посаженными глазками. Многих эта внешность отталкивала, но не Дэна. Он не считал ее уродством, а скорее наоборот изюминкой, чем-то особенным, что выделяло ее владельца на фоне серых личностей. Несмотря на внешность, характер Новака вовсе не крысиный. Он в разы благороднее и честнее всех, кого Дэн успел повстречать в своей короткой жизни. Он никогда не плел интриги, не сплетничал с другими, не делал никому подлостей, а если так или иначе на это натыкался, то пресекал на корню. Помимо этого у него еще много положительных качеств: изобретательный светлый ум, искренняя доброта и невероятное желание помочь всем, кому только можно. Но все это перечеркивал один, по мнению Дэнниса, огромный изъян — слабость.

Он слаб и телом и духом. Врожденная эпилепсия — страшное неизлечимое заболевание, сильно уменьшающее шансы на долгую и счастливую жизнь. Во время приступов он настолько уязвим и беззащитен, что его жизнь буквально находится в руках окружающих. Если его не перевернуть на бок, он задохнется своей рвотой, которая обязательно будет, ни один его приступ без нее не обходится. Если не зафиксировать правильно голову, он, скорее всего, ее разобьет. Еще много чего нужно сделать так, как надо, чтобы он остался цел и невредим. А приступы коварны, всегда приходят без какого-либо предупреждения. Неважно, чем он занят, едет на велосипеде, переходит дорогу, сидит за партой, да хоть мир спасает, болезни наплевать. Вот так и живет он с постоянным страхом неудачно свалиться и отбросить копыта, неизвестно когда и как. Понятное дело, что эта болезнь и его не всем приятная внешность стали плодородной почвой для роста комплексов, целым букетом которых он уже успел обзавестись к своим 20 годам. Они вселили в него неуверенность, которая во всем мешает, и, на взгляд Дэна, является самой большой его уязвимостью. Ведь как бы он ни был уверен в своей правоте, как бы ни хотел что-то сделать, чего-то достичь, кому-то помочь, кому-то что-то доказать всегда преградой была его собственная робость. Никто никогда не станет воспринимать всерьез и тем более слушать что-то там бормочущую мямлю, а ведь сколько раз он говорил действительно разумные вещи. В его черепушке находился пусть и больной, но прекрасно работающий мозг.

Познакомились они еще в раннем детстве. Новак был карикатурным персонажем-ботаником, на котором отрывалась вся дворовая шпана. Прилетало ему часто и больно, но Дэну тогда это было полностью безразлично. Сам Дэн был заводилой, лидером своей собственной компашки. Нет, он не трогал Новака и пальцем — это ему казалось слишком уж скучным занятием. Ну какой интерес бить того, кто тебе не ответит? Поэтому Новак ни разу не был объектом его интереса, однако очень часто Дэн становился свидетелем издевательств над ним. И ни разу в его голову не забредала мысль ему помочь. Таким же благородством он никогда не отличался. Каждый сам за себя — это он усвоил еще маленьким. Так почему он должен ему помогать? Пусть сам защищается, а не может — значит, слишком слаб. А слабые миру не нужны — закон природы. Он и сейчас в основном придерживается этой точки зрения, но однажды, только однажды, он сделал исключение.

В день, когда началась их дружба, они только готовились идти в Младшую школу. То был обычный жаркий летний день. Детвора от мала до велика резвилась на улице и играла в свои игры. Он откровенно скучал, прогуливаясь по округе. Сам не желая, он нашел необычное для себя развлечение. В укрытом от чужих взглядов закутке беднягу Новака били почем зря сверстники. Их было трое, один толстый хряк — лидер, и две шестерки-подлизы. Сам Новак сидел на земле, необычно скрючившись, что и привлекло внимание Дэна. В такой ситуации обычно лежат на боку и сворачиваются клубочком, но он лежал спиной кверху, подобрав под себя ноги и склонив голову, будто молился. Спина его была неестественно сильно выгнута, между животом и землей было прилично места. Складывалось впечатление, что он что-то изо всех сил там прятал. Но что именно можно такой ценой оберегать? У Дэна не было ни единой догадки. Заинтригованный этим, он остановился и стал наблюдать.

— Отдай их нам! — истерично потребовал Хряк и ударил его ногой по ребрам. — Сейчас же!

— Нет, — тихо донесся с земли испуганный голос. — Не отдам…

— Тебе же хуже, — подхватили шестерки и вслед за своим предводителем продолжили издевательства.

Били они его с каким-то извращенным удовольствием, не жалея ни сил ни времени. Они лупили его то по ребрам, то по спине, то по голове, то выворачивали ему руки, то специально наступали на пальцы, таскали за волосы, плевали на него, оскорбляли и всячески унижали. От такого кто угодно взвоет, и этот парень исключением не был. Он умолял их прекратить, звал на помощь, но то, что прятал, упорно не отдавал. Зачем он полез его спасать, Дэн и сам не понял. Может, его задели просьбы о помощи, может, это было чистое любопытство, а может жалость, потому что эти жалкие подобия людей уже расстегнули ширинки, с целью помочится на него, желая унизить бедолагу окончательно. Впрочем, без разницы. Он и опомниться не успел, как, врезав со всей дури Хряку, стал избивать его. Его подпевалы тут же сделали ноги. Ничего удивительного. От каждого удара жирное тело хряка забавно дрыгалось, будто желе, что даже рассмешило Дэна. Но, несмотря на ситуацию, предательство своих якобы друзей и превосходство Дэнниса, Хряк уверенности в своих силах не терял. Он продолжал верещать, осыпать его проклятиями, самого разного рода угрозами. От каждого произнесенного звука складки на его шее отвратно барахтались, а тело тряслось еще сильнее. Как бы уморительно это не выглядело, Дэна это не устраивало. Этого мало. Он должен орать от боли, заливаться слезами, умолять его прекратить, а не продолжать сыпать оскорблениями. Наступив ему на руку и прижав ее к земле, он схватил его за палец и резко выгнул его в обратную сторону. Раздался хруст, за ним последовал крик боли. «Достаточно» — сказал Дэн сам себе и отпустил его. Хряк тут же подскочил на ноги и отбежал.

— Ты об этом пожалеешь! — прокричал он напоследок, перед тем как убежать окончательно, тряся своими жировыми складками. — Ты и твой друг — засранец еще получите! У меня папа — полицейский! Вам хана!

После этих слов он умчал, видимо, жаловаться своему папе. Дэн вздохнул, то, какими неприятностями это может закончиться, ему прекрасно известно. Что ж, сделанного не воротишь.

— Что у тебя там? — он обратился к Новаку.

— Обещай, что ничего им не сделаешь. — Он поднял голову и смотрел на него с боязливостью и недоверием.

— Обещаю.

Новак посмотрел на него, размышляя можно ли верить этому обещанию, и, поколебавшись пару секунд, показал то, что скрывал. Три рыженьких котенка сразу начали расползаться кто куда, пронзительно пища.

— Ради этих заморышей? Серьезно? — он усмехнулся и посмотрел на него как на сумасшедшего. Только ненормальный может так поступить, в этом он был уверен.

— Они хотели их убить! Собирались поджечь. — Он указал пальцем на валяющийся неподалеку бензин в упаковке для заправки зажигалок и, лежащую рядом, собственно, саму пластмассовую зажигалку.

— И что с того? — Судьба котят его не трогала. — Все равно зимой помрут от холода или голода. Ты бы лучше о себе подумал. Что ты теперь с ними делать будешь?

— Раздам.

— Да кому эти блохастые твари нужны? Слушай, отнеси их обратно к их кошко-маме и дело с концом.

— Не могу, — сказал он и как-то жалобно покачал головой.

— Это еще почему?

Вместо ответа, Новак, молча, встал, прихватив котят, и пошел куда-то. Ведомый любопытством Дэннис пошел за ним. В паре десятков метров стоял бетонный фундамент какого-то развалившегося здания, уже не разобрать какого. Под его выступом, похоже, был дом этих малышей. Рядом валялся труп кошки с размозженной головой. В лужице запекшейся крови лежал камень, которым, судя по всему, ей проломили череп. Зрелище не из приятных, но, как ни странно, оно его совершенно не задевало. Увидев ее он ничего не почувствовал, ни жалости, ни злости. А вот Новак расплакался.

— Она их защищала. — Он всхлипнул. — Им было весело над ней издеваться…

— Прекрати реветь, — прошипел Дэн. — Подумай о том, куда их теперь деть.

Не сразу, но он успокоился и действительно начал думать, что теперь делать. Это было видно по его задумчивому выражению лица. С этим лицом он сидел на земле и развлекал котят, чтобы они не разбежались. По идее Дэну все это было глубоко до лампочки. Что там будет с этими котятами, что теперь с ними делать и все остальное его не заботило, но почему-то он не бросил этого мальчишку одного. Он и до сих пор не знает почему.

— Может, ты их себе возьмешь? — вдруг изрек он и с надеждой посмотрел на Дэна. — Можно не всех. Хотя бы одного.

— Ну если ты хочешь, чтобы их не сожгли, а утопили, то давай. Мои родаки с радостью помогут, — съязвил он. Еще комка шерсти, гадящего где попало, ему не хватало. — И вообще, что сразу я-то? Сам себе и забирай.

— Нельзя. У моей мамы аллергия на шерсть.

— Может, все-таки сожжем? — пошутил Дэн.

— Не смешно! — Он злобно нахмурился. — У тебя есть друзья, которые могли бы взять?

— Не знаю, — Он пожал плечами. — Посмотрим.

И они пошли узнавать, есть ли желающие. Они ходили по квартирам, приставали к прохожим, но, как оказалось, желающих было немного. Одного котенка они отдали насильно знакомому Дэна, который по случайности им попался. Он не хотел брать, но сильно уставший от постоянных отказов Дэн и слушать не хотел, и надавил на него, пообещав дать ему по шее, если не возьмет. От такого предложения знакомый не смог отказаться. Впоследствии котенок в их семье очень полюбился, в том числе и знакомому, который не терял возможности при любом подвернувшемся случае перевести тему разговора на его любимого пушистого питомца. Историей о том, как этот кот в деревне загонял соседского петуха, он задолбал весь двор. Второго пристроили к пожилой бабульке в соседнем доме. Квартира этой бабушки была на первом этаже и окнами выходила как раз на подъезд Дэна. Кот полюбил сидеть на подоконнике и разглядывать прохожих, поэтому виделись они с ним каждый день. С третьим они намаялись. Его никто не хотел брать до самого вечера, но уже перед самым уходом домой, к ним прокралась девочка-ровесница. Именно прокралась, так как обычно она везде ходила со своими подругами, а сейчас делала все, что бы ее никто ни увидел. Даже капюшон кофты натянула аж по самые глаза. Когда они с Новаком ходили по двору и втюхивали котят, она с подругами вместе лишь презрительно фыркнула, будто этим предложением они их унизили. Но, оказалось, что она давно хотела завести котенка, а подругам об этом сказать боялась. Видимо, в их компании заботиться о ком-то не принято. Обговорив все с родителями, она решилась его забрать и пришла к ним. Об этом котенке они больше ничего не слышали, но почему-то были уверены, что с ним все хорошо.

Вернулся домой Дэн очень поздно. Там его уже с нетерпением ждали. Хряк не врал, когда говорил, что его папаша полицейский. Как оказалось, его отец и отец Дэна работали в одном подразделении и были хорошо знакомы. Конечно, Хряк выставил все так, что он несчастная ни в чем не повинная жертва, а Дэн — чудовище, держащие весь двор в страхе. Этому было не сложно поверить, глядя в эти как бы невинные полные слез глаза, которые этот Хряк так умело состроил. Влетело Дэну по первое число, несмотря на все его оправдания. К тому же и без того неидеальная репутация была испорчена, и чураться его стали даже те, с кем он хорошо общался. «Что ж, не велика потеря» — думал Дэн. Он и так большую часть времени был сам по себе, поэтому его это не сильно расстроило. Его, вообще, вся это ситуация ни чуть не огорчила. Все, что он чувствовал, это злость и желание отомстить Хряку, желательно, побольнее. Но возможности это сделать, понятно, не представлялось.

Новак считал, что с Дэном обошлись крайне не справедливо. Хоть Дэн его об этом и не просил, он пытался помочь ему, чем только мог, но безрезультатно. Слушать его никто не стал, так же как и Дэнниса. Было ли то божье проведение или простейшая случайность неважно, один случай смог расставить все по своим местам. Новак наткнулся на Хряка, когда он измывался над голубем, выщипывал его перья, поджигал лапки, ломал хрупкие птичьи косточки. В процессе его лицо то и дело озарялось бешенной улыбкой. Было хорошо видно, что страдания этого маленького существа приносили ему наслаждение. Он был один в укромном уголке среди больших кустов, и по счастью, Новака не заметил. Силенок отобрать голубя у Новака не было и, размышляя, что делать, он внезапно будто прозрел и включил камеру на телефоне. Он снял все издевательства над птицей и по настоянию Дэнниса выложил видео в Сеть. Оно получилось настолько жутким и скандальным, что моментально разлетелось. После этого в слова Дэна, наконец, поверили, а Хряк во дворе больше не появлялся. Ходили слухи, что его упрятали в психушку, но подтверждений этому не было. Все, что он знал наверняка, это то, что его отца понизили в должности. Об этом с нескрываемым удовольствием сообщил отец Дэна. Нельзя сказать, что исход его удовлетворил, он желал Хряку куда больших страданий, но это лучше, чем ничего. После этого случая с Новаком они стали тесно общаться. Дэну было противно возвращаться в компанию, где его предали и поверили словам Хряка, а этот странный мальчишка оказался отличной заменой.

С тех пор прошло почти 13 лет. С каждым годом дружба их крепла и уже, казалось, ничто в мире не способно ее разрушить. Именно так совсем недавно думал Дэн. Как оказалось, зря. Александр Новак — человек со всех сторон неординарный, разительно отличающийся от других нормальных людей. И не только внешностью, физическими данными, здоровьем и взглядами на мир, но даже сексуальной ориентацией. Об этом Дэн догадался в подростковом возрасте. Новак сам в этом не признавался, никак не намекал, и в целом, и повода так думать никому не давал, но Дэн это почувствовал. Он знал, что друг его вот такой и все тут, как бы нелогично это не звучало. Это совсем не вписывалось в ту идиллию идеального будущего, которое Дэн себе нарисовал в голове — что они проживут всю жизнь как два лучших друга, заведут семьи, совместный бизнес и дети их так же, как и они, будут «не разлей вода». Конечно, от такого поворота он не был в восторге, но был готов с этим смириться. Если для него так лучше — то пусть. Но все опять обернулось наихудшим образом. Новак влюбился. Первая сумасшедшая неописуемо сильная любовь, подогретая бурлящими гормонами. Проблема в том, что объектом этой любви был Дэн. Все эти взгляды, недвусмысленные намеки, которые Новак делал, скорее всего, неосознанно, не заметить было нереально. И для Дэна каждый этот намек был словно удар розгами. «Зачем? Почему именно я?» — думал каждый раз Дэн и ответа никогда не находил. По его мнению, Новак предал его, предал их дружбу, разрушив окончательно все его мечты о совместном будущем. Ответить на эти чувства взаимностью он не мог — ему всегда нравились девушки, а чувства, что Новак к нему питал, он считал отвратительными, противоестественными, неправильными. В глубине души он понимал, что Новак не нарочно втюрился, но не винить его в этом он не мог.

Первое время он надеялся, что все это временно, скоро пройдет, но время шло, а ничего не менялось. Дальше он решил действовать. Как свести любовь к нулю? Ответ: заставить возненавидеть предмет обожания. Ненависть вытеснит все. Все самые уязвимые места Новака были как на ладони, прицелься и бей. Он насмехался над его болезнью, его внешностью, отпускал крайне обидные шутки, обесценивал ими все его мечты и стремления, издевался над ним, как только мог, и рукоприкладства не сторонился. Он словно пытался открыть ему глаза. Вон, мол, посмотри, какой я на самом деле, разве можно такого любить? Но Новак не прекращал. Каждый раз он его прощал и делал вид, что ничего не произошло. Это злило Дэна еще сильнее. Ну, насколько нужно себя не уважать, чтобы терпеть такое? Любой нормальный человек послал бы его куда подальше и был бы счастлив. Но он — ненормальный. В результате Дэн пришел к выводу, чтобы выбить эту любовь невозможно. Никак. Совсем. Остался один выход — прекратить общение. Он стал его избегать, не брал трубки, пропадал иногда на несколько недель, но выкинуть его из своей жизни навсегда так и не смог. Оказалось, что не так уж и просто вычеркнуть из своей жизни самого близкого тебе человека. Он физически ощущал потребность в общении с ним. И если пару-тройку недель он еще кое-как без него обходился, то потом еле сдерживался, чтобы не позвонить ему или не зайти в гости. Это было похоже на ломку наркомана. Первое время без дозы еще нормально, терпимо, но с каждым днем твои мысли все больше поглощает эта дрянь, и в один момент ничему другому в твоей голове просто не остается места. И вот ты срываешься, закидываешься очередной дозой, а потом муки совести и ощущение полной беспомощности. Так постоянно происходило с Дэном. Он не мог с ним общаться и не мог не общаться. Что тот вариант, что этот причинял ему сильные страдания. Каждый раз, думая об этом, он представлял себя загнанным в клетку зверем, прутья которой были под постоянным напряжением, а за ними лежала тарелка с вкуснейшей едой. И тут два варианта: либо ты не приближаешься к прутьям, но страдаешь от голода, либо утоляешь свою потребность, но тебя бьет током. Выхода из этой клетки он не находил, и это сводило его с ума.

Этот мерзкий звон не унимался. Поворчав, он нажал на сброс вызова и сел на кровати. Говорить с ним он не имел никакого желания, но сегодня придется. Сегодня они сдают экзамен на поступление в Старшую школу. Протяжно зевнув, он поплелся в ванную, наскоро принял душ и, накинув домашние шорты и футболку, пошел на кухню завтракать. На завтрак — простые тосты с клубничным джемом, и крепкий несладкий кофе, такой, чтобы от горечи скулы сводило. Пережевывая тосты, он думал о том ангеле, которого вчера повстречал. И настроение его начало улучшаться. Незаметно для себя, он даже заулыбался, чего с ним уже давно не случалось. Родители, видимо, еще спали, поэтому дома царили тишина и покой. Кухонная занавеска слегка колыхалась от ветра из приоткрытой форточки. В воздухе перемешались запахи утренней свежести, свежескошенной травы и бодрящего кофе. Откуда-то издалека доносился детский смех, лай собаки и приглушенный гул автомобильной дороги. Он закрыл глаза и полностью погрузился в это блаженное спокойствие, но его вырвали из него самым бесцеремонным образом. Зазвонил домофон. Он измученно вздохнул и продолжил сидеть за столом, попивая кофе. Подходить к нему он не хотел ни за что на свете.

— Ты там оглох что ли?! — Звон разбудил отца и он, недовольно доковыляв до трубки, открыл дверь. — Друг твой, между прочим! Мог бы соизволить поднять свой зад.

Он ничего не ответил и продолжил завтракать. Вскоре на пороге появился Новак. Учтиво поздоровавшись с его родителями, он стал разуваться. Из комнаты выпорхнула мать, одетая в тоненький шелковый халатик красного цвета с золотыми оборками. Вещь красивая, качественная и дорогая. Отец в помятой футболке, обтягивающей пусть и небольшое, но все же хорошо заметное пузо и потертых трениках на контрасте с ней смотрелся совсем уж убого. То ли осознав это, то ли просто не желая находиться долго со своей женой в одной комнате, он вернулся обратно в спальню.

— Ты проходи-проходи, — защебетала мать. — Дэннис уже завтракает. Ты голодный?

— Нет, спасибо, — вежливо отказался Новак и, пройдя на кухню, сел рядом с Дэном на кухонный угловой диван.

— Хотя бы чаю выпей, а то вон исхудал как. Сейчас я все налью, ты сиди.

Еще одна неприятная черта его матери — игра на публику. Чтобы она для Дэна приготовила завтрак или хотя бы налила чаю — да ни за что. Но стоит в этой квартире появиться гостю, как она сразу строит из себя заботливую хозяйку и примерную мать. А то не дай бог, о ней кто-то что-то плохое скажет. Она этого не переживет.

— Чего пришел? — недовольно буркнул Дэн.

— Боялся, что ты проспишь экзамен, вот и пришел, — тихо ответил Новак, так, чтобы его мать, которая возится с чаем в другой половине кухни, не услышала.

— Засунь свою заботу, знаешь куда?

— От этого экзамена твое будущее зависит.

— Вот именно. Мое, а не твое. Заботься о себе, а от меня отвали.

Мать закончила с чаем и села на стул напротив них.

— Ну что, мальчики, вы готовы? — Она поставила чашку с чаем Новаку и придвинула стеклянную конфетницу с кучей печенья.

— Конечно, — бодро отозвался Новак.

— Дэннис, а ты чего молчишь?

— Я готов, — бросил он, лишь бы она отстала.

— Ну, вот и здорово. Смотрите только, не опоздайте. Ты за ним проследи, ладно? — она обращалась к Новаку.

— Обязательно.

— Ладно, пойду. Не буду вам мешать.

Когда она ушла, Дэннис издал вздох облегчения, и попытался вновь поймать тот миг спокойствия и легкости, который был до этого злополучного визита. Тщетно. Момент упущен, на смену расслабленности пришло напряжение и раздражение, причина которому сидела рядом. Новак лишь пару раз пригубил чай и отставил кружку в сторону. То же сделал и Дэннис, допив кофе. Новак тут же безмолвно встал, взял их кружки и подошел к раковине. Он всегда так делал. Если они вдвоем сидели за столом, посуду мыл именно Новак. И хоть он и говорил, что ему, в общем-то, не сложно, Дэн понимал, что это не просто так. Таким способом Новак пытается проявлять заботу, и даже такая мелочь выводила Дэнниса из себя, настолько ему были противны пусть и такие пустяшные проявления теплых чувств к нему. Он недовольно нахмурился и, встав из-за стола, пока Новак еще стоял у раковины, ушел в свою комнату. Там быстро переоделся в школьную форму, причесался и собрался на выход.

Солнце пекло по-летнему беспощадно. В школьной форме было жарко. Было бы куда комфортнее, если бы вместо брюк разрешали бы носить шорты. Но кому до этого есть дело? Они шли в школу, где будет проходить экзамен, в абсолютном молчании. Когда идти оставалось лишь пару минут, Новак решил нарушить тишину.

— Если я тебя чем-то раздражаю, скажи мне, — неуверенно сказал он. — Я постараюсь исправиться.

— Да заткнись ты уже, — прошипел Дэн. — Ты сам по себе отвратителен.

— Прости, — дрожащим голосом сказал Новак и замолчал.

Сдавали экзамен они с Дэннисом в разных аудиториях. Сам экзамен ему показался даже слишком простым. Новак долго глядел на экзаменационный бланк и выискивал какой-то подвох, но не нашел. Сдавшись, он отдал его принимающим экзамен преподавателям и вышел из школы. Дэнниса ждать бессмысленно, подумал он. «Он либо уже сам ушел, не дожидаясь меня, либо все равно предпочтет идти один». Он пошел домой, по пути размышляя над их последним разговором. «Ты прав, Дэн» — продолжил он их диалог у себя в голове. — «Чертовски прав. Я отвратителен. Маленький мерзкий уродец». В горле будто застрял ком, но он нашел в себе силы его проглотить. «Терпи, тряпка, если сейчас разрыдаешься, то будешь выглядеть совсем жалко». Быстрым шагом он дошел до дома, запер за собой дверь и сразу направился в ванную. «Ее сегодня не будет, так что можно один разок, всего разок, в этом же нет ничего плохого» — уговаривал он сам себя, хотя знал, что все это пустые оправдания.

Матери его сегодня дома не будет. Она держит небольшое турагентство, и поэтому часто находится в разъездах. В таких командировках она договаривается с гостиницами о размещении постояльцев, проверяет качество сервиса и условия их проживания, также проверяет экскурсии, транспорт на котором будут возить ее клиентов и много другое. Перфекционистка по натуре, она всегда очень щепетильно к этому подходила, поэтому если и уезжала, то надолго. Именно благодаря этой щепетильности ее агентство до сих пор держится на плаву, хоть и огромного дохода не приносит. Им двоим на жизнь хватает, и то хорошо. Братьев, сестер, отца, бабушек или других родственников, кроме матери, у него нет.

Отца, который когда-то их бросил, он помнил очень смутно. Помнил, что он был очень-очень высокий, а руки у него были огромные, а еще что его он называл больным выродком, но каких-либо других черт ему не припоминалось, ни лица, ни жестов, ни его одежды. Фотографий никаких с ним не осталось. Несомненно, это работа его матери. Что бы он ни спрашивал у нее про отца, всегда получал один ответ: «Для нас он мертв! Запомни это хорошенько!». Если он пытался расспрашивать дальше, то она просто его игнорировала. С чего-то он был уверен, что он ушел из-за него, из-за его болезни. Оно и понятно, какой мужчина захочет себе такого ущербного сына?

Он зашел в ванну, разделся догола, достал небольшой целлофановый пакет из схрона между зеркалом и стеной и лег в ванну. Воду не включал и пару минут сидел просто вслушиваюсь в тишину дома. «А если она вернется раньше?… Нет, нет. Такого точно не будет. Расслабься. Ты просто слишком нервничаешь». Он вынул из пакета пару идеально заточенных лезвий для ножа по бумаге и сам нож. Нож-скальпель предусмотрен для профессионального вырезания по бумаге, а поэтому он очень острый и хорошо ложится в руку. Этот нож доступен, да и вопросов при покупке лезвий к нему ни у кого не появляется.

Он сменил слегка затупившееся лезвие на новое, старое аккуратно положил на край ванной, чтобы потом выкинуть, продезинфицировал нож перекисью водорода, приготовил вату и бинт.

Для него это было не впервой. «Интересно когда это было в первый раз? Наверно, лет в 8–9». Он не помнил, когда точно был первый раз, но зато хорошо помнил, как именно это произошло. Из-за болезни, комплексов, кучи ограничений, постоянных страхов и много чего еще, что для его детской психики было сильным ударом, ребенком он был крайне нервным. Нервозность проявлялась постоянным ковырянием чего-либо. Он буквально не мог успокоить свои руки. Ногти его всегда были обкусаны, заусенцы сорваны, часто до крови. Обои, если где отставали, были ободраны, маленькая дырочка на футболке моментально превращалась в огромную. Даже когда он просто сидел за школьной партой, он постоянно что-то ковырял, мял, сжимал, отколупывал, отвинчивал, отрывал, раскурочивал и ломал. Он просто не мог себя унять, и детский психолог, к которому его повела мать, посоветовал занять чем-то эти беспокойные руки, чем-то полезным и успокаивающим. Сначала это было рисование, потом лепка из глины, вышивка, детский конструктор, но он быстро ко всему терял интерес, так постепенно они дошли до более экзотичных видов творчества. Самым последним из них стало фигурное вырезание по бумаге. Для этих целей ему был куплен набор специальных ножичков, одним из которых и был этот нож-скальпель. Мама сидела с ним только первые пару раз, когда он только учился, но потом, когда она убеждалась, что он не поранится и справится со всем сам, она его оставляла и шла заниматься своими делами. В один из таких вечеров, он сидел в одиночестве в своей комнате за своим столом и вырезал. Это была какая-то сложная фигура, какая он уже и не вспомнит, и что-то у него пошло не так. Он ее испортил, окончательно и неисправимо. Одной рукой он смял этот злосчастный лист бумаги и кинул на пол. В другой руке все еще лежал нож и будто ждал чего-то. Руки срочно требовали другого занятия. В голове неожиданно вспыхнула идея. Он прикоснулся кончиком ножа к коже, собрался с мыслями, выдохнул и резко всадил его в бедро. По телу словно прокатился электрический разряд, он зажмурился, чуть слышно вскрикнул. «Я это заслужил» — пронеслось у него тогда в голове. После этого все его страхи и проблемы куда-то улетучились. Словно он попал на далекую-далекую планету и все, что с ним раньше происходило, не имеет ни малейшего значения. На этой планете он здоровый, красивый мальчик у которого прекрасный любящий отец и счастливая мать, которая всегда рядом. Этот мальчик не знал страха и боли, длинных больничных коридоров, не видел слез своей мамы, и не винил себя в них. Этот мальчик был счастлив. Боль в ноге стихала, и он постепенно возвращался в реальность. Маме он наплел, что порезался случайно. После этого набор был выкинут, но он успел умыкнуть из него этот нож. Как ни странно, такой мазохистский способ унять руки сработал, и надобность в прочих «творческих терапиях» отпала. Он не часто прибегал с тех пор к этому своему способу снятия стресса, достаточно было одного факта: в любой день, что бы ни случилось, он может достать ножик из своего тайника под раковиной и стать ненадолго «нормальным». Это его успокаивало.

Место для пореза он всегда выбирал такое, чтобы никто его ни в чем не заподозрил. Стоит матери хотя бы допустить, что он себя режет намеренно, как, в лучшем случае, она устроит скандал, а в худшем, потащит его к психиатру, что для него было бы в разы унизительнее. Этого он допустить не мог, поэтому подстраивал все как несчастный случай. Порез на коленке — катался на велосипеде и случайно упал на осколок битой бутылки. Длинный тонкий порез на указательном пальце левой руки — нарезал овощи, порезался ножом. Крупный глубокий порез на внутренней стороне ступни — во время поездки на пляж напоролся на ракушку. Никаких запястий. Никаких повторений. Все должно выглядеть максимально естественно. Правда, иногда фантазия его иссякала и тогда ничего лучше, чем резать там, где точно никто не увидит, в голову ему не приходило. Единственной безопасной зоной он признавал все, что скрывают трусы. Все остальное в той или иной ситуации могут увидеть посторонние. Например, на пляже, в бассейне или во время переодеваний в спортзале. Излюбленными местами были верхняя часть паха и внутренняя сторона бедер.

Вот и сейчас он сделал надрез в паху. Волна боли прокатилась по телу, он издал стон. Тяжелое дыхание разносилось по ванной, руки обмякли, стали словно ватные, он облокотился, закрыл глаза. «Я поставил новый рекорд» — с грустной усмешкой подумал он. Раньше для него и два раза в год было много, этот же раз уже шестой. В последнее время что ни день — то испытание для нервов. Экзамены, постоянная ругань с матерью, вконец испорченные отношения с Дэном. Последнее било по нервам в разы сильнее. Он не понимал причину. Просто в один момент все стало ухудшаться. Каждый раз, пытаясь узнать у него, что не так, он не получал ответа. «Отвали, мудила», «Потому что ты — слабак», «В зеркало посмотрись, найдешь причину», «Сам будто не знаешь почему» — вот что он обычно слышал. Раз за разом он прокручивал в своей голове все его ответы, надеясь углядеть в них скрытый смысл, некое послание, которое Дэн не мог передать напрямую, но, сколько бы ни старался, так и не нашел. «Почему? Что я сделал не так? Или это просто потому, что я отвратительный? Но я таким был всегда, тогда почему именно сейчас ты меня возненавидел?»

Сейчас их общение — это непрекращающийся поток оскорблений и унижений со стороны Дэна. Сложно поверить, что когда-то все было совершенно иначе, что их отношения строились на доверии и взаимопонимании, а Дэн не позволял себе грубостей в его адрес. Раньше он был счастлив от того, что у него есть друг, хотя всегда думал, что он этого недостоин. «Ну не может кто-то по своей воле дружить с таким как я. Особенно такой, как он. Вот и все». Он лежал в ледяной ванне без воды, чувствуя, как тонкой струйкой стекала из пореза кровь.

Он с детства завидовал ему, ведь у него было все то, о чем он мечтал — здоровье, полноценная семья, приятная внешность и уверенность в себе. Несмотря на зависть, злобы он на него не держал и скорее наоборот восхищался им и старался на него походить, но получалось это плохо — они слишком разные, полные противоположности. Дэн сильный и смелый, он никогда не боится ошибиться, не задумывается о том, что о нем подумают, и поступает только так, как сам считает нужным. Но есть и другая сторона медали, он крайне эгоистичный и полностью лишён эмпатии. За их 13 лет общения он ни разу ни видел, чтобы Дэн кого-то пожалел или кому-то посочувствовал. Слабых он презирал и считал, что они недостойны существовать в этом мире. А слабыми для него были все, кто просил помощи неважно по какой причине. Жертвы наводнений, землетрясений и других катастроф, старики, инвалиды, просто люди, попавшие в сложную жизненную ситуацию — все они были ему противны. Он этого никогда ни от кого не скрывал, часто высказываясь резко и грубо в адрес нуждающихся.

Один случай сильно врезался в память Новаку, каждый раз, думая о такой черте характера его друга, именно этот эпизод всплывал у него в голове. Когда им было по 13 лет, они поехали в центр города за покупками. Купив, что нужно, они собрались ехать обратно. У входа в метро сидел бездомный и просил милостыню. Новак не смог пройти мимо и встал, ища в карманах мелочь.

— Пошли, — раздраженно одернул его Дэн.

— Сейчас, подожди минуту. — Как назло он не мог найти ни монетки.

— Пошли, сказал. Он все равно все деньги пропьет.

— Я не ел несколько дней. Пожалуйста, подайте. Что вам стоит? — Голос у бродяги был хриплый, нездоровый, что еще сильнее разжалобила Новака.

— Мелочи нет. Поэтому вот. — Новак вынул из сумки бутерброд, который взял из дома, чтобы перекусить по дороге, и протянул нищему.

— Наигрался в благородного рыцаря? — Дэн был сильно раздражен. — А теперь может-таки пойдем?!

— Спасибо вам огромное. — Бездомный с радостью в глазах принял еду. — Вы хороший человек. Не то, что ваш друг.

Лучше бы он не произносил последнюю фразу. Дэн выхватил из рук бутерброд и бросил его в ближайшую лужу. Хлеб тут же пропитался грязной водой, а колбаса разлетелась по асфальту.

— Приятного аппетита, ублюдок. Пошли уже!

В этот момент Новак ощутил шок, стыд и злость одновременно. Он бы хотел Дэна пристыдить, заставить его извиниться перед беднягой. Пусть он и опустился на социальное дно, но он — человек, так к нему относиться нельзя. Но сказать об этом Дэну он не смог. Смелости не хватило.

— Иди один, — все, что он тогда сказал.

— Как знаешь, — отмахнулся Дэн и ушел.

Новаку пришлось долго извиняться за поведение товарища. Чтобы загладить вину, он дошел до ближайшей булочной, купил целый пакет самой разной выпечки и вручил его бездомному. Тот его долго благодарил и сказал, что такое к нему отношение норма, что не стоит переживать из-за этого. Но, несмотря на все его слова, эти воспоминания еще долго терзали. Его мучил стыд, что он ничего не сделал, что не упрекнул даже, но самым болезненным было то, что он боялся хоть как-то ему воспротивиться. «С тех пор ничего не изменилось. Я и сейчас боюсь. Жалкий слабак» — подумал он про себя. «Но так оставлять нельзя. Если еще хоть раз я увижу, что он кому-то вредит, я обязательно выскажу ему все и образумлю. Он меня послушает».

Кровотечение остановилось, слабость постепенно отступала, но ему этого не хотелось. Он хотел бы дольше пробыть в этом приятном расслабленном состоянии, когда все проблемы отдаляются настолько, что перестают волновать. «Ладно. Еще один раз» — уговорил он сам себя, решив повторить. Он поднес лезвие к коже и занес руку. В последний момент рука дрогнула, лезвие прошло намного глубже, чем Новак рассчитывал. Нестерпимая боль. Слишком сильная, совсем не такая как обычно. После осмотра места пореза его тут же бросило в дрожь от страха. Под ним натекла уже целая лужа крови, а из свежего пореза фонтаном бьет яркая алая кровь. «Нет. Нет. Нет. Только не артерия. Только не это». Его тут же охватила паника. Пусть он много раз резал себя, но никогда и мысли не было сводить счеты с жизнью. Для него это был лишь способ успокоить себя, снять напряжение. Но один промах и из простой «забавы» это переросло в серьезную угрозу жизни. «Так не должно было случиться. Нет-нет-нет…»

Первое свидание прошло безупречно. Сразу после экзаменов он набрал номер ангела, с которым познакомился в парке, и пригласил в кино. Да, банальней не придумаешь, но ей, судя по всему, понравилось. После кино они весь вечер болтали, гуляли по городу, держась за руки, и не хотели расставаться. За первым свиданием последовало второе, а после него — третье. Все летние каникулы они провели вдвоем, встречаясь почти каждый день.

«Идеал» — думал он каждый раз, как видел ее. В первую их встречу, он приметил в ней только внешность и после начал опасаться, что ничего кроме внешности у нее нет. Он ошибся. Помимо красивого личика у нее было много других положительных качеств: тонкое чувство юмора, хорошо подвешенный язык, интеллект выше среднего и отвязность, некая игривая несерьезность ко всему в этой жизни. Она никогда не ограничивала себя правилами, как делает большинство людей. Она поступает только так, как хочет сама, и с чужим мнением не считается. «Хватит с меня того, что на сцене я такая, какой меня хотят видеть. В остальное время я — это я. Я не собираюсь никого из себя строить и соответствовать чьим-то представлениям тоже не буду. Эта жизнь полна соблазнами и удовольствиями и слишком коротка, чтобы я от них отказывалась в угоду другим» — вот как она объяснила свое легкое отношение ко всему. Большая часть населения Земного шара про нее скажет, что она безответственная и испорченная, но Дэна эта черта только заводила. Он видел в ней отражение себя самого. Ведь он такой же, делает только то, что ему вздумается, без оглядки на других. «Если кому-то что-то не нравится, то могут катиться ко всем чертям» — девиз, которого придерживались они оба.

Периодически его, убежденного атеиста, который не верит ни в какие высшие силы, божественное провидение, судьбу и предначертания, начала посещать мысль, что они созданы друг для друга. Вначале он даже подумал, что слишком уж хорошо все складывается, должен же быть в ней какой-то минус, какой-то изъян, который он не углядел. Но как бы он ни присматривался, как бы его ни выискивал, так и не нашел. Ни тебе завышенной самооценки со звездными замашками, ни заниженной с вечными загонами, которые его так бесили в Новаке, ни психологических травм, ни проблем со здоровьем. Смелая, сильная духом, открытая, общительная, из самой обычной семьи среднего достатка, с, как бы ни удивляло это при ее-то образе жизни, идеальной репутацией. Совершенство, как ни посмотри. При каждой встрече с ней он терял счет времени, а расставшись, тут же начинал тосковать и с придыханием ждать следующей. Он был влюблен и счастлив впервые в своей жизни.

Последний день лета они решили отпраздновать у него дома. Погода испортилась еще в середине августа, дожди лили, не прекращаясь, а холод стоял такой, будто уже середина ноября. Активным прогулкам на свежем воздухе пришел конец. А тут отца, очень удачно для Дэна, отправили в командировку. Отец за порог — мать сразу в чужую койку, поэтому дома ее тоже не было. Квартира была полностью в их распоряжении. Зайдя, естественно, первым делом они занялись любовью на постели его родителей. На его односпальной кровати вдвоем было бы тесновато, тут на просторной двуспальной постели застеленной шелковым бельем лучше. После секса она села на кровати, поправила взъерошенные волосы и с присущей ей грацией, совсем не стесняясь наготы, соскользнула с гладкой простыни на пол, присела на колени и начала делать самокрутку на прикроватной тумбе.

— Что на этот раз? — спросил он.

— Кое-что расслабляющее. Тебе понравится. — Она улыбнулась и прикурила белый сверток. Раскурив, она передала его Дэну. Он сделал медленную глубокую затяжку, прочувствовав, как едкий дым прокатывается сначала по горлу, потом попадает в легкие, на секунду он задерживает дыхание, а потом так же медленно выдыхает, стряхивает пепел в пепельницу, и отдает косяк ей обратно. Она, сделав точно так же, возвращает его ему и, видимо, заскучав, встает и оглядывается по сторонам в поисках чего-нибудь интересного. Скоро ее взгляд падает на шкаф-библиотеку — чисто интерьерную задумку, никакой фактической значимости для его родителей он нести не может, разве что сгодится заначку прятать.

— Ух ты! Достоевский, Гюго, Кафка, Мураками, Хаксли…

— Поверь мне, ни одну из этих книг они не читали. Куплены они для красоты, чтобы полки не были пустыми.

— Можно? — она спрашивала разрешения открыть стеклянный шкаф.

— Конечно.

Она сразу схватила первую попавшуюся книгу.

— Фу, пластмассовая, — изрекла она, скорчив недовольную мину.

— Стали бы они на бумажные тратиться. Ага, держи карман шире, — усмехнулся он и, затянувшись в очередной раз, встал с кровати и передал курево. Как только она забрала его, он обнял ее сзади за талию и зарылся носом в ее белобрысые кудри. «Даже пахнет безупречно. Ангелочек мой». Она поставила книгу обратно и засмотрелась на другую, странную и выделяющуюся.

— А это что?

— Не-не-не. Ее мы трогать не будем, — сказал он, и она тут же ее взяла в руки. Это был семейный фотоальбом. Особой любви в этой семье не водилось, поэтому и альбом был худенький и скудный. Завели его чисто для галочки, раз у всех есть и у них должен быть. Фото там было мало, и все они сделаны насильно.

— Можно посмотреть?

— Нельзя. Я там маленький, пузатый и некрасивый.

— Слушай, я была еще тем «гадким утенком». Жирненькая, вся в прыщах из-за диатеза и без половины зубов. Зато сейчас, посмотри, какой «лебедь». Нечего тут стесняться. — Она взяла альбом в руки.

— Положи.

Она его проигнорировала и, выдохнув клубы густого дыма, раскрыла. На первом фото он еще карапуз, маленький и, как он и говорил, пузатый, улыбается беззубым ртом. Потом свадебное фото его родителей. Натянутые улыбки, неестественные позы, напряженность между ними была уже тогда. На следующем фото опять он. Ему четыре года, улыбки уже нет, выражение лица хмурое, недовольное. Она, молча, пролистала пару страниц с глупыми банальными сюжетами: первый учебный день, поход на пляж, лыжи, поездка на море, достопримечательности города; и остановилась на фото, где они с Новаком в обнимку стоят на фоне песчаного замка, построенного ими. Он хорошо помнит этот день. Им было по 10 лет, и они смогли уговорить родителей на совместную поездку на озеро. Весь день они купались, играли в песке, веселились так, как могут только дети. На лице Новака красовалась улыбка от уха до уха. И он тоже улыбался вместе с ним. Искренне. По-настоящему. Он не понимал, что за эмоции вдруг охватили его после того, как он увидел это фото. К горлу подступил ком, в груди что-то сдавило, а кулаки сжались так сильно, что ногти до боли впились в ладони. Резко, словно молнией, его пронзило осознание: он потерял что-то ценное, потерял безвозвратно, навсегда. И за доли секунды его довело это до бешенства. «Проваливай из моей жизни, поганец! У меня теперь есть она! Ты мне больше не нужен!».

— Это твой друг?

— Положи ее сейчас же! — приказал он.

Совсем не ожидая такого к себе отношения, она обернулась и удивленно посмотрела на него. Пару секунд она сверлила его своим взглядом, словно пытаясь заглянуть ему прямо в душу, но, видимо, так и не отыскав ее, сдалась.

— Хорошо. И грубить было необязательно, — тон ее голоса выдал обиду. Она стряхнула с себя его руки, положила альбом на полку и, отдав ему остатки от самокрутки, начала одеваться.

Он одной глубокой затяжкой докурил остатки, потушил в пепельнице, поставил ее на тумбу и сел на кровать. Глубокий вдох. Кулаки постепенно разжимались, злость уходила. Медленный выдох.

— Прости, я не хотел, — почти шепотом сказал он, когда она уже надела нижнее белье и схватилась за джинсы. — Просто есть такая часть моей жизни, которую я хотел бы забыть. И он как раз к ней относится.

Она сделала вид, будто ничего и не слышала, продолжив одеваться. Он все так же сидел на краю кровати и наблюдал, как она застегивает джинсы, как на свое изящное тело накидывает мешковатый вязаный свитер, подходит к зеркалу, причесывается, подкрашивает свои пухлые губы блеском.

— Не уходи. Давай выпьем, посмотрим какой-нибудь старый фильм.

В ответ она лишь удостоила его секундным взглядом и быстрой походкой направилась к выходу.

— Ну уж нет, — сказал Дэн и, подскочив с кровати, в мгновенье оказался рядом с ней. — Я не дам тебе так просто сломать наши планы на этот вечер. — Легко, словно весила она не больше птичьего пера, он поднял ее на руки и кинул на кровать.

Она не сопротивлялась, но он все же схватил ее за запястья и прижал своим весом, не давая и шанса на бегство. На ее лице не было ни тени каких-либо эмоций, ни удивления, ни страха. Она пристально смотрела в его глаза, а он, словно околдованный, не в силах оторваться, смотрел на нее. На миг ему показалось, что время остановилось. Был слышен стук капель дождя о подоконник, ее дыхание, стук его сердца и больше ничего. Во всем мире словно они остались вдвоем.

— Лили, я люблю тебя.

Она засмеялась. Опешив, он отпустил ее руки, и она сразу обняла его за шею и притянула к себе.

— И я тебя люблю. — Она перестала смеяться и поцеловала его. — Ты что-то там про выпивку говорил?

— Сейчас принесу. — Он, нехотя выбравшись из ее объятий, пошел на кухню.

Вернулся он уже с бутылкой красного полусладкого и двумя бокалами. Она разделась, забралась вместе с ним под одеяло, выбрала фильм со своим кумиром в главной роли — полюбившейся ей блондинкой актрисой. Внешне они были очень похожи, и у нее так же вначале с карьерой не ладилось, но зато потом она стала одной из самых известных актрис довоенного времени. Поэтому она решила, что и ее ждет та же слава, что была и у этой голливудской красотки. Иначе ведь и быть не может.

— Тебе не кажутся эти старые фильмы жуткими? — В темноте свет телевизора, словно невесомая полупрозрачная ткань, ложился на черты ее лица, отражался от ее прекрасных глаз и тем самым придавал ей еще большего очарования.

— Нет, а разве должны?

— Ну как же? Только подумай, все, что сейчас осталось от этих актеров— лишь кости в закопанных деревянных ящиках. Но на экране они все еще смеются, плачут, улыбаются. Там в телевизоре они живы, а тут, в реальности — давно нет. Хочешь не хочешь, а призадумаешься, как мало нам отведено времени. Жалкое мгновение в бесконечности. Страшно думать, что мы когда-нибудь исчезнем навсегда. Хочется жить вечно… Но это невозможно. И все, что нам остается — пытаться хоть как-то продлить себе жизнь. Например, через прокручивания одного фильма с твоим участием. Пока его будут смотреть, пока кто-то будет видеть ту записанную часть твоей жизни, можно сказать, ты жив. В каком-то смысле этим людям с экрана удалось прикоснуться к вечности, — Она была слегка пьяна, румянец на щеках выдавал это. Опьянение дошло ровно до такой степени, чтобы человек говорил, что первым в голову взбредет. — Знаешь, я, когда думаю об этом, то сразу вспоминаю бабочку.

— Бабочку? — Он не понял, к чему она ведет.

— Да, бабочку. Когда я была маленькой, мы семьей сходили в зоологический музей, и там была выставка насекомых. Они для сохранности залиты в прозрачную эпоксидную смолу. Венцом этой выставки была огромная тропическая бабочка. Она была с ладонь взрослого человека и такая красивая, что я оторваться от нее не могла. Она была как живая, я могла видеть каждую жилку на ее крыльях, каждый волосок на ее тельце. Казалось, что она просто присела отдохнуть и вот-вот упорхнет. Но она была давно мертва, как и эти актеры. Эту часть их жизни тоже словно залили в смолу. Пройдет много времени, может быть, целые века, а на экране они раз за разом будут играть те же роли. Это удивительно… И очень жутко.

— Но ты же хочешь так же? Тоже станешь бабочкой в смоле?

— Да. Пусть это и жутко, но я тоже хочу прикоснуться к вечности. Буду так же многим после смерти радовать своей красотой людей, как и та бабочка. — Она замолчала, отвела взгляд и задумалась на минуту, а после с выражением, будто на нее снизошло божье откровение, взглянула на него. — Кстати, я же тебе еще не похвасталась! Можешь меня поздравить.

— С чем это? — Он допил остатки вина в бокале и потянулся за бутылкой.

— Меня взяли на главную роль!

— Да ну? — На лице не было ни капли удивления. Он попытался налить себе еще вина, но в бокал упала только одна осиротевшая капелька. Пустая. Бутылку они прикончили до странного быстро. — И что же это за роль?

— Я буду играть Дездемону! — Она сияла от счастья. Он ухмыльнулся.

— Отелло? Какая заезженная история. Что интересного смотреть что-либо, если знаешь концовку? — Он поставил бокал и пустую бутылку на прикроватную тумбу.

— Ты не понимаешь. Это же бессмертная классика!

— Дай угадаю, играть ты ее будешь в захудалом театре, где самый большой наплыв посетителей — три человека, два из которых просто зашли не туда, за работу тебе ничего не заплатят, а костюм придется шить самой?

— Дурак. — Она дала ему подзатыльник и, скорчив такое лицо, будто объясняет элементарные вещи неразумному дитятке, продолжила. — Это студенческий театр и костюм мне выдадут.

— Значит, во всем остальном я угадал? — Он отпустил короткий смешок.

— Да, мне не заплатят, но это отличная возможность себя показать. Туда часто заходят агенты разных кинокомпаний в поисках молодых талантов. Да и опыт мне совсем не повредит. А ты ничего не понимаешь. — Она всем своим видом давала понять, как она обиделась, и этот глупый детский жест с надуванием щек лишь сделал эту обиду комичной.

— Утю-тю. Кто у нас тут большая серьезная актриса? — дразнил он ее. В ответ она кинула ему в лицо подушкой. Он засмеялся.

— Вместо приколов, лучше бы поддержал. Для меня это важно.

— Знаю-знаю. Пригласишь посмотреть?

— Уже не знаю. От твоего поведения зависит.

— Ну я постараюсь быть хорошим мальчиком. — Он прижал ее к себе. Она поддалась и уткнулась носом в его грудь.

— Знаешь, я не первый раз играю в этой пьесе, но до сих пор не могу понять Отелло.

— А что его понимать?

— Разве, если любишь, не желаешь этому человеку счастья? Разве счастье этого человека не должно быть превыше чувства собственности? Все говорят, что Отелло любил ее, но разве любящий мужчина задушит свою возлюбленную, пусть он и думает, что она ему изменяет? Как по мне, по-настоящему любящий отпустит свою любовь на свободу и будет радоваться, что пусть не с ним, но она будет счастлива. Вот ты как думаешь? Может реально любящий убить свою возлюбленную?

— Да, может. Потому что чем сильнее любишь, тем сильнее хочешь, чтобы то, что ты любишь, принадлежало тебе одному. Ревность — лишь одно из проявлений любви.

— Хочешь сказать, что если я тебе изменю, то ты меня задушишь? — Она с прищуром посмотрела на него.

— Ага, и выброшу твое тело в каком-нибудь парке.

— Ну и шутки у тебя! — Она ударила его локтем в бок.

Они досмотрели фильм. Он сходил за еще одной бутылкой, которую уже стащил из запасов матери. И она тоже быстро закончилась. Хмель сильно дал в голову обоим. Лежа на кровати, они, то игрались словно дети, то ласкались, то целовались. Казалось, прошли лишь секунды, но он знал, что это были часы и усиленно пытался об этом не думать, забыть о том, что скоро ей придется уходить.

— Хочешь, расскажу страшную тайну? — заговорческим тоном спросила она, лежа на боку и смотря ему в глаза.

— Ну раз страшную, то давай.

— Сядь. — Он послушно сел на край кровати. Она встала с кровати, выключила телевизор, убрала их мобильники подальше и села ему на ноги, наклонившись лицом к его уху.

— В этом мире есть два типа людей, — прошептали ее губы, чуть касаясь его уха, от чего ему стало щекотно. — Сверхлюди, почти боги, которым дозволено все — Альфы. Для них не существует правил и законов. У них есть все: власть, богатство, сила. И потому никто ничего им сделать не может. И Беты — глупые, ничего не подозревающие овечки. И нет равенства перед правосудием, в котором Бет с рождения убеждают, и нет справедливости, и не существует безопасности. В любой момент Альфа может убить тебя или твоих родных, и никто его за это не накажет. Как кролик беззащитен перед клыками лисицы, так Бета беспомощен перед Альфой. И кем ты будешь, хищником или жертвой, решать не тебе, а твоей генетике. Но нельзя Бетам об этом знать, овца приносит пользу, лишь когда уверена в своей безопасности. И защищает эту страшную тайну от Бет организация, зовущая себя «Тени». Каждый, кто рискнет проболтаться об этом делении, вскоре умрет. Ничто не укроется от их бдительного взгляда. Они все знают и все видят.

— Что-то вроде «Большого Брата»? — Он отпустил короткий смешок. — И вообще, что за глупая сказка? По-моему, кому-то надо меньше пить.

— Я тоже, когда впервые об этом услышала, рассмеялась. Сложно принять то, что ты — тупой скот под подошвой сверхлюдей, и что выбора-то у тебя особенно то и нет. Все решено при твоем рождении, и исправить это, как бы ты ни хотел, невозможно. Как бы ни старался, кролик стать волком не сможет. Более того, мы живем лишь для того, чтобы приносить пользу своим хозяевам Альфам. Мы работаем на их заводах, в их организациях, корпорациях. Мы приносим им прибыль, а взамен мы получаем жалкие копейки по сравнению с тем, чем владеют они. Ты знал, что более 90 % денег находится в руках всего лишь миллиона, в то время как на души обычных людей, которых сейчас чуть меньше трех миллиардов, приходится только 10 %? Просто попробуй представить эту разницу в возможностях.

— И что? Будто для тебя новость, что в мире есть очень богатые люди. Это же не делает их сверхлюдьми. Они такие же, просто устроились в мире лучше нас. И у нас есть шанс так разбогатеть.

— В этом-то и дело. Нет у нас такого шанса. Даже если мы как-то выделимся, изобретем что-то, например, то у нас это отберут и присвоят себе Альфы. А все потому что они на генетическом уровне выше нас.

— Какой бред. Мы же все одного вида, о каком генетическом превосходстве может идти речь?

— Говорю же, я тоже сначала не поверила. Но это правда. Вот встретишь Альфу в реальной жизни и поймешь о чем я.

— Значит, ты этих Альф видела? — Он усмехнулся.

— Да. Одного. Он мне и рассказал о делении.

— Он? — Он спросил абсолютно спокойно, но именно этот спокойный тон странным образом выдал злость.

— Ой, да брось! Не будешь же ты ревновать меня к друзьям?

— Друзьям?! Не пудри мне мозги! — Внезапно даже для себя он взорвался эмоциями, вернулся тот же гнев, что овладел им при взгляде на фото с Новаком. Необъяснимая, непонятная ему злоба. Он грубо спихнул ее с себя на пол и схватил за запястье так сильно, что она взвизгнула от боли.

— Что ты делаешь?! Отпусти! — Она дернула рукой в попытке высвободиться, но тщетно.

— И давно вы с ним спите у меня за спиной?!

— Что?! — Она дернула рукой еще раз, но хватка ни капли не ослабла. — Да как ты смеешь?!

— Как я смею? Самой не стыдно так мне врать?!

— Я тебе хоть один повод дала, чтобы так обо мне думать, а, Дэн?! — Она одарила его гневным взглядом, смотря на него снизу вверх. — Да будет тебе известно, у меня никого кроме тебя не было! Господи, ну что на тебя нашло то? — В этот раз она дернула рукой сильнее, и это помогло ей выбраться. Поднявшись с колен, она презрительно на него зыркнула.

Удивительная способность одним лишь взглядом унизить человека. Дэну будто пощечину отвесили. Да еще какую! Все обидные слова, что крутились у него на языке, вмиг исчезли, застряли комом в горле. Действительно, с чего вдруг он решил, что она ему изменяет? Ведь ни предпосылок, ни поводов, как она сказала, не было. Так почему же? Он не знал ответа и лишь глупо на нее пялился. Прекрасное обнаженное тело. Хмурые сдвинутые к переносице брови. Злобно поджатые губы. Она стояла и растирала запястье, за которое он ее схватил. Потом фыркнув, мотнув копной своих белесых волос, обошла его и схватилась за одежду.

— Дурак, — спокойно сказала она и надела свое кружевное белье.

— Да, дурак, — покорно согласился он. — Прости. Стоило мне только представить, что ты можешь быть с кем-то другим, как я не знаю, что произошло… Не уходи.

Он предпринял попытку ее остановить, подошел к ней и протянул руки, чтобы обнять сзади. Она дернулась и сделала шаг от него. Взгляд ее больше не был злобным. По ее лицу всегда было сложно читать эмоции. Спокойное расслабленное выражение. Может, она была все еще зла. Может, обижена. А возможно, и напугана. Но на лице — ничего.

— Мне и так давно пора домой. Если не считать окончания, вечер был прекрасный. — Она надела джинсы.

— Ты обижена? — Он вновь протянул к ней руки, чтобы обнять, но она так же не дала ему это сделать.

— Давай об этом позже поговорим, ладно?

Ему ничего не оставалось, кроме как согласиться. Полная беспомощность, а внутри лишь жгучий стыд. Ему было стыдно перед ней за пустое обвинение, за то, что пихнул ее, за то, что больно схватил за руку. «А если из-за этого она от меня уйдет?». Это предположение больно резануло его, словно ножом. Он сжал кулаки, сел на кровать и растеряно наблюдал, как она одевается. Как она закончила, он пошел провожать ее до двери. Она застегнула свои сапожки на высоком каблуке и, не оборачиваясь, бросила:

— Удачи тебе завтра в новой школе.

— Спасибо… И прости еще раз.

Она схватила свое пальто и выпорхнула наружу, так и не взглянув на него.

Она не очень-то хотела быть старшей сестрой. Но ни одни родители на свете не скажут: «Ты хочешь младшую сестру? Нет? Ну ладно, тогда младшенькую — в детдом». Всех всегда ставят перед фактом. Вот ты теперь старшая и все тут. А надо оно ей, хочет ли она того, до лампочки. Конечно, мало какого ребенка это обрадует. Если и обрадует, то только вначале, когда еще не совсем понятно, что это за зверь такой — младшая сестра. Ходишь хвастаешься друзьям, что ты теперь старшая и думаешь, что на этом все. А потом внезапно твоя комната становиться вашей комнатой, твои игрушки — вашими игрушками. Вкусности, которые раньше бы ты съела одна, теперь дели на двоих, сестра тоже хочет. Она в грязи по самые уши извазюкается? Ты виновата, ты же старшая, не досмотрела. В следующий раз дашь ей по шее, чтоб она в грязь не лезла? Опять виновата, ты права не имеешь руку на нее поднимать. А что, спрашивается, делать, если на твои уговоры она не реагирует? «Ты же взрослая уже, сама и думай». Вот и получается, что быть старшей невыгодно, никаких плюсов, одни только минусы. Следи, убирай, присматривай, делись. Что бы младшая ни натворила, виновата ты. А родители только и твердят: ответственность, ответственность, ответственность… «Она твоя сестра, ты за нее в ответе». «Ты должна быть примером, ты же старшая сестра». «Ты старшая, веди себя соответственно». К тому же, с ее рождением резко все внимание достается ей. Будто мир начинает крутится только вокруг нее. А ты ходишь такая обиженная, покинутая, ни папе, ни маме больше не нужная. Ведь некогда им, младшую кормить надо, подмыть, убрать, в садик отвести. Только и можешь, что злится на нее и думать: «Я же не виновата в том, что родилась первая. Ну почему она на голову мне свалилась?». И начинаешь шпинять ее при первой попавшей возможности, душу так отводишь, хоть немного компенсируешь эту «вселенскую несправедливость». Только с возрастом в голову приходит, что, собственно, она тоже не виновата в том, что родилась второй. Но до этой поры ты ее ненавидишь. И бесишься, когда она к тебе тянется, обнять хочет, теми же ручонками, которыми она вчера твою любимую книжку порвала. Ты на нее срываешься, получаешь за это втык от родителей и отбываешь свое наказание в углу. И чуть позже это повторяется, и так по кругу, пока не повзрослеете. И если со временем осознание того, что, как бы, и она не виновата в этой ситуации, рано или поздно приходит, то вот понимание ответственности приходит далеко не всегда.

Когда Лилит выходила от Дэнниса, для нее это тоже было загадкой. Что такое эта ответственность, она не понимала. Но ей все равно было. Ей уже 23, а сестре аж 18 лет. Взрослая уже. О какой ответственности, вообще, речь может идти? Она уже отдельный взрослый человек. Шла она домой не спеша, переваривая этот неприятный инцидент с Дэннисом. Кисть немного ныла, схватил он сильно. Как же сильно она тогда испугалась. «А вдруг ударит бы?» — пронеслось у нее в голове.

— «Да не ударил бы он тебя, идиотка. Он тебя любит. Любит».

— «Но у него такой жуткий вид был, и на запястье наверно синяк останется».

— «Ты выдумываешь. Да, немного силу не рассчитал, с кем не бывает, но руку бы он на тебя точно не поднял».

— «Но мне страшно было! Да и обвинил он меня в какой-то мерзости. Как у него язык вообще повернулся?!».

— «Так и это сугубо из-за любви к тебе. Он же сам говорил, ревность — проявление любви. Не любил бы, не устроил бы скандал».

— «И все же…».

Так и шла она домой, пререкаясь сама с собой. Дойдя до дома, вошла, сняла верхнюю одежду и, почувствовав зверский аппетит, сразу прошла на кухню. «Как-то тихо дома» — подумала она. Родители были на вечере снобов, как она его называет. Встреча с коллегами его отца, где мама будет ходить в своем самом дорогом вечернем платье, отец — во фраке, и оба будут не смешно шутить в ответ на несмешные шутки папиных коллег. «Сборище надутых индюков» — подумала она, и глаза как-то сами автоматически закатились. Родителей не будет до поздней ночи, дома, только сестра. Только все равно как-то странно тихо.

— «Где она?».

— «Наверно, в ванной» — ответила она сама себе, — «Ты же видела свет в ванной, когда входила».

— «И правда… Так, а где мой йогурт?!» — Она всегда себе оставляет на вечер йогурт, особый, малокаллорийный. Всем в доме трогать его запрещено, тем более, ее сестре. — «Мелкая, падла, сожрала!» — моментально обвинила она сестру, — «Ну я ей сейчас покажу».

— Эй, мелкая, тебе кто разрешал йогурт трогать? — прокричала она, но в ответ тишина.

«Не слышит меня, что ли?». Она подошла к ванной и уже под дверью повторила, но опять никто не ответил.

— Я со стенкой разговариваю?! — прокричала она и открыла дверь в ванную.

И все проблемы с Дэном, страшнее которых, казалось, и быть не может, разом померкли. В сравнении с тем, что открылось ее взгляду, вся их ссора была полнейшей ерундой. Хмель выветрился мгновенно. Оливия, ее сестра, лежала на полу в ванной, голая. Под головой натекла целая лужа крови, а правая нога у нее была как-то странно неестественно выгнута. Кровь была везде, в том числе и на бортике ванны. Перед глазами сразу пронеслась сцена: вот она выходит из ванны мокрая, поскальзывается на кафельном полу, опрокидывается назад, расшибает голову о ванну и неудачно приземляется всем своим весом на свою подогнутую под себя ногу. «Сколько она уже так лежит? Неужели пока я с Дэном кувыркалась, она…». Резко ей стало плохо, ноги покосились. Вот-вот она грохнется в обморок, да так и расстелится рядом на полу с сестрой. «Ты старшая!» — взвыл внутренний голос. «В руки себя взяла, быстро!». Она схватилась за стенку, приказала ногам стоять и пыталась собраться с мыслями.

— «Она жива?».

— «Да. Вроде дышит» — Плечи Оливии чуть заметно колыхались.

— «Врачей вызывай».

Она послушалась сама себя и достала из кармана мобильный, чтобы набрать номер «скорой помощи». Только вот руки дрожали так сильно, что телефон она выронила. Красивая стекляшка блеснула и покрылась паутинкой после встречи с кафельным полом. «Работай, пожалуйста, только работай» — молилась она, поднимая телефон. Да он работал, хоть и разобрать что-то на нем было сложно. Она набрала номер «скорой». Вызвала врачей. Потом набрала родителей, задыхаясь, объяснила, что произошло. И села на пол рядом с сестрой. Аккуратно коснулась рукой ее щеки, чтобы убедится, что она теплая. На что Оливия среагировала и открыла глаза.

— Лили? — тихо спросила она.

— Да.

— Ты такая теплая.

— По сравнению с кафельным полом-то?

— Что-то случилось? Ты почему плачешь?

— Ничего страшного, — она пыталась успокоиться, но слезы предательски лились из глаз. — Ты, главное, не шевелись.

— Это из-за йогурта? — спросила Оливия, но ответа не дождалась. — Прости, пожалуйста. Я домой пришла, жуть как кушать хотела, а в холодильнике кроме него ничего не было. Я там каши тебе сделала, ты же любишь манную?

— Какая же ты дура…

Зазвенел домофон. Лили открыла дверь. Оливию положили на каталку, и тут же она оказалась в руках врачей. Пока ей кололи обезболивающее, Лилит быстро сориентировалась, и достала все ее документы, которые потребуются в больнице, и свои тоже. Когда Оли погрузили в машину, она залезла туда же.

— Простите, я думаю, вам лучше вернуться домой, — протянул парень в белой фирменной одежде, попытавшись выгнать Лилит. Толи врач-стажер, толи медбрат не понятно.

— Я — ее старшая сестра. Я еду с ней! — она буквально выкрикнула это в лицо бедного парня.

Тот лишь пожал плечами и, растерявшись, странно кивнул.

По пути Оливия то просыпалась, то вновь теряла сознание, а врачи вокруг нее носились, поставили ей капельницу, подключили к каким-то приборам, на которых можно было видеть, как бьется ее сердце. А Лилит все смотрела на кардиограмму и думала: «Вот она, ответственность эта». Не будь она старшей сестрой, грохнулась бы в обморок. Но как старшая сестра она не могла себе этого позволить, она же в ответе за нее! От ее действий напрямую зависела жизнь ее младшей сестры.

— Скажите, с ней все будет хорошо? — обратилась она к врачам.

— Сложно сказать, пока мы не сделаем рентген и томографию, — отозвался этот врач-медбрат. — Но состояние у нее стабильное, пульс хороший. Скажу прямо, видали и похуже. Вы не переживайте. Может, вам что-то успокаивающее дать?

— Нет, спасибо.

— Как знаете.

— В какую больницу мы едем?

— В четвертую областную, она ближе всего.

Тут же она набрала матери, сказала, что они уже едут в больницу. По голосу она уловила, что мать в истерике. Оно и понятно. Доехав, они завезли ее внутрь. Лили старалась не отходить ни на шаг, но ее все равно выставили за дверь операционной, потому что туда никому кроме врачей нельзя. Сначала она ходила там как неприкаянная одна по коридору, потом приехали родители, и теперь они ходили втроем. Спустя очень долгое время, им показалось, что прошли целые века, вышел тот врач-медбрат, сказал, что все вроде как хорошо. Кости черепа целы, кровоизлияний в мозг они тоже не нашли. Сильное рассечение тканей головы, большая потеря крови, но не смертельно. Сейчас делают рентген ноги.

— … Вероятно, наибольшие проблемы будут именно с ногой. Невооруженным взглядом видно, что она сильно пострадала, но пока не будет сделан рентген, я ничего толком не могу сказать. Но вы не переживайте, переломы сейчас все лечатся.

Как он и предсказывал, у нее был сильный перелом голени. Зарастет он по прогнозам не раньше чем через месяц. Но больше ничего страшного у нее не нашли. Родители выдохнули. После того, как ей зашили голову и отвезли в палату, пустили Лилит и родителей. Оливия была в сознании.

— Как же я тебя, идиотку, люблю, — тут нервы Лилит сдали и она разревелась.

— Мам, я, что, умираю? — спросила Оливия.

— С чего ты так решила? — Мать удивленно подняла брови.

— Она сказала, что меня любит. Я точно при смерти. Скажи честно, сколько мне осталось?

Родители расхохотались, а Лили, разозлившись, лишь обиженно фыркнула.

Посидев немного, они успокоились. «С ней все будет хорошо» — подумали они и засобирались домой. Мать отошла в туалет привести себя в порядок. От слез у нее вся тушь потекла. Отец зачем-то поплелся с ней. Улучив момент, Лили выскользнула на улицу. На свежем воздухе ей стало лучше, хоть и холодно. За углом была обустроена курилка для персонала. Она сразу направилась к ней, надеясь стрельнуть сигаретку. Ей очень хотелось курить, ей казалось, что она эту потребность ощущала даже своими костями. И почему-то она ничуть не удивилась, встретив там медбрата-врача.

— Угостите?

Какое-то время он рассматривал ее молча.

— Как врач предупреждаю, курение вредно для здоровья, — в конце концов, выдал он.

— Я не о вреде курения спрашивала. Так угостите, нет?

Он протянул пачку, она выдернула из нее одну, он помог прикурить. Она с наслаждением затянулась. Через пару затяжек, врач решил нарушить тишину:

— И не холодно вам? — сказал он и почему-то кивнул ей в ноги.

Сначала она удивилась его жесту, а потом взглянула, куда он указывал. Она стояла босая. Тут же она рассмеялась. «Ну молодец, Лилит. Документы взять додумалась, а обуться нет. Браво!».

— Честно, я и не заметила бы, если бы вы не сказали. Погодите, я, что, прям из дома такая? И в больницу такая пришла? Что ж, вы раньше-то не сказали?

— Я пытался, когда вы в машину садились, но вы меня разве послушали?

— Да верно, не послушала. Будь я хоть голая, мне бы все равно было, — призналась она и продолжила курить. — А вы медбрат?

— Вообще-то, интерн, — обиженно ответил он.

— Вопрос вам как интерну, правду говорят, что курение убивает?

— Наверно, да. Но я пока ни разу не встречал «убитого» сигаретами. Одни убийства, самоубийства и вот такие несчастные случаи. Курение, конечно, штука вредная, но как причина смерти — маловероятная. Больше шансов помереть в ДТП, например.

— Ясно. Значит, можно курить спокойно. — Она хихикнула.

— Все равно советую бросить. Хорошего от этой привычки ничего. Да и маловероятно не значит невозможно. — Он с укором взглянул на нее.

— Да поняла-поняла.

Тут у него зазвенело в кармане, он достал мобильный, объяснил, что это будильник, возвещающий об окончании его перерыва.

— Я надеялся с вами поболтать еще, — грустно протянул он.

— Я понимаю, вам нужно идти спасать мир.

— Я вас умоляю, какой там мир? Бабульку из тридцать седьмой палаты и только.

Она вновь засмеялась.

— Ладно, я тоже пойду. — Она затушила окурок в пепельнице. — Удачного вам спасения бабульки. — Она сделала пару шагов в сторону парковки, родители, наверно, уже ее обыскались.

— Постойте.

Она остановилась и посмотрела на него с вопросом. А он, опершись на стенку, разулся.

— Вы чего делаете?

— Обувайтесь. — Он протянул ей свою обувь.

— Нет-нет. Вы что? Оставьте себе.

— Никаких отказов. Вас в школе не учили, все, что говорят полицейские, спасатели и врачи, нужно выполнять без возражений? Обувайтесь, я и так опаздываю.

— Так вы не врач, вы — интерн.

— Вы решили на самое больное давить, да? — Он шутливо улыбнулся.

— Не хотела вас задеть. Но мне буквально до машины дойти, а там уже и дома буду. А вам еще босиком работать.

— Это сменные тапочки для работы в отделении. В больнице еще пруд пруди таких. Да и как я — врач, будущий великий хирург, без преувеличения надежда всей отечественной медицины — могу позволить, чтобы такая прекрасная дева, как вы, отморозили себе ноги? Это же бросит тень на мою репутацию! — Это была шутка, она сразу это поняла, но, стоило признать, у него недюжинный актерский талант.

— Какой вы скромный. Ладно, так уж и быть, давайте сюда свои тапочки. — Она обулась, и сразу стало намного теплее. — Как я могу вас отблагодарить?

— Как насчет ужина?

Тут она будто впервые увидела его. Перед ней стоял не безликий государственный врач. Перед ней стоял мужчина. Молодой и, между прочим, симпатичный. Она взглянула на него, оплела взглядом с ног до макушки. Дойдя до макушки, ее взгляд остановился на его волосах. Иссиня-черные. Тут же в голову полезли рыжие волосы Дэна, его улыбка, смех. Она испытала дикое желание оказаться с ним рядом. А потом она вспомнила сегодняшний день и бессознательно потерла свое запястье.

— Простите, — сказала она, опустив взгляд в пол. — Вынуждена отказать. У меня есть парень.

— Ну никто сразу про такие отношения и не говорит. Я предлагаю дружбу.

— Поймите, он очень ревнивый. Будет лучше без ужина.

— Печально. Ну что ж, если передумаете, в этой больнице я работаю до конца года по понедельникам, средам и четвергам с 16 до 4 утра. Заходите. Если меня вдруг не будет на смене, спросите у любого врача: «Где Харон?». Они помогут вам меня найти.

— Харон? — Его имя вызвало у нее улыбку. Совсем не подходящее имя для врача.

— Да-да. Ирония, бессердечная сука. А вас зовут Лилит, да?

— Откуда вы знаете?

— Случайно подслушал, когда вы с родителями говорили. Ладно, я побежал. Хорошей вам ночи.

— И вам. Спасибо огромное за обувь.

Он убежал, а она направилась на парковку, шаркая подаренными тапочками. Там заслуженно получила втык за то, что пропала. Потом, когда отец принюхался, получила и за курение. Пока они ехали домой, ей прочитали нудную лекцию о вреде курения, но она особо не слушала. Так странно, меньше часа назад, она думала, что жизнь рухнула, что пришла такая беда, с которой справиться не получится. А сейчас все так хорошо, спокойно. В кармане завибрировало. Она достала его из кармана. Сообщение. От Дэна. Она смогла понять это только по фото, что у нее на него стоит, но самого сообщения не прочесть. Телефон разбит в хлам. Ответить ему она тоже не может. Громко вздохнув, она убрала телефон обратно. Он тут же завибрировал вновь. Она не могла ему ответить, поэтому решила оставить это на завтра, мысленно пожелав ему сладких снов. Хотя вибрировал телефон в эту ночь часто, но она уже не слышала этого, так как крепко уснула.

Дэн набирал сообщения вновь и вновь. Сообщение за сообщением, но ни на одно не получил ответа. Его пожирали стыд и злоба. Стыдился он того, как с ней поступил, а злился на себя. И с каждым сообщением эти чувства усиливались. Все меньше казалось бредовым предположение о том, что из-за этого она его бросит. Но ничего сделать он с этим не мог. Оставалось только глушить эти чувства выпивкой. Он выпивал все больше, к двум часам ночи допившись до невменяемости.

Он лежал на постели родителей и перечитывал все сообщения, что отправлял Лилит, и на которые не получил ни единого ответа. «Могла бы, сука, хоть что-нибудь написать! Хотя бы из уважения. Но нет, мы будем играть в молчанку. Надменная тварь!». Алкоголь смог уничтожить стыд, вернее, смог превратить его в еще большую ненависть. Он сел на постели и гневно зарычал, словно животное, потер лоб. В голове была каша и непреодолимая злость. Встав с постели, он схватил альбом, который они не так давно рассматривали вместе, вытащил оттуда фото с Новаком и смял его в ладони. «Это ты во всем виноват! Почему ты не можешь просто исчезнуть из моей жизни?!». Открыв окно, он выбросил фото на улицу. Резким порывом уличный воздух ворвался в комнату, обдав его ледяными каплями дождя. Ливень барабанил по крышам, подоконникам спящего дома, заглушая его странный хохот. «Вам твари, наверно, весело меня мучить, да?! Что ты, красоточка, что ты «вроде как друг» надо мной издеваетесь. Привязываете, а потом бросаете, как какую-то игрушку». Он взял пустую бутылку из-под вина, которое они выпили с Лилит, и выкинул ее так же в окно. Вылетев в окно, бутылка приземлилась на асфальт, громко разбившись. Даже дождь не помешал ему это услышать. Следом отправилась вторая бутылка, а позже и бутылка коньяка, который он выпил в одиночку. «Чтоб вы все сдохли! Ненавижу!».

Он сел на корточки и просто смотрел на улицу. Лицо его было обезображено странной улыбкой, кривой и несогласующейся с выражением его лица. Брови его были сдвинуты, выражая ту бурю, что разразилась в его душе. Но улыбка была от уха до уха. Странное злобно-бешеное сочетание.

В квартиру кто-то вошел — раздался знакомый звук открытия двери. Потом в квартире раздался звонкий женский смех. Тоже до боли знакомый — его матери. Потом — незнакомый мужской голос. Дэн, покачиваясь, вышел в коридор и застал отвратительную картину. Его мать была ничуть не трезвее его. Ее огненно-рыжие волосы были спутаны. Алая помада смазана, тушь осыпалась, создав впечатление грузных синяков под глазами. Узкая юбка была задрана настолько, что было видно трусы. Один черный чулок сполз до колена. Еле-еле она сняла свою короткую шубу, под которой была криво одетая кофта с глубоким вырезом. Из-за того, что надели ее неправильно, она на обозрение выставила кружевное белье. Рядом с ней стоял парень, почти того же возраста на вид, что и Дэн, может, на год-два старше него, но не более. Такой же пьяный. Своими руками он то поглаживал ее за бедро, то за талию, и все норовит залезть под трусы, при этом что-то неустанно нашептывая его матери, нетвердо стоя на ногах. Парочка эта не сразу заметила Дэна, стоящего в дверях.

— Дэн! — воскликнула мать, заметив его. — Ты почему еще не спишь?

— Да вот… ждал, пока ты соизволишь домой прийти.

— Ты что, пьян?! — сказала она, подметив, что и он стоит покачиваясь.

— Как и ты.

— Я думаю, детям уже давно пора спать, как ты считаешь, малыш? — обратился к ней тот паренек, намекая, что стоит Дэна спровадить.

— Закрыл свое хлебало, сученыш, и вышел вон! — наорал на него Дэннис. Парень на этот никак не среагировал, лишь отпустил короткий смешок.

— Какой непослушный у тебя ребенок, — протянул паренек и демонстративно, гладя в глаза Дэну, залез к ней в трусы всей рукой. Она вздрогнула, а потом издала короткий стон.

«Что-то похожее я уже видел» — пронеслось в голове Дэна. В памяти его всплыли те эпизоды детства, от которых он всю свою жизнь убегал. И он считал, что убегал успешно до этой минуты. Сразу в голове появилась картина: ему лет десять, такая же темная ночь, отец непонятно где, чужой мужик. Она так громко стонала, что разбудила его. Он поднялся с постели и ведомый любопытством заглянул в ее комнату, немного приоткрыв дверь. Она сидела верхом на незнакомом ему мужчине. Голая, вся от пота блестящая. Он отчетливо видел член этого мужчины, усыпанный вздутыми жилками, как он входил и выходил из нее, пока она на нем прыгала. Отвратительное зрелище, от которого его чуть не стошнило. Но это был не конец. Она увидела, как ее сын подглядывал из чуть приоткрытой двери, и вместо того, чтобы смутится, испугаться или хоть как-то прикрыться, она, встретившись с ним взглядом, улыбнулась. И тут же ритм ускорился. Она застонала громче прежнего. Его пронзило четкое осознание — ей это нравится. Она специально так стонала, она хотела, чтобы он увидел это. Еще долго данная картина преследовала его в кошмарах, но с течением времени поблекла и, казалось, исчезла, несмотря на то, что сцена эта с разной периодичностью еще повторялась, только уже с другим мужчиной и в другой позе. Он ничего не мог с этим сделать, не мог пресечь это. Отец ему не верил, разговоры с матерью всегда упирались в тупик, сил самому это остановить у него не было.

Вновь нахлынула та тошнота, чувство беспомощности и безысходности. «Неужели снова мне придется это слушать всю ночь?! Неужели я никак не могу ничего сделать?!». Парень чуть отодвинул ее трусы, так чтобы Дэн хорошо видел, как проскользнул внутрь его палец. Еще один стон, она запрокинула голову, он поцеловал ее в шею и свободной рукой расстегнул свою ширинку.

— Сейчас же прекрати, животное! — крикнул в исступлении Дэн.

— Что же ты? Не хочешь, чтобы твоей мамочке стало хорошо? Какой плохой. Иди ка в кроватку, мальчик, — это было откровенное издевательство.

Он приспустил штаны, вытащил полностью готовое к сексу хозяйство, поставил его мать раком. Она не сопротивлялась, покорно наклонилась, только стрельнув в Дэна тем же взглядом, как в детстве, с улыбкой и откровенным наслаждением. Одним резким движением он проник в нее. Опять стон. Дэн зажмурил глаза. «Какая мерзость!» — подумал он. «Но что я могу сделать?! Как это прекратить?!». Он вспомнил Лили, как с силой схватил ее за запястье, ее испуганные обозленные глаза. Она подчинялась. Она его боялась. Если у него хватило сил на это, то разве не хватил сил на этих двоих?

— Какие мы, однако, испорченные. Нравится наблюдать? Или, может, хочешь присоединиться? — с усмешкой сказал парень.

Никакой алкоголь ему не смог бы помешать сделать то, что он сделал. Он дал ему в морду с такой силой, что парень отлетел к стене и на какое-то время совсем потерял чувство реальности.

— Дэн, что ты творишь?! — взвизгнула его мать, и попыталась встать на защиту хахаля. — А ну быстро в кровать, мальчишка! — сказала она и отвернулась к любовнику, помогла подняться на ноги и попыталась утереть кровь, которая сочилась из брови.

— Мальчик вырос, мамуль, — сказал Дэн спокойным тоном, улыбаясь.

Она дала ему пощечину. Хлесткую, звонкую, но она Дэна лишь раззадорила. Он ответил ей точно такой же пощечиной, только вот у него сил оказалось в несколько раз больше. Пощечиной он сбил ее с ног, и она упала на пол в ноги любовнику. Он уже более-менее оклемался после удара, поэтому решил ответить Дэну. Не вышло. Он получил по яйцам и был выкинут на лестничную площадку в подъезд, словно мешок мусора. Дэн закрыл входную дверь на ключ и подошел к матери, которая держалась за свою щеку, испугано забившись в угол.

— Как я уже говорил, твой мальчик вырос. А знаешь, мам, что происходит, когда вырастают дети? Настает пора пожинать плоды воспитания.

Он вновь ударил ее, так же ладошкой, чтобы не осталось синяка.

— Остановись, Дэннис! Пожалуйста, хватит! — она ревела и умоляла его прекратить.

— Хватит?! Сколько раз я в детстве просил тебя это прекратить? Сколько раз просил не приводить домой этих кобелей? Ты хоть раз меня послушала? Снова и снова приводила их домой. Снова и снова. Снова и снова. Я больше это дерьмо терпеть не буду!

Он вновь ударил ее по щеке. Она взвизгнула, и закрыла лицо ладонями.

— Да, этот звук мне нравится больше, чем твои стоны. — Он засмеялся.

— Я тебя не узнаю, в кого ты превратился?!

— Ты хотела спросить, в кого ты меня превратила, да, мамочка?!

— Я все расскажу отцу!

— Не забудь рассказать и про своих многочисленных любовников, шалава.

Он схватил ее за волосы. Она пыталась сопротивляться, брыкалась, но это было бесполезно. Он был сильнее. Затащив ее в ее с отцом комнату, он с размаху кинул ее на кровать.

— Спать, — приказал Дэн. — И если ты еще раз будешь вытворять что-то подобное в этой квартире, получишь куда большие повреждения. Ты меня поняла?

В ответ была тишина, она лишь испуганно глядела на него.

— Я не слышу!

— Ага, — тихонечко сказала она.

— Громче!

— Да, поняла, — ответила она сквозь слезы.

— Замечательно. Спокойной ночи.

Он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью, и улегся на свою постель. Сон никак не хотел приходить. Проворочавшись с полчаса на кровати, он встал, пошел на кухню, достал сигарету из своей заначки. Медленно и с удовольствием затянулся. Лениво перевел взгляд на часы, что проецировались на холодильнике. 03:02. Потом взглянул на улицу. Ливень не утихал, все так же яростно стуча.

Спать ему не давала огромная палитра эмоций, бушующих в душе. И радость из-за того, что он, наконец, смог прекратить этот беспредел дома. И отвращение от зрелища, что он застал, и которое всколыхнуло давние воспоминания о таких же гадких инцидентах. И страх от того, что его мать может как-то наказать. Не физически, сегодня он убедился, что она на это не способна, а как-то еще. Например, настучав отцу или, что еще хуже, сняв побои и обратившись в полицию.

Он смотрел на дождь и почему-то это его успокаивало. В голову полезли воспоминания о том, как его мать оправдывалась перед отцом после своих похождений. О, как искусно иной раз она врала! Так, что даже Дэн порой верил. Идеально отыгрывала свою роль. Настоящая актриса.

«Актриса…».

Он вспомнил, что сегодня натворил с Лилит. «У меня никого кроме тебя не было!» — сказала она. «А что, если это ложь?» — подумал Дэннис. «Что если она поступает со мной так же, как и эта шлюха с моим отцом? Вдруг она не отвечает не потому что обижена, а потому что сейчас ублажает другого?». Он сжал челюсти до скрежета. «Нет, нет и нет! Она так со мной не поступит. В конце концов, она ведь, действительно, не дала повода так о ней думать. Она верна мне и точка!». Но как бы он себя не убеждал в этом, зерно недоверия надежно поселилось в его душе и начало пускать свои корни.

Он разглядывал эту картину уже, наверно, раз сотый. Безликий, до скрежета в зубах пресный пейзаж. Нигде не было указано ни названия, ни автора, написавшего картину, но он был стопроцентно уверен, что название у нее — «Рыбацкая деревушка». Узкая чуть заболоченная речка прорезалась через холмистые берега, на которых росли крупны ивы, свесившие свои ветви к самой воде. На переднем плане дряхлая деревянная весловая лодка, брошенная на одном из берегов. Из нее торчал кусок столь же дряхлой рыбацкой сети. Чуть поодаль виднелось скопление деревенских избушек. А дальше, уходя в перспективу, только река и ивы. «Скукотень» — промелькнуло в его голове. И ведь не сказать, что картина эта написана бездарно, скорее наоборот, хоть он и мало что в этом смыслил, но безупречное качество работы хорошо видно. Просто сюжет выбран настолько избитый, что интерес к ней пропадает при первом же взгляде на нее. «А я вынужден был на нее смотреть каждое воскресенье на протяжении целого месяца…».

— Александр, вы меня слушаете? — спросил его мужчина, сидящий напротив, запрокинув ногу на ногу.

Лениво Новак перевел взгляд с картины на собеседника. Перед ним сидел молодой мужчина, на вид лет 28–30, длинный и худой, чем сильно напоминал ему одного монстра из детских сказок — слендермена. У него были какие-то неестественно длинные худые ноги и руки, которые оканчивались такими же странными бесконечно длинными и костлявыми пальцами. Губы его были настолько узкими, что иногда казалось, что их у него вовсе нет. На носу сидели изящные очки в квадратной оправе, которые то и дело сползали, и хозяин поправлял их одним своим длинющим пальцем. Этот жест он проделывал за час минимум раз десять с быстротой и странной элегантностью. На голове у него как всегда идеально уложенные темно-каштановые волосы, а на теле — безупречно подобранный наряд. Сегодня это белоснежная рубашка, торчавшая из бежевого вязаного кардигана, светло-коричневые брюки, явно недешевые кожаные ботинки и завидный аксессуар в виде наручных часов одной из самых дорогих марок с кожаным ремешком в цвет ботинок. Даже Новак, будучи особенно придирчивым к мелочам, положительно оценил его вид.

— Конечно, я вас слушаю, — спустя секунд десять он все таки ответил.

— Давайте еще раз обсудим завтрашний день.

— Мы вроде уже все обсудили.

— Мне кажется, вы со мной не до конца откровенны. Вы сказали, что по поводу завтрашнего дня у вас нет никаких страхов.

— Это так.

— Вы в этом уверены? — сказал он и поправил свои очки.

— Абсолютно, — вновь соврал он.

— Мы не добьемся никаких результатов, если вы не будете честны. Как я ранее говорил, все, что сказано в этой комнате, из ее пределов никогда не выйдет.

— Если я уже несколько раз повторил, что ничего меня в завтрашнем дне не пугает, может, стоит мне поверить? — настойчиво парировал Новак.

Он не чувствовал к своему психотерапевту неприязни или враждебности, даже наоборот он был ему симпатичен и внешне, и характером. Рядом с ним он испытывал странное чувство родства. Они были очень с ним похожи, начиная от странного внешнего вида, заканчивая проблемами со здоровьем. И что тут скрывать, его действительно тянуло с ним пообщаться в неформальной обстановке. Где-нибудь в пабе, например. Но встречались они только по воскресеньям, и каждый отыгрывал свою роль. Новак — упрямого пациента, нежелающего принять свой «недуг». А он — надоедливого врача, который хочет вылечить больного, пусть и против его воли. Ни одному, ни другому эта роль не нравилась.

После случая в ванной Новак был обязан сначала в течение месяца отлежать в психиатрической больнице, а потом регулярно посещать психотерапевта. Конечно, в истории болезни у него теперь числилась попытка самоубийства. Несмотря на все его возражения, психиатр в больнице решил, что все это была именно попытка суицида, просто Новак подошел к этому вопросу несколько неординарно. И его никто не стал слушать, когда он сказал, что, если бы он желал покончить с жизнью, то подошел бы к этому вопросу более основательно, не оставив себе никакого шанса на выживание и тем более не обращаясь в скорую помощь. Но от него лишь отмахивались, мол, не ври. Насильно его уложили в больницу и стали лечить от «суицидальных наклонностей». С его точки зрения, они пытались лечить здорового человека, так как он себя больным не считал. Он считал себя нормальным. Если и винил себя в чем-то, то только в неосторожности, но отказываться от этого занятия он не собирался. «У каждого свой способ развеяться. Кто-то с парашютом прыгает, кто-то в горах лазает, кто-то с акулами плавает. Так почему же только мой способ снять стресс считается ненормальным?» — говорил он каждый раз себе, как слышал очередной упрек в свою сторону. Матери, к его огромному облегчению, ничего не сказали. Они не могли раскрыть конфиденциальную информацию о пациенте, который находится во вменяемом состоянии и не дал им на это согласия. Он ей наговорил, что уехал в санаторий по бесплатной внезапно свалившейся на голову путевке от школы. Как ни странно, она поверила и с расспросами не приставала.

Месяц он терпеливо сидел в этой тюрьме, именно так он это ощущал, послушно выполняя все, что они говорили, а потом, клятвенно пообещав ходить к психотерапевту, наконец, смог уговорить врачей его выпустить. Выбравшись на свободу, он целиком отдался заслуженному летнему отдыху, лишь по воскресеньям вспоминая об этом неприятном случае. Советов врача он по большей части не придерживался, часто нарушая все запреты. Единственное, с чем он пришел к согласию со своим психотерапевтом, это с тем, что Дэна ему лучше какое-то время не видеть. Сначала он не думал, что ему это удастся, потому что совершенно не представлял, как объяснить Дэну, почему он его избегает. Но это оказалось куда проще. Дэн сам ему не звонил, не писал и вообще пропал из его жизни. Это было даже обидно. За два месяца ни разу не захотеть увидеть лучшего друга. Новака это задевало, но он сразу себя успокаивал, что это только к лучшему. И вот последний день лета. Хочешь, не хочешь, а завтра они встретятся. Еще в больнице он узнал, что они успешно сдали экзамены и оба зачислены в одну Старшую школу. Ему, как и всем другим, прислали список его одноклассников на ознакомление. Эта мера была принята, чтобы избежать конфликтов среди учеников, чтобы до начала года они могли перевестись в другую школу подальше от тех, с кем у них со Средней школы остались натянутые отношения. Когда он увидел его имя, его посетило двоякое чувство. С одной стороны, он был безмерно рад, что еще пять лет они будут дружить и регулярно видеться, а с другой, это будет пять лет злых шуток и издевательств над ним. Безусловно, некоторая надежда, что их отношения за это время изменятся и потеплеют, внутри у него была, но он был не настолько глуп, чтобы серьезно на это надеяться. По крайней мере, ни с того ни с сего это точно не произойдет. С этим надо что-то делать самостоятельно. Если он будет вести себя как всегда, то все так и продолжится. Значит, настала пора меняться. Этот вопрос он смог обсудить с психотерапевтом и даже выработать некую стратегию, если это можно так назвать. В первую очередь нельзя позволять Дэну над ним измываться. Надо определить определенную границу и не давать ему ее переступать. Это первый шаг к изменению отношений. Он понимал, что для него с его мягким податливым характером дать отпор властному и жесткому Дэннису будет ой как не легко, но так просто не может больше продолжаться.

Завтра первое сентября. День, когда они первый раз за больше чем два месяца встретятся. Чем Дэн занимался все это время, он не представлял. Он очень хотел его увидеть и одновременно панически этого боялся. И проницательный психиатр прекрасно об этом знал. Но Новак никогда и ни за что в этом не признается. Ему казалось, что если он в этом признается, то он признает и собственную слабость и навсегда опустит руки, никогда больше не попытавшись что-либо изменить.

— Что вы скажете, когда увидите Дэ…

— Может, закончим на сегодня? — грубо перебил он его. — Я устал.

Взглянув на него укоризненно из-под стекол своих очков, врач громко и с досадой вздохнул, взял в руки блокнот, накарябал на нем что-то.

— Как пожелаете, — сказал он, вырвал листок и протянул его Новаку.

— Что это? — Машинально он взял листок в руки.

— Мой номер.

— Могли бы не трудиться, у меня есть ваша визитка.

— Тот номер рабочий, в нерабочее время он не доступен. А этот, что я вам дал, личный. По нему можете звонить в любое время дня и ночи, если вам вдруг понадобится помощь. — Он вновь поправил очки.

— Спасибо, но не стоило. Я не собираюсь занимать еще и ваше личное время своим нытьем. К чему вам это?

— Считайте, что это моя личная прихоть. Я о вас беспокоюсь.

— С чего бы вам обо мне беспокоиться? Разве я не один из множества обычных ваших пациентов?

— И да, и нет. Вы — мой пациент. Это так. Но я не считаю, что обычный. Если позволите, я искренне думаю, что в будущем вы станете великим человеком. Я не могу позволить нашему Району потерять такое дарование.

— Такой как я? Великим? У вас странное чувство юмора, — сказав, он поднялся с кресла и подошел к напольной вешалке, на которой висела его верхняя одежда. К его словам он отнесся скептически, ни капельки им не поверив.

— Только вот, я совершенно не шучу.

— Тогда вы крупно заблуждаетесь, — холодно сказал он и надел куртку. — Такой человек как я, вечно страдающий то от одного, то от другого, по определению не может добиться никакого успеха.

— Как раз наоборот. Страдание — это именно то, что делало великих великими. Люди, которых нещадно бьет жизнь, закаляются и прикладывают все свои усилия, чтобы этот мир изменить.

— Чересчур однобокое высказывание. Если это так, то каждый несчастный должен как минимум приносить пользу этому миру. Но, увы, подавляющее большинство поступает как раз наоборот. Пьяницы, наркоманы, асоциальные личности. Какая от них польза?

— Для того, чтобы стать великим, помимо страданий, требуется интеллект. И вы им обладаете.

— Ну, знаете ли, это уже не прикрытая лесть, — изрек Новак и шутливо улыбнулся.

— В моем мире это называют комплиментом. — Он ответил ему такой же сдержанной улыбкой.

Каждый начал этот день по-своему. С жуткого похмелья, бушующей ревности и отвратительного душевного состояния от пережитого вчера. С клятвенного обещания сегодня изменить свою жизнь. Или с больничной койки и невыносимой боли в ноге и затылке. Неважно. С сегодняшнего дня эти трое — ученики Старшей школы, будущая элита этого общества.

— С сегодняшнего дня вы вступаете во взрослую жизнь, — вещал с пьедестала директор школы на первосентябрьской торжественной линейке. Он был толстоват, из под костюма и слишком туго завязанного галстука торчала крупная ряха, редеющие волосы были неумело уложены, лоб блестел от пота и жира, отражая яркий солнечный свет. Он тяжело дышал, то и дело, прерывая речь, чтобы сделать пару нездоровых свистящих вздохов. — Жизнь полную препятствий и сложностей, неизвестности и неопределенности. Это тяжелый и трудный путь, который далеко не все проходят с достоинством. И на этом пути есть один ценный ресурс, за которым каждый из вас будет охотиться всю жизнь — знания. Именно знания делают людей могущественнее, сильнее и значимее в этом мире. Именно они помогут прожить эту жизнь достойно. И только они смогут дать вам возможность внести вклад в наше будущее идеальное общество. Вы — будущее нашего Района, целого Мира. Каким будет это будущее? Это зависит от вас, мои дорогие. Старайтесь, учитесь и творите. И вы станете надежной опорой новому прекрасному миру без войн и агрессии, которого мы все так желаем!

«Какая великая в своей тупости идея» — уныло подумал Дэн, стоя в первом ряду рядом с одноклассниками. — «Мир без войн и агрессии? Может быть… если все человечество вымрет».

Он почти не спал, а от выпивки голова была словно свинцовая. Веки невероятно тяжелые, тело просто неподъемное, будто гравитация за ночь усилилась раза в два. «Выключите это чертово солнце!» — в сердцах подумал Дэн, и почувствовал очередную волну головной боли, сощурившись под лучами светила. Он бы ни за что бы и не пошел на это бесполезное сборище, если это не было бы обязательным условием зачисления в Старшую. Пропустить его можно только по уважаемой причине. Слишком уж сильно ему хотелось свалить от родителей и жить в достатке. Он не мог себе позволить хоть один мизерный шанс вылететь со школы.

Наконец, директор завершил свою нудную и предсказуемую речь. Все ученики радостно выдохнули и, словно пчелы в улье, зажужжали. «Пустые разговоры. Болтовня. Болтовня. Болтовня. Кретины!». Этот звук сейчас, как и любой другой, приводил его в бешенство. Каждое слово, каждый звук отпечатывался в его голове болью. Он рад был бы свалить оттуда сразу, как только закончится торжественная часть, но сделать это так просто ему не позволили.

— Дэн! — окликнул его знакомый голос, как только он попытался сделать ноги. Сделав вид, что не слышал, он, не оборачиваясь, пошел дальше. — Дэн! — настойчиво повторил голос. — Не делай вид, что не слышишь! — Голос его догнал и схватил за локоть, остановив.

— Ну чего тебе?! — кипя от злости, сказал он. Секунду Новак посмотрел на него, а потом достал из кармана брюк пластинку таблеток и вместе с ними протянул ему бутылку воды, что держал в руке.

— Вот. Должно от головы помочь.

Грубо он выхватил бутылку и таблетки из его рук. Проглотил две штуки, выпил пол бутылки, запивая их. Не отблагодарив, всучил бутылку ему обратно и вновь попытался уйти, но Новак крепко держал его руку.

— Прекращай пить накануне первого сентября. Ты какой год уже в одном и том же состоянии на линейке, — попрекнул его Новак, а потом, присмотревшись к нему получше, продолжил. — Сегодня ты выглядишь хуже, чем обычно. Что случилось? Опять мать?

— Не твое собачье дело. Отпусти, пока я тебе не врезал! — Упоминание матери всколыхнуло весь вчерашний день и особенно ту мерзкую картину. В голове, словно эхом, пронесся этот стон.

— Я знаю, что я не во время, и все же я бы очень хотел сейчас с тобой кое о чем погово…

Он не смог договорить, ему помешал чей-то громкий басистый голос. Вмиг жужжание затихло и все обернулись посмотреть на источник звука. Посреди площади стоял громила нечеловеческого роста и комплекции. Огромный, мощный. Он смотрел сверху вниз на компанию парней, стоящую перед ним, и, казалось, он хочет их прикончить. Настолько пугающим был его вид. Новак сразу вспомнил титанов из греческих легенд и только подивился такой внешности. А вот Дэн — разговор про Альф и Бет с Лилит. «Это что, была не выдумка? Альфы существуют?».

«Вот встретишь Альфу в реальной жизни и поймешь, о чем я».

Действительно, стоило раз на него взглянуть, и все сомнения по поводу существования Альф сразу исчезли. Вот оно генетическое превосходство, о котором она говорила. Вот эта сила, недостижимая ни одному из Бет. А если у него есть те связи и деньги, что она упоминала, что же получается? На него нет никакой управы? Он может творить, что вздумается, и все сойдет ему с рук? «Сверхлюди, почти боги…». Кролик смотрит на волка с таким же благоговением перед великой силой и ужасом перед ней же, как и все они сейчас на него. «Вот как. То есть мы все-таки тупой скот?» — пронеслось в его голове. Злобно цыкнув, он вырвался из захвата Новака. Он пытался схватить его снова за руку, но не вышло. Дэн грубо его оттолкнул и покинул площадь. Все, что мог сделать Новак, смотреть ему вслед.

Следующие две ночи Дэннис почти не спал. И виной тому были не загулы матери — с той ночи она была тише воды ниже травы, а сны. Стоило ему уснуть, как через час или два, он просыпался весь липкий от пота с таким стуком в груди, будто только что пробежал марафон. Большинство кошмаров в голове не задерживались, и, проснувшись, он не мог вспомнить, что же его так напугало. Но один особенно жуткий в память врезался надежно, что он до конца своих дней не смог забыть ни единой детали из него.

Ему снилось, будто его разбудил скрип кровати и стоны из родительской комнаты. Подумав, что это мать опять развлекается с любовником, отец-то еще не вернулся, он тут же бесцеремонно, охваченный яростью, распахнул дверь в ее комнату. Перед глазами встала та картина из детства. Ее улыбка, чужой мужик, она верхом. Он сжал кулаки, собираясь ударить, но в последний момент перед ударом он увидел светлые волосы. У его матери — рыжие. Это была не она. Лицо быстро трансформировалось, и он увидел на нем до боли знакомые черты: чуть приоткрытый от наслаждения ротик с пухлыми, такими мягкими губами, залитые румянцем щеки, небесного цвета глаза, немного прикрытые, которых почти не видно из-за густых длинных ресниц. Такое знакомое тело, такое близкое и дорогое. Но она не с ним, не его! Ее обхватили чужие руки. Парень, на чьем члене она с наслаждением скакала, присел, и он увидел его лицо. Это был тот переросток, его теперешний одноклассник. Присев, он посмотрел в глаза Дэну и надменно ухмыльнулся. Вслед за ним так же поступила и она.

Он проснулся. Вся постель была мокрая от пота, а самого его трясло, будто при лихорадке. Он посмотрел на свои трясущиеся руки, тяжело глотая воздух.

— Это бред! — Он обхватил свою голову руками и, подтянув к себе колени, уткнулся в них. — Этого не случится, — бормотал он. — Не случится. Никогда. Она меня любит.

Но никакие уговоры его в этом не убедили. Улыбка громилы раз за разом всплывала в голове, доводя его до абсолютного бешенства.

Утро третьего сентября было отвратительным. Мелкий липнущий ко всему моросящий дождь. Сырость, слякоть и грязь повсюду. В семь утра он стоял у ее подъезда и нервничал. Все эти три дня он пытался до нее дозвониться, но все попытки пошли прахом. Сначала она не брала трубку, а потом телефон и вовсе стал недоступен. Переминаясь с ноги на ногу, он чувствовал, как холод пробирает его до костей. Он еще около дома промочил ноги, наступив в неожиданно глубокую лужу. А от моросящего дождя не поможет ни один в мире зонт. Особенно при таком лихом ветре. Руки, ноги, все тело постепенно каменели, становились неподвижными и тяжелыми.

«Если я долго здесь проторчу, дуба дам».

Но от подъезда он ни за что не отойдет, пока не встретит ее. Хоть час, хоть два, хоть целый день. Он будет стоять столько, сколько потребуется, пристально смотря на дверь.

Так долго ждать не пришлось. Уже через полчаса в дверях показалась ее хрупкая фигурка в ярко-желтом пальто. В голове промелькнул образ желтых летних одуванчиков, которые еще совсем недавно были повсюду. Солнце, жара и они вдвоем. На мгновенье он вновь окунулся в то мимолетное счастье, но тут же вернулся назад. Вместо одуванчиков — грязь. Вместо жары — холод и промозглый ветер. Вместо счастья — страх потери и жгучая ревность.

Она его не заметила и торопливо пошагала прочь. Он растерялся, увидев ее. Куда-то улетучились все слова, которые он хотел ей сказать. Но увидев, как она отдаляется, он мгновенно взял себя в руки и побежал за ней.

— Лили! — крикнул он ей. На секунду она обернулась, взглянула на него и отвернулась, ускорив шаг. — Постой, Лили. Выслушай, — умоляюще сказал он, мягко взяв ее руку. Она поддалась и повернулась к нему, но ее взгляд кричал об обиде.

— Я тороплюсь, так что давай быстрее, — безразлично бросила она.

— Прости меня.

Она посмотрела на него секунду, а потом, недовольно фыркнув, выдернула свою руку.

— Я знаю, что виноват. Пожалуйста, давай поговорим. — Вновь остановил он ее, взяв за руку.

— Нам не о чем разговаривать. — В этот раз руку она не убрала, но демонстративно не смотрела на него, постоянно отводя взгляд и хмурясь.

— Я без тебя с ума схожу. Прошу, не уходи. — Он сжал ее руку сильнее. — Прошу тебя.

— Я, правда, тороплюсь, — сказала она уже несколько мягче, а после, глубоко вздохнув, продолжила: — У тебя минута, потом я уйду.

— Я виноват перед тобой. Сильно, я знаю. Больше это не повторится. Дай мне шанс, прошу. Я тебя люблю больше чем кого бы то ни было. Знаю, ты меня — тоже. Давай это забудем. Не бросай меня.

Отвечать она не спешила. Сначала обдала своим выразительно резким взглядом. И в эту же секунду отвела глаза в сторону. Брови злобно сдвинулись к переносице.

— Ну, не молчи! — протянул он жалобно.

— Я не знаю, что тебе сказать, Дэн.

— Ну, хватит. Пообижались и ладно. Что мне сделать, чтобы ты меня простила? Хочешь, на колени встану?

— Не нужно мне этого.

— Тогда что?

— Ничего мне от тебя не надо.

— Вот как… — Он сам отпустил ее руку. Сбылись самые страшные опасения, думал он. — Значит, ты окончательно решила со мной порвать?

— Я об этом долго думала, но нет. Дэн, ты меня до одури напугал тогда, но я не могу уже представить свою жизнь без тебя. — Она на секунду замялась и позже продолжила в два раза тише. — Честно, я еще никогда не чувствовала себя так отвратительно.

— Прости. Пойми, я просто представил, как ты с другим… Это просто взбесило меня. Вот сама попробуй представить, что я с другой.

Она вновь замолчала, опустив взгляд в пол. Было видно, что она задумалась.

— Согласна, это бесит, — ответила она.

— Вот видишь?

— Дэн, ты все равно не имел никакого права так поступать!

— Ты права. И я больше так никогда не сделаю. Клянусь, — сказал он и наигранно приложил руку к сердцу, улыбнувшись.

Она увидела его улыбку, и тут же ее захлестнули эмоции. Вот стоит он. Такой родной, теплый. Так хочется прижаться к нему, поцеловать. Странное тепло разливалось по телу, начиная с живота. Она безумно была рада его увидеть, хоть и всеми силами этого не показывала. Да, он поступил мерзко. Да, здравый смысл ей говорил, что спускать ему это с рук нельзя. Но вот смотрела она на него и не могла ничего с собой поделать. На лице появилась улыбка, тело само шагнуло к нему на встречу, а лицо само уткнулось ему в грудь. Это же все ерунда, так? Дело прошлого? Пройдет время и забудется. И не стоит на этом зацикливаться?

Он обнял ее. Обхватил своими руками, прижал к себе.

— Ты не представляешь, как я с ума сходил, — прошептал он ей на ухо. — Почему ты не отвечала? Да, ты злилась на меня, но могла бы хоть что-то написать. Типо «отвали» или «пошел к черту, придурок». Я думал, что ты даже разговаривать со мной не станешь или, вообще, бесследно пропадешь.

— Я не специально. В ту ночь я телефон разбила, и он все еще в ремонте.

— Так вот оно что, — сказав, он усмехнулся. — А я думал… Ну я и придурок.

— С этим спорить я не буду, — прошептала она, все так же находясь в его объятиях.

Пару минут они так и стояли под мелким дождем, обнимаясь. Никто не хотел уходить.

— Похоже, не сильно-то ты сходил с ума без меня, — нарушила долгое молчание она.

— С чего это?

— Если тебе так без меня плохо было, почему ты додумался дойти до моего подъезда только сейчас?! Я тебя еще вчера, вообще-то, ждала! — воскликнула она, чуть отстранившись от него, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, и надула обиженно щеки.

Он коротко хохотнул в ответ и плавно переложил свои руки со спины ей на талию, притянув к себе. Она не сопротивлялась. В этот момент ему было неописуемо хорошо. Сладковатый запах ее духов немного щекотал ноздри. Он чувствовал ее тепло своим телом. И мягкость ее бюста, которая касалась его. Так приятно. Будто вновь он вернулся в знойное лето. Ему показалось даже, что он услышал стрекот кузнечика в траве и почувствовал запах скошенной травы. Спокойствие, безмятежность. Все его страхи пропали. Как много он готов был отдать, чтобы это длилось вечно.

— Дэн, я тебя люблю. И безумно соскучилась по тебе за эти дни… — прошептала она. — Но я, действительно, сильно спешу.

— Куда?

— На репетицию.

— Не пущу. — Он обнял ее еще крепче. Она засмеялась и все-таки вывернулась из захвата.

— Мне пора. Но давай вечером встретимся? Часов в семь здесь же.

— Хорошо, — сдался он.

Она, поцеловав его на прощанье, спешно ушла. Он долго смотрел ей вслед. Ему было плевать, что дождь усилился, на грязь, на слякоть, на начавшую проявляться желтизну листьев. В тот миг для него было лето. С одуванчиками, зноем, запахом травы и подплавившегося асфальта.

— Вы не подумайте, я не искал повода, чтобы встретиться, — сказал он и повертел в руке бокал виски со льдом.

— Пока вы об этом не сказали, я и не думал так, — ответил молодой парень с легкой улыбкой на лице, поправил свои очки и подозвал бармена. — Ром-кола, будьте добры.

— А сейчас, значит, думаете? — Он не поднимал на него глаз, предпочитая рассматривать, как лед и виски красиво играют со светом. Прошло полминуты, не меньше, перед тем как прозвучал ответ.

— Нет. Я уверен, просто так вы бы меня не позвали, — запоздало ответил он.

— Ром-кола, — сказал, будто отчитался, бармен, поставил стакан и пошел на другой конец стойки обслуживать компанию молодых девушек.

Они сидели рядом за барной стойкой. Парень обхватил своими длинными пальцами стакан, поднес к губам и сделал глоток. По лицу пробежала улыбка — мимолетное свидетельство наслаждения. Он присвистнул.

— Сколько раз себе говорил, ничего и никого не судить по внешнему виду. Когда я сюда заходил, то был уверен, что пойло здесь отвратное, под стать этой нелепой вывеске у входа. Но, черт возьми, это лучший ром-кола в моей жизни! — с неподдельной искренностью воскликнул он, что заставило Новака оторваться от бокала и взглянуть на собеседника.

В баре было приглушенное освещение. Рассеянное, мягко-оранжевое, теплое, будто светил ночник в спальне. Где-то на фоне играла мелодичная медленная музыка. Это не могло не успокаивать. Он смотрел, как его психотерапевт с наслаждением посасывает коктейль. «Удивительный человек» — восхитился он про себя. Вид у него, как всегда, безупречный. Джинсы, темно-синий приталенный пиджак, а под ним белая футболка. Все идеально сочетается, словно детальки прекрасного пазла. Довольно быстро он прикончил напиток и посмотрел ему в глаза, перехватив его взгляд.

— Что ж, рассказывайте. Что именно заставило вас мне позвонить в столь поздний час? — В голосе не улавливалось ни малейшего упрека.

— Простите, что выдернул из дома. — Он тут же вернул взгляд на свой бокал, будто пристыженный нашкодивший мальчишка.

— Да я же не об этом, — с грустью в голосе сказал он. — Если хотите знать, занят я не был. Сидел в гордом одиночестве и разорял свой домашний бар. Я даже рад, что выбрался сюда. Давайте перейдем к сути. Что случилось?

Новак не мог ни приметить, что его речь сейчас отличалась от той, что он слышал от него по воскресеньям. Сейчас он говорил расковано и искренне, а не формально и однообразно. «Видимо, это алкоголь в крови сыграл свою роль».

— Даже не знаю, с чего начать, — замялся он, вновь покрутив бокал. — В общем, у моей матери появился мужчина. Она познакомилась с ним летом за границей. Вроде как у них все серьезно. Они оба уже не молоды, решили не тянуть кота за яйца, и на прошлой неделе съехались. Он переехал к нам. Мама не ходила, а буквально порхала. Улыбалась весь день и, вообще, будто светилась вся. — Голос едва уловимо дрогнул, он замолчал. В горле встал ком, не дающий и слова сказать. Он его смыл большим глотком виски и продолжил. — У меня давно не было приступов. Я уже было понадеялся, что иду на поправку. Дурак и только. Они никогда не оставляют надолго. Мама была на работе. Мы с ним вдвоем остались в квартире. Последнее, что я помню, это как мы болтали на кухне. Когда я пришел в себя, я лежал на кафеле, а надо мной стоял он с огромными от испуга глазами. Его всего трясло, а по лбу бегали крупные капли пота. Как очухался, я попытался его успокоить, говорил, что все нормально, но он будто стал другим человеком. Раньше он был куда разговорчивее, всегда старался поддержать разговор. А сейчас… словно подменили человека. Отвечал односложно, в глаза не смотрел и старался все время сбежать куда-нибудь. Я списал это на шок, обычное дело для людей, которые никогда не видели приступов эпилепсии. Но сегодня… — он замолчал и вновь сделал глоток виски, а потом еще один и еще, пока не допил весь бокал. — Сегодня он собрал вещи и ушел. Я слышал их разговор. Подслушивал под дверью. Он сказал, что очень ее любит и хочет с ней быть, но не может. Потому что боится моих приступов. Боится, что я внезапно окочурюсь у него на руках. Говорил, что не знает как себя вести, и что не возьмет на себя такую ответственность. Я не могу его осуждать, он, по-своему, прав. Но она-то в чем виновата? Она весь день плачет. Я пытался с ним поговорить, обещал даже, что уйду из дома, и они останутся вдвоем.

— И что он ответил?

— Ничего. Посмотрел на меня так… Не знаю, как описать. Он меня до одури боялся, словно я чумной какой-то.

— Понимаю, о чем вы.

— Как я от этого устал. Почему она должна из-за меня страдать? Сначала от нас ушел отец из-за меня. Потом с больным сыном она пробегала всю молодость и никого не нашла. И даже сейчас я помеха. Ну почему?! Почему я должен быть таким?! Почему я не могу быть как все нормальным? Всем было бы лучше, если бы я не родился. — Он сгорбился и прижал голову к груди, зная, что из-за плохого освещения на лицо упадет тень, и она скроет его лицо.

— Вам пить можно? — внезапно осведомился психотерапевт.

— Нет, конечно. Алкоголь может спровоцировать приступ.

— Тогда…

— Мне ничего нельзя, — перебил его Новак. — Ничего. Пить, курить, употреблять наркотики, заниматься спортом и сексом, испытывать сильные эмоции, перенапрягаться, смотреть на яркие мигающие вывески… Все что угодно может спровоцировать приступ. Лежи я хоть вечность в кровати, словно в каком-то инкубаторе, приступы все равно бы были. Так что, какая разница? Тем более, я тестировал, только очень большая доза алкоголя в крови приводит к приступу. Если выпить немного, ничего не происходит.

— Ну раз вы так уверены. Повторите, пожалуйста, — это сказал он бармену, поправив очки. Два стакана почти моментально появились рядом — ром-кола и виски со льдом. Каждый взял свой, и они молча сделали по глотку.

— Простите, — тихо обронил Новак. — Если хотите, можем считать это очередным сеансом, за который я заплачу. Я знаю, что мало приятного выслушивать это.

— Я здесь по собственной воле и денег с вас за это не возьму. Вы лучше ответьте, вы же не собирались больше ходить на сеансы, я прав?

— Как вы… — удивление на короткое время перебило смущение, и он посмотрел ему в глаза.

— Как догадался? — Договорил он за него и ответил на этот взгляд улыбкой. — Вы словно открытая книга. Все ваши намеренья мне сразу были ясны. Вы не считаете, что вам эти сеансы приносят какую-либо пользу, так? Вы были вынуждены ходить по предписанию врача один месяц, и месяц этот прошел. Я не надеялся вас больше увидеть.

— Простите.

— И за что вы извиняетесь?

— Я… — замялся он и ничего не смог ответить.

Какое-то время он посмотрел на его тщетные попытки объясниться, потом картинно махнул рукой, сделал еще глоток, поправил очки одним пальцем и посмотрел на него. На щеках пылал румянец от алкоголя, а движения стали более раскованными, свободными, не такими как обычно. Он посмотрел на него своим уже слегка помутневшим взглядом.

— Знаете, за минуту до вашего звонка я как раз думал о вас.

— Что?

— Не подумайте чего. Просто размышлял, как сложится ваша судьба.

Новак лишь кивнул в ответ, хотя какой смысл был у этого кивка, сам не знал. Коктейля два они просто молчали, каждый думал о своем и постепенно пьянел.

— Я вас прекрасно понимаю, — вдруг нарушил молчание психотерапевт, смотря не на Новака, а на полки за барменом, где стояли бутылки с выпивкой. — Вы же знаете, что у меня ВИЧ?

— Да, знаю.

— И вы все-таки пошли ко мне на сеанс?

— Если быть до конца откровенным, именно поэтому и пошел.

— Вот как. Интересно, с чего бы? — спросив, он вновь поправил очки.

— Человеку, который всегда был здоров, не дано понять, что чувствуют такие как мы. Я не смог бы найти общий язык с врачом, который просто не знает какого мне.

— Ясно. Что ж, правильно. Хотите знать, как я заразился?

— А вам не больно это вспоминать?

— Не могу сказать, что приятно, но я хочу вам рассказать.

— Тогда я выслушаю.

— Это произошло семь лет назад. Мне было девятнадцать. Экстерном сдал экзамены Старшей школы и только-только поступил в институт на специальность психолога. Желторотый наивный юнец. С моими новыми однокурсниками мы пошли в бар, там я надрался в щи. Проснулся в постели с незнакомым парнем. Избитая сцена, правда? Но я бы не стал рассказывать, если бы это было все. Он проснулся, не спеша оделся, при этом не проронив ни слова. Вид его мне не нравился. Знаете, бывают такие люди даже внешне гадкие. Перекинешься с эти человеком парой слов всего, а ощущение будто тебя помоями облили. Вот он как раз из таких был. Поглядывал на меня все время с каким-то злорадством. Собравшись, уже у порога он улыбнулся мерзко так и сказал, что теперь у меня ВИЧ. Потом коротко хихикнул, и пока я стоял в абсолютном шоке, ушел. Я больше его не видел, но много что о нем услышал. Он стольких парней так заразил, и его до сих пор не нашли.

— Мне очень жаль.

— Я хорошо понимаю, о каком страхе вы говорите. Как только мой диагноз подтвердился, все стали меня избегать, словно чумного. Со мной перестали здороваться за руку, садиться рядом, есть за одним столом и еще много чего. Даже мои собственные родители запретили мне подходить к младшему брату, а когда я лишь раз ослушался и взял его на руки понянькать, меня выгнали из дома. И это в образованном обществе, где ни для кого не секрет, как передается ВИЧ. Логика, здравый смысл и наука почему-то всегда отходят на второй план, когда дело касается смертельных болезней. У меня было много времени подумать, почему люди себя так ведут. Если хотите, я могу поделиться с вами своей теорией, но вам, наверно, она покажется глупостью.

— Уверен, что не покажется.

— Я думаю, такие больные люди как мы с вами напоминаем здоровым о смерти. Человек так устроен, никто не хочет признавать, что смертен. Пусть все люди головой понимают, что рано или поздно умрут, но почему-то все время надеются, что для них жизнь сделает исключение. А такие как мы — мозоль на глазу, напоминающая, что никаких исключений не будет. Любой старается скорее выкинуть нас из своей жизни, забыть как страшный сон и продолжить дальше жить беззаботно, не задумываясь о том, что когда-нибудь его жизнь оборвется. Слишком уж мысль о смерти тяжелая.

— Интересная теория. Совсем не глупая.

— Вы, правда, так думаете?

— Да.

— Забавно получилось, вы меня позвали, чтобы я вам помог, но в результате это вы меня выслушивали.

— У меня есть предложение, — неожиданно уверенным тоном сказал Новак и посмотрел ему в глаза. — Раз уж мы больше не пациент и врач, то как насчет того, чтобы стать друзьями? Как вы на это смотрите?

— А что, я согласен. Значит, на «ты»?

— Да, на «ты». Только, пожалуйста, никаких «Александров». Очень, очень прошу.

— И как же мне тебя называть?

— Можно по фамилии или «Алекс», как хочешь.

— Хорошо. Тогда ты меня зови «Эндрю».

— Договорились.

Они тепло улыбнулись друг другу. Эндрю поднял стакан, произнес тост о дружбе, они чокнулись, выпили и разговорились уже на более веселые темы. И весь остальной вечер был наполнен шутками и смехом.

Они встретились, как и договаривались, в семь на том же месте, на котором расстались. Дэн определённо ожидал другого. Лилит была очень уставшая, вялая. Она объяснила это тем, что ее загоняли на репетиции. На ней она провела весь день и, как сама говорила, выкладывалась на всю. После недолгой прогулки он проводил ее до дома, и они условились встретиться завтра в это же время. Но завтра все повторилось. И послезавтра тоже. И так целую неделю.

А кошмары не прекратились и после примирения. Все повторялось как в детстве. Каждую ночь одни и те же мерзкие сны, но теперь главной героиней была не его мать, а Лилит. И с каждым кошмаром все сильнее в его сознании закреплялась мысль о возможном любовнике. Ночами он лежал и думал, как именно она могла это провернуть. И находил сотни разных возможностей. Мысли об этом сводили его с ума.

Спустя неделю он не выдержал. Ему нужны были доказательства ее верности. Если он спросит, то она, конечно, не признается. Немного поразмыслив, он пришел к выводу, что лучшее решение — слежка. Она ничего не узнает, поэтому никаких претензий к нему не будет. Идеально.

Он подкараулил ее утром у подъезда в этот раз так, чтобы она его не заметила. Казалось, что даже боги благодетельствовали его затее. Город застилал густой непроглядный туман, который удачно скрыл его из виду. Куртку он надел не свою, позаимствовал у отца. И специально надел вязаную шапку, чтобы скрыть свои волосы. Как говорится, мать родная не узнает. В таком тумане уж точно.

От подъезда она тронулась бодрой походкой. Яркое желтое пальто для него было словно маяк, не давало потерять ее из виду. Он шел за ней по пятам. Сначала она нырнула во дворы, потом пройдя квартал, повернула на оживленную улицу, прошла торговый центр и завернула опять во дворы. Там остановилась около большого театра. Достала пачку своих самокруток, прикурила одну, с удовольствием затянулась. Даже при том, что лица в таком тумане ему было не разобрать, он точно знал, что на лице у нее была ее «фирменная» улыбка. Когда затягивалась, она всегда улыбалась одинаково. Поднимался только один уголок ее прекрасных губ. Она задерживает дыхание, закрывает глаза, так же странно улыбается и выдыхает. И это продолжается пока не закончиться табак.

С расстояния он осторожно наблюдал за этим, делая вид, что изучает афишу театра. Все эти подозрения в тот миг казались ему такими бредовыми. «И почему я только это затеял? Она же меня любит» — думал он ровно до того момента, как к ней не подошел кто-то другой.

Это был молодой парень в странном наряде. Джинсы на нем были уж слишком облегающими. Телосложение худосочное. Низкого роста. Приталенное бежевое пальто ровно до бедер. И крупный завязанный каким-то инопланетным образом синий шарф. Как только он к ней подошел, они о чем-то заговорили. Было не разобрать с такого расстояния, о чем именно. Но через пару реплик раздался ее звонкий смех. Он сжал кулаки. Здравый смысл кричал ему уходить, но слушать его он не собирался. Глаза застилала злоба. Все, что ему снилось, правда. Это ее любовник. «Вот почему мы такие вялые после, да, дорогая? Поэтому времени на меня у тебя нет?!». Он вмиг оказался рядом с ними.

— Ну здравствуйте! — выкрикнул он.

— Дэн!

— Дорогуша, кто этот хам, который так грубо прервал нашу беседу? — поинтересовался парень, подошедший к Лилит. Дэннис заметил, что у него накрашены ресницы и брови, а на лице толстый слой тональника.

— Не ожидала меня здесь увидеть, любимая?! — спросил Дэннис на повышенных тонах, проигнорировав слова этого парня.

— Ты что, следил за мной?! — огрызнулась она.

— И как видно, совсем не зря. Что это за попугай разукрашенный?

— Дэн! Мы же договаривались!

— Доверяй, но проверяй. Слышала такую поговорку?

— Дэн, да это просто смешно! Он мой коллега! Ты такие сцены теперь постоянно закатывать будешь?!

— Не ври! — крикнул он ей в лицо. Она испуганно отшатнулась.

— Молодой человек, — сказал этот парень. — Кем бы вы ни были, я прошу вас удалиться.

— Ты мне будешь говорить, что мне делать?

— Она сказала чистую правду, я — ее партнер по сцене. — Желая показать, что не желает зла, он примирительно поднял руки ладошками кверху. — Только и всего. Я играю Отелло.

— Я — ее парень. И давно вы с ней спите у меня за спиной?

— Дэн! — выкрикнула она.

— Да кем, вообще, нужно быть, чтобы подозревать этого ангела в таком?

— Здравомыслящим человеком?

— Скорее наоборот, больным на голову.

— Чего сказал?!

— Дэн! — вновь крикнула она громче прежнего и остановила его. Он сделал шаг к нему с недвусмысленным намереньем дать по морде.

— Я сказал, что вы больны. И вам нужно лечиться.

Он сжал кулаки, но взял себя в руки. «Не здесь и не сейчас. Не при свидетелях» — сказал он сам себе.

— Венц, пожалуйста, оставь нас.

— Уверена?

— Да. Все будет хорошо.

— Дорогуша, мой тебе совет: беги от него. Он с головой не дружит. А вам, молодой человек, лучше взяться за ум. Попросите о помощи, сходите к врачу, попробуйте вылечиться. Если вы ее любите, вы просто обязаны это сделать.

— О помощи просят только трусы и слабаки, — процедил Дэн сквозь зубы. Глаза его были налиты кровью, ноздри широко раскрыты, он шумно вдыхал и выдыхал.

— Если вы так считаете, то мне вас искренне жаль. Вы, наверно, очень несчастны. — Сказав это, он удалился, а они остались вдвоем.

— Будешь оправдываться или признаешься сама, шалава? — Он ничуть не сбавил тона. В его голосе сквозила ненависть такой силы, что ее бросило в дрожь.

Она отвесила ему пощечину. Щеку сильно прижгло.

— Что ты творишь, Дэн?! Ты же обещал! У меня много коллег парней. Это неизбежно. Это совершенно не значит, что я с ними трахаюсь! Неужели ты не понимаешь этого? Или мне теперь ни с кем общаться нельзя? Надеть паранджу и не выходить из дома, что ли?! Мне так за тебя стыдно!

— А за себя тебе не стыдно, нет?

— Уходи! Видеть тебя не хочу! — Она толкнула его в грудь. — Проваливай! Сейчас же! — Она сделала пару шагов назад, собираясь уходить. Он схватил ее за руку чуть повыше локтя. — Отпусти!!! — это был уже не крик, а визг полный страха. Только сейчас он заметил, что ее всю трясет, а глаза полны слез.

— Уходи, Дэн! — вновь повторила она, захлебываясь слезами.

Его настолько ошарашила ее реакция, что он просто не знал, как поступить. Рука сама собой разжалась, отпустив ее. Он ожидал упреков, оскорблений, криков, оправданий, но точно не паники в ее глазах, не слез. Внутри зародилось гадкое чувство. Стыд. Как только ее отпустили, его бабочка тут же упорхнула в театр. Он ринулся за ней, но при входе его развернули охранники. Ему туда вход заказан.

Полностью разбитый он сел на ближайшую скамейку и стал караулить ее у входа. Утро сменилось днем, туман ушел, выглянуло солнце, которое ничуть не согревало, потом солнце закатилось за горизонт, а он все сидел. Взошла луна, сделала полукруг и зависла высоко в небе. Лилит так и не вышла. Видимо, прошмыгнула через другой вход, подумал он.

Хоть и просидел он там столько времени, в голове не появилось и мысли, что сказать ей и как себя вести. Он не представлял даже, чего он этим хотел добиться. Что он сделает, когда ее увидит? Ударит? Кинется в ноги и будет умолять о прощении? Страстно поцелует? Или придушит?

На место злости пришла пустота. И в душе и на уме. Пока сидел он ни о чем не думал. Находился словно в бреду, не чувствовал течение времени и холода. Реальность для него в тот момент была чем-то абстрактным, не существующим. Когда понял, что ее он сегодня больше не увидит, он встал со скамейки, и, не отдавая отчета своим действиям, пошел. Куда именно он не знал и сам, а ноги в результате сами привели его к дому Новака.

Когда раздался дверной звонок, он чистил апельсин и параллельно переписывался в соцсети с Эндрю. За эти несколько дней они сильно сблизились. Сильнее чем он рассчитывал, но ему это только нравилось. Его бывший психотерапевт с ролью друга справлялся куда более успешно, чем с ролью врача. Они буквально каждую свободную минуту общались. Перекидывались смешными картинками, рассказывали, как проходит их день, просто болтали ни о чем. Новак уже успел забыть, какого это разговаривать с другом, не ожидая оскорбления в свой адрес. Он был нужен кому-то, этот кто-то понимает его, дорожит им. Бальзам на душу. Но, как бы ни было все у него прекрасно, размышления об их погибающей дружбе с Дэном (или уже погибшей, если верить словам Эндрю) его не оставляли. Добавляли, так сказать, ложку дегтя в бочку меда. Эндрю считает, что их с Дэном отношения давно изжили себя.

Как-то вечером они обсуждали это, и он написал: «Алекс, не пытайся реанимировать труп, который уже разложился. Все кончено. Ваша дружба уже в прошлом, теперь вы просто хорошие знакомые, а совсем скоро станете незнакомцами. Так иногда случается, ничего не попишешь. Вот и все».

Что ж, это вполне здравое предположение. Но Новак был уверен, к ним оно не применимо. Он не смог бы внятно объяснить почему, если бы кто-то спросил его об этом в лоб. Но ему это казалось таким же простым, как два плюс два. У нормальных людей да, именно так и происходит: отношения завязываются, развиваются, потом портятся и заканчиваются. Но у них не так.

В детстве его часто спрашивали, что сподвигло такого доброго и милого мальчика связаться с этим исчадьем ада в лице Дэнниса? На это он всегда приводил сравнение Дэна с кокосом. Внешне он не очень, шершавый, твердый, не дружелюбный. Но внутри сладкий и мягкий. Надо просто найти силы его расколоть.

Тогда он гордился таким красивым сравнением, но спустя годы понял, что оно неверно. Дэн не был кокосом. Внутри никогда не было блаженной сладости, резко вступавшей в контраст с внешним видом. Он никогда не был добрячком, ни при каких обстоятельствах. Дэн всегда Дэн. Но с кем же его тогда сравнить, думал он, сидя перед компьютером? В руках он повертел только-только очищенный апельсин. Посмотрел на него таким взглядом, будто впервые апельсин в своей жизни встретил, и его сразу осенило. «Апельсин!». Такой же рыжий и странный. Сверху твердая и невыносимо горькая кожица, вокруг резко бьющий в нос аромат цитруса, который ни с чем не спутаешь, а внутри мякоть сладкая и все же кисловатая. Дэн всегда оставался самим собой. Но иногда раскрывался с другой, закрытой всем остальным, стороны. Когда они часами болтали ночами, когда обсуждали свои семейные проблемы, когда проводили вместе время, он не становился другим человеком. В его речи также улавливались грубые нотки и наплевательство на чужие чувства, но он был откровенен с ним. И именно за это он его и любил. Именно эта кисловатость ему была по вкусу.

Их отношения не такие как у всех остальных. Они не просто лучшие друзья, они нечто большее. Что-то такое, чему еще слово не придумали. Не будет как у всех. Слишком уж хорошо они друг друга знали, слишком нужны друг другу. Без этой кисловатости он больше жизни своей не представлял. И он точно знал, что и Дэн чувствует себя так же. С какой-то неведомой целью он загородился от него своей горькой коркой и не подпускает. Причину он обязательно выяснит. Когда-нибудь. А сейчас их отношения продолжаются, кто бы что ни говорил.

Звонок в дверь был долгий, натужный. Будто кнопку заклинило. Он открыл дверь. На пороге стоял Дэннис. Бледный, изможденный. Глаза впали глубоко в череп, под ними зияли мешки. Его чуть потряхивало, видимо, от холода. Но это все мелочи по сравнению с взглядом. Он был настолько пустой и отрешенный, что Дэн сам на себя похож не был. Множество раз Новак видел его в похожем состоянии. Когда его мать уходила в длительные периоды загула, он выглядел похожим образом. Но сейчас все явно было куда хуже обычного.

Он отворил дверь, но никто не сказал приветствия. Пару секунд они смотрели друг на друга.

— Саша, кто там? — спросила его мать. С того инцидента она пришла в себя. Или, по крайней мере, так утверждала сама.

— Можно Дэннис у нас ночевать останется?

— Конечно! — воскликнула она, не выходя из комнаты, так как зашивала свою юбку. Она всегда любила, когда Дэн к ним заглядывал. И дело было не в том, что ей нравился сам Дэннис. Это как раз было наоборот, но она была рада, что у сына есть друг, каким бы он ни был. Слишком уж сильно она боялась в детстве, что у него никогда не будет друзей из-за болезни. — Он, наверно, голодный. Я сейчас выйду, положу.

— Не напрягайтесь, — это уже сказал Дэн. — Мы сами прекрасно справимся.

— Хорошо. Мальчики, только сильно не засиживайтесь. Поздно уже, а вам в школу завтра.

— Ма-ам, — протянул Новак. — Мы же уже не маленькие. Третий десяток пошел. Сами знаем.

— Не мамкай мне тут. Именно сейчас за вами нужно глаз да глаз. Гормоны, вседозволенность и отсутствие мозгов. Сейчас все хуже, чем когда вам было по десять.

Новак закатил глаза, но по-доброму. Так мог только он. Был у них дома какой-то едва уловимый уют. У Дэна дома такого никогда не было. Как зашел, у него сразу в душе потеплело. По-хозяйски он разделся, открыл шкаф, повесил куртку, разулся, прошел на кухню. Конечно, в гостях он не впервой. На кухне он поставил чайник, достал кружку из шкафчика, взглянул на Новака, прошедшего за ним на кухню следом, достал вторую кружку.

— Как обычно? — тихо спросил Дэн.

— Да.

Ему он налил его любимый зеленый чай с имбирем и лимоном, себе чашку крепкого кофе. От резких запахов имбиря, лимона и молотого кофе, смешавшихся в единый одурманивающий букет, щипало в носу. Кружки звякнули, когда Дэн поставил их на стеклянный стол.

— Расскажешь, что произошло? — спросил Алекс, с удовольствием прихлебнув из своей кружки.

— Нет, не в этот раз, — ответил Дэн, тоже сделав глоток.

А вот этого Новак точно не ожидал. Глаза его округлились, выдав удивление. После загулов матери обычно его хлебом не корми — дай душу излить. Покрывая ее трехэтажными оскорблениями, он в красках рассказывал, что именно довело его до текущего состояния. Он думал, что все пойдет по заведенному и не раз уже отработанному распорядку. Но нет. «Что-то не так» — шевельнулся червячок беспокойства в его голове.

— Почему?

— Потому что не хочу? — ответил он вопросом на вопрос.

— Если выскажешься, тебе легче станет.

— Откуда такая уверенность? — Он пристально посмотрел на него. Так, будто он мог дать ему гарантию, что после все будет хорошо, а этот кошмар закончится.

— Просто расскажи. Я хочу знать. И обещаю помочь, чем смогу.

Он странно пожал плечами. Так будто вовсе не пожал, а вздрогнул. Так, как вздрагивают при рыданиях.

— Да чем ты мне поможешь, — под нос сказал он сам себе, сделав еще глоток.

Новак не нашелся, что ответить. Молча, они допили свои напитки. И он по обыкновению пошел мыть посуду. Дэн встал за ним, открыл холодильник.

— Есть что пожевать?

— Там плов был. Посмотри на нижней полке.

— А точно. — Он извлек большую кастрюлю и, положив ее на тумбу вместе с тарелкой, стал накладывать. Руки его тряслись, быстро это делать у него не получалось.

Новак домыл кружки, вытер руки вафельным полотенцем и пристально посмотрел на Дэна. Он специально не отвечал на этот взгляд, усиленно смотря на плов.

— Дэн, — почти шепотом сказал Новак и положил ему руку на одно плечо. Приятный жест, успокаивающий. — Я знаю, тебе хреново как никогда.

— Да. Мне хреново как никогда, — поддакнул Дэн, опустив ложку в кастрюлю, прислонив голову к верхнему кухонному шкафчику и закрыв глаза. Всем своим видом он давал понять, как же он устал. Алексу даже почудилось, будто он резко постарел как минимум лет на десять.

— Поделись. Полегчает.

На секунду он перевел взгляд на Новака, посмотрел ему прямо в глаза, а потом, глубоко вздохнув, заговорил.

— Иногда я не могу себя контролировать. Знаю, что делаю только хуже, но не могу остановиться. Эмоции через край, а я сам себе не хозяин. Но это не самое страшное. Я не могу себя понять в такие моменты. Сейчас я уверен, что поступаю правильно, через секунду думаю, что нет, а еще через десять минут опять думаю, что правильно. И так постоянно. Я уже просто не понимаю, где правда, а где ложь. Такие странные американские горки, где меня мотает из стороны в сторону, вверх и вниз. И сойти не дают. Наверно, я схожу с ума.

— Я… — он замялся, убрал руку. Дэн развернулся к нему полностью. — Я всегда буду рядом, если ты попросишь. Всегда.

Наплевать, что скоро его ударит током, голову между прутьев он уже просунул. Он подошел и обнял его. По-дружески, просто желая поддержки. Он почувствовал, что он обнял его в ответ. Тепло.

— Я не считаю и никогда не считал тебя отвратительным. Ты немного того, конечно, куда без этого? Так даже лучше, — произнес Дэн.

«Похоже, это вместо извинений» — подумал Новак и улыбнулся. Мягкая кисловатая серединка, не абсолютная сладость, но что-то очень близкое.

— Апельсинка, — сказал Алекс.

— Что? — Дэн отстранился, отошел на шаг и продолжил накладывать еду.

— Ты — апельсинка.

— Крыша не только у меня съехала, да?

— Я так сказал, потому что…

— Не объясняй, — он его перебил, зная, что он сейчас приведет очередное нелепое сравнение. — Поверь, лучше не надо. — Для убедительности он покрутил перед ним ложкой.

— Окей. — Он пожал плечами, не переставая улыбаться.

Дэн положил себе еду, разогрел ее в микроволновке и сел ужинать за стол. Новак постоял какое-то время у раковины, а потом пошел в комнату взять почищенный апельсин, который не успел съесть, и вернулся на кухню, заняв место напротив Дэна. С пловом было скоро покончено, Дэн отставил тарелку и стал наблюдать, как Новак долька за долькой поедает апельсин.

— Хочешь? — предложил Алекс, протянув дольку.

— Нет. — Он покачал головой.

— А что тогда смотришь так? — Он съел ту дольку, что протягивал.

— Просто вспомнилось кое-что. Я как-то фильм смотрел. Как же он назывался? В названии тоже апельсин был. Там еще сцена такая была, когда жену насилуют на глазах мужа. М-м, не помню название.

— Заводной апельсин? — подсказал он, жуя.

— Да, точно. Заводной апельсин. Странный фильм. Я его так и не понял. Ты смотрел? О чем он, вообще? — Он встал, положил тарелку в раковину и стал наливать себе еще кофе.

— Там главный герой, если я правильно помню, был тем еще садистом. И вот сильно прокололся и попал в тюрьму, а ради досрочного освобождения оттуда ему предложили поучаствовать в эксперименте, который убрал бы его тягу к жестокости. Как-то так вроде. Я давно смотрел, поэтому плохо помню.

— Я вот даже этого не помню. Только сцену эту с мужиком, который бессильно смотрит, как насилуют его жену. И как, получилось у них? — Налив кофе, он сел обратно за стол.

— Тягу к жестокости убрать? Не знаю. В фильме, похоже, да, но в книге, говорят, по-другому и концовка там другая. А почему спрашиваешь?

— Просто интересно. А сам как думаешь, возможно ли из жизни вообще убрать жестокость? Сделать так, чтобы все были добры друг к другу?

— Не знаю, но хочу верить, что возможно. Это был бы тот прекрасный мир, о котором так много говорят в новостях.

— Новый мир без войн и агрессии?

— Ага.

— И ты веришь, что этот мир возможно построить?

— Ну да.

— Как был наивным кретином, так и остался, — вынес свой вердикт Дэн и сделал глоток.

— Дэн! — Новак грозно на него посмотрел.

«Первый шаг в налаживании отношении — определить границы дозволенного. Если ты позволяешь себя оскорблять, он будет продолжать это делать и дальше» — подумал он, вспомнив все те беседы с Эндрю на сеансах. «Над этой дружбой нужно поработать. Будь смелее».

— Дэн, — повторил Новак чуть мягче после недолгой паузы. — Давай без оскорблений, ладно?

— Ничего себе, ты, оказывается, и огрызаться умеешь, — спокойно, но с легкими нотками удивления в голосе сказал Дэн. По его лицу скользнула усмешка, и он продолжил: — На правду не обижаются. Верить, что такой мир возможен, может только наивный кретин.

— В это верят тысячи людей, и что, все, по-твоему, кретины?

— Да. Такого мира никогда не будет, пока будут люди.

— Это еще почему?

— Потому человек и жестокость вещи друг от друга неотделимые. Вот ты можешь представить мир, где не будет деления на мужчин и женщин?

— Нет.

— Потому что это часть человеческой физиологии. Жестокость — та же часть человека, как хромосомы. Людям нравится жестокость, приятно думать, что ты сильнее кого-то. Люди обожают войны, обожают убивать.

— Это не так.

— Так. Почему у нас так много фильмов, книг, сериалов напичканных убийствами, жестокостью и насилием? И они пользуются огромной популярностью. Людям это нравится. И дня не проходит, чтобы только в одном этом городе никого не убили и не изнасиловали. Дай кому угодно возможность безнаказанно издеваться на другими, он рано или поздно станет это делать, как бы громко раньше не кричал, что жестокость — это зло. Разве те годы разрухи без цивилизации это не доказали? Раньше общество было гуманным, все были такие добренькие, ввели мораторий на смертную казнь, всех можно простить и исправить, человеческая жизнь превыше всего. Но как голод наступил, стали убивать ради еды, крова или просто из удовольствия. Лживые лицемеры и только. Но они точно знают, что не будет мира без агрессии, потому что осознают свою природу. А те, кто искренне верит в такой мир, ничего не соображающие кретины.

— Люди могут жить без жестокости. Нужно просто найти способ привить это всем без исключения.

— Ты не хуже меня знаешь, что невозможно всех сделать одинаковыми. Нет такого способа.

— А вот и есть. Просто мы не нашли его еще.

— Наш мир построен на жестокости. Как власти заставляют подчиняться? Жестокостью. Каким образом удерживают власть? Жестокостью. Как заставляют соблюдать закон? Жестокостью. А теперь подумай, будь мы такими добренькими от природы, что было бы с человечеством как с видом? Мы бы вымерли. Все добренькие были отсеяны эволюцией. Те, кто доверял своему ближнему — получили нож в спину. Кто не смог убить животное — умерли от лап этого животного, которое не слышало о милосердии. Посмотри на историю человечества! Вся история — не что иное, как череда бесконечных войн и убийств. Не будет жестокости только тогда, когда не будет человечества.

— Жестокая ты апельсинка, Дэн. — Он резко встал из-за стола и пошел мыть посуду, стараясь не выдавать своих чувств. Он бы рад возразить, как-то переубедить его, но как? От его слов сделалось тошно, главным образом, потому что все это так похоже на правду.

— Аргументы закончились, да, Саш? — Внутри Дэн ликовал, он его переспорил. Победа всегда приятна, даже когда небольшая.

— Пошли спать, нам, и правда, завтра рано вставать, — сказал он, быстро намыв посуду.

— Ну пошли, — согласился Дэн и усмехнулся с видом абсолютного победителя.

Они прошли в комнату. Новак достал раскладушку, ее купила ему мать уже давно, как раз для ночевок Дэна, и принялся ее раскладывать.

— Тебе родителям не надо позвонить, предупредить?

— Если они обо мне хоть раз побеспокоятся, то я этот день обведу красным в календаре и буду праздновать его каждый год как Рождество.

— Ясно, — ответил он и, закончив с раскладушкой, посмотрел на него. — Готово. Если будет холодно, можешь ко мне в постель залезть. Вдвоем теплее, — сказал он и улыбнулся.

Его передернуло от этой улыбки. И тут же ему захотелось сбежать из этой квартиры как можно дальше. Мерзко аж до тошноты.

— Нет, спасибо. Я скорее насмерть замерзну, — буркнул он в ответ и лег спать. То ли это сказалась усталость, то ли он так сильно замерз на улице, но уснул он еще до того, как голова коснулась подушки.

Сентябрь щедро одаривал холодом. Щедрее чем в прошлые года. Ни о каком бабьем лете, которое, как поговаривают, начинается в середине сентября, не могло быть и речи. Руки коченели быстро, изо рта при выдохе вырывалось маленькое облачко и тут же рассеивалось.

Свалил он от Новака, как только проснулся, с самыми первыми лучами солнца. Не возвращаясь домой, сразу пошел к театру, около которого бродил весь день, словно загнанный в клетку зверь. С одного конца на другой, от одного входа к другому. Посидел на всех скамейках, расставленных на площади, примыкающей к главному входу. Рассмотрел все афиши. Особенно тщательно — афишу с «Отелло».

«Любительский спектакль. Постановка всемирно известной классики.

Не упустите шанс увидеть восхождение новой звезды.

Вход свободный» — было написано на афише под большим и каллиграфично выписанным названием пьесы. Еще ниже — даты и время. Три спектакля. Премьера — 13 сентября в 17:00.

План в его голове созревал медленно, по крупицам с каждым пройденным шагом обрастая подробностями и деталями. Они будут вместе. Он вернет ее, чего бы это ему не стоило. И все будет как прежде, прекрасно и беззаботно. А прошлое, все то, что он натворил, уйдет и забудется навсегда. Да, точно, именно так и будет. Разве может быть иначе? Они же идеальная пара, не так ли? У них настоящая любовь, а настоящую любовь так просто не сотрешь. Это просто испытание, небольшая проверка перед вечным счастьем. Когда все детали плана в его голове сложились как надо, он будто очнулся ото сна и вдруг понял, что весь день провел на площади перед театром, забыв обо всем напрочь, и об учебе, и о голоде, и о других естественных потребностях. Солнце давно зашло, а тело окоченело настолько, что ноги передвигал он с огромным трудом, про пальцы нечего и говорить, их он вовсе не чувствовал ни на руках, ни на ногах. Быстро он дошел до дома, там никого из родителей не застал, залез под горячий душ, перекусил тем, что было в холодильнике. И завалился спать. Спал он крепко. Так крепко он не спал ни до, ни после.

Утром, а вернее уже днем, так как это было уже после полудня, он проснулся в великолепном настроении. Прокручивая в голове последние несколько дней, он недоумевал, что именно привело его к такому отчаянию, ведь ничего толком-то и не произошло. Все поправимо, нужно просто постараться. Он позавтракал с такой мыслью, побрился, оделся в чистые и максимально нарядные вещи. Перед выходом взглянул на себя в зеркало, улыбнулся. «Неплохо» — подумал он. «Очень даже неплохо». Из зеркала на него смотрел обаятельный стильно одетый юноша, который весь святился позитивом и доброжелательностью.

Купив в ювелирном магазине кое-что дорогое на все с трудом отложенные карманные деньги, он поспешил к театру. Скоро начнется премьера. На представление явилось куда больше людей, чем он рассчитывал. Свободных мест почти не осталось и ему чудом удалось получить место в первых рядах. Рядом с ним по правую руку сел мужчина на вид лет сорока, с поредевшими волосами, ожирением, но в приличном сером деловом костюме. От него по какой-то неведомой причине пахло прогорклым маслом. Этот запах слился с резкими сладкими духами, в результате получилось очень тошнотворное сочетание. Сосед неприятный, но ничего не поделаешь. Дэн с презрением хмыкнул и покосился на него, но мужчина не отреагировал, достал носовой платок и громко высморкался.

Свет в зале внезапно потух. Заиграла тихая ненавязчивая музыка, а занавес подлетел к потолку. Началась пьеса.

Если говорить откровенно, многого от любительской постановки никто из присутствующих в зале не ждал. Все актеры — новички. Многие на сцену выходят впервые. Финансирования, считай, нет. Декорации, костюмы, реквизит давно не новые, отслужившие свое. В общем, не фонтан. Но эта постановка превзошла все ожидания. Да, до профессионалов им далеко, и нехватка денег хорошо заметна, но они старались, и старания эти дали плоды. На сцене играли молодые и талантливые, в этом ни у кого сомнений не осталось, актеры. В глазах у них горел неподдельный огонь, они получали удовольствие от сцены. В каждом движении улавливалась страсть и любовь к тому, что они делают. Публика, что пришла на бесплатное развлечение просто от нечего делать, завороженно следила за тем, что происходит на сцене. А после первого появления Дездемоны затихли последние глухие шепотки от самых разговорчивых.

Воплощение истинной красоты и таланта. Волосы ее искусно собраны, грим наложен идеально. И платье ее отличалось от костюмов других. Оно выглядело дороже, куда лучше и качественней. Любой скажет, что это лишь профессиональная работа стилиста. Откуда им знать, сколько времени и сил она убила на подготовку, как долго корпела над платьем и швейной машинкой, сколько было попыток правильно наложить грим и так уложить волосы? Все это окупилось. Она — бриллиант этой пьесы. Все взгляды устремились на нее, и она была к этому готова. Уверенно она вышла на сцену, залитая светом софитов, прекрасная и неподражаемая, скользнула быстрым взглядом по зрителям. На мгновение их с Дэном взгляды пересеклись, и тут же ее взгляд проскользил дальше. Этого достаточно, она его увидела, она знает, что он смотрит. От этой мысли на лице у него появилась улыбка, спрятать которую он не смог.

— Отец, в таком кругу мой долг двоится, — сказали ее чувственные губы. —

Вы дали жизнь и воспитанье мне.

И жизнь и воспитанье говорят мне,

Что слушаться вас — мой дочерний долг.

Но вот мой муж. Как мать моя однажды

Сменила долг перед своим отцом

На долг пред вами, так и я отныне

Послушна мавру, мужу моему.

Пьеса имела оглушительный успех. Зрители рукоплескали так рьяно, что овации были похожи на несмолкаемый ураган. Ее охватила эйфория. Никогда она не ощущала подобного. Руки, ноги, все тело было словно ватным от физического и эмоционального напряжения. На лице была широкая искренняя улыбка. При этом она еле сдерживалась от того, чтобы не зареветь. От счастья, радости и удовольствия. Ничего никогда не дарило ей большего кайфа. «Неужели это все взаправду?» — спрашивала она себя, не веря в реальность. Она стояла на сцене, обнимаясь за плечи с коллегами, отвешивая очередной поклон зрителям. Из-за света софитов, направленного прямо в глаза, ей было не разглядеть зал. Сейчас он ей виделся только как большая черная грохочущая масса, и выловить из этой массы знакомое лицо, что она мельком увидела, как вышла на эту сцену, она не смогла. Но она знала, он смотрит на нее. Чувствовала всем своим нутром так же явственно, как чувствовала его член в себе, когда они занимались сексом. По телу прокатилась волна мурашек, дыхание сбилось, а между ног стало некомфортно сыро. К черту логику и здравый смысл. Портить ими этот великолепный вечер она не станет.

Наконец, эти бесконечные аплодисменты подошли к концу и они, изможденные и счастливые, покинули сцену. За кулисами было душно, пахло пылью, потом, духами и средствами для укладки волос, но ей этот запах нравился — так пахнет работа ее мечты. Хоть постановка и была любительская, им выделили несколько больших и хорошо оборудованных помещений, где они смогли подготовиться. Лили зашла в свою, как она ее называла, гримерную. Ее она делила еще с четырьмя девушками, но их сейчас не было. Наверно, еще тусуются с другими актерами. Она взяла бутылку воды и жадно выпила ее всю. Отдышалась и рассмеялась во весь голос, выплескивая эмоции. И сама не заметила, как ручьем полились слезы.

— Лили, дорогая, — бесцеремонно, даже не постучав, ворвался в комнату Отелло. — К тебе опять этот тип пришел, его прогнать?

Она сразу отвернулась от двери, чтобы он не увидел растекшуюся по щекам тушь, быстро схватила небольшое полотенце, лежавшее на ее стуле, и принялась приводить себя в порядок.

— Лили, что-то не так?

— Это я от счастья. — Она взглянула на него и улыбнулась. — Не вздумай его прогонять. Лучше передай, что я через десять минут выйду, пусть подождет снаружи.

— Уверена?

— Да.

— Я же тебе говорил, от него ничего хорошего…

— Не лезь в мою личную жизнь, Венц, — сказала она твердо. — Лучше займись своей. Из секретных источников известно, что Яго положил глаз на твой зад.

— Да ты шутишь! — Он рассмеялся.

— Дерзай! Сейчас самое подходящее время подкатить к нему свои яйца.

— Вот лиса-а, — протянул он, улыбаясь, закрывая уже за собой дверь.

— Мне потом не забудь рассказать, — крикнула она вдогонку. — Во всех подробностях!

— Не дождешься, — донеслось приглушённо из двери.

Впопыхах она привела себя в порядок, утерла потекшую тушь, подкрасила глаза и губы, и от души напрыскалась едкими духами, пытаясь прикрыть запах пота. И мигом переоделась в обычную одежду.

Из гримерки она пулей вылетела и помчалась к выходу, одевая верхнюю одежду на ходу. Как она открыла дверь на улицу, ее сразу окатил ледяной воздух. Она сделала глубокий вздох, позволив ему обжечь холодом горло и легкие. Закрыла глаза, собралась с мыслями и сделала шаг наружу.

Посреди площади стоял он. Такой весь из себя прилизанный и опрятный. Она чуть слышно хихикнула. «Как мило». И не успела опомниться, как вместо того, чтобы подойти, подбежала и кинулась к нему в объятия. Его запах, тепло, его чуть шершавая от легкой щетины щека. Все такое близкое, теплое, милое. Сердце стучало в бешеном ритме, она ели сдерживалась, чтобы не отдаться ему прямо здесь и сейчас.

— Я же такую примирительную речь приготовил, ну что ты все портишь? — наигранно обиженно пробурчал он.

— Она подождет. Сейчас есть дела поважнее.

— И какие же?

— Скоро узнаешь.

Она настойчиво потянула его за руку.

— Погоди. В этой речи есть один супер-мега-важный момент. Удели секунду.

— Ну что там? Мне, знаешь ли, невтерпеж. — Сказав, она надула щеки и нахмурилась, но это выражение тут же сошло с лица, как она увидела, что он встает на одно колено. — Ты че удумал? — буркнула она, округлив глаза от удивления.

— Я знаю, парень из меня не очень, но мужем я буду отменным. Я безумно тебя люблю и хочу провести с тобой всю мою жизнь, — сказал он и вытащил красную коробочку. Вместе с коробочкой из кармана выпала какая-то темная бумажка.

— Дэн…

— Погоди, я не закончил.

— Дэн…

— Ну что? Ты знаешь, какой момент вообще портишь?

— У тебя выпало, — она показала пальцем на бумажку. — Подними, пока ветром не унесло.

— О это… Да ерунда. Мусор, рекламная визитка, около метро раздавали. Сейчас.

Он встал с асфальта и поднял визитку. Кинув на нее быстрый взгляд, отправил ее в ближайшую урну. Ему на секунду показалось, что Конрад Лингви кинул на него укоризненный взгляд, но это, конечно, только привиделось.

— Простите за заминку, моя принцесса. — Вновь он встал на колено. — Ты станешь моей женой?

— Дэн, я…

— Я знаю, это неожиданно, — перебил он ее вновь. — Я не прошу немедленного ответа или тем более скорой свадьбы. Надень кольцо, а ответ дашь, когда будешь готова. А свадьбу так и вовсе можем сыграть лет так через — дцать.

— Я согласна, — внезапно сказала она.

Он посмотрел ей в глаза и увидел, что она плачет. По щекам капля за каплей текли слезы, а на лице широкая улыбка. Немного опешив от увиденного, он замешкался, но быстро взял себя в руки, вытащил из коробочки кольцо и надел ей на палец. Как он встал, она сразу кинулась его целовать. На своих губах он почувствовал вкус ее соленых слезинок. Одной рукой она поглаживала его волосы, другой обвивала его шею. Он прижал ее к себе, проскользил рукой ниже и сжал ягодицу. Она чуть отстранилась.

— А теперь быстро ко мне, пока дома никого, — приказала она и, схватив его за руку, утянула за собой.

Пару часов они наслаждались друг другом. Как всегда, эти пару часов пролетели слишком уж быстро.

Он впервые был у нее в гостях. Квартирка получше его будет, попросторней и ремонт подороже. Чувствовал он себя в ней комфортнее, чем у себя дома, несмотря на девчачий дизайн комнаты и расклеенные повсюду постеры той актрисы блондинки. Единственное, что немного его напрягало, это вероятность прихода ее родителей. Очень ему не хотелось с ними знакомиться, по крайней мере, сейчас.

Пока она принимала душ, он лежал в ее постели и скучал. Не найдя занятия, он поднялся с кровати и бесцельно бродил, рассматривая мелочь расставленную по всей квартире — рамки с фото, вазочки с искусственными цветами, маленькие комнатные кактусы не больше ладошки размером, расписные тарелки. На фото в основном были ее родители в молодом возрасте. Редко попадались фото, где она была бы с сестрой. А те, что были, были сделаны в очень раннем возрасте — до 3-х лет. Она не врала, действительно, пузатая и прыщавая. «Гадкий утенок» — вспомнил он ее слова, и улыбнулся. Нехотя он сравнил ее родителей со своими. Разные, как небо и земля. Ее родители на каждом фото улыбались и так или иначе касались друг друга — держались за руки, обнимались или вообще целовались. Его родители ни на одном фото не касались друг друга, даже случайно. От этой мысли на душе появилась странная тяжесть, хотя и причина ему была неясна.

— Лили, у тебя есть что выпить? — крикнул он так, чтобы она услышала его через шум воды.

— Да, под моей кроватью бутылка вина лежит. Бокалы на кухне, в шкафчике над плитой.

Он достал бутылку и два бокала, наполнил их красным вином и отпил из одного. Шум воды прекратился, дверь в ванну чуть скрипнула, когда она ее открыла. Она прошла за ним на кухню. Все, что на ней было надето — тюрбан на голове, в который она закутала мокрые волосы. Она взяла бокал из его рук, мгновенно осушила его и улыбнулась. Он подошел, поцеловал ее и, подняв ее одним легким движением, посадил на кухонную тумбу. Поцелуи продолжились, к ним добавились поглаживания, но когда они намеревались перейти в более интимные части тела, она мягко его осадила, остановив руку.

— Прости, Дэн, времени нет. Мне собираться пора.

— Куда?

— Мы с труппой договорились встретиться вечером в кафе отметить дебют.

— Может, ну их? — Он поцеловал ее в шею. Она чуть дрогнула от удовольствия, но все же оттолкнула его.

— Прости, но мне надо туда пойти.

— Ладно, — погруснев, сказал он и выпустил ее из своих объятий.

— Не обижайся, — сказала она и, словно извиняясь, чмокнула его в губы.

Высушила волосы, накрасилась и оделась она быстро. Они вышли на морозную улицу.

— Пока, — сказала она и поцеловав его она собиралась было уже уходить, но Дэн схватил ее за руку.

— В смысле «пока»? Я думал тебя проводить.

— Не стоит.

— Почему?

— Я не маленькая, сама дорогу найду, — сказала она и опустила взгляд на асфальт.

— Я хочу еще с тобой побыть.

— Не надо.

— Почему?

— Дэн, я могу тебе честно ответить? — Резко она перевела взгляд от своих ног прямо ему в глаза.

— Конечно.

— Только не злись.

— Постараюсь.

— Я не хочу очередной сцены ревности. Мне с этими людьми работать, мне важно, что они обо мне думают.

— С чего вдруг тебя стало это заботить?

— С того, что от этого зависит качество нашей совместной работы. Если они будут думать, что мой парень — псих, ничего хорошего из этого не выйдет.

— А они так думают?

— Венц — да.

— Это тот размалеванный попугай?

— Не называй его так!

— Ладно-ладно, извини. Никаких сцен, обещаю.

— Ты уже одно обещание не сдержал.

— У меня было время подумать над своим поведением. Я понял, что вел себя глупо. Дай мне еще шанс, и ты увидишь, что я не вру. Пожалуйста, Лили.

Она с прищуром посмотрела на него, размышляя, стоит ли ему верить. После той сцены она отходила долго. Даже сейчас от одного только воспоминания по телу пробежали мурашки. Сейчас он ласковый, нежный, добрый, но тогда… Она потерла свое запястье. Это ведь было не впервой. Вдруг она осознала, что боится его. Не его «хорошего», а его «злого». «Злой» ревнует ее ко всем, устраивает слежку и закатывает сцены. А «хороший» целует ее в шею, обалденно занимается с ней сексом и делает ей предложение. В «хорошего» она безумно влюблена, а «злого» боится и ненавидит. Словно «злой» и «хороший» — два разных человека. Но это не так. Это все один Дэн.

Он видел, что она колеблется, и понимал этому причину. Его рука погладила ее по щеке, губы изогнулись в улыбке.

— Лили, я знаю, что чертовски тебя напугал. И больше ни за что так не поступлю. Поверь мне.

— Больше никакого «злого» Дэнниса? — с надеждой спросила она.

— Да, никакого «злого» Дэнниса. Обещаю.

— Надеюсь, ты сдержишь обещание, — шепотом сказала она, прижавшись к нему.

Клубы сигаретного дыма вились вокруг. Венц закашлялся, но сигарету не выбросил, вместо этого еще раз затянулся, глубоко загнав в легкие едкий дым. Он стоял недалеко от входа в кафе, в котором они договорились встретиться. Обговоренное время давно миновало, но Лилит все не было.

— Все с ней хорошо, Венц, — сказал Яго, туша сигарету о мусорный бачок.

— Откуда такая уверенность? Что если этот психованный с ней что-то сделал? Ох, зря я ее с ним отпустил. — Он скурил свою сигарету до фильтра, выкинул ее и тут же прикурил новую.

— Ничего он с ней не сделал, — Яго аккуратно выхватил у него из рук сигарету, затушил и выкинул. — Ну вспылил паренек тогда. С кем не бывает. Хватит тут ее ждать, пошли внутрь, там горячее принесли.

— Он не просто вспылил. Он смотрел на меня так… Знаю я этот взгляд, у меня был бойфренд такой же. Ревновал ко всем, даже к девушкам, представь.

— И чем у вас все закончилось?

— Он меня избил, а я его за это упрятал за решетку.

— Прости, я не хотел.

— Забей. Я не жалею, что с ним связался. Поначалу у нас все было более чем прекрасно, секс, общие увлечения, друзья. Тогда я был в раю.

— О. Ну ясно, — бросил он обиженно.

— Не дуйся. Ты в разы лучше него.

— И чем же, интересно?

— У тебя задница круче.

От этих слов Яго раскраснелся и смущенно опустил взгляд в пол.

— И сосешь ты лучше него, — заметив смущение, Венц решил дальше продавливать эту слабую точку. Он не мог не получать удовольствия, видя его опущенный в пол взгляд и покрасневшие щеки.

— Ой, ну все, перестань. — Он отодрал, наконец, взгляд от пола и улыбнулся Венцу. — В любом случае, ты зря переживаешь. Все с ней хорошо. Пошли есть.

— Я ее еще немного подожду тут.

— По-моему, ждать придется недолго, — сказал он, смотря ему за спину.

— Венц! — крикнула Лилит и помахала приветственно рукой. Через секунду они подошли, она была вместе с тем парнем. Венц нахмурился.

— Лилит, предупреждай, что опаздываешь. Я тут между прочим распереживался, — упрекнул он ее.

— Прости, мы немного задержались. — Она держала того парня за руку и улыбалась. Так широко. Никогда он не видел такой улыбки у нее на лице. «Она, похоже, счастлива» — пронеслось у Венца в голове.

— Привет, наше первое знакомство не задалось. Может, начнем сначала? Меня зовут Дэннис. Можно просто Дэн, — сказал рыжеволосый и, через силу улыбаясь, протянул руку.

— Меня Венцеслав. Можно просто Венц. — Он пожал его руку. — Не задалось это мягко сказано. Надеюсь, вы…

Дэн отпустил странный короткий смешок, перебив Венца.

— Можно на «ты», мы же ровесники, — сказал он.

— Надеюсь, ты не собираешься устраивать скандалов?

— Нет. Я все обдумал и понял, как ужасно себя вел. Прости. В свое оправданье скажу, что я просто очень боюсь потерять это сокровище. — Он улыбнулся, смотря Венцу прямо в глаза, и обнял Лилит за талию. — Но мне же не стоит бояться, что ты украдешь мое сокровище?

— Нет, не стоит, — внезапно за него ответил Яго, а Лилит хохотнула.

— Он сказал правду, она всецело твоя, — подтвердил слова Яго Венцеслав. — Ты присоединишься к нам?

— Нет. Я вам, ребята, только помешаю. Не хочу быть лишним. Развлекайтесь без меня.

Он притянул ее к себе и поцеловал. Яго и Венц дали им время попрощаться, а после этого вместе с Лилит зашли в кафе.

Дэннис зашел за угол кафе, так чтобы его не было видно ни из окон заведения, ни из курилки возле. Из кармана он достал пачку сигарет, прикурил одну сигарету, и глубоко затянувшись, запрокинул голову к небу. По небу плыли густые серо-белые облака. Настолько густые, что было попросту не определить, где же солнце. Он рассматривал их. Они переливались, струились, уносясь куда-то вдаль. Серые и безликие, как большинство людей. Заметив, как трясутся его руки, он недовольно цыкнул и выдохнул сигаретный дым. Ему огромных усилий стоило улыбаться этому разукрашенному мудаку. Хамить или грубить было нельзя. Это бы исковеркало бы его план или вовсе уничтожило его. Но как же ему хотелось его оскорбить, врезать ему по морде хорошенько. Ну ничего. Его план почти завершен, дальше только самая приятная часть. Конечно, план на ходу пришлось менять. Например, он не знал про их сбор в кафе, но так даже лучше. И с Лилит все получилось куда более гладко, чем он рассчитывал. Ухмыльнувшись, он подумал, что если бог существует, то он его затею поддерживает. Все идет идеально.

Осталось только набраться терпения и ждать.

Вечер был изумительным. Выпивка, вкусная еда, шутки, смех, вокруг близкие друзья. Лилит, Венц и Яго здорово надрались. Лилит ушла домой первой, в полночь. Вторым из них покинул кафе Яго. «Покинул» — не совсем правильное слово. Скорее, его в невменяемом состоянии вынесли из кафе друзья и понесли домой. Венц сильно задержался и покинул кафе последним.

В четвертом часу утра, он шел, покачиваясь, к себе домой. Под нос он напевал какую-то старую мелодию, которую из-за сбивчивого исполнения было совершенно не разобрать. Ноги заплетались, и шел не по прямой, а зигзагами. Его то вправо, то влево заносило.

По пятам за ним шел рыжеволосый паренек. Из-за темной одежды в ночи заметить его тяжело и трезвым. А у пьяного Венца не было и шанса. От резкого удара сзади по голове Венц упал на землю. Раздалось мычание. Скоро ему прилетело повторно, но уже ногой в живот.

— Ч-что вам н-н-нужно? — заикаясь, хрипя от боли, спросил Венц. Но ответа не было.

Еще один удар в живот. Венц и голову поднять не смог, чтобы посмотреть на нападавшего. При любой попытке взглянуть или подняться ему сразу прилетало. Живот, спина, руки, ноги, все вскоре было избито, покрылось гематомами, кровоточило и опухало. Но даже при таких повреждениях сознание не покидало его, хмель из крови выветрился, адреналин заставлял его сердце бешено стучать, а мозг работать. Что этот человек от него хочет?

— Е-е-если вам нужны д-д-деньги, то берите. Только не бейте! — взмолился Венц, лежа на сырой земле.

В ответ раздался только презрительный смешок, а потом вновь боль разлилась по телу. Он не мог понять, почему этот смешок ему показался знакомым. Он точно раньше его где-то слышал. Но когда? От кого? Вспомнить не получалось. Еще один удар.

— Пожалуйста, прекратите! — крикнул он, но никто прекращать не собирался.

Раздался смех, заливистый, громкий, полный наслаждения. От этого смеха ему стало только страшнее. Внезапно подул резкий сильный ветер со спины нападавшего. Порыв ветра так же внезапно закончился, как и начался. Он донес до Венца запах исходивший от его истязателя. И уж этот запах он сразу узнал. Тонкий, едва различимый аромат с нотками ванили и мускуса. В голове вдруг появилось лицо прекрасной блондинки с игривой улыбкой на лице. Лилит. Это ее запах. Вспомнился рыжеволосый парень, который походил сегодня к кафе. Лили весь вечер называла его женихом. Точно, это был его смешок, такой же как и вечером.

— Д-дэн?

Смех замолк.

— Я знаю, что это ты, Дэн.

— Узнал все-таки, — цыкнув, сказал Дэннис. — Это в мои планы не входило, козлина. — Он вновь ударил его ногой.

— Х-хватит, — вскрикнув от боли, сказал он. — Умоляю, не надо.

Дэн схватил его за грудки и поднял вверх. Тело было настолько измочалено ударами, что он поднялся, как тряпичная кукла. Пусть фингалы опухли настолько, что уже закрывали частично глаза, у него получилось лицо Дэнниса. Он улыбался, его идеально ровные белоснежные зубы, казалось, сверкали в темноте.

— А теперь посмотри мне в глаза и честно ответь, ты ее трахал?

— Нет. И никогда бы не…

— Думаешь, я поверю, что ты бы не попытался ее отыметь?

— Я не стал бы этого делать.

— Ты бы не попытался отыметь эту красотку? Более наглого вранья не придумаешь. Любой парень бы попытался.

— Я гей.

Он отпустил его, кинув на асфальт. Упав, Венц сильно ударился затылком. К горлу поступила тошнота, голова закружилась, и сознание в раз сделалось мутным. Он перестал понимать, что происходит. Кто-то смеялся, но кто он уже не помнил.

— Прелестная отмаза! Просто великолепная! — отсмеявшись, сказал голос. — Устал я с тобой возиться уже. Значит так, к Лилит ты больше не подходишь, она моя, понял? Когда ты возвращался из кафе, тебя ограбили. — Он, недолго пошарив по карманам, нашел бумажник, открыл его, вынул из него все деньги, а бумажник швырнул на землю. — Это для правдоподобия. Кто нападал не знаешь, лица в темноте не разглядел. Полиции именно так и скажешь. Усек?

Вместо ответа раздалось мычание.

— Я спросил, ты усек?! — сказал он громче, ударив его еще разок.

Вновь раздалось мычание, но теперь оно выражало согласие.

— Вот и хорошо. И надумаешь кому-то сказать правду, я тебя поймаю, и так просто ты не отделаешься уже. Я тебе убью, и убивать буду ме-е-едлено…

В глазах все расплылось. Дэн продолжал что-то говорить, но произнесенные слова больше не достигали сознания Венца. Они пролетали, не расшифрованные, не превращенные в информацию, мимо ушей, как проносится шелест ветра. Сознание угасло мгновенно, будто кто-то выключил рубильник, и очнулся он уже в больнице.

Утро встретило его необычайной легкостью. У него было чувство, будто к рукам и ногам был привязан тяжеленный груз, который необходимо было таскать с собой. Всю жизнь он его нес, и настолько к нему привык, что уже и не чувствовал, а вчера он его с себя сбросил. Какое блаженство! Все получилось, как он хотел, как планировал. Словно идеально сыгранная симфония.

Он и не знал, просыпался ли он когда-либо раньше с искренней улыбкой на лице. Он встал с кровати, протяжно зевнул и потянулся, дошел до кухни. Пахло едой. У плиты стояла его мать, одетая в тот же белый халатик. Он встал рядом с ней, поставил кипятиться чайник. На плите шкварчала яичница. Порция была на одного человека. Она выключила плиту, вывалила яичницу в тарелку, не поднимая глаз от стола. Она видела Дэна, но намеренно не проронила ни слова и не взглянула на него. Почему он прекрасно понимал. С той ночи прошло прилично времени, но у них так и не получилось поговорить. Она почти все время пропадала вне дома. На его лице появилась улыбка. Завтрак она готовила точно не для него, но он выхватил тарелку из ее рук. Она подняла на него глаза, он ответил на этот взгляд. Тут же она опустила взгляд обратно к столу.

— Спасибо за завтрак, — с издевкой произнес он. — Это так мило с твоей стороны.

Он налил себе кофе, взял ложку и сел за обеденный стол. Ложка за ложкой он расправлялся с едой, периодически косясь взглядом на мать, которая так и осталась стоять около кухонной тумбы к нему спиной.

— Дэннис… — неуверенно начала она.

— Что, мамуль? — Еще одна издевка. Никогда прежде он ее так не называл.

— Мы же не скажем папе о… о том вечере?

— Ну-у, можем и не сказать. Когда он кстати возвращается?

— Завтра.

— Замечательно.

Еда закончилась, он закинул тарелку с кружкой в раковину, и собрался уходить. Она схватила его за руку. Так сильно, что ее ногти больно впились в кожу.

— Пожалуйста, не говори ему, — умоляюще, чуть не плача, сказала она и посмотрела ему в глаза.

— Почему, мамуль? Стыдно? Или боишься без крыши остаться?

— Прошу тебя.

— Вряд ли первое. Стыда у тебя нет и не было. А вот второе вероятнее. Думаешь, останешься на улице без гроша за душой, да? Возможно. Ты ведь без образования и какого-либо опыта за все эти годы. О! Я знаю, как тебе стоит поступить. Монетизируй свои потрахушки. Классная идея, правда? Проститутки неплохо получают.

— Дэннис! Я же все-таки твоя мать! — Она сжала его руку еще сильнее.

— Это ведь правда, мамочка. — По лицу скользнула улыбка.

Она отпустила его руку и снизу вверх смотрела на него. Брови сдвинуты, на лице злоба… Хотя это даже походило на ненависть. Искреннюю. Настоящую. Так евреи на Гитлера в свое время смотрели. Он чувствовал этот взгляд, и для него он был словно лучи теплого летнего солнца. Такие же приятные, согревающие душу. Он подставился под эти теплые лучи, с улыбкой подойдя к ней ближе, напором заставив ее вжаться в тумбу.

— Ты чудовище, Дэннис! — выкрикнула она ему в лицо.

Раздался грохот. Дэн ударил кухонный шкафчик, который висел за головой матери. Удар кулака пришелся немного правее места, где был ее череп. Дешевый пластик, из которого был сделан шкафчик, промялся и треснул от удара. Она стояла, зажмурившись, и боялась открывать глаза. Когда она все же набралась смелости, она увидела его лицо сантиметрах в десяти от себя. От улыбки и следа не осталось. Только гневное лицо человека, похоже, готового на все.

— Значит так, мамочка, с сегодняшнего дня ты милая и послушная. Продолжишь меня оскорблять — все будет донесено отцу. Продолжишь устраивать из нашего дома притон — то же самое. Мы можем мирно сосуществовать в этой квартире до моего съезда, но ты должна вести себя правильно, поняла? Никаких левых мужиков здесь. Никаких оскорблений. Никакого навязывания уважения к себе или выкручивания мне рук. Я буду делать то, что захочу, а ты в этом доме никто. У половой тряпки больше прав, чем у тебя. Пользы, кстати, от нее тоже побольше будет. Вздумаешь взбрыкнуть, моментально получишь ответочку. Я сюсюкаться не буду.

Он убрал кулак от тумбы. Вначале было желание убедиться, что она все поняла и будет послушна, но увидев ее лицо, он понял, что в этом нет нужды. Оно само за себя говорило. Испуганное, забитое существо. Несчастное и слабое. И покорное, словно скот, отправленный на убой.

С кухни долго доносились всхлипы, но они не пробудили в нем ровно никаких чувств. Ни злости, ни жалости, ни сострадания, ни радости. Ничего. Он лежал на своей постели и крутил в руках телефон. На нем была открыта фотография Лилит с обнаженной грудью. Она прислала ее давно, еще в начале отношений, чтобы, как она выразилась, «подогреть интерес». Он не знал, что это значит, и подогрелся ли интерес, но то, что это фото его жутко заводило — бесспорный факт. Мысли в голове все крутились о ней, о ее теле. Он вспоминал, какая упругая на ощупь у нее грудь, какая гладкая кожа, и как блаженно тепло у нее внутри. Он вновь улыбнулся, закрыл фото и набрал ее номер.

Звонок телефона, громкий и противный, сыграл чечетку из боли в похмельной голове Лилит. Пульсирующая боль в голове, мерзкий запах изо рта и непреодолимо сильное желание выпить целый океан — последствия вчерашнего веселья. Собравшись с силами, она дотянулась до источника шума и, со второго раза сумев принять звонок, ответила.

— Ало.

— Господи, с тобой все хорошо! — раздался в трубке знакомый голос, чуть погодя, она его узнала — это был Яго.

— Я бы так не сказала, — прохрипела пересохшим ртом она, лежа перевернулась на спину и потерла лоб. Глаза она закрыла и открывать не собиралась, как минимум пока кто-нибудь не выключит гребанное солнце.

— Я тебе уже раз сто позвонил. Думал, что и тебе досталось.

— Что досталось?

— Ты и сообщения не читала?

— Какие сообщения?

— Ясно. Венц в больнице. Его избили, когда он возвращался из кафе. Кажется, ограбление.

— Кого избили?

— Ты не слышала? Венца. В-е-н-ц-а, — имя он специально по буквам повторил.

— Что? — мозг работать наотрез отказывался, но постепенно до нее все же начало доходить. — Венц! — вдруг вскрикнула она, широко раскрыв глаза, о чем сразу пожалела. По голове будто кувалдой ударили. — Ох…

— Досталось ему сильно. Вот я и начал переживать не произошло бы чего еще с кем-то из наших. Ты одна столько времени не отвечала.

— Прости, похмелье страшное. Как он? Что с ним? Кто это сделал?

— Ну как сказать… Досталось ему сильно. Переломов нет, но синяки везде, все опухло, выбито два зуба. Сейчас в больнице под обезболивающими отдыхает. Кто сделал, говорит, не видел, темно было.

— Жуть какая. Я, как очухаюсь, сразу забегу. В какой он больнице?

— Тут такое дело… — он замялся.

— Что?

— Я не знаю, как тебе сказать.

— Ну, говори уже.

— Он просил, чтобы ты не приходила.

— Почему?

— Не знаю, правда. У него еще сотрясение мозга было. Может, еще в себя не пришел. Но ты пока не приходи, ладно?

— Ну если он так просит, то не приду. Но почему?

— Не знаю.

В трубке повисла тишина. И у Лилит было ощущение, что в этой тишине кто-то что-то недоговаривает.

— Говори уже, — надавила она на него.

— Где был твой жених ночью, ты не в курсе?

— Вы думаете, что это он сделал? — Голова, наконец, стала работать полноценно, несмотря на боль.

— Не хочу никого обвинять. Венц про него и слова не сказал, просто…

— Что «просто»?

— Нет, это глупо. Прости за то, что я наговорил.

— Начал говорить, то будь добр закончить.

— Ладно, у меня ощущение, что это сделал он.

— Чего? Ощущение?

— Интуиция, предчувствие. Называй как хочешь. Не могу избавиться от этого чувства. Вот и все. Но Венц про него не говорил, да и деньги из кошелька таки украли. Все указывает на обычный гоп-стоп. Но я не могу перестать думать, что это Дэннис.

— Бред какой-то.

— Согласен. Но если ты что-то про избиение узнаешь, сообщи, хорошо?

— Конечно. Передай ему от меня, чтобы поправлялся.

— Передам. Пока.

Трубку на том конце положили. Она села на кровати, помассировала виски. Не очень-то помогло, но что есть, то есть. Накинув халат, она прошла на кухню, выдула графин воды, дальше залезла в аптечку, выпила пару таблеток обезболивающего. Состояние наимерзейшее.

Она прекрасно понимала Яго. У нее тоже было такое ощущение. Нелогичное, иррациональное ощущение. Но оно было, от этого никуда не денешься.

— «Да это не может быть он», — пронеслось в ее голове.

— «Почему ты так в нем уверена?».

— «Это был простой грабеж. Такое в городе постоянно происходит. Ничего нового. Я не стану его обвинять».

— «Кто говорит про обвинение? Просто разузнай, чем он был занят ночью. Будет алиби — не будет вопросов, разве не так?».

— «Это чушь собачья! Я должна доверять ему. В конце концов, он был к нему доброжелателен вчера. Он ни за что бы так не поступил!».

— «Да ну? Еще скажи, что ты совсем не заметила фальши, которой было пронизано каждое его слово в разговоре с Венцом. Он не изменился, и не изменится. Ты же не дура, чтобы верить этим пустым обещаниям? Мы-то с тобой знаем, каким местом ты вчера думала, когда давала свое согласие, но включи голову пока не поздно. Он опасен. Ты это чувствуешь, но почему не прислушиваешься?».

— «Заткнись! Самый большой идиотизм — строить свою жизнь исходя из ощущений! Факты указывают, что он этого не делал. Он говорил, что изменился. Я верю ему!».

— «Какая же ты дура! Настолько к нему привязалась, что не замечаешь простейшего!».

— «Это не он! И точка!».

Мучиться противоречиями она может вечность, но это нечего не даст, сколько бы она сама с собой не спорила. Она вздохнула, залезла в душ, вышла, позавтракала. Но это мерзкое чувство уходить не хотело.

После завтрака вновь на телефон позвонили. В этот раз это был Дэн. Она взяла трубку.

— Привет, — сказала она.

— Привет. Как самочувствие?

— Не очень.

— Могу предложить лекарство. Средство отличное: пару щепоток любви, фунт заботы и пару граммов чистейшей страсти. Ты в деле?

— Дэн, ты можешь сегодня со мной встретиться? — На удивление Дэна, она не стала ему подыгрывать, ответила холодно и, можно сказать, жестко.

— Что-то случилось?

— Да. Кое-что.

— Что?

— Давай при встрече, окей?

— Ладно. Где встретимся?

Встретились они у нее. Сестра все еще в больнице на лечении, а родители вновь не дома. В этот раз они уехали к друзьям за город. Будут играть в гольф и пить вино.

Пока его ждала, она вся извелась. Ходила из комнаты в комнату, а мысли ее крутились только вокруг избиения Венца. И чем больше она думала об этом, тем была увереннее, что это дело рук Дэна. Слишком все хорошо для него складывается. Совсем недавно он был готов шкуру с него содрать около театра, потом парад вранья и фальши перед кафе, а в довершение такое совпадение — неизвестный хорошенько измочалил Венца. Для простого ограбления отколошматили его уж слишком основательно, судя по сообщениям и фотографиям от Яго. А в довесок Венц еще и видеть ее отказывается, хотя совсем недавно они были хорошими друзьями. Это не может быть стечением обстоятельств. Но неужели он способен на такие зверства? Да быть такого не может.

Он появился ближе к вечеру. Когда солнце только начало клониться к закату. Тени стали длиннее, воздух прохладнее. Казалось, что весь город потихоньку засыпает, замедляется сам ритм жизни. Люди перестают суетиться, спокойно возвращаясь домой после дня, наверняка, наполненного событиями, переживаниями. Движения их становятся более плавными, медленными, словно ленивыми.

Именно так неспешно, собравшись с мыслями, она открыла ему дверь. Он, вторя ей, несуетливо разулся, снял куртку и повесил на вешалку, и уже было прильнул к Лилит, чтобы поцеловать, но она сделала шаг назад. Он сделал шаг вперед, настойчиво обнял и поцеловал. От его прикосновений по телу забегали мурашки. Внутри война, логика кричит остановиться, а чувства броситься в омут с головой. Его рука ласково проскользила от талии к бедру, губы нежно поцеловали шею чуть ниже уха, вторую руку он запустил в ее волосы, нежно помассировав. С ее губ слетел тихий стон удовольствия. Каждое его касание сводило ее с ума. Как легко отринуть все свои подозрения при таком натиске. Потому потребовались титанические усилия, чтобы прислушаться к голосу разума.

— Сначала разговор, — сказала она и оттолкнула его.

— Хорошо, — согласился он, пожав плечами.

Жестом она пригласила его на кухню, села за стол, он открыл шкафчик над плитой, вынул два бокала.

— Можешь обратно ставить. Выпивки нет.

Недовольно цыкнув, он поставил их на место и сел напротив нее, сложив руки в замок на столе. Секунд тридцать они молча смотрели друг на друга. Оранжевые лучи солнца озаряли кухню. Чистые полированные поверхности разбрасывали солнечных зайчиков по комнате. Она внимательно рассматривала его. Создавалось впечатление, что она каждый его взгляд, жест, движение взвешивала на весах. Придирчиво выискивала что-то, что способно опровергнуть его виновность. На лице его было ледяное спокойствие, волнения не отражалось — это на одну чашу весов. Царапины на костяшках правой руки — на вторую чашу. Как ни посмотри, пока о виновности говорит больше деталей, чем о невиновности.

— Мы так и будем в молчанку играть? Или ты мне скажешь что произошло? — спросил он.

— А ты попробуй предположить, — ответила она и бровью не повела, но вперила свой острый взгляд прямо в него.

— Хм… — Он нахмурился. — Откуда мне знать-то? Я в чем-то провинился? — Он расцепил руки и закинул локоть на спинку стула, слегка качнулся на нем.

— Ну тут тебе виднее, провинился ты или нет.

— Лили, по-моему, ты звала меня поговорить, а не загадки разгадывать. Говори, что случилось.

— Ладно. Вчера избили Венца. Кто-то подловил его в подворотне, когда он возвращался из кафе.

— И?

— Что «и», Дэн! — произнесла она на повышенных тонах. — Напомню тебе, что это преступление!

— Я не понимаю, почему меня должно это волновать? — спросил он, подняв бровь, и чуть погодя, внезапно нахмурившись, продолжил. — Стоп. Ты думаешь, что это я устроил?

— А что мне думать?! Только у тебя был мотив так поступить! Или опять соврешь, что изменился, как врал у кафе? А поцарапанный кулак чем объяснишь? — Она не сбавила тона.

— Закурить можно? — неожиданно спросил он спокойным безмятежным тоном.

— Да, пепельницу на тумбе возьми. — Она махнула рукой в сторону пепельницы, приложила эту руку ко лбу и усиленно его потерла.

Он встал из-за стола, оперся задом на тумбу и прикурил сигарету. Глубокая затяжка. Медленный выдох. Их взгляды направлены друг на друга.

— Почему я смотрю на тебя, а мне кажется, что я смотрю на чужого человека? — спросила она, подняв бровь.

Отвечать он не спешил. Сигарета постепенно иссякла, он затушил ее. Взял в руки телефон, пару раз провел по нему.

— На этот вопрос я не знаю, что ответить. По поводу кулака — вот. — Он протянул ей телефон, на нем было открыто фото.

— Что это? — Она взяла телефон в руки.

— Причина, почему мой кулак в таком виде. С мамой днем поругался, психанул, ударил кухонный шкафчик, он треснул и оцарапал руку.

И он не соврал. Венца он старался преимущественно бить ногами и так, чтобы на нем самом никаких повреждений не осталось.

— Я решил сфотографировать, чтобы у мастера в интернете спросить, сколько будет стоить замена. Кто же знал, что придется оправдываться. Я уже говорил вчера, что жалею о том, что произошло при первой нашей с ним встрече, — договорил он.

— С кулаком понятно. — Она вернула ему телефон. — Но… Дэн, я помню, как ты с ним разговаривал у кафе. Не ври, что теперь все нормально, и ты ему этого не желал.

— Ну что ж. Врать не буду. Он меня крайне сильно бесит. В основном из-за того, что мельтешит рядом с тобой. Но я обещал, Лили. Обещал, что не буду устраивать сцен и скандалов, не буду мешать твоей работе. И я это обещание, пусть и скрепя зубами, но сдержу.

— Где ты был и чем занимался с того момента, как мы расстались у кафе, до настоящего времени?

— Это допрос?

— Просто ответь.

— После того, как тебя проводил, я вернулся домой. Какое-то время позанимался. Я отстал от школьной программы, знаешь ли. Где-то часов в одиннадцать лег спать. Проснулся поздно. Не помню во сколько точно, но, вероятно, часов в десять утра. Позавтракал, поругался с матерью, позвонил тебе, чтобы получить немного поддержки, ласки, тепла, но вместо этого получил допрос.

— Почему ты не пришел сразу?

— А ты попробуй предположить, — передразнил он ее.

— Дэн!

— Что? Тебе так со мной говорить можно, а мне нельзя? — спросил он с нарастающим раздражением. Он не надеялся на ответ, и все же несколько секунд молчал, словно давая время ответить. После продолжил куда более спокойно. — Судя по твоему тону, я знал, что никакой поддержки от тебя я не дождусь. Чтобы не психануть и на тебя, решил остыть, учебой заняться, в конце концов. Когда почувствовал, что смогу спокойно с тобой разговаривать, пришел.

— Кто-то может подтвердить, что ты был дома вчера ночью?

— Зачем тебе это актерское мастерство, а? Вон из тебя какой коп получился, загляденье…

— Дэн! Ну я же не шучу! Это важно!

— Как скажете, мисс, — вновь съязвил он. — Мать была дома, но так как у нас довольно натянутые отношения, мы не пересекались в квартире. Может, она слышала, что я пришел. Может, и нет.

— Ясно, — сказав, она измученно вздохнула и отвела взгляд.

Вместо Дэнниса она стала наблюдать за улицей. Кухонное окно у них выходило на запад, а сама квартира была на последнем двадцатом этаже. Дом сильно выше своих ближайших соседей, потому ничего не загораживало вида на прекрасный огненно-рыжий закат. Яркий и слишком короткий. Солнце постепенно уходило за горизонт, а вместе с ним будто уходило и какая-то часть нее самой. В голову непрошено залезло сравнение их отношений с музыкальным инструментом. Основа и самое главное в этом инструменте — струны. Они издают звук, они создают мелодию, они — то, что наполняет ее жизнь смыслом. Это ее чувства, эмоции. И в последнее время они были натянуты до предела. Дэн каждой своей выходкой сильнее закручивал колки. Струны уже трещали, звенели. И сегодня лопнула первая. Она больше ему не верит. Вроде есть логичное объяснение царапинам на костяшках, и даже, вроде как, алиби имеется. Но… Нет доверия. Почему? Она и сама не понимает. Но у нее было стойкое ощущение, что он врет, и избавиться от него она не могла.

— Дэн, зачем ты это с ним сделал? — не отводя взгляда от окна, спросила она.

— Тебе самой не стыдно меня в этом обвинять?

— С чего мне должно быть стыдно?

— Я выдержал твой дурацкий допрос. Я ответил на все вопросы, но ты все равно меня обвиняешь. Да с чего ты взяла, что это я? Или ты повод ищешь со мной разбежаться?

— Если бы я хотела с тобой разбежаться, повода мне бы придумывать не пришлось.

— Это ты к чему?

— К тому, Дэн. — Солнце полностью закатилось, и, так как больше ничего интересного в окне не показывали, она посмотрела на Дэна. — Если я захочу с тобой разбежаться, мне достаточно будет просто вспомнить, как ты себя вел у театра. Или, допустим, как ты схватил меня за запястье. В общем, поводов и без Венца предостаточно.

— Вот как, значит? Что ж, хорошо. Может, оно и к лучшему будет. Я найду себе девушку, которой не будет наплевать на мои чувства и которая не будет поливать меня дерьмом.

— И какие же твои чувства были задеты?

— Я несколько раз сказал, что у меня проблемы с матерью. И масштаб этих проблем виден на фото. Но тебе же наплевать. Венца ударили. Беда какая! Прям трагедия! — Гнев внезапно нахлынул. Так сильно, что сдавило грудь. Он перешел на крик. — Честно, я искренне рад, что его избили. Но одну оплошность допустили — не прикончили!

— Дэн! — она крикнула так сильно, что голос сорвался сам собой на пронзительный визг.

— Что?! Так задевает, что твоему дружку сдохнуть пожелали? Раз так, может, он тебе, родная моя, не друг вовсе, а любовник?!

— Ты опять?!

— А что ты мне прикажешь думать? Ты принимаешь его сторону, не мою! Поливаешь меня помоями! Одного не понимаю, почему ты обо мне такого мнения? Чем я это заслужил?!

— Действительно, чем же ты это заслужил? Ты болен, Дэн! Такая ревность не нормальна! Такой уровень агрессии не нормален! Ты не контролируешь все свои действия! Ты мог это сделать. И более того, вероятно, ты это и сделал!

— Думай, как пожелаешь, — отрезал он и вышел из кухни.

Он направился в коридор и стал обуваться. Она поняла это по звукам. Надел, завязал шнурки, по своей привычке топнул ботинками. Снял куртку с вешалки, она зашуршала, застегнул молнию. Не прощаясь, открыл входную дверь и вышел, громко хлопнув дверью.

Слеза покатилась по щеке, за ней потянулась следующая. Она обхватила голову руками и громко заплакала. Когда струна лопается, она слишком уж больно хлещет по душе.

«Все всегда повторяется» — грустно думал Венц, лежа на больничной койке. Ему уже приходилось переживать нечто подобное. Два года назад. Боль по всему телу точно такая же как после того случая.

Поначалу у них с его бойфрендом все было прекрасно: долгие прогулки, первый поцелуй, потом первый секс. Он был для него самым первым. Какие тогда были яркие чувства. Все новое, все такое неизведанное. Алкоголь, страсть, сигареты. Можно сказать, он совсем потерял голову, потому совсем не заметил, что под личиной прекрасного принца прятался садист. В тот день он пришел к нему в гости, все должно было быть как обычно: пару бокалов мартини, медленная чувственная музыка на фоне обязательно с азиатскими мотивами — его прихоть, сладкий запах зажжённых благовоний, гладкое шелковое постельное белье и медленный чувственный секс. А после того, как оба они кончат: разговоры в постели, просмотр какого-нибудь нового сериала или еще какое незатейливое времяпровождение. Таких вечеров у них было много. Но в тот день он был не в духе. С порога начал ему грубить, придираться ко всему, к тому, что он пришел на пять минут позже назначенного, или что волосы сырые после дождя, что выглядит «ущербно». В общем, изо всех сил старался его задеть. Поначалу он не придал этому значения. «Ну плохое настроение и что? После пары бокалов и моего тепла пройдет» — подумал он тогда. Какой же это было ошибкой. Он продолжил оскорблять и унижать его, а когда перешел черту, после которой Венц принял решение уйти, он ударил его по голове, в глазах потемнело, тело перестало слушаться, а сознание на время угасло. Когда очнулся, то понял, что связан, во рту кляп, а на теле больше нет никакой одежды. Лежал он в каком-то темном помещении, как позже оказалось, в его кладовке. Щека на полу, связанные руки подогнуты под себя, колени на полу, а задница сверху. Его любимый так же стоял без одежды, позади него и… Ничего в этом приятного не было. Никакой ласки, заботы, чувственности. Только боль, острая, пронзительная, обжигающая, словно раскаленный металл. Каждое его движение, касание отдавалось мучительной болью. Он пытался умолять его прекратить, но из-за кляпа вырывался лишь неразборчивый хрип. Все, что он мог делать — лишь беззвучно плакать. Когда это закончилось, он больно пнул его, от этого Венц завалился на бок. На всю свою жизнь он запомнил его улыбку в тот момент — широкую, во все тридцать два. Он ловил кайф от этого. Он издевался над ним с особой изощрённостью. Он выкручивал ему соски, тушил об него сигареты, выдирал ему волосы, забивал ему в руки гвозди, но особо излюбленной пыткой он находил засовывать в него всякие предметы. И чем больше — тем лучше. Это доставляло больше всего боли. Пытателя это заводило. Чем больнее ему было, чем больше он кряхтел и дрыгался в жалких попытках спастись, тем быстрее поднимался его член, тем тверже он становился. И вскоре избиение превращалось в изнасилование, а когда он кончал, он возвращался обратно к издевательствам. И так по кругу. Когда он уставал, он просто уходил, напоследок не забывая напомнить, что нужно быть послушным, иначе прикончат. И рано или поздно он возвращался.

Так продолжалось три дня. Воды и еды ему не давали. Все естественные потребности приходилось справлять под себя, но, похоже, садиста это не волновало. Испачкаться он не боялся. Через какое-то время Венца осенило, что живым он его точно не оставит. Так или иначе он умрет. Или от обезвоживания, или от голода, или от травм. Неважно. И эта мысль ввергла его в такое отчаяние. Он слышал раньше о страхе смерти. Часто такое проскальзывает в фильмах, сериалах, книгах, но так мало об этом люди задумываются. «Умирать страшно» — вот, что говорится чаще всего. Но это чувство куда глубже. Это не просто страх, это паника, отчаяние, осознание полного бессилия. Это чувство рвет на куски, ты бьешься в истерике, слезы катятся, ты пытаешься кричать, бьешься головой о бетонный пол, но это абсолютно ничего не меняет. Никто не спасет. Никто. Ни всевозможные боги, ни мифический герой. Это конец, закат твоей жизни, а после — пустота. Многие из-за этого ломаются, принимают неизбежное и покорно его ждут. Кто-то теряет рассудок. Некоторые начинают получать удовольствие, но это, скорее, просто разновидность сумасшествия. А есть те, кто смириться не может, а разум их не покидает. Они до последнего борются. И Венц был из последних. Он долго придумывал план спасения, но в таком состоянии, связанным он ничего не мог. Даже крикнуть и то не под силу. Осмотрев место, где лежал, он увидел вентиляционное отверстие. Это была глупая затея, но сработало. Сначала ему нужно было вынуть кляп, рот был залеплен скотчем, внутри что-то, вроде тряпка. Надо снять скотч. Руки связаны так, что поднести их к лицу нереально. Он начал тереться щекой о бетонный пол в попытках содрать скотч. Приклеился он намертво, похоже, специальный какой-то, может, строительный. Он продолжал тереться щекой, царапая кожу. Чувство было такое, будто он трётся о наждачную бумагу, раздирая щеку в кровь, снимая кожу и добираясь да самого мяса. И вот у него, наконец, получилось. Он, поворочав пересохшим языком внутри, выплюнул тряпку и позвал на помощь. Тихо, хрипло. По вентиляционной трубе звук должен разноситься хорошо. Он надеялся на это. Но такой почти шепот точно никто не услышит. Раздирая сухое горло, он попытался снова. Получилось лучше. Он замолчал и прислушался. Наверно, садист не дома или спит. Еще один жалобный крик о помощи, настолько громко, насколько позволяло его иссушенная глотка. Он звал, звал и звал. Но никто не приходил. С каждой секундой надежда на спасение, и без того очень слабая, угасала. Прошло много времени, прежде чем раздался звонок в дверь. Этот пронзительный звук достиг его ушей, и это было самое приятное, что он в своей жизни слышал. Дверь открылась, он услышал чужие голоса. Правда, разобрать их не смог. Со всей силой, что у него осталась, он закричал.

Его спасли. Долгое лечение и реабилитация сделали свое. Он продолжил жить нормальной жизнью. Мучителя его посадили, дав восемь лет заключения. «Всего восемь лет» — с горечью думал он. Скоро он выйдет и продолжит издеваться над другими. Такие люди не меняются, они не способны побороть свои желания. И скоро вновь кто-то будет звать на помощь в пыльной кладовке. Только вот, возможно, его не услышат. Но тут он бессилен. Все, что он может, — сделать все, чтобы это больше был не он.

«Все всегда повторяется» — вновь подумал он, прокрутив в своей голове все эпизоды этого ужаса. Вновь он на постельной койке. Вновь в синяках, ссадинах, ушибах. Помниться, когда-то он натыкался на интересную теорию — что история идет по спирали, а новые события — в той или иной степени лишь повторение предыдущих. История его жизни тоже очень похожа на спираль. Одни и те же события повторяются в разное время и появляются по разным причинам, но они одни и те же. Опять он столкнулся с насилием, опять он — жертва. И опять этот страх смерти.

«… убивать буду ме-е-едленно…» — сказал тогда Дэннис.

Да именно так и будет. Сердце стало бить барабанную дробь. Дышать трудно, воздуха не хватает. «Нет-нет. Только не снова. Я не выдержу повторения этой пытки. Я буду послушным, я никому не скажу». Именно поэтому он соврал полиции и всем остальным. Страх его сковал по рукам и ногам.

Бинты мешали нормально ходить, да и было это больно. И все же лежать и смотреть просто в потолок постоянно никто не сможет, потому он лазил по соцсетям с телефона. Смешные видео с котиками, забавные истории и картинки. Они всегда поднимают настроение. А также сообщения от друзей, пожелания выздоровления. Внезапно телефон брякнул, извещая о новом сообщении в соцсети. Без задней мысли он его открыл.

«Слышал, что с тобой произошло. Соболезную. Может, ты помнишь, кто это сотворил? Цвет волос, например. Брюнет или, возможно, блондин? Расскажи полиции!».

А на аватарке до боли знакомое лицо рыжеволосого паренька. Венц заблокировал телефон, приложил ладони к лицу и тихо заплакал. Этот намек было невозможно не понять. Опять придется врать, ослушаться он не мог, слишком уж сильно он его боялся. «За что мне это все?!». В палату вошел Яго и, увидев его слезы, кинулся утешать.

— Все хорошо. Все хорошо, — тихо бормотал он, обнимая. — Что случилось?

— Я, кажется, вспомнил кое-что.

— Что?

— Это был блондин.

Подобно тому, как она делила Дэна на «злого» и «доброго», точно также она делила себя на две половины. Она не считала это отклонением в психике, ведь осознавала, что обе эти личности она сама, просто подходы к жизни у этих частей ее Я были разные. Одна Лилит была прагматиком до мозга костей, ярая последовательница культа логики и разума, холодная и чурающаяся бушующих эмоций. А вторая Лилит — противоположность первой. Чувственная тонкая натура, отвергающая барьеры, что выставляет разумность, и считавшая, что единственно верный путь прожить эту жизнь — испытать как можно больше эмоций, ощутить все, что можно. Между ними нередко возникают конфликты. Со дня знакомства вплоть до последнего дня лета по поводу Дэна они придерживались единого мнения. Он им нравился обоим. «Логичная» замечала, что жених он видный, Высшая школа как-никак, внешностью и умом не обделен, в общем, кандидат в мужья неплохой. А «эмоциональная» на заднем фоне поддакивала и постоянно вставляла аргументы вроде: еще трахается хорошо, и обалденно целуется, и умеет пробудить в ней такие чувства, каких она еще не знала. Но идиллия согласия закончилась в последний день лета, после того как он накричал на нее из-за глупых подозрений. «Логичная» встала в дыбы, что это плохой знак и ноги от такого психа делать надо, а вот «эмоциональная» его оправдывала. И что таить, чаще всего она слушалась именно своего чувственного Я, нежели разумного.

Но в то утро они поменялись местами.

После вчерашнего скандала настроение у нее было самое что ни на есть подавленное. Видеть никого не хотелось, а уж разговаривать тем более, но для Яго она сделала исключение. Он позвонил рано утром, она едва успела продрать глаза и заварить кофе. Разговор он начал с извинений. И нет, не из-за раннего звонка, а из-за обвинений Дэнниса в избиений. Венц вспомнил, что бил его мужчина со светлыми блондинистыми волосами. Это не мог быть Дэн. Еще раз извинившись за то, что наговорил на Дэна, Яго положил трубку. А Лилит села за кухонный стол, и какое-то время смотрела на холодильник. Без смысла, в полированном хроме ничего интересного не было и быть не могло. А она все сидела и смотрела. Голова ее ничем занята не была, при этом глаза то и дело моргали, а руки отбивали нервный ритм ногтями по стеклу стола. Свет горит, а дома пусто. Она не знала, как отнестись к этой новости.

«Логичная» завопила, что она допустила грубую ошибку, обвинила ни в чем неповинного. Она вменяла ей чувство вины за слова, что вчера были произнесены за этим самым столом. А вот у «эмоциональной» было другое мнение. Она никак не могла уняться со своей интуицией, настаивая, что никакой ошибки не было, что лучше бы все разузнать получше, тут что-то не складывается. Кого из них слушать? Черт его разберет.

Тук-тук-тук. Стучат ее ногти по стеклу. Тук-тук-тук. Вдруг тишина, пальцы замерли. Она взяла в руку кружку с кофе, поднесла к губам и сделала глоток. Горькая горячая смесь прокатилась по пищеводу и упала в пустой желудок. И как ей он в момент стал мерзок. И дело было не в кофе. В самом мире было дело. В мерзком отвратительном нелогичном неправильном кривом и исковерканном мире. Дерьмовом мире с дерьмовыми людьми, проживающими свои дерьмовые жизни. Он изо всех сжала ручку чашки и еле сдержалась, чтобы эту кружку куда-нибудь не запустить. В окно, например. Грохот разбившегося стекла, разлетающиеся осколки. Потом за кружкой она бы отправила стул, на котором сидела. Завопила бы во все горло, чтобы каждый узнал, что мир — дерьмо. Била бы кулаками холодильник и орала бы до хрипоты. Но вместо этого она сделала еще глоток. «Как-нибудь прорвемся» — жалкая попытка самоуспокоения, и когда она эта поняла, она сама себе язвительно улыбнулась. И вновь нервозно застучала по столу пальцами. Тук-тук-тук.

О, если б мог сейчас я умереть!

Счастливее я никогда не буду, — донеслось из динамиков телефона.

На экране видеозапись первого и последнего спектакля «Отелло» поставленного одаренной труппой актеров-новичков. Качество, конечно, оставляло желать лучшего. Руки оператора тряслись, а на заднем фоне кто-то постоянно отпускал сальные шуточки по поводу актрис. Но это единственная запись от начала до конца спектакля.

Эндрю утопал в своем безумно мягком диване и просматривал видео. Он дивился талантам этих людей, но еще более был поражен их смелостью выйти на публику. Медленно он покачал головой. Нет, он так бы однозначно не смог. Вдруг ему представилось, как он выходит на сцену, как вышла та красотка, залитый светом, и десятки пар глаз неотрывно смотрят на него. По спине пробежали мурашки, а сердце бешено заколотилось. «М-да, откуда же у тебя такой страх сцены?» — спросил он себя и усмехнулся.

Вдруг кто-то коснулся его плеча. Он оторвал взгляд от экрана. Позади стоял Алекс, в руках у него была бутылка мартини и тарелка с фруктовыми закусками. Эндрю расчистил деревянный кофейный столик перед диваном, убрав кипу своих тетрадей и нужных для работы книг. Новак поставил бутылку и закуски, быстро сбегал за бокалами и, также ни слова не говоря, наполнил их. Атмосфера вокруг до предела уютная. Оба они одеты в удобные домашние вещи, не стесняющие движений. Эндрю так вообще сидел в сером распашном халате. Алекс был более скромен, как-никак он же гость. На нем были летние шорты и свободная черная футболка с логотипом местной футбольной команды. Потрескивал псевдокамин — электронный обогреватель, который имитировал настоящий: светился неоднородным теплым светом, проигрывал аудио с потрескиванием, испускал тепло и водяной пар, который при особой подсветке смахивал на язычки пламени. Рядом с ним стоял круглый деревянный кофейный столик, а сразу за ним серый диван. Под ногами такой приятный на ощупь белый ковер. Время около полуночи. Темноту в комнате рассеивал только камин да включенный телефон с видео. Эндрю взял бокал и откинулся на спинку дивана, рядом устроился Алекс.

— Что смотришь? — поинтересовался Новак, кивнув на телефон.

— А это… Ну-у, — протянул он в ответ. — Сам взгляни.

Он взял в руки телефон и посмотрел небольшой фрагмент.

— Отлично сыграно, — поставил свой вердикт он, вернув телефон владельцу. — Особенно хороша Дездемона. Сразу видно, профи.

— Это их первый спектакль.

— Да ну? — сказал Алекс, подцепив зубочисткой кусочек нарезанного ананаса и отправив в рот.

— Представь. Талантливые ребята. — Он поставил видео на паузу, заблокировал телефон и положил его на столик. Экран погас, став прозрачным как вода.

— Чего тебя вдруг на театр потянуло? Ты вроде не любитель.

— Один из актеров мой давний пациент. Этот спектакль — его дебют. Жаль парнишку. — Он вздохнул и поправил сползшие очки своим фирменным жестом.

— Что случилось?

— Два года назад он попал к садисту в лапы, еле живым выбрался. Только оклемался после этого, начал строить карьеру, планы на будущее. И сразу после первого спектакля его поймал какой-то вымудень и избил. Замену ему найти не смогли, предстоящие спектакли отменили. А ведь он и его коллеги к этому так долго готовились.

— Сочувствую.

— Да мне-то чего сочувствовать, — отмахнулся Эндрю, отпил из бокала и чуть погодя продолжил. — Но парень, конечно, крайне невезучий. Черт, мы же только преодолели ту травму, а тут вот держите новую! — воскликнул он раздраженно.

— Тяжело тебе, наверно.

— Работы теперь будет невпроворот, но по сравнению с ним мне вовсе не тяжело.

Тишина повисла в комнате, ее лишь слегка нарушал камин. Парни понемногу пили свой мартини, да закусывали фруктами. Каждый в тот момент витал в своих мыслях, где-то далеко от реальности.

— Зачем люди делают это друг с другом? — вдруг спросил Новак.

— Ты о чем? — Он перевел свой взгляд с бокала и вопросительно взглянул на него.

Он сидел нахмуренный, смотря на закуски. Они не так давно общаются, но он уже успел выучить его привычки. Теперь ему несложно было предсказать, что на душе у его товарища. Если смотрит себе под ноги понуро и изо всех сил старается скрыть лицо — смущается. Если теребит что-то в руках — раздражен. Если смотрит в одну точку перед собой и хмурится — о чем-то размышляет. Он смотрит на эту несчастную тарелку, но не видит ее. Сейчас он погрузился в свои мысли, словно в вязкую смолу, и она окутала его полностью, закрыв глаза и уши. Она заблокировала все сигналы из внешнего мира. Молчание затянулось. Он не услышал вопроса.

— Алекс! — чуть громче позвал его Эндрю, чтобы растормошить.

— Что? — удивленно спросил он, встрепенувшись. Возвращение к реальности, видимо, произошло неожиданно.

— Ты о чем, спрашиваю?

— А. Да так. Просто стало интересно, зачем люди причиняют друг другу боль.

— Вот это вопрос. Из разряда вечных. Ты бы еще про смысл жизни спросил, — сказав, он коротко хохотнул.

— И все же. Я не понимаю.

— А зачем понимать? Это есть, с этим ничего не поделаешь. Это как камень у дороги. Вот ходишь ты каждый день мимо него, он есть, он существует, но смысла и причины ему там лежать нет. Он там лежит не почему-то, а так просто. Ты можешь пытаться докопаться до истины: кто его туда положил, как долго он там лежит, какой породы этот камень. Но все эти факты тебя ни на йоту не приблизят к ответу на вопрос «по какой причине он там лежит». Знаешь, почему? Потому что ответа не существует. Вот так же и с насилием, жестокостью и со многими другими вещами. Это часть жизни и всё. — Он пожал плечами и допил остатки в бокале.

— Камень можно убрать, — сказал он, покачав головой. — Если тебе этот камень мешает, ты его выкинешь, уберешь с дороги, пнешь, в конце концов. Но как убрать насилие? — Ему вспомнился тот разговор с Дэном, почему-то он сильно врезался в его память и терзал с того дня постоянно. Мысли крутились вокруг вопроса, как создать мир без насилия? Он был уверен, что ответ есть. Его не может не быть. У любой загадки есть разгадка.

— Клин клином, — коротко бросил он, наполнил свой опустевший стакан, закинул в рот виноградинку, прожевал. Новак ждал, пока он закончит, и чуть погодя Эндрю продолжил. — Насилие можно убрать только насилием.

— Это как?

— А ты разве не видишь? Все законы опираются на насилие. Если ты что-то противозаконное натворишь, тебя силой лишат свободы. А в исключительных случаях так и вовсе могут казнить. Если бы этих правил не было, то, я уверен, количество преступлений было бы куда выше. Вот и тут так же. Проблема наличия насилия в нашем мире заключается лишь не в абсолютном правосудии. Есть шанс, и отнюдь не маленький, избежать наказания. Надо этот шанс уничтожить и тогда, как мне кажется, не будет насилия.

— Нет. Оно все равно будет. Надо бороться не с последствиями, а с причиной.

— Очень интересно. Это как?

— Каким-то образом нужно заставить всех людей без исключения, ибо даже одно исключение все к чертям испортит, осознать, что причинять боль другому неправильно и иррационально. Надо сделать так, чтобы ни у кого не возникало тяги к жестокости и вот тогда насилие исчезнет.

— И как же это сделать?

— В том то и проблема, не знаю. Не знаю, потому что не понимаю, откуда растут ноги у этой тяги, почему люди раз за разом истязают друг друга. Ведь это нелогично. Это приносит кучу проблем тебе и другим людям. Понимаю, раньше в доисторическое время. Там либо ты, либо тебя. Там приходилось убивать животных, враждебные племена и так далее. Кто этого не делал, тот погибал. Но сейчас же человечество стоит на новой ступени эволюции. В настоящее время насилие — это рудимент, вроде аппендикса. Нужно просто найти способ его «вырезать».

— Занимательная теория. — Он с широкой улыбкой на лице посмотрел ему в глаза и поправил очки.

— Прости, я что-то заговорился, — внезапно Новак смутился, и отвел взгляд. Не часто ему приходилось быть откровенным, а сейчас его, и правда, несколько занесло. Лицо зарделось румянцем, и он изо всех сил постарался спрятать его. Благо тусклое освещение ему немного в этом подсобило.

Эндрю сразу засек его смущение, даже полная темнота ему бы не помещала. И от этого зрелища по телу прокатилось тепло, а сердце застучало сильнее. Этот его застенчивый взгляд, неловкость, беготня взгляда от пола к рукам и обратно. Все отдавалось в душе Эндрю. Так хочется его коснуться, почувствовать его тепло, его запах, его тело в своих руках. А ведь он тут, совсем рядом, только руку протяни. И осаживать этот порыв он не собирался. Поставив бокал, он нежно коснулся его подбородка кончиком указательного пальца, плавно заставив его поднять голову. И он послушался. Один взгляд и он понял, что Алексом сейчас завладели те же эмоции. Медленно, максимально осторожно, его рука скользнула дальше. Ладонь коснулась мягкой теплой щеки. Он придвинулся к нему и сам не заметил, как они сплелись в поцелуе.

Алекс почувствовал его теплые мягкие губы, влажное сбивчивое дыхание. Поцелуй не был актом страсти, наоборот он был сдержанный, осторожный, всего лишь легкое касание, что его удивило. И вдруг он осознал, Эндрю боится испугать своим желанием. Но ему хотелось, чтобы он не испытывал страха, чтобы он не сдерживал себя.

Эндрю отстранился и посмотрел на него выжидающе. Как он себя поведет? Что если он ошибся? Может, он даст ему пощечину? Или испугается и сбежит? А может, почувствует отвращение? За секунду в его голове пронеслись все эти невеселые мысли. Но Алекс мгновенно рассеял эти страхи.

Это был его первый поцелуй. Судя по романтическим фильмам и книгам, первому поцелую положено быть скромным и осторожным, наполненным нежностью и невинностью. Он знал это, и думал, что так будет и у него. Но этот поцелуй был другим. Он знал, что внутри Эндрю бушевала буря, и какое желание сейчас им овладело. Знал, потому что чувствовал то же самое. Страсть, словно волна, накрыла его с головой. Сердце колотится все быстрее и быстрее. Лицо краснеет, дыхание как у марафонца после длинной дистанции. Это желание было сильнее любой морали, правил, логики, здравого смысла и смущения. Он резко прильнул к Эндрю и поцеловал в ответ, вложив в поцелуй все, что чувствовал и чего хотел. И тут же получил те же эмоции от него обратно.

Странный мужчина, тершийся возле входа в подъезд, привлек внимание жильцов дома. Вычурная располневшая фигура, неуклюжий внешний вид, при этом дорогое и опрятное одеяние: идеально сидящее на теле черное пальто, похоже, сшитое на заказ, серые прямые брюки, темно-коричневые лакированные туфли и в довершение совершенно не сочетающаяся со всем остальным серая фетровая шляпа с полями. Видок, прямо скажем, запоминающийся.

Чужаку у подъезда, естественно, доверять не спешили. Родители резко усилили контроль над своими детьми, не забыв напомнить своим чадам, что разговаривать с незнакомыми дядями нельзя. Бдительные бабульки, у которых на пенсии развлечений маловато, следили за ним, как лучшие сыщики города, неотрывно. Молодые дамы вдруг вспомнили про наличие у них средств самозащиты и захватили их с собой «на всякий случай». В общем, напрячь он успел всех в доме от мала до велика. И кто бы к нему не подходил, желая разузнать, что ему, собственно, надо, внятного ответа так и не получил. Он все время отмахивался и говорил, что ждет кого-то, но кого уточнять отказывался. И с каждым часом напряжение вокруг только усиливалось. А ему будто все равно, стоит, перетаптывается с ноги на ногу и периодически сморкается в тканевый платок. И все не уходит.

Лилит тоже приметила этого персонажа, стоя у своего окна. «Ну и типок» — промелькнуло у нее в голове. В целом ей было на него плевать, он не вызывал у нее опасений. По крайней мере, пока она была дома. Но вечно дома сидеть она не могла. Пусть с Дэном она решила пока не встречаться, все спектакли отменили, а новых проб пока не намечалось, у нее все равно были дела — в магазин сходить, к сестре. Хочешь не хочешь, а на улицу надо. Несколько раз она это откладывала, надеясь, что он скоро уйдет, но он упрямо не сдвигался со своего места, будто прирос. Решив, что дальше тянуть нельзя, еще не хватало после наступления темноты мимо него проходить, она собрала волю в кулак и вышла.

Рассчитывала она на то, что он так же как с ее соседями себя поведет — проводит безразличным взглядом и все. Но стоило ей открыть дверь, как губы мужчины растянулись в широкой улыбке.

— Вас-то я и ждал! — воскликнул он, и все соседи прильнули к окнам, намечалось зрелище поинтереснее шестичасовых новостей. Зная о зрителях, она, немного поколебавшись, сделала шаг наружу, закрыв за собой дверь. Решив проигнорировать его, она спешно пошагала дальше, но он так просто сдаваться был не намерен. Мужчина загородил ей дорогу и, все так же улыбаясь, поздоровался.

— Приветствую. Простите, что так внезапно. Надеюсь, не напугал…

— Напугали. Меня и всех соседей, — перебила она. — Проваливайте отсюда.

— Ох, простите. Я не хотел, — промямлил он, и вмиг выражение лица изменилось, улыбка исчезла, а взгляд стал жалостливым. Лилит уколола совесть. Мужчина-то ничего плохого не сделал, а она сразу грубить. Может, у него что-то важное.

— Ладно, — сказала она, выдохнув. — Вы что-то хотели?

— А. Да-да. Конечно. Я это… спектакль ваш на днях видел. Вы были неподражаемы!

«Фанат, что ли?» — удивилась она про себя и натянуто улыбнулась. Наверно, ей должно было быть это приятно, но навязчивые поклонники, караулящие у дома, мало кому приносят радость.

— Вы не подумайте, — продолжил мужчина, будто угадав ее мысли. — Я не из этих… В общем, я строго по делу.

— И по какому же?

— А вам не передали?

— Что передали?

— Ах. Значит, нет, — замялся мужчина и шмыгнул носом. — А впрочем, неважно. Вот, — он вынул кипу визиток вместе с носовым платком из кармана. Одна визитка зацепилась о край кармана, из-за этого из рук выпали все остальные и разлетелись на ветру. Он не пытался их поймать, вновь засунув руку в карман, нашарил там еще одну и протянул.

Она взяла ее в руки и покрутила. «Я сделаю из вас звезду!». Хмыкнув, она убрала ее в свой карман и кинула вопросительный взгляд на этого аляповатого дядю-агента.

— Я бы хотел помочь вашему таланту раскрыться. У меня есть деловое предложение. Мы могли бы его обсудить в тепле?

Быстро прикинув в голове, что времени у нее навалом, она кивнула и предложила ближайшее кафе. Устроившись за столиком, мужчина снял пальто и шляпу, положив ее на стол, и принялся растирать руки. «Замерз, бедолага» — пожалела она его. Подбежал юркий официант.

— Вам подать меню или сразу закажете? — словно скороговоркой выстрелил он.

— Дайте, пожалуйста, самый ваш крепкий кофе с сахаром ложек пять и без сливок.

Официант кивнул и что-то напечатал это на своем планшете.

— А даме?

— Я не хочу, спасибо, — отказалась Лилит.

— Я угощаю, — сказал мужчина. — Так как я вас вытянул на эти переговоры, то и расходы на мне.

— Латте тогда. Без сахара.

Официант кивнул и несколько раз стукнул по планшету, озвучил сумму, с которой они согласились, и убежал.

— Итак, — начала Лилит. — Как к вам обращаться? У вас нет отчества в визитке.

— Зовите Конрад. Просто Конрад. На заграничный манер. Я, знаете ли, вообще считаю, что отчество — пережиток прошлого.

— Вот как? — без особого интереса спросила она.

— Да-да. Раньше было важно, чей ты сын. Людей было мало, все друг друга знали. А сейчас… Разве вам что-то даст то, если вы узнаете, что мое отчество, скажем, Алексеевич? Нет. Вы моего отца не знали и вам это, в общем-то, и не нужно. Для идентификации меня как гражданина достаточно паспортного номера, а для простых обывателей — имени и фамилии. Вот и получается, что это ненужная устаревшая традиция. И таких традиций пруд пруди вокруг.

— Да ну? — и хоть эта тема ей нисколечко не была интересна, она из вежливости поддерживала разговор. Внимательный человек бы понял, насколько ей скучно, просто взглянув на то, как она упорно разглядывает свои ногти. Но Конрад внимательностью не славился.

— Представьте! — пылко воскликнул он, радуясь, что его слушают. — Взять, например, этого молодого человека, — он кивнул в сторону официанта. — Сама его профессия уже давно потеряла смысл. Мы же все можем автоматизировать от готовки еды до мытья посуды за клиентами, но в кафе и рестораны упорно набирают персонал. А почему? А потому что люди привыкли делать заказ у живого человека, а не у машины. И это касается всех сфер жизни! Медицина, образование, производство… Мы так далеко шагнули вперед в плане технологии, но из-за таких традиций, можно сказать, на месте топчемся. Я думаю, что непростительно глупо тормозить из-за традиций. Вот как вы считаете?

— Я считаю, что это неважно, — покачала она головой. — Развивается ли наш мир или катится в пропасть — все это мелочи. Лишь обертка, фантик. Давайте перейдем к делу. Вы говорили, что у вас есть ко мне предложение.

— Ах да! Простите мне мою болтливость. Конечно, ближе к делу. — Он вынул из кармана свой телефон, положил его на стол и, пару раз тыкнув на него, активировал функцию голографической проекции. Перед глазами Лилит появилось плоское полупрозрачное фото размером примерно со средний телевизор. На фотографии была одна известная ныне актриса — Джезебел Вайт. Миловидная красотка с лицом, к которому явно прикладывался ни один хирург. Да и над телом хорошо поработали. Никакой естественной красоты. Все, что Лилит знала об этой девушке, что в свое время ее пропиарил богатый любовник, вложив в нее целое состояние, и то, что таланта у этой дамы ни на грамм. Но, несмотря на это, ее личико мелькает по ТВ постоянно. Всевозможные рекламы, популярные сериалы, ТВ-шоу, фильмы. Включи абсолютно любой канал и будь уверен в течение минуты она так или иначе там засветится либо сама, либо кто-то о ней упомянет. Более того, даже в новостях она «сверкала». В последнее время за ней закрепилась слава скандальной звезды. То в центре города оголится, то ее поймают с поличным на потреблении наркотиков, то в постели с мальчиком-подростком, не достигшим возраста согласия. В общем, образ жизни она вела совсем не праведный.

— И? — спросила она, не поняв, причем тут фото экранной знаменитости.

— Джезебел — одна из тех, кого я привел в мир шоу-бизнеса. — Он нажимал на экран телефона, лежащего на столе, и фото начали меняться. На них были разные знаменитости, покрупнее и наоборот помельче, богатые и не очень. Самых разных типажей и специальностей. — Со всеми ними я работал на этапе восхождения на звездный олимп. Как видите, портфолио у меня внушительное. Если желаете, могу рассказать подробнее.

— Нет, спасибо. Мне это не интересно.

— Как скажете. — Он пожал плечами и выключил проекцию. — Я предлагаю подписать контракт на работу со мной на полгода. Условия: 10 % со всех гонораров в течение этого времени. У меня для вас есть пару заманчивых проектов, в которых я думаю, вы бы хотели поучаствовать.

— Отказываюсь, — спокойно сказала она и встала со своего места.

— Да погодите же вы! — Встрепенулся Конрад. — Объясните хоть причину отказа?

— Если вы и вправду агент Джезебел, то должны быть так заняты, что не нашли бы времени встретится со мной. Судя по тому, как часто ее можно увидеть, ей деньги в руки сами рекой текут. Для любого агента это золотая жила. Получается, вы либо мне врете о том, что вы ее агент, либо вас выперли. Что хуже, я не знаю.

— Разве вы не нуждаетесь в агенте?

— Может, и нуждаюсь. Но проходимцы-шарлатаны меня не интересуют. Мне мое время ценно, и возможно, за эти полгода на меня выйдет настоящий агент. С вами я работать не хочу. — Она схватила свое пальто, висящее на спинке стула, и начала одеваться.

— Постойте!

Вскочил и Конрад. Он собирался остановить ее любой ценой. Готов был хоть на коленях ползать, хоть в слезы ударится. Что угодно. Но все его планы разрушил улыбчивый официант, принёсший заказ.

— Ваш экспрессо, сэр. И ваш латте, мадам. Что-нибудь еще?

— Спасибо, не нужно, — сказал Конрад официанту и, как тот удалился, продолжил уже для Лилит. — Я сам отказался работать с Джезебел.

— Вранье.

— Нет, — он покачал головой. — Чистая правда. Если вы позволите отнять у вас еще минут десять, я вам все объясню. А вы пока можете насладиться горячим напитком. Или если желаете, чем угодно в этом кафе. Смело заказывайте, я расплачусь. Только дайте шанс.

Он вновь на нее взглянул умоляющим взглядом. Что-то в этом взгляде было такое, что располагало к себе, неосознанно вызывало доверие. Она уже начала догадываться, что это один из его любимых приемчиков, и все же решила остаться. В конце концов, времени в запасе у нее предостаточно, и она точно ничего не потеряет, если дослушает его до конца. А вот если не дослушает, кто знает.

— Ладно. Но у меня есть условие. Вы говорите, только пока я не допью кофе. Как только чашка опустеет — наш разговор окончен. Никаких возражений, просьб подождать или еще что. Я встаю и ухожу. Согласны?

— Да.

Она повесила пальто обратно и села.

— Начинайте, — сказала она и демонстративно сделала огромный глоток.

— Тридцать лет назад, еще до всемирного объединения, в одной захолустной деревне жил мальчик. Деревенька была маленькая, обнищавшая, и немногочисленное население в ней было такое же. Что тогда, что сейчас отсталый Район. Большая часть жителей ютились в бараках и самодельных хижинах. За водой с ведрами ходили к реке. Электричества не было. Ели то, что могли произвести сами. А земля там была не плодородная. Ничего на ней не приживалось, даже трава и та росла еле как. Я лично думаю, это потому что недалеко был крупный город, который взорвали во время первого этапа. Может, это радиация так повлияла или экосистема была выведена из равновесия взрывом. Есть вероятность, конечно, что там всегда так было. А может, тот крупный город когда-то туда отходы свозил. Или…

Лилит громко прихлебнула из кружки.

— В общем, жизнь в деревеньке была тяжелая, унылая и голодная, — тут же вернулся он к первоначальной теме. — Раз в месяц в деревню приезжал торговец из крупного города. Покупал выдубленные шкурки животных и натуральные меха. Охота — единственный промысел, который хоть как-то позволял не умереть с голоду. А продавал он еду. И в качестве жеста доброй воли однажды он отдал задаром ненужный никому довоенный проектор на батарейках и флешкарту с кучей старых фильмов. И тогда появился в этой деревне единственный лучик света в беспросветной тьме безнадеги. Все, включая этого мальчика, не вылезали из кинотеатра. Батарейки в проекторе быстро сдохли. Но торговец привез еще в следующем месяце. И новые фильмы. Все эти фильмы воспринимались как нечто фантастическое. У этих людей была еда, чистая одежда, телевизоры, электричество, интернет, столько развлечений, что не счесть. Все такое новое, блестящее, красивое. Столько технологий: смартфоны, телевизоры, автомобили, компьютеры. Это куда покруче волшебства будет. Пока не привезли послевоенные фильмы, все были уверены, что война все это уничтожила, что не осталось в настоящем мире таких мест, что это всё — невозвратное прошлое. После просмотра первого поствоенного фильма жители ахнули. Существует «большой» мир, не все живут впроголодь, как они. Для детворы это открытие было подобно откровению. И все, естественно, стали мечтать уехать в этот мир, когда вырастут. Большинство собирались стать актерами. Мальчик этот хоть и не быстро соображал, но и идиотом не был. Он понимал, что с его физиономией, телосложением, отсутствием таланта и страхом сцены актера из него не выйдет. Но как же ему хотелось прикоснуться к этому миру, к миру красивых и безупречных людей. Шли годы, мальчик рос. И когда ему стукнуло 15, сбежал из деревни, несмотря на увещевания родителей о том, что мир этот хоть и красивый, но жестокий. Мальчику это казалось смешным, и думал он, что родители просто боятся перемен и не хотят оставаться вдвоем без сына на старости лет. Это же «большой мир»! Там всё прекрасно! У всех! Как же иначе? Спрятавшись у дяди торговца в багажнике, он доехал до крупного города. Дядя быстро раскусил этот маневр, но не ругался, довез до самого крупного города, в который он заезжал и даже предлагал ему стать помощников в делах и так же кататься по свету на машине как он. Но мальчику не этого хотелось. Он метил в современный «Голливуд». Правда, довольно скоро он узнал, что мама и папа отнюдь не преувеличивали, когда говорили о жестокости мира. Еда и в большом городе была ценным ресурсом. Он-то думал, что стоит лишь приехать, а все остальное само в руки упадет — и еда, и жилье, и работа. Но, увы. Первый месяц он за еду соперничал с голубями и дворнягами. Он бы умер от голода, если бы не одна сердобольная женщина. Она его приютила и дала работу в своей пекарне. Работа была грузчиком, тяжелая, конечно, но мальчик, наконец, был сыт и одет. И начал мальчик потихоньку узнавать этот мир. Розовые очки разбились. И он понял, что весь этот шик и блеск доступен только благодаря богатству. Деньги, вот что нужно, думал он. А еще он узнал, что есть профессия, которая помогает актерам. Ничуть не менее интересная и важная. И тогда появилась у мальчика мечта… Хотя нет, не мечта, а скорее цель. Мечта — несбыточная иллюзия. А это было осуществимо. После долгих мытарств, пройдя все круги бюрократического ада, мальчик получил паспорт беженца и сдал экзамены Начальной школы. Госпожа удача подсуетилась еще раз и смогла выхлопотать мальчику место в благотворительной программе для беженцев, которая позволила ему отучится в Средней школе и более того попасть по распределению на работу в одну из известнейших киностудий. Там он 5 лет работал и набирался опыта, а когда его контракт закончился, отправился в свободное плаванье. И началась его гонка за деньгами. И выиграть в ней было невозможно, сколько бы ты не заработал денег, всегда мало. Мальчик этот работал не покладая рук и сколотил состояние, но он почему-то не был этим доволен. Казалось бы, хэппи энд, как в лучших фильмах. Герой, переборов все превратности судьбы, смог осуществить свою мечту, посвятить всю свою жизнь любимому делу и преуспеть в нем. Его имя теперь у всех на слуху, на счет капают немаленькие деньги, он стал частью того безупречного мира, что показал ему дряхлый проектор, но внутри было странное чувство, будто он делает что-то не так. А что не так, он не понимал. Пока однажды он не взялся за ремейк старого довоенного фильма, одного из тех, что он до дыр пересмотрел в детстве. Ему было поручено найти актрису на главную роль. И пусть поначалу он почувствовал душевный подъем, но после первого прочтения сценария настроение рухнуло ниже плинтуса. Сценарий был переделан в угоду моде. Туда запихали кучу неуместной эротики, персонажей переделали так, чтобы их могли играть самые зазвездившиеся знаменитости, исковеркали сюжет и основную мысль произведения вообще. Это открыло мальчику глаза. До него дошло, что он делал не так. Всю свою жизнь он принес в жертву деньгам и красивой жизни, помогая снимать не произведения искусства, а стоковые до маразма идиотичные мелодрамы и боевики, часто настолько откровенные, что могли посоревноваться с порно. У них не было ничего общего с искусством. Искусство ради денег — уже не искусство! Он, наконец, взглянул критично на актеров, с которыми работал, которых устраивал в лучшие места, чью карьеру развивал. И вдруг его пронзило осознание, что эти люди не имеют ничего общего с теми безупречными актерами, которых он видел в детстве. Все они — «золотая» молодежь, избалованная и бесталанная, с интеллектом как у камушка. Их устроили в шоу-бизнес по блату либо их богатенькие родители, либо богатенькие любовники. Вся киноиндустрия прогнила от самого основания. Настоящие таланты игнорируются в угоду блатных и проплаченных. И ведь это не только с актерами. Сценарии, фильмы, книги. Все, во что не вбухано достаточно бабла, затмевается высерами богатеньких. Вот, например, последний фильм с Джезебел — «Пятьдесят минетов». Это просто скромное порно. Сборы у него составили — сорок тысяч миллионов. И тут недавно мне на глаза попалась работа молодых и талантливых ребят. Фильм сделан своими руками, финансов было мало, но это совсем в фильме не заметно. В фильме есть все — актуальный конфликт, развитие персонажей, истинный катарсис. В общем, шедевр. И знаете, какой у него был сбор? Никакой. Нуль без палочки. Их работу не приняли ни в кинотеатрах, ни в известных студиях. В результате они выложили его в интернете для бесплатного просмотра. Фильм собрал пару десятков тысяч поклонников, но это не принесло ни копейки создателям, да и пару десятков тысяч — цифра для кино мизерная. Все радостно пошли на до тошноты разрекламированные «Пятьдесят минетов», а настоящий шедевр не заметили. Все слишком заняты поеданием популярного дерьма, потому упустили настоящее произведение искусства. И когда мальчик это понял, он ужаснулся. Ведь он вел себя так же. Так же посылал лесом талантливых, ибо у них не было денег на его услуги, не было связей. Стремясь стать частью идеального мира, он окунулся в еще более мерзкий мир чем тот, в котором он родился. И желание у него тогда было только одно — немедленно застрелится. Но, к счастью или к сожалению, он понял, что его смерть ничего не изменит. Что вместо того, чтобы сдаться, лучше бороться. И начать нужно с того, что у него получалось лучше всего — сделать человека знаменитым. Привести в этот мир истинный талант и больше не смотреть на деньги. Задача оказалась нелегкая. Он искал талант, но он никак не желал находиться. И вот, когда он уже почти отчаялся, он вдруг забрел на любительскую постановку «Отелло» в театре. Ожиданий у него на счет этой постановки не было, но как он ошибался. В ней играла самая талантливая девушка из всех кого он встречал. И он понял, что это судьба! Он должен сделать… Нет, не так. Он сделает из нее настоящую звезду! Это решение было тяжелым, но ради этой цели он его принял. Он разорвал контракты со всеми, с кем работал, понеся огромные убытки, выплатив небывалые компенсации всем. Это было необходимо, чтобы освободить расписание и всецело заняться продвижением настоящей актрисы. Это решение ударило по нему сильнее, чем всё в его жизни, но, несмотря на тяжелые последствия, мальчик испытал облегчение, будто гора с плеч свалилась. Он был рад выкинуть из своей жизни этих людей. Особенно ему понравилось расставание с Джезебел. Именно она стала основным препятствием перед новой целью. Вместо разговора с талантливой актрисой он был вынужден поехать вытаскивать эту дуру из полиции. А потом внезапно отменились остальные спектакли «Отелло». И он потерял возможность связаться с настоящей актрисой. Каких трудов ему стоило просто узнать ее имя, а адрес и вовсе задача крайне сложная. Но он смог! Правда, только дом и номер подъезда без квартиры, но этого было достаточно. И вот он пришел к подъезду и ждал ее. Он весь замерз, промок на моросящем дожде и оттоптал все свои ноги, но даже перед угрозой смерти от обморожения он бы не сдвинулся с места, пока не дождался бы ее. И все его старания вознаградились! И теперь все зависит от нее. Я сделаю все возможное, чтобы прославить вас. Костьми лягу, но сделаю это. Поэтому, молю, давайте заключим контракт. Я готов на любые условия.

Закончив свой рассказал, он молча посмотрел ей в глаза. И только когда воцарилась тишина, она поняла, что эта история захватила ее с головой. Даже если это ложь, то очень профессиональная. Она глубоко вздохнула, пару раз моргнула, размышляя, стоит ли ему довериться. В руках она покрутила кружку. На ее дне барахтались остатки кофе. Так мало, что и на четверть самого маленького глотка не наберется. И все же в чашке еще что-то было.

Меньше половины глотка и всё, конец всему, провал, фиаско. Он весь дрожал, когда смотрел, как она крутит кружку. Если она его допьет, это разобьет всю его жизнь. Ладони вспотели, сердце заколотилось. «Не пей» — не то просьба не то молитва вертелась у него в голове.

Она с грохотом поставила кружку на стол и, сцепив пальцы в замок, сложила их на столе.

— Как насчет такого: вы находите мне работу, и если я заключу контракт на съемки в любой роли, хоть в массовке, с вашей подачи, то мы в тот же день заключаем контракт и с вами на дальнейшую работу. Что думаете?

— Согласен!

Проходили дни, но телефон Дэна предательски молчал. Ни звонков, ни сообщений от нее не поступало.

«Он же ей не рассказал?» — вертелось у него в голове. «Нет, не мог. Никак не мог». Но почему тогда она не пишет, не звонит? Какие причины у нее так поступать? Ведь даже Венц дал официальные показания, которые опровергают его виновность — его дружок Яго ведет блог, где в красках все это описал. Красиво, кстати, описал. Эмоционально. Особенно Дэну приглянулась концовка, где ему пожелали сдохнуть в муках, как асоциальному элементу, мешающему построить идеальный мир без насилия. Прочитав сие высказывание, он не удержался и рассмеялся в голос. «Таких наивных утырков, видимо, не так мало, как я думал».

И все же почему она не пытается выйти с ним на связь? По его расчетам она уже должна была прибежать с извинениями, но нет. Что-то идет не так. Почему-то в этот раз его план дал трещину.

Он мог бы позвонить сам или как в прошлый раз подкараулить ее у подъезда, но после того, что она наговорила, и заявления от Венца по поводу блондина, делать это казалось ему неразумным. Ведь все факты говорят о том, что она допустила ошибку. Она должна искать с ним встречи и, конечно же, мечтать о прощении. А если он сам будет за ней волочиться, то о чем это скажет? О том, что он чувствует свою вину либо не имеет и капли гордости. Ни тот ни другой вариант его не устраивали. Разумно сейчас проявить терпение. Рыбак не дергает удочку каждую минуту, а ждет, пока рыбка не клюнет на наживку. Иначе он останется без улова. И у него сейчас та же ситуация. Нужно терпеть и ждать пока Лилит не соизволит пообщаться сама.

Он сидел за партой и беспрестанно щелкал ручкой, нетерпеливо поглядывая на время. Долгий нудный урок, монотонная речь преподавателя. Скука. Ему бы, конечно, лучше на учебе сконцентрироваться — уроков он прогулял немало, нужно наверстывать. Но отстал он слишком сильно, потому не понимал, о чем вообще идет речь на занятии. И как бы он не пытался себя заставить, не выходило. А время все тянулось и тянулось. Часы, будто насмехаясь, специально замедляли свой ход, стрелка ползла по циферблату с каждой секундой все медленее.

Он глубоко и протяжно зевнул, посмотрел в окно — свинцово серые тучи давили лысеющие деревья. «И кто только сказал, что осень красива?», — задался вопросом Дэн. За окном красоты не наблюдалось. Только серый безликий пейзаж, размытый коричнево-оранжевыми и грязно-красными пятнами. Листва опала не вся, на деревьях будто проплешины, как на головах древних стариков волосы — чахлые кустики, чередующиеся с бледной лысиной. Холод, грязь, мерзотная слякоть, не прекращающиеся дожди. Погода шепчет: «пристрелись». Он отвел взгляд от окна и решил поразглядывать одноклассников. Все равно заняться нечем.

Парты расставлены в четыре ряда. На первых четырех партах сидит староста, миниатюрная короткостриженная девчушка, и ее «свита», ближайшие подружки-отличницы. Дэн сидит на третьей парте третьего ряда, что ближе к окну. Рядом по левую руку — тот бугай за два метра ростом. Спереди — низкий, но широкоплечий паренек с темной кожей, напоминающей жженую карамель. Новака нет — его пустая парта справа стоит. В классе есть еще одна пустая парта в первом ряду около двери, но кто ее хозяин Дэн не знал. Все остальные места заполнены пресными людьми, слишком уж они серые, одинаковые. Ходят в одинаковых модных шмотках, переговариваются идентичными модными фразами. Никого хоть немного примечательного он не заметил.

Взгляд уперся в «карамельного» парня спереди. Он перебрасывался записками с «пресным» парнем, который сидел по левую руку от него. Прилетела записка, приняв послание, паренёк коротко хихикнул, что-то накарябал на листочке и отправил обратно. И «пресный» повел себя так же. Туда-сюда метался сложенный в квадратик листок перед глазами Дэна. И чем больше он слышал смешков, тем сильнее разгоралось любопытство. Над чем они потешаются? Будь у него любое другое развлечение, вряд ли бы его это заинтересовало. Но на безрыбье и рак — рыба. Но ведь не выхватывать же у них этот листок прямо из рук. Спрашивать тоже как-то неудобно. Дэн цыкнул и, подперев рукой голову, продолжил наблюдать за мотающимся листочком. И как только он потерял всякую надежду узнать, что на нем, листок сам прилетел ему в руки. «Пресный» ошибся, кинул, когда его товарищ не был готов, попал в голову, листок отскочил и оказался на парте прямо перед носом Дэна. Раскрыв послание, он увидел, что на нем всего лишь были глупые карикатуры на педагогический состав. Но надо признать, парочка рисунков, правда, была забавной. Дэн тихонечко хохотнул, добавил свой вклад в сие творчество, изобразив страдающего ожирением директора с ослиными ушами, и вернул листок «карамельному» адресату. «Карамельный» сначала смутился, но листок взял, а увидев директора, отпустил смешок и закинул листок «пресному». И стал листок ходить уже по трём людям. «Карамельный» — «Пресному». «Пресный» — Дэну. Дэн — «Карамельному». Благодаря этому урок прошел не так мучительно.

А на перемене «Пресный» и «Карамельный» подошли к Дэну. Оба парня проявляли к нему добродушие, сразу представились. Пресного зовут Бастер Артур, а карамельного — Якуб Ли. Слово за слово и вот они уже его уболтали сходить вечером в бар. Дэн даже сам не понял, как это произошло.

У Ли голос был грубоватый, чересчур басистый, но с внешним видом он вполне сочетался. Выглядел он так же грубо. На лице особо выделялся нос — крупный, покатый, с горбинкой у переносицы. На голове волосы не длиннее чем дневная щетина Дэна, а одежда выглядела неопрятной — мятая, в некоторых местах с небольшими пятнами и слишком уж обтягивающая. Пуговицы на бедной рубашке еле-еле справлялись со своей задачей, прикрывая накаченную грудь обладателя.

Его товарищ Бастер был совершенно другим. Ни намека на спортивность, худой, высокий, с бледно-розовой кожей, одет просто, но аккуратно. Черты лица скучные, неинтересные. Тонкие губы полосочкой, некрупный прямой нос, зауженные европейские глаза серого цвета, пепельно-каштановые волосы стриженные полубоксом. Ничто не могло привлечь внимание. Все в нем от лица и одежды до голоса и повадок было обычным, до боли заурядным. Если бы не его выделяющийся, хоть и отрицательно, друг, то Дэннис бы вряд ли его вообще запомнил.

В баре было душно, пахло кальяном и дешевыми сигаретами. Попсовая музыка из колонок била по ушам, однако не могла заглушить шумную компанию за два столика от них. Освещение было отвратительное, в некоторых местах перегорели лампочки, и, судя по количеству таких мест, менять их абсолютно не собирались. Пластиковый стол, обклеенный дешевой пленкой с имитацией рисунка дерева, видимо, даже не протерли после прошлых посетителей — на нем красовались два пятна от кетчупа. Но Ли и Бастер сели за стол спокойно, совершенно не обратив внимание на беспорядок. Они были слишком заняты своей дискуссией, которая началась еще до входа в бар.

— Ты мне одно объясни, каким к черту ветром тебя туда занесло? — спросил Бастер у Ли.

— Да какая разница-то? Я ж тебе говорю, что увидел шедевр!

— Ты и искусство так же далеки как червяк и высшая математика. Как ты мог оказаться в театре? С качалкой перепутал?

— Смейся, смейся. А я, знаешь ли, проникся. Не думал, что такую забитую историю можно так искусно приобрести.

— Ты, наверно, хотел сказать, что такую избитую историю можно так искусно преподнести? — ехидно заметил Бастер.

— Да называй как хочешь. Суть ведь та же, — обиженно буркнул Ли.

— Проникся он. Я тебя знаю уже десять лет, и все это время ты поэзию от прозы не отличал. Вот какой, например, жанр у «Отелло»?

— А я знаю! Отелло — это тот чувак, что свою жену задушил.

Бастер не стал отвечать, а лишь приложил ладонь к своему лицу. Тут к ним подбежал официант, они сделали заказ. И как только официант их покинул, повисло молчание. Бастер какое-то время удрученно повздыхал, будто пытаясь сказать: «посмотри, что терпеть приходится», а потом сам же и нарушил молчание.

— Ты прости нас, — сказал он, обращаясь к Дэну. — Мы что-то заболтались и про тебя забыли совсем.

— Да все нормально. Мне даже любопытно стало. А это случайно не тот спектакль, что недавно ставили в театре неподалеку, с красоткой блондинкой?

— Он самый! — энергично ответил Ли. — Согласись она просто бомба?

— А-а, — протянул Бастер, не дав ответить Дэну. — Ну теперь то все ясно.

— Что тебе там ясно стало? — раздраженно сказал Ли.

— Все дело в той девушке. Сам спектакль ты не смотрел вообще. Только на девушку пялился.

— Нет!

— Да ну?

Люди со слабыми умственными способностями часто настолько просты, что не способны сколько-нибудь правдоподобно врать. Они перестают себя контролировать, глаза их начинают бегать, а волнение читается с удивительной легкостью. Ли был именно таким. И когда он понял, что погорел окончательно, обреченно сознался.

— Да, пялился.

— А на спектакль изначально тебя затащила другая девушка.

— А вот и нет! Ты ошиба…

— Мама? — перебив, спросил Бастер.

— … Да, — тихо проворчал Ли, чем вызвал у друга приступ хохота. — Да иди ты к черту! — злобно бросил он, отвернувшись, и принялся за свой виски-кола.

— Ну как? Подкатил? — задал вопрос Бастер, не спеша, отхлебнув из своего бокала.

— Нет.

— Почему? Испугался, что отошьют? — Как ни странно, в этом вопросе издевки слышно не было.

— Да нет. Просто меня не пустили за кулисы. И контактов даже не дали, прикинь!

— Жаль. Но ты не сдавайся. Узнай, может еще есть спектакли с ее участием.

— Да бесполезно, — отмахнулся Ли и быстрым глотком допил свой напиток, грохнул стаканом по столу и заказал еще.

— Это чего это вдруг?

— Видел я ее тут недавно в кафешке. С типом каким-то за столиком сидела.

— Ну и что? Может, они друзья или вообще родственники.

— Родственники? Друзья? В кафешке вечером вдвоем да?

— Ты себя накрутил. Ты не знаешь, кто они, что там делали и вообще…

— Типок этот был вдвое старше нее и одет просто шикарно. Дороженный костюм, шляпа эта, телефон стоимостью с автомобиль. Папик это был, точно тебе говорю! А даже если не папик, то все равно она — птица не моего полета. Слишком красивая. Еще и сплетен о ней в блогах пруд пруди, будто парней у нее целый гарем и выбирает она кого побогаче.

— И это правда?

— Да мне почем знать-то? Но я не удивлюсь, если она реально хочет на самый верх добраться, попрыгав по чужим кроватям. В шоу-бизнесе, говорят, только так и делается. Мне же девушка попроще нужна. Без всяких там звезд.

— Тут ты прав. Тебе действительно нужна дама более приземлённая.

— Какая-какая? Типо невысокая?

— Да нет же! Приземленная — это…

Внезапно Дэн встал со своего места и схватил висящую на спинке стула куртку.

— Ты куда? — спросил Бастер. — Прости. Мы тут заболтались, тебе и слово вставить не даем. Мы не хотели. Оставайся.

Но Дэн слушать не стал, мгновенно надев куртку, выскочил на улицу.

— М-да. Нехорошо как-то получилось, — изрек Бастер, смотря ему вслед.

«Убью! Убью! И шлюху эту. И папика ее. Прикончу тварей!».

Он почти бежал, по пути раз за разом набирая ее номер, слушая безжизненные гудки на том конце, после которых робот с таким неумело подделанным женским голосом говорил: «На данный момент абонент не может ответить на ваш звонок. Пожалуйста, оставьте свое сообщение после звукового сигнала». И тут же он гневно нажимал на сброс вызова. Звонок — гудки — сброс. Звонок — гудки — сброс. Снова и снова. В голове рисовались яркие картины, она сверху, стоны, ее волосы струятся, болтаются в такт движениям. Он ласкает ее грудь морщинистыми руками, она извивается в наслаждении, трясется от удовольствия, смотря прямо в глаза Дэну. Быстрее. Быстрее. Он спускает в нее, шумно выдохнув. Она остается на нем какое-то время, делает пару завершающих фрикций и, довольно улыбнувшись, встает с него. По ее бедрам тут же потекло семя. Омерзительно до тошноты. Кулаки Дэна сжаты, дыхание прерывистое глубокое, челюсти сомкнуты так плотно, что кажется, будто зубы сейчас повылетают.

Он ударил кулаком металлическую дверь подъезда, она в ответ лишь глухо ухнула. Он набрал номер ее квартиры на сенсорной панели, и раздался гудок. За ним второй и третий. И ничего. Трубку не снимали. Отчаявшись, он ударил домофон снова. Конечно, это ничем не помогло, лишь жгучая боль обдала кисть, подлив только масла в огонь. Боль разозлила его еще сильнее, и он начал молотить дверь, не останавливаясь, рыча словно бешеное животное. И бил пока руки не разодрал в кровь, а сил даже поднять их больше не осталось. Поверженный куском металла он вернулся домой. А там напился до беспамятства.

Утро встретило его дичайшим похмельем и ноющей болью. Посмотрев на свои кисти, окрашенные в красно-синие оттенки, он сморщился и издал стон. Слушаться руки не хотели, будто два куска дерева, такие же негнущиеся и твердые. Не спеша, он поднялся с кровати и побрел в ванну. Стало немного легче, когда он опустил два опухших отростка, которые в нормальном состоянии он называл руками, в ледяную воду. Временное, короткое облегчение. Вскоре кожа вспыхнула новой едкой болью, будто по ней прошлись раскалённым прутом. Поскуливая, он старательно принялся смывать с рук запекшуюся кровь и грязь, умылся, вытерся полотенцем и обработал руки обезболивающим кремом. Вскоре кожа рук начала неметь, ослабляя боль, но почему-то от этого ему стало еще поганей. Он присел на край ванны, распростер свою голову к потолку и зажмурился. «Беспомощный ни на что не способный тупой скот — вот кто я» — пронеслось у него в голове.

Злиться, бить все вокруг, орать и ненавидеть себя можно сколько угодно, но это ничего не меняет. Он ничего не может сделать. Жалок и слаб. Если то, что сказал Ли полная правда, то… Он — не соперник мужику с туго набитым кошельком. Что он может ей дать? Секс и ласку? Ха-ха. Тот мужик даст это и в придачу бабки. Может даже купит ей квартиру или машину, а, может, вообще устроит карьеру, кто его знает. И все эти «люблю» ничего не значат. И никогда не значили. Очень приятно говорить о любви, когда никого лучше нет на горизонте, но как только появляется, вся любовь куда-то испаряется, забываются эти жаркие признания, страстные ночи и красивые слова о любви до гроба. Прошлое отметается, как ненужная и мешающая деталь. Чувства чувствами, но деньги это деньги. Все люди без исключения меркантильны, а те, что это скрывают, еще и двуличны, думал он. А потом: «думаю, нам лучше расстаться», «отношения уже не те», «дело не в тебе» и прочие глупые оправдания. Скоро и она ему скажет что-то подобное.

И что же делать? Смириться? Жить дальше? Разве это возможно? Как жить, зная, что кто-то другой ласкает ее? Но что прикажете с этим делать?

«Слабый бесполезный тупой скот» — вновь пронеслось в голове. — «Глупый Бета».

Какое-то время он еще пялился в потолок, чувствуя себя полностью раздавленным, выброшенным на свалку, словно использованный презерватив. Но потом в голову пришла неожиданная мысль. Лицо его просветлело, глаза округлились. Точно же! Решение все это время лежало на поверхности. Такое простое. Он встал с края ванны и подошел к зеркалу. На него посмотрел симпатичный, но сильно измотанный юноша. Сероватый цвет лица, мешки под глазами, грязные непричесанные волосы. И ядовитая надменная улыбка от уха до уха. «Альфа я или Бета? Тварь я дрожащая или право имею? Кто проводит черту, отделяющую одно от другого?», — думал он, усмехаясь. Раб может стать хозяином. Скотина — превратиться в пастуха. Он вспомнил, как беспомощно барахталась его мать в ту ночь. Сколько бы она не сопротивлялась, Дэн был сильнее. Он — не жертва, а палач. Теперь все ясно как день. Он — хозяин своей судьбы, и он сам решает, кем он является. Сила имеет больший вес, нежели просто деньги. Сила не физическая, хотя и она тут важную роль играет, а сила личности, сила изменить этот мир, перестроить его под себя. И эта сила у него есть — он умён, хитёр, изворотлив, не обделен харизмой и неплохо сложен физически. В руках он держит очень хорошие карты, и выиграет ли он эту партию под названием «жизнь» зависит только от него.

Первые три недели она не получала от Дэна никаких сообщений и звонков и была этому только рада. Очень ей не хотелось с ним объясняться. Да и что она бы ему сказала? У нее не было ни малейшего понятия, ее мотало от одного решения к другому, от недоверия и страха до безумной всепрощающей любви. Она скучала по нему, томилась, хотела прижаться к нему, почувствовать его запах, услышать голос. И с каждым днем эти чувства только усиливались. Но… Стоит только мельком вспомнить ту ночь, когда она ему рассказала про Альф и Бет, как начинало болезненно ныть запястье. А от того его лица при первой встрече с Венцом все ее нутро сжималось в леденящем страхе — глаза налитые кровью, бешеные, будто нечеловеческие. А в довершение всему последний их разговор — столько фальшивости в словах, взгляде, голосе. Но не сколько сама ложь ее возмущала, а сколько презрение, читающееся в каждом его слове и взгляде. Он наслаждался тем, что натворил, тем, что его не могут вывести на чистую воду, и слушал ее обвинения, молча посмеиваясь.

— «Самодовольный ублюдок» — в сердцах подумала она.

— «Ты ему это так просто с рук спустишь? Будешь терпеть и ждать чуда, когда он одумается?».

— «Да что я могу-то? Венц не будет давать показания против него, улик нет. Я бессильна».

— «Ты ведь знаешь, что я совсем не об этом. Ты уже все решила, разве не так?».

— «Да-да… Но… Нет, не сегодня. Не могу».

— «Прекрати тянуть кота за яйца! С этим нужно кончать и быстро!».

— «Легко сказать! Я же…».

— «Любишь его? Идиотка! Когда ты уже одумаешься? Эти чувства не взаимны. Ему плевать на тебя, ты для него вещь. Имущество. С его точки зрения ты не можешь, да и права не имеешь, что-то желать, если это противоречит его желаниям. Карьера? Да срать он на нее хотел! Ему важно чтобы ты ни с кем мужского пола не общалась, была покорна, смирна и всегда подле него. И кольцо это — кандалы. Как скотину окольцевать пытается и клеймо поставить. Поработай извилинами, наконец. Отношениям конец. Любви конец. Настало время расставаться. Набери его сейчас, скажи об этом».

— «Не могу… По крайней мере не сегодня. Завтра».

— «То же ты говорила и вчера».

И это было чистой правдой. Каждый день она бралась за свой телефон и крутила его в руках, силясь это сделать. И каждый день откладывала это, ища себе глупые оправдания.

Столько всего хорошего, столько всего приятного они пережили. Это было волшебное лето. А чувства… Ох чувства… Это не опишешь никакими словами. Безумный экстаз, опьяняющий восторг, абсолютное счастье. Ничего не передает всей полноты испытанного. Как ей хотелось вернуться в начало, в ту прохладно-теплую июньскую ночь их первой встречи. Пережить все это по новой. Боже, а сколько планов она уже настроить успела! Вплоть до рождения детей! Летом казалось, что вся эта идиллия вечна, незыблема, будто сама судьба к ним благосклонна. А сейчас нужно прекратить, обрубить одним предложением. Навсегда. Научиться жить без него. Забыть. Выкинуть из жизни его и воспоминания об этом лете. По щекам градом потекли слезы, она обхватила голову и, давясь рыданиями, упала на подушку. Она уже знала, что проплачет почти всю ночь, заснув только под утро, как проплакала десять ночей до этого.

И днем бы она рыдала, не прекращая поток слез ни на секунду, да только днем жизнь ее бурлила, слезам места не находилось. Конрад закидал ее разными встречами, пробами, отборами. Конца и края им не было видно. Раньше ей вход на любые подобные мероприятия был заказан — пускали только людей уже сделавших себе имя. И оставалось пробоваться в любительские спектакли, студенческие фильмы да в массовку. А Конрад ее отправил на пробы популярнейших ТВ-сериалов и кино, к самым сливкам этой индустрии. Она и мечтать о таком не могла, потому все свои переживания по поводу Дэна запихивала днем поглубже и вперед, покорять экраны.

И в тот вечер, когда телефон ее разрывался, а Дэн колошматил ее дверь, она была на фуршете. Конрад привел ее как свою спутницу, исключительно, конечно, из желания познакомить ее с влиятельнейшими людьми. Поначалу она опасалась непристойностей от него в свой адрес, пошлых предложений, сальных намеков, но он, на удивление, оказался порядочным, не только слов или поступков низких себе не позволил, а даже взглядов вожделенных не отпускал. И даже осаживал тех, кто такое выкидывал.

Вечер обещал быть приятным, потому она, не задумываясь, убрала телефон в сумочку, а саму сумочку при входе сдала в гардероб. И сумочка эта весь вечер трещала, пока она милыми улыбочками и заумными разговорами прокладывала себе путь к славе. И обнаружила она, что он звонил, уже сидя в такси, направляясь домой, пьяненькая и впервые за долгое время довольная, без груза на душе. Увидев знакомое лицо на фото контакта вызова, она горько улыбнулась и не стала перезванивать.

«И что теперь? Я останусь одна?» — думала она хмельной головой, пытаясь представить свою дальнейшую жизнь без него, без столь любимых рыжих волос и его милых подтруниваний над ней. Она коснулась лбом стекла машины и вглядывалась в пролетающие расплывчатые огни ночного города. Закрыла глаза и провалилась в забытье, в тягучее предсонное состояние, где логике места никогда не было. Там царили только эфемерные эмоции, мысли путались, заплетались как ноги у пьяницы.

«Так холодно… и одиноко» — думала она, ощущая, как леденеют ее ноги в красивых летних золотистых туфельках на высоком каблуке. Красивые бесспорно, но для начала октября слишком легкие. «Сейчас бы тапочки, теплые, мягкие… тапочки… а я вернула тому врачу тапочки?» — вдруг вспомнила она последний день лета и встречу с тем интерном. «Надо вернуть. Обязательно. Как его там звали? М-м…. Харон! Точно! Харон. Имя-то какое странное… О чем только думали родители… А парень-то миленький… Может, когда с Дэном все будет кончено…? Если захочет, конечно. А получится ли с ним? А какой он? Теплый наверняка, я уверена. Уютный, как те тапочки, и тихий. И увлеченный. На работе будет весь день, а вечером домой, уставший. И я такая же после долгого дня. Обнимемся и спать вместе после тяжелого дня. И он будет меня поздравлять со спектаклем и радоваться, что у меня есть друзья, какого бы они не были полу, будет добр и искренне за меня радоваться. Да. Именно так. Он ведь такой теплый…Он — не такой как Дэн».

Проснувшись в своей постели на следующее утро, она ощутила легкость на душе, будто скинула тяжелые оковы. Даже дышалось как-то свободнее. «Все, что ни делается, все к лучшему». Может, будущее ее не определенно, и что будет там за порогом этого решения, она не знает, но точно будет только лучше. Да, это будет нелегко. Много еще слез будет пролито в подушку, но, если и есть абсолютная истина в этом мире, то она заключается в том, что все проходит. Время идет, и все забывается и, может, уже в следующем году она будет вспоминать эти дни только с улыбкой, без зудящей боли где-то в груди. Сейчас же нужно двигаться дальше. Как бы ни было больно и тяжело, как бы ни хотелось надеяться, что все еще можно исправить, отношения подлатать, а ошибки позабыть. Пора прийти к согласию с самой собой.

Она решительно взяла телефон в руки и собиралась уже звонить, но тут ее телефон зазвонил сам. Конрад. «Ну почему сейчас-то?!» — возмутилась она, но на звонок ответила.

— Да.

— О! Здравствуйте-здравствуйте. Вы сегодня вечером свободны? А даже если не свободны, освобождайтесь! — Его голос был крайне возбужденным и нетерпеливым, словно у ребенка, которому не терпелось что-то рассказать.

— Чего?

— Жду вас вечером сегодня в семь, в ресторане «Голубая лагуна». Да-да, дорогуша, именно в том ресторане, где когда-то обедала сама…

— Конрад! Мне не важно, кто там был в этом ресторане. Объясните, зачем конкретно мне туда идти сегодня! — прикрикнула она на него. Настроение ее было так ужасно, что выслушивать его отстраненную болтовню, в которую он так любит пуститься при любом удобном случае, было выше ее сил.

— Да-да! Прощу прощения, забылся. Я просто слишком рад! Так рад! Если бы был верующим, точно бы посчитал, что это божье провидение не иначе! Ведь какая удача…

— Конрад! Коротко и по делу.

— Вновь приношу свои глубочайшие извинения. Помните, вы вчера беседовали с одним мужчиной у стойки с закусками?

— Я много с кем вчера общалась около закусок…

— Ну такой статный, высокий, в ярком оранжевом костюме. Вспомнили?

— А. Вы про Лаура?

— Да-да. Про него!

— Да его захочешь, не забудешь. Костюм ведь ядерного цвета да и сам он… чересчур эксцентричный.

— Эксцентричный, это да, соглашусь! Вы к нему три дня назад на роль пробовались, это помните?

— А вот это уже нет. Проб было столько, что я уже ничего не помню…

— Понимаю-понимаю. График у вас напряженный сейчас. Так вот, Лаур сейчас режиссирует один детективный сериал, очередной ремейк на Шерлока Холмса, вы наверняка слышали о нем. У него второй сезон сейчас снимают.

— Я даже смотрела пару серий. Он популярный, везде на ТВ и в интернете рекламируется.

— Да-да. Но еще это очень неплохой проект. Не идеальный, конечно. Без коммерческой составляющей не обойтись, но там знают меру, да и есть еще место в нем настоящему искусству, хоть место и малюсенькое. Сценаристы не только известные, но и по-настоящему талантливые, и с актерами так же, сброд ради рекламы засветившимся лицом не держат. Лауру вы понравились еще на пробах, а вчера вы окончательно его покорили. Говорит, что был поражен как спокойно и раскрепощенно вы общались с ним, не тушуясь и не подлизываясь. Позвонил он мне сегодня утром, мы встретились и обсудили сотрудничество.

— Это чудесная новость, но ведь в такие проекты берут как минимум опытных актеров…

— В этом была основная загвоздка. Но мы с Лауром давние знакомые, он поддерживает мое стремление реформировать нашу индустрию, вернуть ее в лоно искусства. Потому он решил рискнуть, выражаясь его же словами, «показать на экране свежую кровь», раз уж я за вас ручаюсь. Ну и согласитесь, текущие актеры уже всем примелькались, одни и те же лица, что в кино, что в сериалах. Давно пора немного их проредить. Сегодня в ресторане он проведет финальное собеседование с вами, и если все пройдет хорошо, то подпишем контракт.

— Финальное собеседование?

— Ну, Лилит, вы же понимаете, что пусть у вас и не главная роль, но все же важная. На вас будет строиться сюжет, хоть и всего одну серию. И если вы не справитесь, то Лауру все это влетит в копеечку. Он просто хочет убедиться, что вы серьезно отнесетесь к этой работе и не оплошаете. Ну что, вы согласны пойти в ресторан?

— Конечно, согласна!

Крупные горячие капли били его по спине и стекали по телу вниз, сбиваясь в ручьи. Приятно-обжигающие потоки нагревали и без того разгоряченное обнаженное тело. Стеклянная занавеска тесной душевой кабинки затянулась белой плёнкой, а воздух налился влагой, стал тяжелый и невыносимо густой. Кислорода не хватает, душно, голова идет кругом. Но пусть. Так даже лучше. В голове не останется места логике и мыслям. Только ощущения, чистое незамутненное удовольствие. Мокрые прикосновения, тяжелое дыхание, нарастающий ритм. Стоять раком стало тяжело, он распрямил спину и теперь поток из душа бил его не по спине, а в лицо. Эндрю нежно обхватил его сзади и аккуратно повернул к стенке, прижавшись сзади. Их кожа, скользкая от воды и плохо смытого геля, соприкоснулась, он почувствовал его пылающее жаром тело, его крепкие руки. Они то и дело бегали по телу, оставляя после себя волны удовольствия. Он целовал его шею, медленно взбираясь к уху, заставляя дрожать всем телом.

— Давай закончим вместе, — ласково шепнул Эндрю.

В ответе не было смысла. Он обхватил свой твердый пенис и стал двигать рукой в ритм движений Эндрю. Все быстрее и быстрее. От каждого проникновения вспыхивала боль, жгучая и тянущая, но такая приятная. Он чувствовал, как он скользит внутри, как проникает целиком, причиняя боль и оставляя сладкую истому. От этого его член становился только тверже, а пик наслаждения ближе. Эндрю нежно прикусил мочку уха. Его влажные губы касались шеи, учащенное от напряжения дыхание щекотало. Вот-вот. Еще чуть-чуть. Какие-то доли секунды. Алекс изогнулся, запрокинув голову вверх, и закрыл глаза. Эндрю ускорился до максимума. С губ слетел непроизвольный стон. В голове идеальная пустота, великое ничто. Весь мир сузился до одного оргазма. Еще одно жалкое мгновение, быстрое движение и…

— Дэн, — внезапно шепнули его собственные губы.

И конец. Пульсирующий экстаз, полное физическое истощение и испачканная стенка кабинки. Судя по тому, как глубоко он его в него загнал, как сейчас он слабо пульсирует внутри, Эндрю тоже всё. «Он слышал?». Алекс боялся повернуться и посмотреть ему в лицо, так и стоял лицом к стенке, не оборачиваясь. Эндрю ни слова не говоря, быстро обмылся, вытерся и вышел из ванной комнаты. Словно окаменев он простоял минут десять, омываемый душем, а после, собравшись, наконец, с силами, убрал за собой, сам ополоснулся, оделся и вышел из ванной.

Эндрю его уже ждал, сидя на кухне в халате и прикуривая сигарету дрожащими руками.

— Тебе же нельзя… — произнес Алекс, как увидел сигарету, зажатую между его пальцев, но тут же осекся. — Нам нужно поговорить, — пристыженно, едва ли не шепотом сказал он.

— Да, нужно, — досадливо согласился Эндрю. — Садись.

Он послушно сел на кухне напротив Эндрю. Ему даже глаза было стыдно поднять, все время он старался спрятать взгляд, но куда бы он его не отводил, натыкался им на него.

— Прости меня… Пожалуйста. Я не знаю, что на меня нашло, — его голос дрожал.

— Не извиняйся. Не за что, — коротко сказал он и сделал глубокую затяжку. Руки так тряслись, что только он отвел сигарету от губ, как тут же ее уронил на стол. Пару секунд он просто смотрел, как она тлела на кухонном столе, оставляя после себя коричнево-черное жженое пятно, а после, будто опомнившись, резко схватил ее и небрежным жестом смахнул пепел со стола на пол, затянувшись еще раз, еще глубже прежнего.

— Как не за что извиняться? Я же… Прости меня. Прости. Пожалу… — он попытался взять его за руку, безвольно лежащую на столе.

— Может, тогда все гомосексуалисты извинятся? — Он, перебив его, грубо отдернул свою руку, и хоть и говорил он слабым надтреснутым голосом, в нем чувствовалась агрессия. — А вместе с ними пусть извинятся все с белой кожей, карими глазами или родившиеся в этом году.

— Что? Причем тут…

— Может, все извинятся за то, в чем не виноваты?

— Но…

— Хватит!

Эндрю закрыл свое лицо ладонями и какое-то время так и сидел, неподвижно. Сигарета, зажатая между двумя пальцами, постепенно тлела и сыпала серым пеплом на стол. Где-то тикали часы, с улицы доносились голоса людей, их неразборчивые слова и гул автодороги.

— Я должен извиниться! — выкрикнул вдруг Алекс, резко распрямившись и смотря в упор на Эндрю. Тот отвел руки от лица, удивленно округлив глаза. — Когда обижаешь дорого тебе человека, ты обязан извиниться! — продолжил Алекс, по его лицу одна за другой текли слезы. — Я не знаю, что это вообще было, с чего вдруг… Но я очень боюсь потерять тебя. И не хочу делать тебе больно.

— Отношений без боли не бывает, — ответив, Эндрю вновь затянулся уже почти дотлевшей горькой сигаретой и кашлянул. — Ты принес эту боль не специально, что уже делает тебя лучше многих, но мне от этого не легче. Я не хочу быть номером два, запаской в багажнике, резервным вариантом или еще кем.

— И никогда не будешь, Эндрю.

— Я уже. — Он затушил сигарету в стоящей неподалеку немытой кружке от кофе, которую он поленился донести до мойки. Пропала вся злость, что чувствовалась еще недавно, вместо нее пришла грусть. Какая-то необъятная и изматывающая. Казалось, что она отняла у него все силы, и даже говорить ему стало невероятно тяжело. — Может, ты этого не осознаешь, но ты его любишь. Не как друга, а как…

— Нет! Это не так!

— Чем сильнее ты отрицаешь, тем очевиднее это становится.

— Я просто запутался, — попытался оправдаться он, давясь слезами, из-за чего его голос то и дело срывался в писк или безвозвратно пожирал некоторые звуки. — Мы повзрослели вместе, столько лет дружили, и тут внезапно все пошло под откос. Это давит на меня, да. Не отрицаю, что часто думаю о нем. Но нет, все не так как ты сказал. Мне нужно время разобраться в себе и все будет хорошо.

Эндрю в ответ как-то странно покачал головой, будто с сочувствием. Как взрослый смотрит на ребенка, который думает, что стоит ему лишь повыше подпрыгнуть, и он снимет с небес луну. Ребенок все прыгает и прыгает, а взрослый не хочет его разочаровывать, но точно знает, что луну не достать. Неизбежное разочарование, и вроде надо ему сказать, но язык не поворачивается. Как можно вот так взять и разбить мечту?

— Знаешь, я, когда стал изучать психологию, тоже думал, что разберусь в себе. Я представлял это так, будто у меня есть огромный сундук. В этом сундуке всё — мои мечты, психологические проблемы, черты моего характера… В общем всё, что люди так любят называть душой. Мне казалось, что я открою этот ящик и всё рассортирую, расставлю по полочкам, а что мешает, выброшу. И жизнь моя наладится, я стану нормальным и счастливым человеком.

— Получилось?

— Совсем нет. Я открыл сундук, начал его разбирать и… Ничего. Он слишком огромен, в нем слишком много всего. Это нельзя хоть как-то систематизировать. А что выбросишь, то мгновенно вернётся. И докинуть в этот сундук ничего не получится. Вот что я понял: я не могу изменить себя и сделать из себя нормального. Мне не стать кем-то другим. Все мои травмы, переживания, эмоции — они не исчезнут по моей воле. И заставить себя почувствовать что-то, что никогда не испытывал, я не могу. Я не способен этим управлять. И все, что мне остается, это научиться с этим жить, максимально рационально использовать то, что у меня есть, запомнить, что за чем лежит в этом сундуке, что стоит доставать на всеобщее обозрение, а чего лучше не касаться. Ты можешь думать, как и я когда-то, что сможешь стать другим. Но это не так. Даже если ты осознаешь, что внутри у тебя за чувства, это не значит, что ты сможешь от них отказаться по своей воле.

— Но чувства — это переменчивая материя. Мы не знаем, что будет завтра, и может, скоро я его вовсе забуду и тогда мы…

— А может, этого никогда не произойдет. И я навсегда останусь номером два. Но все то время, что мы будем в отношениях, я буду беспрерывно страдать. Нет. Лучше будет расстаться. Я не знаю, смогу ли тебя забыть, но мне будь не так больно, если ты будешь далеко.

— Значит, это конец?

— Да, конец, — отрезал он, мрачно вздохнув. — Позволишь мне кое-что у тебя попросить? — вместо ответа слабый кивок и тихий придавленный всхлип. — Первое: запомни, ты великолепен. Ты прекрасный человек. Тебе может многое в себе не нравится, но всегда найдется тот, кто будет этим восхищаться. Полюби себя таким, какой есть, и тебе станет легче. Второе: если я тебе хоть каплю дорог, не причиняй себе боли, не режь себя, не заставляй меня чувствовать себя виноватым в этом. Как-нибудь переживи эту боль без лезвия. И последнее: держись от этого Дэна как можно дальше.

— Зачем это?

— Я не могу объективно судить Дэна, не пообщавшись с ним лично, но судя по твоим рассказам, человек он, мягко говоря, не очень хороший. Я встречал таких людей за свою практику. Он часто агрессивен и жесток, не способен на эмпатию, а ко всем вокруг относиться как к вещам.

— Хочешь сказать, он психопат? — Слезы постепенно заканчивались, говорил он уже более спокойно.

— Не исключено.

— Ты ошибаешься. У него просто тяжелое детство, но он способен на чувства и эмоции, на привязанности. Он не раз приходил ко мне в очень подавленном состоянии.

— А ты уверен, что это все не было спектаклем, красивым шоу для достижения каких-то своих целей?

— Уверен, он не притворялся.

— Тогда он, возможно, социопат. Суть в том, что он пользуется тобой. Это дружба в одни ворота, только ты с ним дружишь, а он с тобой нет. Ему плевать на твои чувства, он творит, что хочет. Он будет добреньким, только когда ему самому что-то надо, а твои дела его волновать не будут. Ради себя самого разорви эти отношения с ним, как я разрываю наши.

— Я сам разберусь, — неожиданно грубо ответил Алекс. Больше он не плакал. — Теперь это только моя жизнь, и тебя она не касается.

— Ты прав, и всё же…

Он не договорил. Алекс сорвался со стула и начал собираться. Собрав все свои вещи, и те, что принес сегодня, и те, что оставлял ранее, бесцеремонно и по-английски ушел, громко хлопнув дверью.

Этот день начался обыденно, как начинались многие до этого. Она проснулась чересчур рано, встала с постели, потянулась, заварила кофе. В воздухе висела утренняя тишина. Если жить в постоянном шуме, слыша гул дорог, грохот машин, едущих по трассе, и постоянную людскую возню, их несмолкающие голоса, то такая тишина бьет по ушам, ошеломляет. Не покидает ощущение, что уши заложило, но это не так. Просто город спит еще. Дороги пусты, и люди в большинстве своем сладко спят. Первые лучи солнца назойливо били по глазам, каким-то образом пролезая через занавески. Она сидела за кухонным столом, щурясь и медленно потягивая несладкий кофе, словно стараясь впитать в себя эту тишину. Эту ночь она плохо спала, часто ни с того ни с сего просыпалась, через секунду проваливаясь в сон обратно, а сны были тревожными, злыми, однако ни один из них в памяти не задержался. Странное мерзкое волнение не давало ей покоя, о причине которого она догадывалась, но не осознавала в полной мере. Оно выдергивало ее из сна, посылая до безобразия страшные образы, от которых она мгновенно просыпалась со сбитым дыханием, в поту и нервной бегающей по всему телу дрожи.

Она получила этот контракт, с завтрашнего дня он начнет действовать, и она официально станет актрисой. Съемки, конечно, начнутся не прямо завтра. Предстоит еще долгая подготовка, вычитка сценария и прочее, но это все — первые шаги к ее дебюту на телеэкране.

Вчера она была вне себя от счастья, визжала от восторга, улыбалась как сумасшедшая постоянно. Мало кому выпадает шанс исполнить свою мечту, а удается это вообще единицам. Но ей свезло по всем пунктам. «Как там говорил Конрад? Госпожа удача подсуетилась? Да, она явно постаралась» — думала тогда она. И уж она-то точно этот шанс не упустит, выложится на полную. Но этот контракт также и означал, что пора, наконец, положить конец кое-чему.

Больше оттягивать этот момент она не могла. С завтрашнего дня ее график станет слишком плотным, и выкроить время на разговор с Дэном будет сложно. Да и разговор точно будет не из легких, хорошо бы иметь время прийти в себя. Она долго думала о том, как лучше всего будет это сделать. Ей казалось, что будет некрасиво просто исчезнуть, черканув короткое сообщение о расставании. «Все нужно делать как следует. Это будет просто нечестно по отношению к нему».

Такое простое счастье было безнадежно отравлено расставанием. Она все еще любила его, и она прекрасно это понимала. Но еще она понимала, что у этих отношений нет будущего, что, как бы жестоко это не звучало, он болен. Эти его бешенные глаза, горящие неудержимой ревностью, бурлящая злость с криками, беспочвенными ругательствами. И Венц… Что бы Дэн ей ни говорил, как бы ни оправдывался, это точно с Венцом сделал он. С чего бы вдруг, но она была в этом теперь твердо уверена, так же твердо, как в том, что ее зовут Лилит. Самое противное то, что она осознавала, что на этот поступок его толкнула любовь к ней. Его, с ее точки зрения, неправильная и нездоровая любовь. «Почему все должно закончиться так?» — чуть ли не в слезах думала она, разглядывая колечко на своем пальце. Как же она ненавидела теперь это кольцо. «Может, взять и выбросить?». Она сняла кольцо, повертела его в руках, посмотрела, как оно блестит на свету, но не выкинула, а надела обратно и измученно вздохнула. «Все нужно делать как следует. Правильно будет вернуть ему его».

Время медленно ползло вперед, цифры начали показывать уже не столь ранее утро, а воздух медленно стал наполняться звуками. А она все сидела на кухне, нервно теребя мобильник.

Ей очень бы хотелось отложить это под каким-нибудь предлогом вроде «нужно собраться с духом» или «сейчас неподходящее время», но нельзя. Давно пора это сделать. Но при мысли о его голосе, его взгляде у нее по телу пробегала нервная дрожь. Так страшно. Ей казалось, что она стоит на краю пропасти и нужно сделать всего один шаг. Что такое шаг? Сущая ерунда. Мы наворачиваем их сотнями всего за день. И слова — это всего лишь слова. Так почему же это так сложно? Почему тело дрожит, язык заплетается, а сердце бешено стучит? Она закрыла глаза и шагнула в пропасть.

— Ало, — сказала трубка.

— Привет, — сказала она хриплым голосом. Во рту будто неделю не было ни капли. Она отпила кофе и повторила уже нормальным голосом. — Привет.

— Привет.

— Я это… В общем… Я…

— Да?

— Нам нужно поговорить.

— Да, было бы не плохо. Ты не могла бы ко мне зайти вечером? Родителей как раз не будет.

— Дэн, я не думаю…

— Прости, не могу сейчас говорить, — быстро почти шепотом сказал он. — Я на занятиях. Жду тебя сегодня в семь. Пока.

Телефон коротко брякнул, известив об окончании разговора. «Даже вякнуть ничего не успела».

Весь остальной день она, как и утром, была словно на иголках — дергалась от каждого звука, все время проверяла время на телефоне, пугалась собственной тени, ничем толком заняться не могла. Постоянно ей хотелось найти предлог отложить этот разговор еще на неопределенное время, но убедительной отмазки для самой себя она не находила.

За два часа до встречи она начала готовиться, сходила в душ, тщательно вымылась, высушила волосы, и решила их не заплетать, а распустить. Так ей больше нравилось. Выпотрошила весь шкаф, долго подбирала наряд. Накрасила глаза — смыла. Накрасила по-другому — опять смысла. Блеск для губ выбирала очень придирчиво. И с каждой секундой становилась только нервознее. Когда, наконец, время настало, она оказалась совершенно не готова. Надела в спешке то, что ей показалось наиболее подходящим — черные высокие гольфы, шорты короткие настолько, что это граничило уже с непристойностью, яркий рыжий свитер. Губы накрасила самым выделяющимся блеском со стразами. Когда ее окликнули, она в коридоре спешно натягивала свои сапожки.

— Ты куда? — спросила ее мать. — Вечер же уже.

— Я скоро приду, — выпалила она, накидывая пальто, и торопясь выскочила в подъезд.

На улице было ужасно холодно. Слишком холодно для начала октября. Без перчаток руки коченели моментально, щеки пощипывал мерзкий, но пока еще влажный ветер, словно напоминая о недавних теплых летних ливнях, о тепле, о аромате распустившихся цветов, о легком освежающем запахе недавнего дождя, приносящем облегчение в застоявшуюся знойную погоду. Странное, возможное только летом умиротворение на душе, спокойствие, от которого сейчас ни капли не осталось. Она шла по тёмной промерзлой улице, стуча зубами от холода, коря себя за столь легкий наряд и вспоминая ту совсем недавно ушедшую пору. Одуванчики, первое свидание, запах его резких и в то же время очень приятных духов, банальный абсолютно не запомнившийся фильм в задрипанном кинотеатре, первое робкое прикосновение их рук и первый влажный страстный поцелуй. Всё позади. Всё закончилось. Навсегда. Конец. На глазах проступили слезы, она неловко утерла их рукой, но только размазала, влажную кожу тут же обжег воздух. Она ускорила шаг. «Быстрее. Пока сдуру не передумала» — сказала она сама себе и шлепнула себя ладонями по щекам.

Вот и подъезд. Металлическая дверь, окрашенная облупившейся серо-коричневой краской с проступившими ржавыми пятнами и накаляканной пахабщиной то тут то там. Нужно набрать номер квартиры, но она не могла совладать с собой, стоя перед дверью и бесцельно смотря на нее. Ее всю трясло, от чего — холода или страха — она уже не понимала. Опять простое действие — нажать три кнопки на домофоне. Что может быть проще? Но рука упрямо отказывалась подниматься и набирать номер его квартиры. Она закрыла глаза, глубоко вздохнула, пытаясь найти в себе силы. И тут же занудел ее внутренний голос. Она уже могла предугадывать, какие аргументы в этот раз приведет ее разумная сторона, и знала, что другой ее стороне ответить будет нечем. Заведомо проигранная битва. Тогда какой смысл ее начинать?

«Ну не убьет же он тебя, в конце концов!» — уговорила она сама себя. И из домофона раздалось: «Ало».

Дома никого не было. Мать опять уехала по работе. Новак уже даже не пытался запомнить в какой Район и город она направится в этот раз. Но наверняка там хорошо, лучше чем здесь. Сразу как вернулся от Эндрю, он упал на свою кровать, перевернулся на бок, подтянул к себе колени, и обхватив их, свернулся в подобие клубка. Слезы лились одна за другой нескончаемым потоком. Он не мог остановиться, всхлипывая, шмыгая носом. Подушка под его головой вскоре стала полностью мокрой, хоть отжимай. И чем больше он плакал, тем большая злость просыпалась в его душе. Злость на Эндрю. «Да я ему просто надоел! Вот и выбросил меня как мусор какой-то. Еще и на Дэна наговорил. Это неправда! Все вранье! И про дружбу в одни ворота и про мои чувства!». Резко он подскочил с кровати и почти бегом пошел в ванну, нашарил сверток под раковиной, вынул ножик, поднес к бедру. «…если я тебе хоть каплю дорог, не причиняй себе боли, не режь себя, не заставляй меня чувствовать себя виноватым в этом» — пронеслись в голове слова Эндрю.

— Черт! — выкрикнул Алекс, держа руку занесенной, захлебываясь собственными слезами. — Черт-черт-черт! Мать вашу!

Лезвие так и не впилось в плоть. Он выбросил его, даже не смотря куда именно. Нож ударился о кафельную стенку, отскочил от нее, звякнув, и громко упал на пол. Алекс медленно сполз по стене и опустился на пол.

«…он пользуется тобой. Это дружба в одни ворота, только ты с ним дружишь, а он с тобой нет. Ему плевать на твои чувства, он творит, что хочет».

«Это не так! Он мной дорожит. По-своему, да, но все же дорожит. Я сам виноват в его отношении. Узнать бы, в чем моя вина, и я сразу исправлюсь, и наша дружба станет прежней. Вот увидишь, Эндрю! В отличие от тебя я нужен ему. По-настоящему нужен. Он все для меня сделает, если я попрошу, потому что мы настоящие друзья. Никогда я от него не откажусь, как ты отказался от меня!».

Он вел этот монолог в своей голове еще долго, яро защищая Дэна. И тут, словно гром среди ясного неба, его пронзила мерзкая мысль: «А не себя ли я пытаюсь в этом убедить?». Не себе ли он говорит, что Дэн хороший? Не себе ли пытается доказать, что их дружба нормальная? Может, он просто не хочет принимать правду такой, какая она есть на самом деле? Что плевать Дэн на него хотел, а Эндрю был во всем прав? Может, он ни в чем и не виноват? Возможно ли, что Дэн себя так ведет не потому что Алекс провинился, а потому что Дэну нравится так себя вести, делать ему больно, оскорблять и топтать?

«Да быть такого не может! Мы же столько лет дружили. Нет-нет-нет. Я знаю, как доказать, что я ему дорог».

Он схватил дрожащими руками свой мобильный. Теория у него была простой — если он дорог ему, если их дружба жива, то он не откажет ему в помощи. Сейчас он ему позвонит, попросит прийти и поддержать. Тем более что сейчас ему действительно нужна помощь, теплые слова и друг рядом. Первая попытка дозвониться была провальной, он не ответил. Вторая тоже. На третьем звонке, Дэн скинул вызов. И на четвертом кинул. Новак настырно названивал, и в конце концов дозвонился.

— Ну чего тебе?! — раздраженно сказал Дэн, наконец, подняв трубку.

— Дэн, п-привет, можешь зайти ко мне? П-пожалуйста, — его голос сильно дрожал, был осипшим и глухим, как у больного или у плачущего человека. Любой, услышав, его сразу это поймет.

— Зачем?

— П-пожалуйста, Дэн. Мне очень плохо, мне нужна помощь.

— Знаешь, мне вот не до тебя совсем. Разбирайся со своими проблемами сам, — быстро сказал Дэн и сбросил вызов.

Новак долго ошарашенно глядел в экран телефона, даже слезы литься перестали. Такой ответ его, мягко сказать, удивил. Эндрю прав во всем. Никому он не нужен. Дэн срать на него хотел, Эндрю тоже его кинул. В голове будто что-то лопнуло. Как-то внезапно внутри не осталось ничего, будто его выпотрошили. Пропала злость, обида, грусть, страх. Никаких эмоций. Но почему-то это было куда хуже, чем когда слезы лились рекой. До тошноты мерзкое чувство. Благо он знал одно средство, которое может помочь с ним. Он поднял ножик.

Не нужно обладать великим умом, чтобы догадаться, о чем она хочет с ним поговорить. Он понял это сразу, как увидел ее номер на входящем вызове утром. Но, несмотря на это, он был целиком и полностью спокоен. Непоколебимая уверенность, что она это не сделает, поселилась в нем. Она попросту не сможет. Он ей не позволит. Она будет принадлежать ему полностью душой и телом, всегда, всю свою жизнь будет только его.

Эти пару дней в его голову часто забредали мысли об Альфах и о Бетах, о том, где проходит граница отделяющая одного от другого. Лили говорила о генетике, о делении с рождения, о том, что это не под силу поменять. Как бы ни так. Люди — существа разумные, могущественные от природы. И главное могущество — сила меняться и менять мир вокруг себя. Родился блондином, а хочешь быть брюнетом — пожалуйста, вот краска для волос. Хочешь накаченное и загорелое тело — держи фитнес центры и солярии. Не нравится форма носа — привет хирургия. И так во всем. Современный человек способен изменить все, что хочет. Вырубать леса, осушать реки или наоборот создавать их, летать в облаках и погружаться на морское дно, не имея ни крыльев, ни жабр. Человек способен на все. И разве Бете не под силу стать Альфой, если он очень хочет? Разве нельзя эту силу приобрести, накачать как тело? Неужели мы позволим природе, давно порабощенной и изувеченной человеком, влиять на наши жизни, делить нас на первый и второй сорт? «Ага, сейчас. Я буду тем, кем хочу. Я — Альфа. Я — венец творения. И докажу это» — думал он, потому не оставлял ни единой возможности, что у нее получится бросить его.

После утреннего звонка он активно обдумывал план действий, прокручивал в голове диалоги с ней, что нужно сказать, чтобы она поддалась и осталась с ним. Все его мысли об этом были насквозь пропитаны необычайным хладнокровием и расчётливостью. Он понимал, что где-то нужно будет сыграть на жалости, где-то наоборот придется надавить, а где-то проявить чувственность, обольстить красивыми речами и обещаниями. В теории у него был безупречный план, продуманный, казалось, во всех деталях.

Когда раздался звонок в домофон, в этом плане он был уверен абсолютно. Но он рухнул почти с первой реплики актрисы, которая не пошла по его сценарию.

— Проходи, раздевайся. Я такое вино купил, обалдеешь, — бросил он небрежно, делая вид, что это обычный ее визит.

— Нет.

— В смысле?

— Я не задержусь. Ты ведь знаешь, о чем я хочу поговорить, так?

— Догадываюсь. Но тебе не кажется, что лучше это обсудить не в дверях? Не хочешь вино — ладно, но давай хоть на кухню пройдем.

Секунд десять она смотрела на него, размышляя стоит ли. Она хотела отдать кольцо, сказать о расставании и тут же убежать домой. Будто какие-то внутренние, забытые человеком инстинкты били в ней тревогу, говоря, что тут опасно задерживаться. «Беги-беги-беги» — твердили они, не затыкаясь. Но с другой стороны Дэн полностью спокоен, легкая расслабленная улыбка на губах, такие знакомые голубые глаза, в которых не отражалось и капли зла. Что с ней может случиться? И не грубо ли будет так отказаться? Подумав, она решила, что, правда, стоит зайти.

Разувшись и сняв верхнюю одежду, она последовала за Дэном на кухню и села за стол по его приглашению. Он налил себе вина и сел напротив. На улице начинался дождь. Из чуть приоткрытого окна стали доносится звуки бьющих о подоконник капель. Сначала изредка постукивая, но с каждой секундой усиливаясь, превращаясь в густой гул, заглушающий, казалось, все. Бокал в его руке постепенно пустел. Они молча сидели, не поднимая друг на друга глаз. Размытый приглушенный свет — не все светильники было включены — создавал приятную интимную атмосферу, словно обволакивая. Напротив сидит ее любимый, близкий и дорогой человек. Хотела бы она броситься к нему в объятья и провести этот вечер, как провели они много вечеров до этого — прикончить бутылку на двоих, заняться любовью, а потом, разнеженными и счастливыми, посмотреть какой-нибудь фильм. Вдруг повеяло холодом, и это отрезвило ее мысли. Она вспомнила, каков может быть ее любимый, какой ненавистью могут гореть его глаза и на что он способен в приступе ревности. Протяжно вздохнув, она, не сказав ни слова, сняла кольцо и положила на центр стола.

— Вот как?

Вместо ответа она кивнула.

— Почему? Другого нашла, да?! — По его плану он должен был сказать другую реплику, но злость начала выходить из берегов, он все меньше контролировал себя.

Он лишь чуть повысил голос, но этого хватило, чтобы она от страха подскочила.

— Нет, я тебе не изменяла никогда. Но в этом вопросе как раз и ответ, Дэн.

— И что же это за ответ?

— Ревность. Ненормальная, больная ревность. Ты не можешь чуть что, бить морды парням, с которыми я работаю и общаюсь. Ты не должен кричать и оскорблять меня, делать мне больно. Если ты не знал, так вести себя ненормально. Я так не могу.

— Ты думаешь, я ничего не понимаю, да? Не знаю, что ты там задумала?

— Ты о чем?

— Птичка на хвосте принесла, что ты недавно в кафе с папиком каким-то сидела.

— Чего? С каким папиком?

— Ну тебе это виднее будет с каким. Раз задницу свою на денежный мешок усадить решила, так скажи об этом прямо, без всякого «нам придется расстаться» и «я так не могу».

— В тебе видно, еще и комплексы заговорили, Дэн? Ты ведь знаешь, что деньги для меня не самое важное.

— Может и так, а вот карьера — самое. А как же делается карьера в шоу-бизнесе, напомни? Только деньгами или постелью. Сомневаюсь, что ты не в курсе.

— Ты даже не представляешь, как сильно ошибаешься.

— Хватит врать! — неожиданно даже для самого себя выкрикнул он и ударил кулаком по столу.

Пару секунд она напугано смотрела на него, словно дикий зверек, вытаращив глаза. Ее всю трясло, ей было даже взгляд поднять страшно. Нет больше Дэна, которого она знала. В его лице напротив сидит какой-то псих. Нужно срочно уносить ноги.

— Мне жаль, — сдавленно произнесла она и встала со стула.

Она дошла до коридора, накинула пальто и даже надела уже свои сапожки. Он проследовал за ней и молча наблюдал за ее действиями. Расслаблено и с какой-то необъяснимой издевкой. От его взгляда и странной улыбки ей было не по себе.

— Прощай, — сказала она и толкнула дверь, но та не поддалась. Она попробовала еще раз, но так же безрезультатно. Заперта. — Открой, пожалуйста.

— Вдруг мы стали вежливыми?

— Дэн, не смешно. Открывай.

— Я ведь, правда, хотел с тобой по-хорошему. Ну зачем нужно было так поступать? Мы могли быть счастливы вдвоем всю нашу жизнь. Но ты захотела устроиться получше, да? Шмотки подороже, квартиру побольше? Понимаю. Но извини, так поступить со мной я тебе не дам.

Он больно схватил ее за руку чуть выше локтя и резко потянул назад. Она не могла сопротивляться, ее откинуло назад и швырнуло на стену. Жгучая боль пронзила правый бок, которым она приложилась о бетон. При попытке встать с пола она получила еще один удар уже в живот. От боли она согнулась и упала на колени.

— Не надо, Дэн! Пожалуйста!

— Во всем, что сейчас происходит с тобой, виновата ты сама, шалава!

Он схватил ее одной рукой за ее прекрасные шелковистые волосы и поднял, не обращая внимания на ее слезы и мольбы. Тушь потекла и некрасиво размазалась по щекам, блеск для губ частично стерся, лицо обезобразила гримаса ужаса. Но его это возбуждало. Вся его натура трепетала от происходящего. Еще удар в живот. Ее визг и по его телу прокатились приятные мурашки. Ее красивое хрупкое тело выглядело притягательней, чем когда-либо. Она его. Он может делать с ней все, что заблагорассудится. Он замахнулся свободной рукой, в этот раз целясь в лицо. Она, увидев это, запищала громче прежнего и стала яро отбиваться, с куда большим остервенением, чем до этого.

— Только не по лицу! Умоляю! Только не лицо! — кричала она, все время пытаясь прикрыть лицо руками.

— О! Какие милые попытки спасти свой основной товар, — прорычал он ей в лицо, больно схватив за горло, чтобы она больше не кричала.

Под хрипяще-сипящие звуки он потащил ее в спальню родителей. Она пыталась сопротивляться: схватилась руками за косяк двери спальни, царапалась, дергала руками и ногами, била его. Но все тщетно. Он физически был намного сильнее.

— Будешь кричать или сопротивляться, я расквашу твою прекрасное личико, ты поняла меня? — сказал он с хищной улыбкой на губах, кинув ее на кровать и расстегнув ширинку.

Как только руки с ее горла убрали, она начала жадно поглощать воздух, прерываясь на хриплый сухой кашель. Он навалился на нее своим телом сверху, спустил ее короткие шорты, схватил вновь за горло. Она хрипела и заливалась слезами, в тщетных попытках освободится. Проникнув в нее, по его телу пробежала очередная волна мурашек, так хорошо и приятно ему было. Как будто он получил то, о чем мечтал всю жизнь. Истинное блаженство. От каждого его движения, это ощущение повторялось, ничуть не ослабляясь, а наоборот усиливаясь. Ритм очень быстро ускорился. Его заводило то, как она под ним извивалась и хрипела, потому он совсем не заметил, что его руки обвивают ее шею все плотнее и все сильнее, и что она через какое-то время стала вести себя совсем тихо, уже не хрипя и не отбиваясь, словно теплая бездыханная кукла. Только когда закончил, достиг той идеальной вершины удовольствия, за которой ждет только сладкая истома полного удовлетворения, он убрал руки с ее шеи. Она так и осталась лежать, не шевелясь.

— Просыпаемся! — властно сказал он, вытащив свое хозяйство, но ответа не последовало. — Эй! — Он отвесил ей звонкую пощечину, но и это не дало результата — лишь ее голова завалилась на бок, даже глаза остались, как были настежь открытыми, но полностью бездвижными. — Эй-эй-эй!

Он потряс ее, попытался прощупать пульс — его не было, напряг память и, как помнил, сделал искусственное дыхание с массажем сердца. Бесполезно. Жить покинула это тело, оставив его матери природе на разложение.

— Нет-нет-нет! Молю, очнись!

По его щекам потекли слезы. Он осознал кое-что — только что он прикончил свою любимую. Гнев, застилавший ему глаза, ушел и тем самым позволил понять всю тяжесть своего преступления. Как тогда у театра, внезапно его охватило отвращение к самому себе, и сам он ужаснулся тому, что натворил, сколько боли и страданий он принес по-настоящему дорогому ему человеку.

— Что я натворил?! Прости меня, — он громко зарыдал, уткнувшись в ее уже остывающую грудь.

Все это казалось ему отвратительным сном, и он мечтал проснуться. Но, естественно, мечте это сбыться было не суждено. Смерть — конец всему. Нет обратной дороги, уже ничего не исправишь. Мертвый останется мертвым навсегда. Неизвестно сколько прорыдав, он оторвался от нее и сел на пол со стеклянным пустым взглядом.

«Что делать?». Он не знал ответа на этот вопрос. Он уже ничего не знал и не понимал, словно в один миг его мозг отключился. Его тело работало и действовало уже само по себе, без его согласия, когда он взял в свои сильно дрожащие руки телефон и набрал номер.

— Ало, — сказал телефон.

— Привет, Саш, — его голос звучал ровно, без надрыва или хрипоты, но отстраненно и холодно, будто механический.

— Ну привет, — ответили на том конце с нескрываемым раздражением.

— Помоги.

Новак хмыкнул.

— Дэн, ты опять вспомнил обо мне, когда тебе самому что-то понадобилось? Где ты был, когда я вчера просил тебя о помощи?

— Я… — «…убил человека» хотел бы он договорить, но не смог.

— Знаешь, мне вот не до тебя совсем. Разбирайся со своими проблемами сам, — передразнил его недавние слова Новак и кинул трубку.

Он остался наедине со своими переживаниями и почему-то только теперь он осознал, что за содеянное придется отвечать самому, что никто не поможет, не появится волшебного джина, что по щелчку пальцев все уладит. Его разрывало на куски, будто все его внутренности выкинули, перемололи в блендере и засунули обратно. Вся его жизнь как-то вдруг перестала иметь хоть какое-то значение, как и все остальное. Зачем он это сделал? Разве все так должно было закончиться? А нельзя все вернуть назад, перемотать на начало июня?

Мы часто недооцениваем возможности нашего мозга. Он способен на многие удивительные вещи, и основная его задача — сохранить в целости обладателя. Нередко окружающая действительность входит в противоречие с душой человека. Есть факты, которые мы просто не способны принять и хоть как-то осмыслить. Это приносит невыносимую боль, это разрывает человека на части и, в конце концов, приводит к отрицательным последствиям — самоубийствам, психическим заболеваниям и прочим не очень приятным вещам. И тогда наш мозг может прибегнуть к одному фокусу — обмануть своего обладателя, убедить его в чем-то, с чем сейчас он не согласен. Например, вам противен с рождения зеленый цвет, вы его искренне ненавидите и невыносимо страдаете в теплую погоду, лицезрея невыносимую траву, листву деревьев и все остальные растения. И однажды наступает переломный момент, когда вы больше не в состоянии это терпеть, и тогда ваш мозг активирует что-то вроде предохранителя. Он включается, и одним утром вы просыпаетесь и внезапно осознаете, что не так уж этот зеленый и противен, а может даже вам впервые он понравится. Вот так просто и резко, но больше никаких страданий. Действительно ли это простой обман или так меняется или, можно сказать, эволюционирует личность человека? Это неважно. Это случается и это единственно важный факт.

На множественных допросах после он будет говорить, что именно это произошло в тот момент, именно он положил начало череде кровавых преступлений. Пусть за секунду до него он искренне раскаивался, ненавидел себя за содеянное, собирался сдаться полиции и впервые за долгое время адекватно воспринимал реальность, не через призму своей ревности, похоти и детских травм, а как она есть вместе с его жутким поступком. Но как только в его голове сработал этот предохранитель, его мнение стало противоположным. Иначе груз, навалившийся на него, сломал бы его. Сразу он уверился в своей правоте, он поступил правильно. Эту шалаву стоило придушить уже давно, и он сделал этому миру одолжение, избавив его от нее. И это принесло мгновенное облегчение. Оно пришло так внезапно, что истощенный всем произошедшим организм потребовал сна немедленно. Глаза начали слипаться, и он бы с радостью тут же провалился в царство морфея, но звук открывающейся входной двери быстро привел его в чувства.

Сердце заходило ходуном, дыхание сперло, его прошиб холодный пол. «Только бы не отец» — только и успел подумать он, пока осторожно выглядывал из родительской спальни. Это была его мать, она разувалась в коридоре. Его напугало ее появление, однако благодаря ей он придумал решение основной нависшей проблемы.

— Дэн? А ты что в нашей комнате делал? — спросила его мать, когда он вышел в коридор.

— Да так. Пойдем, мамуль, я кое-что тебе покажу.

Она испуганно посмотрела на него, но подчинилась и прошла в комнату. Перед ней предстала отвратительная картина: бардак, изорванное постельное, кровь, царапины на Дэне и почти на всем остальном — на дверном косяке, на изголовье кровати, на тумбе. И труп молодой девушки с раскрытыми неживыми глазами, в которых застыл страх и жуткая ненависть. Казалось, что эта бедная девушка смотрит ей прямиком в душу. Она зажала свой рот рукой, чтобы не закричать.

— Дэннис это… ты сделал? — ее голос дрожал.

— Да, мамуль. И ты поможешь своему любимому сыну избавиться от тела.

Вместо ответа она затрясла головой, было видно как ей страшно, ее всю трясло.

— Конечно, поможешь, мамуль. Или ты хочешь, чтобы весь мир узнал, что ты вырастила убийцу?

Она опустила на колени и беззвучно заплакала, спрятав лицо в свои ладони. Он терпеливо ждал, пока она закончит.

— Нужно будет вывести тело на машине ночью, завернем ее во что-нибудь и утопим в озере. Еще необходимо уничтожить улики, но если что-то не заметим — вода сотрет с нее. Думаю, план неплохой.

И они его провернули. Завернули в простыню, на которой она лежала, дождались глубокой ночи, бесшумно вынесли ее на улицу и запихали в багажник маминой машины. Погода сделала им одолжение, прикрыв их плотной стеной дождя, потому о свидетелях можно было не беспокоиться. На машине они доехали до парка «на 3-ей улице» и припарковались в самом темном месте. Вокруг не было ни одного жилого дома — только пустырь. Парком это место уже можно назвать с натяжкой — ни фонарей, ни скамеек, ни мусорок, ни какого иного облагораживания не было. Тут и днем очень безлюдно, а в половину четвертого утра, под ледяным ливнем в будний день тем более ни души. Он вышел из машины, его окатило дождем как из ведра. Зонтик он не захватил, не до него было. Сразу он замерз и как назло жутко захотел курить. Его мать выходить не спешила. Он бросил на нее короткий взгляд сквозь лобовое стекло, по которому быстро бегали дворники, монотонно поскрипывая. Звуки барабанившего дождя, скрип дворников и отдаленный шум трассы — все, что нарушало тишину в этом месте. Он поймал ее взгляд. Это продолжалось меньше секунды, но он смог прочитать по ее глазам, как сильно она его ненавидит. Поджатые губы, взгляд исподлобья — он прекрасно это разглядел, несмотря на потоки дождя, сбегавшие по стеклу. Будто она вот-вот на него бросится, как разъяренный зверь. Злая надменная улыбка сама по себе появилась на его лице. Он громко ударил по капоту, и сразу ее лицо стало прежним — смиренным и напуганным. Она тут же вышла из машины, и они понесли тело к озеру. Пятьдесят килограмм мяса, костей и внутренностей тащить было совсем нелегко, особенно по такой погоде. Вода заливала глаза, а темнота вокруг не позволяла рассмотреть даже то, что было у них под ногами. Повсюду скользкая грязь, несколько раз они упали, уронив Лилит. Они оба окоченели от холода и жутко устали, когда наконец добрались до воды. Осталось последнее препятствие — скинуть ее в озеро. Подход к озеру был крутой и в такую погоду вплотную не подойдешь, но и кинуть ее словно мяч в воду физически невыполнимо. Они скинули ее на землю и примостились под большой веткой крупного дуба. Там было относительно сухо, потому он смог прикурить сигарету, облокотившись на ствол. Он восстанавливал дыхание и собирался с силами сделать последний шаг.

Он затянулся горькой сигаретой с отсыревшим табаком и закашлялся. В отдалении стояла мать, потоки воды стекали по ней, она полностью промокла, но ей уже было все равно. С пустым взглядом она, почти не моргая, смотрела на Лилит, накрытую белой простыней, что уже промокла и запачкалась. Он, присев на корточки, откинул часть простыни, чтобы стало видно ее лицо. Теперь глаза у нее были закрыты, и ему казалось, что она просто крепко спит. Он нежно прикоснулся ладонью к щеке.

«Пусть это все будет просто дурным сном, и она сейчас проснется…».

Но она не спала, щека ее была мертвенно холодной, лицо уже приобрело синевато-белый оттенок. А ведь он ее любил, всего несколько месяцев назад они встретились в этом самом парке. В голову непрошено полезли воспоминания об этом дне. Как она появилась из кустов, словно ангел вдруг спустился с небес. Он впервые увидел ее неземную красоту; эти чувственные губы, которые позже так много раз целовал, эти прелестные голубые глаза, в которые так часто заглядывал, ее смех, который слышал с тех пор много-много раз. Он не мог отделаться от воспоминаний, в которых она еще жива, в которых ее глаза еще горели жаждой жить, а тело ее было теплым и таким родным. Что-то сильно сдавило в груди.

«Это больше не она» — пронеслось в голове. — «Это только мясо, кости и внутренности и уже больше ничего. Ее больше нет и никогда больше не…».

Сама эта мысль причинила ему столько боли, что глаза его тут же наполнились слезами. «Я все сделал верно. Нужно поскорее с этим покончить» — одернул он себя.

Он закинул ее на плечо, на помощь матери уже можно было не рассчитывать, она больше ни на что толком не реагировала, находясь в глубоком запоздалом шоке. Аккуратно он подобрался к берегу, чуть не свалившись, и одним рывком кинул ее в воду. Нога его подогнулась, соскользнув по грязи, он кубарем скатился в воду. Озеро было глубокое, с бурной растительностью. По всему его телу пробежала судорога, вода ледяная. В панике он задергал ногами, и длинные водоросли обвились вокруг его ног. И пока дергался, увидел как на расстоянии вытянутой руки тонуло тело Лилит, и он был готов поклясться, что она сейчас улыбалась. И как только ее тело поглотило озеро, показалось, будто кто-то схватил его за ногу. Громкий крик разнесся по парку. Он кричал, отбивался от водорослей, поглощённый ужасом. Он не помнил, как смог выбраться на сушу, но навсегда запомнил эту жуткую улыбку.

Что такое сожаление?

Этот осенний день был насквозь им пропитан. В озере нашли тело молодой в прошлом подающей большие надежды актрисы. Трагедия для семьи и друзей. Вскрытие установило, что смерть насильственная и произошла два дня назад. Из улик ничего. Все возможные отпечатки были смыты, тело сильно разбухло от воды так, что даже опознание провели с трудом.

Все, кто был знаком с этой девушкой, сожалели. Но каждый по-своему.

Мать сожалела о том, что отпустила свою дочь в тот вечер на улицу. Друзья сожалели о том, что не были с ней в тот вечер. Конрад сожалел о потере прекрасного таланта. Словом, всем ее безвременный уход доставил одни страдания, но были те, кто переживал это иначе, чем другие.

Первый — ее близкий в прошлом друг Венцеслав, парень не глупый, но трусливый. После того как Дэн почесал об него свои ботинки, он оборвал любое общение с Лилит. Он хорошо понимал, что это всего лишь бегство. Понимал, но ничего поделать с собой не мог. Он думал, что оборвав общение с Лилит, переехав в другой город и начав жизнь с нуля, этот постоянный неугасающий страх покинет его, страх перед насилием, перед людьми, которые, не задумываясь, калечат жизни другим, и он сможет жить так, как всегда мечтал — тихо и спокойно. Все эти мечты рухнули всего с одним репортажем новостей. Фотография его подруги на экране ТВ, сухие слова диктора об убийстве, короткие видео с места нахождения ее тела, конечно, с замыленными частями ее некогда прекрасного тела. В этот момент ему даже показалось, что он услышал, как оборвалась его жизнь. Резкий громкий хруст, будто что-то большое, но хрупкое разлетается в щепки. «Это моя вина». Кто сделал это с ней, ему объяснять было не нужно. Если бы он рассказал всю правду об избиении тогда, избежала бы она смерти? А если бы рассказал, не был бы на ее месте сейчас? Ответов никогда не будет. Почему, вообще, он решил, что сможет жить как раньше? Он проиграл. Он слабее этого рыжего выродка и подобных ему. Вся его жизнь — это страх и боль, словно у забитого зверька. Но разве это жизнь? Бояться всего и всех, каждый день совершая подвиг, выходя на улицу? Это лишь существование. Жалкие попытки быть в этом мире, продиктованные инстинктом. Никакие сеансы с психологом, работа над собой, хобби, друзья, семья и все остальное не помогут ему избавиться от страха. Пора с этим кончать.

Таблетки снотворного чем-то похожи на обычные конфетки — маленькие беленькие как мятные драже. На вкус, правда, совсем другие — горькие, оставляющие неприятное послевкусие, если глотать их в таких количествах. «Вот какова смерть на вкус» — пролетело у него в голове. Он лег на свою кровать, устроился поудобнее и стал ждать. «Когда я превратился вот в это?». Не так давно он лежал в грязном чулане и выдирал свою жизнь из лап садиста, а теперь собственноручно ее обрывает. «Тогда он все-таки меня убил». Действительно, он нанес рану, что не смогла затянуться. Он сломал его, его волю, превратив в послушный пугливый скот. Но стоит ли сейчас рассуждать об этом, в последние секунды своей жизни? Полчаса он просто лежал, смотря в потолок, прокручивая свою жизнь в голове. Как мало он успел сделать за свою жизнь, как много времени потратил впустую. Особенно грустно, что после его смерти ничего не останется. Одно облегчение — его смерть мало кому причинит боль. Пострадает только Яго. «Но он переживет» — с легкой ухмылкой подумал он. — «Ему будет лучше без меня». Он взял в руки телефон и набрал короткое сообщение: «Прости, ты не виноват» и отправил. Захотелось спать, глаза начали слипаться. «Может, стоит кому-то сказать о Дэннисе? Что он убийца?». Но на этот вопрос пришел незамедлительный ответ, что не стоит. Конечно, ему больше не надо бояться его, мертвому боли не причинишь. Но ведь он оставляет Яго в этом мире, и не может рисковать его жизнью. Он способен убить, теперь это ясно как день, и в качестве мести может наложить свои лапы на дорогого ему человека. Разве он может обречь Яго на такую же жизнь как у него? Пусть хоть он радуется жизни. Лилит уже не поможешь, а чувство вины в могиле не побеспокоит. Потому все правильно. «Надо было рассказать сразу, когда это случилось. Она бы тогда была жива» — пронеслось в голове за секунду до того, как он закрыл глаза навсегда.

Второй человек — ее родная сестра Оливия. На следующий день после пропажи сестры она, наконец, выписалась из больницы. Перелом успешно сросся, рана на голове тоже затянулась. С Лилит они договорились в день выписки закатить вечеринку и отпраздновать, и Оливия очень ждала этого дня. Но празднику не суждено было свершиться. Вместо него были поиски сестры, а потом похороны. Когда гроб погружали в могилу, в отличие от остальных собравшихся она не плакала. В ее душе были лишь сожаление, что она не знает, кто это сделал с ее сестрой, и ненависть, что осушала любые слезы, вытесняя скорбь. «Я найду эту тварь». Найдет и отплатит ему за все ее страдания, за боль и ужас, что пережила сестра, за слезы родителей у могилы их дочери. И не существует в этом мире того, что может ее остановить. Ни закону, ни морали, ни правилам это не под силу.

Третий человек, что сожалел по-особенному, был Новак. Тогда он импульсивно нахамил Дэну впервые в своей жизни. Никогда раньше он не находил в себе смелости сделать это, но в тот день слишком уж сильно он был расстроен. Расставание с Эндрю и предательство Дэнниса, именно так он расценил его отказ в помощи, слишком давили на него. Он изрезался весь, сильнее чем когда-либо, и был настолько подавлен, что не отдавал отчета своим действиям, словно его телом управлял не он, а кто-то другой. Но прошло два дня и ему стало легче, все стало возвращаться в норму и родилось сожаление. Дэн попросил его о помощи, а он грубо отказал. Пусть Дэн себя ведет так, но он не должен ему уподобляться. Если он считает себя его другом, он обязан был помочь, но вместо этого сделал то, что сделал. Ирония была в том, что он не способен был понять последствия и глубину своего поступка. Откуда ему было знать, что один единственный его отказ приведет к череде убийств? Потому сожаление у него было небольшое, мизерное по сравнению со всеми остальными чувствами, что он переживает. Где-то в глубине души он считал, что поступил тогда с Дэном абсолютно правильно.

Последний сожалеющий, о ком стоит сказать, был сам Дэн. Он отрицал сожаление. Разве он должен сожалеть, что прикончил шлюху? Нет, конечно. Его настоящие реальные чувства вошли в резкое противоречие с той позицией, что он выбрал. Он поступил правильно, а о правильных поступках не сожалеют, а все, что он себе ранее надумал о теплых чувствах и любви к этой девушке, не более чем чистейший бред. Однако, сколько бы раз он не проговаривал это в своей голове, страдал он не меньше, чем кто-либо еще.

Три дня он провел в бреду. Вернувшись домой в ту ночь, мокрый, покрытый грязью, с запутанными в волосах и одежде водорослями и бог еще знает с чем, он, не раздеваясь, завалился на кровать родителей. В нос ударил запах ее тела, ее духов, сладкий и приятный. Он зарылся носом в этот запах и моментально заснул. Сон был тревожный, на грани с бредом. То и дело он просыпался в поту с мокрыми от слез щеками, но тут же сознание вновь покидало его, погружая в сон. Сны были разные, но все как один ужасали. То ему снилось, как он сваливается в озеро, а она, обвив его руками, с жуткой улыбкой уволакивает на дно. То снилось, что все это было лишь дурным сном, он открывает глаза, рядом сладко дремлет она, за окном их лето, пахнущее цветущей сиренью, он прижимается к ней, целует. Что может быть хуже, чем проснуться в этот момент, вернуться в эту мерзкую реальность? А еще были сны, как она убивает его. И как к нему в квартиру вламываются полицейские и вяжут его. И много-много других вариантов, не застрявших в памяти. Иногда он просыпался и даже вставал с постели, бродил бесцельно словно призрак. Подойдет к окну, посмотрит на улицу. Каждая проходящая девушка будет казаться ему Лилит, а каждый мужчина — полицейским. Потом уснет вновь. В следующий раз вскочит с постели, спешно начнет уборку. «Улики, улики, улики…». Закинет белье в стиралку, возьмет мокрую тряпку и размажет уже присохшее кровавое пятно по обоям в коридоре, но, вдруг почувствовав резкую усталость, ляжет обратно на кровать и отключится. И опять жуткие, душащие сны о ней. И через какое-то время, счет которому он уже давно потерял, вновь возвращался в свой персональный прижизненный ад.

На третье утро он проснулся и ничего не почувствовал. Внутри не было ничего. Никаких эмоций, переживаний, страхов и мыслей. Тишина. Полная и абсолютная. Пустота. Вакуум. Будто он уже умер. Обнаружив себя на постели, в провонявшей тухлой водой комнате, он медленно поднялся с кровати и побрел в ванну, смыл с себя уже присохшую грязь и закинул в стиральную машинку свою одежду и постельное белье.

В зеркале на него смотрел чужой человек. Такой же рыжеволосый и голубоглазый, но он не узнавал его. Это был не он. Не тот человек, что полюбил Лилит. Не тот, что был в начале лета. Этот человек другой, он не способен любить и привязываться. «Я стал Альфой» — так думал он, но ничего внутри от этого не шелохнулось. Не было счастья, не было радости. Только вакуум.

Люди — рабы своих желаний и эмоций. И худшая пытка для человека остаться без них. То состояние, что дарит вакуум внутри, не описать словами. Невыносимо. Когда внутри пустота, все вокруг бессмысленно. Лучше смерть, чем это. Но все живое сопротивляется смерти до последнего. Если есть хоть крохотная соломинка, за которую можно ухватиться, жизнь ухватится. Можно чем-то заполнить вакуум внутри? Нет. Но все пытаются. Не могут не пытаться. Еда, алкоголь, наркотики, похоть, азартные игры… Чтобы хоть что-то почувствовать. Хоть на долю секунды.

И рыжеволосый парень не исключение. Что последнее ему подарило удовольствие? Что разогнало кровь по жилам и прокатилось мурашками по телу? Что было приятнее всего на свете?

Уголки губ поползли вверх, искривляясь в хищной бешеной улыбке. «Они все равно это заслужили».

Сложно представить более невинное создание, чем эта молодая шестнадцатилетняя летняя девушка. Отличница средней школы, идеальная дочь, прекрасная подруга. За всю жизнь ни единого сказанного дурного слова, ни одного плохого поступка. Добрая, отзывчивая, скромная, волонтер и гордость местной музыкальной школы.

Светло-серые брюки школьной формы хорошо подчеркивали ее не так давно сформировавшуюся девичью фигуру. Рубашка, застегнутая до последней пуговки и заправленная в брюки, облегала небольшую грудь и тонкую талию. Светло-каштановые волосы аккуратно собраны на затылке. Никакого макияжа, но из-за естественной красоты ее прелестное личико и так вполне выделялось на фоне ровесниц. Воздыхателей, конечно, у нее много и в школе и в музыкалке. Но сама она придерживалась строгих, можно даже сказать, пуританских взглядов. Секс исключительно после свадьбы, а свадьба только после окончания учебы. Никак иначе. Потому гулянки с мальчиками, которыми увлекались сейчас все ее одноклассницы, ее не интересовали.

Репетиция оркестра, в котором она состояла в роли первой скрипки, затянулась допоздна. Пришлось возвращаться домой уже затемно. Не очень ей нравилось проходить по этому переулку — безлюдному, плохо освещенному, окруженному деревьями. Но это был самый короткий путь домой, а она и так задержалась. Не может же она заставлять родителей волноваться. Ускорив шаг, она поспешила домой.

Незаметно кто-то подкрался к ней сзади, зажал рот рукой. Не пискнуть.

— Тише-тише. Не будешь сопротивляться, может, выживешь, — прошептал ей кто-то на ухо и потащил в кусты.

Она безмолвно плакала, пыталась сопротивляться, но он был сильнее. Затащив ее в кусты довольно далеко от тропинки, приставил ее лицом к стволу дуба, нагнул, схватив волосы одной рукой, а другой рукой спустив ее брюки. Очень скоро ее пронзила невыносимая жгучая боль, она взвизгнула. Он оттащил ее за волосы от ствола и тут же с силой ударил ее лицом о дерево.

— Я вроде попросил потише! Или ты не расслышала?

— Не надо, пожалуйста! Хватит! — закричала она и попыталась вывернуться, но он вновь приложил ее голову о дерево.

— Заткнись, шалава! Будь хорошей девочкой, слушайся! Ноги пошире расставь… да, вот так…

«За что?» — только и вертелось у нее в мыслях, пока она терпела. Она пыталась быть послушной. Лишь бы выжить. Лишь бы вернуться домой. «Чем я это заслужила? Что я такого сделала?».

— Ну, признайся же, тебе же нравится, — шептали его губы ей на ухо. — Нравится же? Ну, конечно, нравится. Все вы одинаковые. Миру будет без вас лучше… Ну что, красотка, может ускоримся? — сказал он и обвил ее горло своими руками.

Хрипя и задыхаясь, она отчаянно боролась за свою жизнь из последних сил. Вспомнив, что за спиной у нее в футляре висит ее сокровище — скрипка, она скинула ее с себя. Пока он наслаждался ею, забирая девственность, она подняла скрипку и, резко развернувшись, ударила его по лицу. На секунду он ослабил хватку, не отпуская при том ее волосы, выхватил у нее из рук скрипку и выкинул подальше. Она ударилась об дерево и отлетела. Быстро он притянул ее к себе за волосы и развернул ее тело теперь передом к себе, завалил на землю, прижал своим телом. Мельком у нее получилось разглядеть рыжие волосы насильника. Больше не было и шанса сбежать. Он крепко держал ее руки одной рукой, второй обвил ее хрупкую шейку, придавив сверху своим весом, не забывая и ритмично двигаться в такт своему наслаждению. Все меньше кислорода, все меньше сил сопротивляться. «Помогите кто-нибудь! Спасите! Умоляю! За что он со мной так? Чем я заслужила?» — спрашивала она себя в последние секунды своей жизни, но ответа получить ей было не суждено. Постепенно глаза ее остекленели, жизнь покинула тело, оставив после себя только выражение лица, затянутое ужасом и болью. Спустил он уже в начавший остывать труп.

— Посмотри это же эта… ну та, жертва из парка на третьей … — Ли уже было поднял руку, чтобы ткнуть пальцем в незнакомку, внезапно появившуюся в классе, но его тут же осадил Бастер.

— Сдурел, еще пальцем на нее показывать, — сказал он, опустив с силой его руку. — Отвернись.

— Мамой клянусь, это она!

— Думай, что говоришь. Скорее всего, она просто очень на нее похожа.

— Но…

— Хватит на нее пялится, кому сказал!

Девушка будто ощутив на себе взгляды, обернулась к ним. Всего секунду ее взгляд сверлил их, но Ли уже готов был выскочить в окно от страха. А когда она пошла в их сторону, он вполне реально собрался это сделать.

— Сидеть, — тихо сказал Бастер и схватил его за локоть, не дав ему выполнить свой глупый план.

— Так ведь она же…

— Что я? — подойдя к ним, спросила девушка.

— Простите его, он не очень умный. Он считает, что вы призрак убитой накануне девушки, — тут же оправдал его Бастер. Будто желая подтвердить его слова, Ли неуместно кивнул.

— Призрак Лилит? — спросила она, как-то криво усмехнувшись.

— Да, вы так на нее похожи, вот он и придумал эту ересь. Извините еще раз. Меня Артуром зовут. Этот тип — Якуб.

— Приятно познакомится, — ответила девушка. — Меня зовут Оливия. Я — родная сестра погибшей недавно Лилит, потому мы так похожи.

— Прости, я же не знал, — внезапно подал голос Ли. Его, похоже, успокоило ее объяснение. — Соболезную.

— Не стоит. Меня уже порядком тошнит от соболезнований.

— Прости его и за это, — улыбнувшись, сказал Бастер. — А не расскажешь, что ты вдруг тут забыла?

— Я, вообще-то, ваша одноклассница, — сказала она и манерно села на парту впереди них, закинув ногу на ногу, полубоком продолжая глядеть на них. — Я просто перед началом учебы неудачно грохнулась и сломала ногу, занятия посещать не могла. Вот вылечилась и пришла на свой первый день.

— Получается, с днем знаний тебя?

— Ну получается.

— О! Вы посмотрите, кто явился! Где пропадал? — радостно воскликнул Ли.

В класс вошел Дэн. Он решил, что, если он не будет появляться на занятиях, это может вызвать подозрения, потому решил хоть изредка приходить. С того дня, как сбежал из бара, с этими двумя он не пересекался и, понятно, шанс объяснить свое поведение не подвернулся. Речь он отрепетировал заранее и, натянув улыбку на свое лицо, уже был готов ее начать, но заметил перед ними светловолосую девушку. Вначале она смотрела на Ли и Бастера, потому была отвернувшись к Дэну затылком. Но после восклика Ли, она повернулась к нему. Его словно током ударило. «Лилит?!». Холодный пот прошиб все тело, дыхание сперло. Казалось, сердце теперь занимает всю грудную клетку, и места легким в ней попросту не осталось. Почва из под ног уходит — эта поговорка раскрыла перед ним свой истинный смысл. Сложно не засомневаться в таком положении в реальности этого мира и в своей адекватности. Девушка, что он прикончил, смотрела на него недоуменным взглядом, будто живая.

— Что-то ты побледнел, — произнесли ее губы. — Неужели и ты меня за призрака принял?

— Да, кстати, знакомься, сестра той убитой девушки — Оливия. Не соболезнуй ей, ее от этого тошнит, — неуместно, как бы между делом, проговорил Ли.

— Здравствуй, — выдавил он из себя, продолжая беззастенчиво на нее пялиться.

— Ну привет.

Прозвенел звонок, она, ни слова больше не сказав, встала и села за свою парту в другом ряду. Он проводил ее взглядом и упал на стул. Хоть сердце и унималось постепенно, понемногу он успокаивался, но руки предательски тряслись. «Вот это встрясочка. Кто бы знал, что ее сестра будет моей одноклассницей!». Весь урок он, почти не отрываясь, смотрел на нее. Она замечала эти взгляды, но вида не подавала.

Да, они невероятно похожи. Почти как две капли воды. И все же если приглядеться, различить их можно и совсем не по внешности. У Лилит был особый шарм, что-то такое, что принадлежало только ей. Каждый взмах ее ресниц отдавал сексуальностью, каждое движение, каждый вздох. Да, она точно обладала чем-то, чего нет ни у кого больше в этом мире, чем-то возвышенным, даже можно сказать божественным. А у Оливии этого не было. Она была ничуть не хуже, но смотрела не так, двигалась не так, дышала не так. Словно репродукция картины. Она такая же, пиксель в пиксель, но не то.

Несмотря на это, она не могла не напоминать ему Лили. Те же черты, те же пухлые губки, те же голубые глаза, те же светло-пшеничные волосы и та же до одурения соблазнительная фигурка.

На стол прилетела записка: «С тобой все в порядке?».

«Да какое, к черту, в порядке?» — подумал он и написал: «Да».

Закинув записку назад, он продолжил смотреть на нее. Не мог уже не смотреть. Она словно примагничивала его взгляд к себе, но видел он не ее. Перед ним сидела Лилит. В голову ворвались воспоминания о минувшем лете, о первой встрече, поцелуе, сексе. Внезапно в носу засвербело от ее, Лилит, резких духов, вспомнилось тепло ее тела, как щекотали ее волосы, когда в них утыкаешься носом, какая гладкая и приятная у нее на ощупь кожа. Эти ощущения ударили оглушающей какофонией.

Прилетела еще одна записка: «Ты что, влюбился?». Обреченно вздохнув, он накарябал ответ: «Что за бред?», и передал.

И только он вернул свои мысли в прошлую степь, как тут же новая записка приземляется прямо перед носом. «Ну чего им еще?!» — раздраженно подумал он и развернул записку. «Ты, пока на нее пялишься, хоть моргаешь?». Вместо ответа он показал им средний палец и, уже не возвращая записку, перевел свой взгляд на Оливию.

Прозвенел звонок, и она тут же покинула класс. Наверно, пошла в другую аудиторию. За ней поспешил Дэн. Он догнал ее уже в коридоре.

— Оливия, постой!

— Может, хватит? — спросила она, гневно сверля его взглядом.

— Хватит что?

— Ты же меня догнал, чтобы посочувствовать. Знаешь, засунь все, что ты хотел мне сейчас сказать, себе в задницу! — сказала она и, не скрывая своего раздражения, поспешила уйти.

— Ты о чем, вообще? — так просто сдаваться он не собирался.

— Ой, ну не делай вид, что не в курсе. Каждый человек в этом гребанном городе уже знает, что Лилит прикончил недавно объявившийся маньяк. А то, что мы с ней сестры, невооруженным глазом видно. Как меня это достало, господи! «Соболезнуем», «Ну, ты держись», «Его обязательно найдут», «Все будет хорошо» и подобная чушь! Вы сами не понимаете, насколько все эти фразы одинаковые, бесполезные и тупые. И взгляд этот полный безразличия или жалости. Отвали! — Она вновь попыталась уйти, рассчитывая, что его это как минимум собьет с толку, и он за ней не последует.

— Погоди. Я ж не для этого за тобой пошел.

— И для чего же?

— Дашь свой номерок?

— Вот как? Хочешь поиграть в сочувствующего более основательно, да?

— Да нет же! Честно говоря, не слышал я ни про какую Лилит. Новости я особо не смотрю, да и волнуют они меня мало. А вот ты — другое дело.

— Да что ты? Ты меня только час назад впервые в жизни увидел.

— Ты веришь в любовь с первого взгляда?

Она звонко засмеялась.

— Ну что за ерунду ты несешь, — воскликнула она сквозь смех.

— Так дашь или нет? Обещаю, со мной не соскучишься. — Он обворожительно улыбнулся.

— Ладно, записывай, — поддалась она его чарам и продиктовала свой номер. — Но учти, хоть одна подобная выходка с соболезнованиями и я никогда больше с тобой не заговорю, понял?

— Слушаюсь, капитан!

Она ушла, он проводил ее взглядом. Сердце бешено колотилось, от одной мысли о близости с ней все его нутро трепетало. Его любимая бабочка снова у него в руках. Однако поступить с ней так же как с сестрой и той скрипачкой он не мог. Слишком много свидетелей их встречи. С Лилит они общались не то чтобы тайно, но не афишируя свои отношения. Еще в начале отношений они договорились, что не будут говорить своим семьям пока что. А выносить личные отношения на публику в социальных сетях — идея сама по себе сомнительная. Да и друзьям они не рассказывали, если не принимать в расчет те вынужденные встречи с Венцом и компанией её коллег.

«Кстати об этом, а почему он еще не сдал меня? Ладно, что я его поколотил, но смерть Лилит он бы так просто не оставил…» — задумался он на секунду. Но через пару секунд пришел к выводу, что Венц был им настолько запуган, что не смеет хоть как-то сопротивляться. «Мне это только на руку».

Несмотря даже на некую скрытность их отношений, связь между ним и Лилит установить не так сложно. Они общались между собой, в ее телефоне и истории вызовов его номер промелькнет далеко неоднократно, да и по содержанию переписок сразу станет ясно, какие между ними были отношения. Когда к нему с визитом нагрянут органы правопорядка — лишь вопрос времени. Он успел это осознать, однако у них не будет ни повода его обвинить. Эту роль он уже отрепетировал. Да, они встречались, но за пару недель до инцидента общение их сошло на «нет». В предполагаемый вечер убийства он сидел дома и зубрил уроки, его матушка, конечно, все подтвердит.

Теперь он понимал, что проколоться он мог на очень большом количестве вещей. А если она с соседкой столкнулась, когда заходила в его квартиру? Внешность у нее запоминающаяся, соседка бы точно сообщила бы в полицию. А если кто в окно видел, как они ночью загружают что-то тяжелое в машину? А если она кому-то сказала куда идет? А если она на камеры попала по дороге к нему? Огромное количество самых разных вариантов его полного провала, но прошло прилично времени, и кровь новой жертвы запачкала его руки, но он все еще на свободе. Значит, ничего такого не произошло. Единственное, что его волновало — камеры. На проверку записей может уйти уйма времени, потому ничего странного не было бы, если бы доказательства на них нашли позже. Он прошелся по маршруту «ее дом — его дом» и не застал ни одной камеры, если не считать камеры в его подъезде около лифта. Но присмотревшись к подъездной камере, он понял, что это муляж. Ну чего и стоило ожидать от бюджетного жилья. И сейчас он несказанно был этому рад.

Несомненно, безнаказанность опьяняла. Только подумать, можно убить кого угодно, и далеко не факт, что тебя накажут. Он даже стал припоминать то пьяное ворчание отца о том, что по факту раскрывается только 10 % преступлений, а все остальные остаются так называемыми «висяками». Если это так, то это просто прекрасно! Ему нечего бояться карающей руки правосудия, и он может продолжать жить в свое удовольствие. И все же забывать про осторожность не стоит. С Оливией он познакомился при многих свидетелях, весь класс видел, как он на нее пялился. И если с ней что-то подобное произойдет, он будет первым подозреваемым. Да и полиция не сочтет то, что две сестры внезапно погибли, будучи знакомы с ним, случайным совпадением. Потому ему придется держать себя в руках вместе с ней. По крайней мере, какое-то время.

— Братан, научи и меня так же девчонок цеплять! — Похоже, эта парочка Ли и Бастер наблюдали за их диалогом, и Ли, не сдерживая своих эмоций, подлетел к нему, закинув свою руку ему на плечи.

— Для этого нужно моськой выйти, а тебе не повезло, друг мой, —

вклинился Бастер, не дав ответить Дэну.

— Так сказал, будто только моська и важна! Я же парень хоть куда!

— Это только твое мнение, — ехидно заметил Дэн.

В этот раз его психотерапевтом был не Эндрю. Тип, сидящий перед ним, был еще более душным и дотошным. Но в отличие от Эндрю он ему совершенно не нравился ни как психотерапевт, ни как человек, ни даже внешне. Толстоватый, заносчивый и полностью безразличный к нему. Он говорил лишь то, что должен был сказать и не больше. Отрабатывал свою зарплату и все. Реальные проблемы Новака его не волновали, просто скажет, что нужно, и зовет следующего. В такой ситуации остается только подыгрывать. Новак тоже отвечал, что ему следовало, и через час был свободен. «Пользы нуль, только время зря трачу».

После расставания с Эндрю он изрезался весь настолько, что скрыть от матери уже не смог. Она-то и сдала его на лечение в психушку. Он повторно прошел курс реабилитации, но теперь, так как уже знал, как нужно себя вести и что говорить, был отпущен на свободу быстрее. Через две недели его выпустили и разрешили снова посещать учебу с условием периодического посещения этого якобы врача.

Отсидев положенный час, он покинул здание и направился в школу. Первое, что бросилось ему в глаза, когда он вошел в свой класс, то, как Дэн мило ворковал с белобрысой красавицей, чье лицо смутно показалось ему знакомым. Не решившись нарушить эту идиллию, он сел за свою парту и уткнулся в телефон. Почему-то тот факт, что он флиртует с девушкой, его не оставлял равнодушным. «Может, Эндрю был прав?» — задумался он на секунду. — «Да нет. Это не может быть ревность. Мы с ним просто друзья и точка». И все равно он то и дело косился на эту влюбленную парочку. Дэн улыбался, шутил, смеялся, всячески заигрывал. Девушка отвечала ему взаимностью. Он нервно сжал свой телефон. Казалось, что он вот-вот треснет. «Отличный первый день после реабилитации. А ведь мать не даст мне теперь возможности успокоиться…». Это было правдой, мать значительно усилила контроль над ним, и в ближайшее время никаких командировок не предвидится. Как переживать эти эмоции без ножичка он не представлял. Казалось бы, что может быть хуже? Но тут к этим двоим подошли два парня и начали вести оживленную беседу. «Он и новых друзей найти уже умудрился? Ну да, зачем ему я такой жалкий…». Некоторое время они болтали вчетвером, о чем Новак не мог расслышать, потом один приземистый парень с карамельной кожей беззастенчиво тыкнул пальцем прямо в него, что-то спросив. Дэн что-то сказал в ответ, посмотрев на Новака, и подошел к нему.

— Привет, — поздоровался с ним Дэн, плюхнувшись на парту напротив.

— Привет, — ответил Новак ошарашенно.

— Не хочешь к нам?

— Н-нет. Что ты. Я только лишним буду.

— Если ты так говоришь только потому, что я тебя обидел тогда, то прости. Я, правда, не хотел. Просто столько проблем разом навалилось и я тебе так ответил.

— Э-это ты меня прости, что я тебе не помог.

— Да что уж там. Ерунда была.

— Дэн, с тобой все хорошо?

— Чего это ты вдруг?

— Ты сам на себя не похож, — сказав, он подозрительно сощурил глаза. Дэн действительно вел себя странно и выглядел тоже. Какие-то раны, ссадины то там, то тут. Фальшивость, с которой он произносил слова. Какие-то неестественные жесты, которых он раньше никогда не делал. И он скинул пару-тройку кило, казалось, что его лицо стало более заостренным, более озлобленным. Они знакомы с самого детства, потому даже незначительные изменения бросались в глаза, а тут словно перед ним абсолютно другой человек, которого он никогда не знал.

— И чем же я сам на себя не похож?

— Ну сперва, мне казалось, что ты еще в раннем детстве наложил табу на слова «прости» и «извини». Я никогда их от тебя не слышал по куда более существенным поводам. А тут вдруг взял и извинился. Да и выглядишь ты иначе.

— Просто я переосмыслил свое поведение. Я понял, что был к тебе не справедлив и решил исправиться. А внешность… Ну не знаю. Может, приболел и сам не заметил. Да что ты пристал, в самом деле? Мы столько не виделись, а ты тут какую-то ерунду говоришь.

— Да, ты прав, прости.

— Ладно, пошли к ним, я тебя познакомлю.

— Я точно не помешаю?

— Я тебя уже и так представил как друга детства. Они ребята нормальные. Да и чем больше, тем веселее, так ведь?

Он послушно последовал за Дэном, изо всех сил стараясь заглушить голос червяка, грызущего его изнутри и вопящего, что тут что-то нечисто. Не могло быть все так просто, как представил Дэн. Что-то произошло, что-то отнюдь не простое. А еще, не хотелось бы признавать, но Дэн теперь до чертиков его пугал. Что-то подсказывало, что тот человек, что прикинулся сейчас его другом Дэннисом, на самом деле спокойно может покалечить или убить, что этот человек, пусть и скрывается под маской дружелюбия, на самом деле жестокий и злой, и его стоит опасаться. Но он не слушал голос этого червячка. Это все — лишь домыслы. Глупые и необоснованные. Его друг извинился перед ним, решил привести его в свою компанию. Почему нельзя просто этому порадоваться?

— Хорошая все-таки идея была выбраться всем вместе, — сказала Оливия, наслаждаясь шумом волн, бьющихся о берег.

— Ага, — согласился Дэн и притянул ее за талию к себе. — Неплохая.

— Жаль, Алекс не увидит фейерверк. Ничего, что он один в машине сидит пока мы все здесь?

— Не развалится, посидит один. Ребята, у вас там дела как? Помочь?

— У меня все под контролем. Я же великий мастер фейерверков! — бахвальствовал Ли.

— Слышь, «мастер», подойди, — подозвал его Бастер. — Вот эти в розовой упаковке повтыкай по кругу вот тут и там, — раздал он указания, показав пальцем на нужные места. Ли кивнул и пошел выполнять поставленную задачу.

За короткое время их небольшая компания — Ли, Бастер, Дэн, Оливия и Новак — успели неплохо сдружиться. Их отношения быстро вышли из границ общения только в школе. Пабы и бары, кинотеатры, картинг и другие всевозможные развлечения, как оказалось, посещать большой компанией веселей. Вот и в этот раз они собрались просто ради совместного досуга.

Отец Ли держит магазин фейерверков. И в ассортименте, конечно, имеются особо дорогие эксклюзивные наборы. У любого товара есть срок годности, а у дорогих товаров не так много покупателей. Вот и выклянчил Ли у своего папы один такой залежавшийся набор, срок годности которого вот-вот истечет. Набор огромный и сложный. Его, словно конструктор, нужно собирать сначала на земле по особой схеме, потом подключать фитили к одному общему и только потом запускать. Производитель на упаковке обещает «завораживающее шоу и незабываемые впечатления», но при этом предупреждает, что запускать вблизи домов строго запрещено. Так появилась еще одна проблема — где такое чудо запустить. И эту проблему решил Бастер, выпросив уже у своих родителей автомобиль на один вечер. Дэн купил всем еды, а Оливия обещалась ее на всех приготовить. Новак же купил для всех алкоголь.

Подбирая далекое от домов и относительно открытое пространство, они уже затемно добрались до заброшенного пляжа на берегу небольшой речушки. Вначале Ли хотел собрать фейерверк полностью самостоятельно и отбрыкивался от чье-либо помощи, но мало того, что случайно запустил одну деталь фейерверка, которая громко и очень красочно взорвалась совсем рядом с землей, от чего Новаку стало плохо и он ушел отдыхать в машину, так и в схеме совершенно не смог разобраться. Понаблюдав за его потугами, вмешался Бастер. Как-то у него получилось его уговорить. За столько лет их дружбы — Ли и Бастер тоже были друзьями детства еще с самых ясель — Бастер научился тому, как стоит общаться с Ли.

Дэннис с Оливией расстелили плед на земле, Оливия приготовила поесть, как и обещала, и теперь, спокойно прихлебывая пиво, они сидели в обнимку на пледе и наблюдали за шоу-программой, что разворачивалась ближе к линии берега. Ли изо всех сил старался показать какой он важный и умный, то и дело говоря, что «это у него в крови», при этом беспрекословно слушался Бастера, который, по сути, и был «мозгом» их работы. Со стороны это выглядело забавно. Они с Оливией, отдыхая на пледе вдвоем, подкалывали их, по-доброму подшучивали над ними. Те в подобающей манере им отвечали.

То, что они с Оливией встречаются, уже ни для кого не секрет. Их отношения развивались так же стремительно, как когда-то с Лилит. Спустя одно свидание и пару дней знакомства они стали парой. Если она еще не влюбилась в него, то, по крайней мере, он был ей очень симпатичен.

Им было хорошо вдвоем, тут никаких возражений у него определенно не было, но ему все время чего-то не хватало. Она не вела себя как Лилит. Пусть внешность у них почти идентичная, но она была абсолютно другой. Её характер более жесткий, более грубый, не было этой ауры беззащитности и хрупкости, что была у Лилит. С одной стороны это было интересно, непривычно, возникал азарт хищника. А смогу ли загнать эту жертву? А получится ли убить? От таких вопросов кровь закипала. Но с другой — это грозит большими неприятностями. А если она сможет дать отпор? А если она вырвется и донесет полиции? Да даже если все с убийством пройдет гладко, он так или иначе все равно попадет под подозрение. Слишком рискованно. Нужно продумать ее убийство более основательно.

— Ну, много там еще? — ноющим тоном спросил Ли.

— Вроде… — Бастер вертел схему в руках и перепроверял все ли верно, и только убедившись окончательно, ответил. — Да, точно. Можно запускать.

— Чудненько.

Ли чуть ли не вприпрыжку подбежал к пледу, завалился на него, схватил пиво. За ним подтянулся Бастер, скромно ухватив один бутерброд и выпивку.

— Может, все-таки позовем его? Неудобно как-то, — сказал Ли.

— Нет, не стоит, — ответил Дэн. — Как отбабахает, он сам к нам придет.

Все молчаливо кивнули в знак согласия.

— Ну что? Тогда запускаем? — радостно спросил Ли и, увидев повторный кивок от остальных, поджог фитиль.

Зашипев, огонек побежал по фитилю и вскоре разошелся в разные стороны. Шипение вмиг усилилось, один за другим начали взлетать к небу снаряды. Зиу-у… Пуф…Зиу-у…Пуф. Небо окрасилось в мириады красок. Сначала в зеленый, потом резко в фиолетовый, затем желтый, красный, белый…

Она прижалась к нему слишком сильно. Все ее тело дрожало. Оторвав на миг свой взгляд от неба, он перевел его на нее и увидел, как медленно по щеке катится у нее слеза.

— Оли…

— Ничего, все хорошо, — сказав, она утерла слезу и выдавила из себя улыбку. — Просто подумала о сестре.

Сам по себе в голове возник образ Лилит. Ее ослепительная улыбка, почти детская радость, звонкий смех, способный заглушить и фейерверк. Вот она смотрит на него, как обычно лукаво щуря глаза, он притягивает ее к себе за талию, целует в мягкие нежные губы, опускаясь одной рукой чуть ниже талии, а другую запускает в волосы, нежно массируя. Едва слышный стон удовольствия срывается с ее губ, поцелуи спускаются ниже к шее и проходят к уху. Он знает, что тело ее трепещет от его прикосновений, покрывается мурашками и дрожит. Дыхание учащается, она наполняется желанием, как и он.

— Лил… — начали шептать его губы.

— Э! — прервал их Ли, несильно стукнув по затылку Дэна. — Вы тут, вообще-то, не одни! Уединитесь сначала!

Возвращение в реальность, как всегда, прошло болезненно. Нет больше Лилит, перед ним — Оливия. Он забылся всего на минуту. «Чуть не прокололся! Да так глупо! Она слышала?». Она смотрела на него, недоумевающе хлопая глазами. «Слышала или нет?».

— Что… ты только что хотел сказать?

— Что? Ты о чем?

— Сейчас только что… ты…

— Да я вроде ничего не говорил. Может, из-за салюта тебе показалось?

— Н-наверно, — ее голос странно дрожал.

«Даже если она слышала, даже если поняла, это не доказательство. Мало ли какие фетиши у людей. Разве так странно, что молодой парень нафантазировал себе молодую актрису, о которой узнал из новостей? Не паникуй!» — успокаивал он себя. Ее имя в новостях сейчас не редкость, но до этого он говорил, что их не смотрит. Можно, конечно, сказать, что он увидел репортаж после. И все равно это как-то нескладно получается. Неправильно. Нелогично. Она может что-то заподозрить.

Фейерверк закончился. Темнота резко ослепила. Он старался усиленно делать вид, что ничего не произошло — открыл новую бутылку пива, взял немного еды, но руки предательски дрожали. И чем усерднее он пытался унять дрожь, тем она становилась сильнее. Его сводили с ума мысли о том, что она могла все понять. А если его волнение со стороны хорошо видно? Что если она пойдет и сдаст его полиции? В голове появилась четкая сцена, как его мордой в асфальт кладут полицейские, как звонко защелкиваются наручники на его запястьях, как его запирают за железными прутьями. Страх сковал все тело так, что даже дышать выходило с трудом.

— Как-то темновато, не считаете? — протянул Ли. — Давайте хоть костер обратно разожжём?

— Да, сейчас разожгу, — сказал Дэн, приложив немыслимые усилия над тем, чтобы голос не дрогнул.

Перед фейерверком они его потушили, чтобы лучше было видно сам фейерверк. Дэн встал на ватных ногах и, дойдя до костра, принялся поджигать зажигалкой сухую хворостинку, что нашел рядом. Дрожащими руками делать это непросто, но с третьей попытки у него получилось. Постепенно, потрескивая и извиваясь, огонь набирал силу, становясь ярче. Лица его товарищей, и в том числе Оливии, сидящих на расстеленном пледе, осветились теплым уютным светом.

— Ребят, вы с фейерверками все? — раздался голос вдалеке.

— Да, подходи уже. Если не поторопишься, Якуб все сожрет за тебя, — ответил Бастер.

Вскоре они все впятером сидели на пледе кружком, потихоньку поедая шашлык и попивая пиво из банок. На фоне шелестел опавшей листвой ветер, шумели волны, и приглушенно грохотала автотрасса, находящаяся вдалеке. В воздухе витал запах мяса и нарезанных овощей, осенняя сырость и едва уловимый аромат примятой луговой травы.

— Дэн, с тобой все хорошо? — спросил Новак, как только сел на плед, пристально всматриваясь в лицо своего друга. — Ты какой-то бледный.

«Заткнись, урод».

— Да, все хорошо. Это, наверно, свет такой, — ответил Дэн, с невероятным усилием натянув на себя вежливую улыбку, надеясь, что она выглядела естественной.

— Да нет же. Он прав. На вампира похож из фильма… ну как его? А-а-а, не помню, — сказал Ли.

— Оли, я разве похож на вампира?

— Нет, конечно. Он ерунду городит, — сказала она, но на секунду присмотрелась к Дэну. — Хотя ты все же чуть-чуть побледнел. Замерз, наверно. Вот.

Она сняла с себя свой мягкий розовый шарф и нежно завязала его около шеи Дэна, а потом пересела поближе и взяла его за руку.

— Так теплее будет, — сказала она и улыбнулась, смотря ему в глаза.

«Что она делает?» — изумился про себя Дэн. — «Если бы она думала, что я… Нет, тогда бы она ни за что… Значит, она ничего не слышала? Я себе это надумал?». Будто целая гора свалилась с плеч. Мгновенное облегчение.

— А вот так еще теплее, — сказал он и, зажав ее в своих объятьях, страстно поцеловал.

— Дэн, ну не сейчас же, — хихикая, пыталась она его отстранить.

— Не, ну вы достали уже! — крикнул Ли. — Имейте совесть, вы тут не одни!

— Ой, да отстань ты от них, — с улыбкой сказал Бастер. — Они никому не мешают.

— Да разве ж так можно? Этим надо наедине заниматься!

— Да-да-да. Ты-то наш борец за нравственность, — дразнился Бастер. — Ты ведь им просто завидуешь. Ну признай.

— Завидую? Я? Сбрендил?

— Ага. Завидуешь, потому что у тебя девушки нет.

— Я-то?! Чтоб ты знал, девушки у меня нет, не потому что я не могу ее завести, а потому что не хочу, понял?! Нечему тут завидовать!

Ли так сильно разозлился, что щеки его покраснели. Он спорил с Бастером, яростно жестикулируя и все громче выражая свои «аргументы». В конце концов, когда понял, что его уже во всю хохочущего друга ему не переспорить, он с видом, будто ему нанесли серьёзнейшую и самую непростительную обиду, отсел на другой край пледа, то и дело злобно поглядывая исподлобья на своего друга. Дэн с Оливией тоже не смогли сдержать смеха.

— Ну давайте. Вы еще надо мной посмейтесь, — обиженно сказал Ли.

— Прости-прости, — сквозь смех сказала Оливия. — Просто ты так забавно выглядишь сейчас… ну правда. Ты бы видел.

— Ой, идите вы все знаете куда, — поставил точку Ли и принялся уничтожать шашлык.

Отсмеявшись, все тут же принялись за еду. Один Новак не спешил. Он и над Ли не смеялся, лишь поглядывал на Дэна с Оливией обжигающе гневным взглядом. И стоило Дэну лишь раз поймать этот его взгляд, как сразу в нем проснулось желание прибить его. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что сейчас испытывает Новак и о чем думает. Опять эти мерзкие непонятные чувства. В нем бушевала ревность к Оливии.

«Хотел бы на ее месте оказаться, да? Мерзость какая» — с отвращением думал Дэн, приобняв Оли покрепче за талию.

— О! Здесь связь ловит, — воскликнул радостно Ли.

— Чего бы ей здесь не ловить? Вышка же стоит вот. — Бастер указал пальцем на вышку связи, виднеющуюся за деревьями в ста метрах от них.

— Да причем тут какая-то вышка? Здесь же лес, понимаешь?

— Так ведь же…

— Ну вот вроде умный человек, а элементарных вещей не понимаешь, — с видом победителя сказал Ли и уткнулся в телефон.

— Одного не понимаю, как ты в старшую школу-то попал? — искренне изумился Дэн.

— Да по блату, — не скромничая отмахнулся Ли, не отрываясь от телефона. — Ого! Все-таки это маньяк, а не бытовое убийство.

— Что? Ты о чем? — спросила Оливия.

— Да тут третью жертву нашли. Официально подтвердили, что всех троих прикончил один и тот же человек.

— Якуб! — одёрнул его Бастер, а когда Ли поднял на него глаза, взглядом он скосился на Оливию.

— Ой! Прости, я не хотел…

— Ничего. Говорите на эту тему спокойно.

— Но ведь твоя сестра…

— Да, она погибла от рук этого урода. Но я все равно читаю и буду читать все новости о поисках маньяка с вами или без вас. И я бы не хотела оказаться единственной, кто не знает, что эту тварь нашли и казнили, потому что вы боялись задеть мои чувства, сказав мне об этом. Сделайте одолжение, забудьте, что она была моей сестрой. Что там пишут?

— Найдена третья жертва, девочка четырнадцать лет. Как всегда, задушена и изнасилована, тело найдено в озере в парке на третьей. Улик и свидетелей нет. «Мы бросим все доступные силы на поимку…» и бла-бла-бла. Толкового сказали только, что это точно серийный убийца. Это было не случайное убийство. Теперь это факт. Жуть какая.

— А еще что-нибудь пишут? Может, подозреваемые есть? Хоть что-нибудь? — с надеждой спросила Оли.

— Нет. Ничего. Пишут, что оцепили парк патрулями. Пытались искать с помощью собак, но они не смогли след взять. Связей между жертвами не нашли, они не были знакомы, и общих знакомых у них также нет. Пишут, что, вероятно, убивал он только из желания убить, а не по личным причинам. И через предложение обещания, что они «приложат все силы» и «сделают все возможное», чтобы найти его «в кратчайшие сроки».

— Это все?

— Да. Больше ничего.

— Чем они заняты, я не пойму? Не полиция, а черти что!

— Согласен, — внезапно поддакнул Новак. — Убийцу нужно найти как можно скорее. Может, пока мы тут болтаем, он очередную несчастную…

— Я тебя полностью поддерживаю, дружище! — Вдруг обнял его за шею Ли.

— Дружище?

— Ну конечно! Ты ведь один не смеялся надо мной! Похоже, мы тут вдвоем только нормальные.

— Отпусти, задушишь.

— Прости-прости.

— Судить так легко, — сказал Бастер. — Но ведь это сложнее чем иголку в стоге сена искать. Улик нет, свидетелей нет. Не за что зацепиться. Мне полицию даже немного жаль.

— Это их работа! — повысила голос Оли.

— Ты права… — тут же согласился Бастер.

— Артур тоже прав, — сказал Новак. — Дело это не простое. Сейчас в городе живет около пяти миллионов человек. Допустим, половина — мужчины. Из них способных физически на такое убийство, ну миллион. Вот как среди миллиона отыскать того самого?

— Так же как и до этого отыскивали. Камеры, свидетели, улики. Как минимум нужно на этот парк выделить для патрулей побольше народа.

— У них не бесконечное количество рук. Те, что в патрулях, не могут проверять камеры, прорабатывать версии, искать подозреваемых. Палка на двух концах получается.

— Хочешь сказать, его не найдут?

— Нет, почему же… Найдут, конечно. Рано или поздно он ошибется и его поймают. Только вот скольких он успеет убить до этого момента.

Дэн почувствовал, как Оливия дрожит. Но не от страха. От ненависти. Ее глаза горели такой злобой, что он никогда прежде не видел ни у кого. Он готов был поклясться, что даже слышал, как скрежетали ее зубы.

— Знаете, что я думаю об этом? — сказал Ли. — Мы должны помочь полиции.

— Якуб, не думай даже. Это просто слухи. Глупые и ничем не подтвержденные, — опять одернул его Бастер.

— Нет! Пусть говорит, — громко сказала Оливия.

— Вы разве не слышали, о чем в школе болтают? — Все помотали головой. — Вы же знаете того огромного?

— Ты про одноклассника нашего? — спросил Новак.

— Одноклассника?

— Ну да. Шкаф такой за два метра. Он вроде как учиться на особом курсе, потому хоть и одноклассник у нас не все уроки пересекаются. Неужели не встретились?

— Я как-то не видела, — сказала Оли.

— Не удивлюсь, если и Дэн не видел. С вашей посещаемостью понятно.

— Я, вообще-то, его видел. Первого сентября еще на линейке, — сказал Дэн.

— Тогда ты поймешь, о чем я говорю. Так вот, по школе говорят, что именно он — тот маньяк.

— А доказательства? — спросил Новак.

— Если бы были доказательства, то его бы в школе уже не было, — сказал Ли. — Но один его вид уже пугает. Ненормально огромный, ручищи как мои ноги. Взгляд словно у дикого зверя. Нелюдимый. Я не удивлюсь, если слухи правдой окажутся.

— Нельзя же судить исключительно по внешности, — пронудел Бастер. — Да, у него тяжелый взгляд и сам он огромный, но это не значит, что он убийца.

— Ты прав, не значит. Но я же не говорю идти в полицию сейчас.

— Что ты предлагаешь? — с интересом спросила Оливия.

— Понаблюдать, поискать улики. У полиции действительно не хватает рук, а мы можем им помочь, так сказать, неофициально.

— Нельзя так с человеком, Якуб. Тебе было бы приятно, если бы тебя подозревали в убийстве, только потому что ты рожей не вышел? — отстаивал свою позицию Бастер.

— Ты просто подумай, вдруг это реально сделал он? Представь, его поймали после, скажем, еще пяти убийств. Ты мог проследить за ним, найти улики и сдать его полиции, и эти девушки остались бы живы. Но ты этого не сделал. Вот какого тебе в этот момент будет?

— Ты надумываешь, — отмахнулся в очередной раз от него Бастер.

— Даже если и так. Ничего страшного не случится, если мы за ним последим. Если мы не найдем улики — то все хорошо, значит, он не виновен. Одним подозреваемым у полиции меньше. А если виновен — мы донесем на него и станем героями. Я так, вообще, считаю что это — мой прямой долг. Ну не могу я остаться в стороне. А ты… Не обижайся, но мне кажется, ты просто трусишь. Тебе страшно, что он прознает об этом и тебя… — Якуб провел большим пальцем по своей шее.

Бастер обиженно промолчал, не найдя слов возразить.

— А вам, ребят, эта идея как?

— Я, лично, с тобой согласна, — сказала Оливия. — Это лучше, чем сидеть, сложа руки. Дэн?

— Я поддерживаю. Саш? — обратился Дэн к Новаку.

— От слежки, надеюсь, ничего плохого не будет. Я с вами.

— Не у дел только ты остаешься, Артур, — сказал Ли, ехидно смотря на Бастера.

— Ладно-ладно. Раз все согласны, я тоже с вами.

Вечер получился шикарным. Посмотреть прекрасный фейерверк, посидеть на природе под треск костра и шум реки с любимым человеком и друзьями. Что может быть лучше?

Она ехала обратно в город вместе с остальными. На заднем сиденье у окна, ожидаемо, было тесновато, но ее это не волновало. Рядом с ней сидел человек, которого за такое короткое время она успела полюбить. Она не думала раньше, что способна на такие чувства, а после похорон сестры вообще думала, что возненавидит весь род мужской. Но нет. Этот рыжеволосый парень ворвался в ее жизнь неожиданно, непредсказуемо, и в первый же час знакомства перевернул ее признанием в любви с первого взгляда. В тот момент ей показалось это шуткой. Разве может взрослый человек взаправду говорить о любви с первого взгляда? Но, оказалось, он не шутил и настойчиво попросил номер ее телефона. Тогда она согласилась только из желания посмотреть, что будет дальше. «Обещаю, со мной не соскучишься» — сказал он в первый день знакомства и не обманул. На первом же свидании он ее очаровал. Не обделенный красотой и обаянием, с прекрасно подвешенным языком и немалым интеллектом он не мог не вызывать симпатии. А его эта невероятная способность угадывать, чего ей сейчас хочется, словно примагничивала к нему. Он касался ее там, где ей хотелось чтобы он ее коснулся больше всего. Говорил именно то, что ей сильнее всего хотелось услышать. Спустя всего одно свидание мысли о мести потеснились и дали место мыслям о нем, о его теле, прекрасных голубых глазах и запахе духов. Он ворвался в ее жизнь резко, одурманив своим обаянием, которому она не могла противостоять, и в результате она согласилась встречаться с ним уже на второй день их знакомства. «Незачем играть в недотрогу» — рассудила она. И правда, зачем мучать его и себя долгими ухаживаниями и бесконечными свиданиями? Она кинулась в этот омут с головой, и это принесло облегчение ее измученной душе, постепенно забывался ужас и боль от потери сестры.

Но сейчас, трясясь в старом побитым жизнью авто, она думала не о нем и не об их отношениях. Все ее мысли сейчас вертелись вокруг сестры и маньяка. Сегодня она встретила единомышленников, людей, которые так же не собираются сидеть и смотреть, как маньяк забивает девушек одну за другой. Она соврала своим друзьям, когда сказала, что не знает того громилу и про слух о нем. Если быть откровенной, именно она и была первоисточником этого слуха, правда, не специально. Однажды они столкнулись в коридоре школы, она его испугалась и ненамеренно обронила: «Маньяк психованный…». Вылетело это чисто на эмоциях, она не хотела этого говорить, да и не думала о нем так. Окружающие, что были рядом в тот момент, быстро подхватили эту информацию и начали трещать об этом во все стороны. Передаваясь из уст в уста, как обычно это и бывает, информация сильно исказилась и по итогу преобразилась в слух, что тот громила — убийца. Ей был неприятен получившийся эффект «сломанного телефона», так как она осознавала, что это сильно подпортит жизнь парню. Закрадывались мысли даже пойти и извиниться перед ним. Но потом она подумала: «А если слух правдивый?». То, что она его случайно пустила, не означает, что он не соответствует действительности. Она стала украдкой присматриваться к нему и замечать все больше странностей за ним. Во-первых, видок у него, действительно, был угрожающий. Может, в смерти девушек он и неповинен, но поверить в то, что он полностью законопослушный и безобидный, она никак не могла. Во-вторых, он необщительный и нелюдимый. Насколько она могла судить, у него не было ни друзей, ни знакомых, ни девушки. Всегда один, где бы ни был и что бы ни делал. Это как минимум вызывает подозрения. И последнее — интуиция. Ее внутренний голос при виде его кричал во всю глотку держаться от него подальше, что он опасен. Ну как тут не заподозрить его в убийстве?

Надо было подтвердить его виновность доказательствами. Одних подозрений будет мало. Но сколько бы она не думала, как это сделать, так ничего путного в голову не пришло. Она не могла следить за ним постоянно. И времени у нее на это нет, да и он по-любому заметит. К другим возможным доказательствам у нее либо нет доступа законного, либо не хватит денег и связей, чтобы их достать. Это убивало ее. Предполагаемый убийца ее сестры ходит на свободе, наслаждается жизнью и учиться в одном с ней классе, а она ничего не может сделать.

Но с сегодняшнего дня, надеялась она, все изменится. Теперь она не одна, ей помогут люди, которым она доверяет.

— Приехали. Простите уж, но до подъезда не подкинем. Оли, у вас во дворе отвратительные дороги, я там всю подвеску угроблю, — сказал Бастер, высаживая их из машины в десяти минутах ходьбы до квартиры Оливии.

— Да тут идти всего ничего. Спасибо, что подкинул, — сказала она и вылезла из авто. За ней последовал Дэн.

Им не хотелось спешить, чем раньше они дойдут до подъезда, тем раньше им придется расстаться. Пригласить его сегодня она не могла, хоть и очень хотела. Сегодня дома родители, и они вряд ли будут рады познакомиться ночью с поддатым парнем дочери.

Идя с ним за руку по ночному городу, промерзая от ледяного ноябрьского воздуха, она думала только об одном — о маньяке убившем Лилит.

— С тобой все хорошо? — спросил ее любимый. — Ты что-то молчаливая слишком.

— Я просто задумалась.

— О чем?

— Я могу тебе кое-что сказать? Только обещай, что не будешь смеяться и не подумаешь, что я какая-то ненормальная.

— Говори. Что бы ты ни сказала, я тебя поддержу.

— Сомневаюсь.

— Ну, говори уже.

— Ладно… Что если… Ну предположим, что если я не хочу сдавать убийцу полиции?

— Что? — такое изумление в глазах, что ей даже стало смешно.

— Не стала говорить при остальных, они вряд ли меня поймут. После смерти сестры у меня появилась мечта — собственноручно прикончить этого ублюдка.

— Смело, — сказал Дэн, хихикнув.

— Думаешь, у меня не получится?

— Ну знаешь… это тяжело будет провернуть. У тебя хотя бы план есть?

— Конечно, есть. Ты меня поддержишь?

— Что за план?

— Сначала скажи, ты поможешь?

— Ладно-ладно, помогу. Теперь рассказывай.

Она остановилась, высвободила свою руку из его руки и, предварительно оглядевшись по сторонам и убедившись, что вокруг нет ни души, осторожно достала что-то из своей сумки. Что-то маленькое, пластмассовое, черное и невзрачное. Издали предмет напоминал пластмассовый пульт от телевизора только без кнопок. Электрошокер.

— Вот, — сказала она и показала ему шокер.

— Ну допустим, ты как-то его нашла, убедилась в его виновности и вырубила шокером. Что дальше?

— Нет, ты не понял. Этот шокер особенный.

— И чем же?

— Так как у всех началась паника от недавних убийств, массово стали скупать средства самозащиты. Образовался дефицит. Никто не думал, что за пару недель скупят все газовые баллончики, шокеры и прочее. Потому производители, почувствовав, что на рынке есть потребность, ускорили производство. И в спешке была выпущена новая модель шокера. Вот эта модель. — Она повертела им перед его глазами. — Ее плохо протестировали и почти сразу стали продавать, но потом выяснилось, что заряд он дает не стабильный и часто настолько большой, что приводит к гибели. Их начали массово конфисковать, возвращая деньги. По закону мы тоже должны были его вернуть, но я, как узнала, что им можно убить, спрятала его и сказала, что потеряла. Штраф, конечно, выписали немаленький, но не суть. Покопавшись в интернете, я нашла способ, как его «модифицировать» так, чтобы он почти всегда выдавал смертельный заряд. И в общем, вот… — Она спрятала его обратно в сумочку и продолжила неспешно идти к дому. — Сначала я надеялась, что этот урод выберет меня следующей жертвой. Специально ходила по тому парку, гуляла одна на улице по ночам, несмотря на протесты родителей. И как назло, меня никто не захотел изнасиловать. Если бы он на меня напал, я бы его убила, но мне не повезло.

— А тебя не пугает, что самосуд — уголовное преступление?

— Да какой самосуд. Это будет лишь самооборона. И вообще я думаю, народ меня поддержит. Ну ты подумай, его жертвы перед смертью такого натерпелись — боль, страх, унижение. Да они через ад настоящий прошли! Но вместо того, чтобы отплатить этому гаду тем же, замучить его так же как он мучил ни в чем не повинных, наше гуманное правосудие в лучшем случае приговорит его к казни, а в худшем он будет жить в тюрьме и кушать на налоги, что платят мои родители и все остальные граждане, у которых он украл жизни их близких. Знаешь, как проходят казни сейчас? В нашем Районе — это эвтаназия. Ему, бедняжке такому, даже обезболивающее в начале дадут, а потом он просто уснет и не проснется. Ни боли, ни мучений, ни страданий. Разве это справедливо? Я не могу с этим смириться. Ни за что! Он получит то, что заслужил! Я его собственными руками на тот свет отправлю и позабочусь, чтобы он всласть настрадался!

Она сама не заметила, как распалялась все сильнее и сильнее. Гневные слова лились из нее нескончаемым потоком, ненависть вскипала в ней и жгла все внутри. Внезапно она почувствовала, что глаза ее наполнились слезами. Наружу полилось все то, что она сдерживала в себе и о чем старалась не думать. Она билась в истерике, выкрикивала проклятья и угрозы в адрес убийцы, давясь своими слезами, а когда сил просто не осталось, рухнула в его объятья. Он обнял ее, и ей пусть и немного, но стало легче. Истерика начала уходить.

— Ты поможешь мне наказать эту тварь? — сиплым голосом спросила она.

— Да, помогу.

«Я просто не люблю конфликты» — успокаивал он себя каждый раз, но правдой это было лишь отчасти. В любой компании есть ведущий и ведомый, и он не был первым типом. Всю свою жизнь, сколько себя помнил, он наоборот подчинялся другим, слушался их, даже если не хотел. Покорность решению лидера и большинства, несмотря на свое мнение. Разве он может быть прав, если все остальные думают иначе? Если его мнение не поддерживают, проще отказаться от мнения, чем отстаивать свою точку зрения.

И в этот раз он не был согласен с остальными, ничем хорошим в любом случае эти наблюдения за тем огромным парнем не закончатся. Если он убийца, то, вероятно, он заметит их непрофессиональную слежку раньше, чем они что-либо сумеют раскопать. И перебьет их поодиночке или даже всех разом — силы ему хватит точно. Если он не убийца, то это тоже обернется кучей проблем, в том числе с законом. Не просто же так поиском преступников занимаются люди, которые несколько лет обучались этому. Таким дилетантам как они не стоит носы совать в такие дела.

Но сказал ли он хоть слово против остальным в тот вечер? Нет. Хватило только одного гневного взгляда Оливии, чтобы он стушевался, отвел взгляд и согласился с ее мнением. У него было что сказать и в начале, когда Ли только предложил эту идею, и в конце, но вместо этого он сказал: «…Раз все согласны, я тоже с вами». У него были аргументы против, но высказать их всей компании он не мог. Единственный с кем он мог пререкаться — Ли. Он очень давно его знал и не боялся быть перед ним честным и искренним, во многом потому что Ли не был одарен большим умом. С таким простым человеком ему было легко общаться, но Дэн — другое дело. Так получилось, что с самого начала, как только их компания появилась, Дэн стал лидером. Его мнение учитывалось в первую очередь, его авторитет был больше, чем у других. Если Дэн в боулинг не хочет, остальные тоже не пойдут. Если Дэн что-то решил, все примут его решение. И причина такого влияния проста — обаяние, смелость и подвешенный язык. Те же навыки были и у Оливии, но она на порядок уступала Дэну. Дэн был ведущим, за ним тянулись все остальные, уступали ему, прогибались под него. Ли из-за своей простоты. Он, наверно, и не понимает, кто лидер, и какую роль в иерархии он занимает. С ним все понятно. А вот Бастер и, как он подметил, Новак из-за своей неуверенности. Но Новак не боялся большинства, было хорошо видно, что он может отстаивать свое мнение перед другими. Пасовал он только перед Дэном.

Вообще, между Дэном и Новаком были очень странные отношения на его взгляд. Новак будто сознательно держал дистанцию — не подходил близко, никак даже случайно не касался своего друга и никогда не смотрел ему в глаза. Он бы смог еще понять, если бы они были бы недавно знакомы. Отсутствие доверия и некоторая боязливость — норма для едва знакомых людей. Но они были знакомы с самого детства! Глядя на них со стороны, сложно даже поверить, что они знакомы. Это как если бы Ли шугался его, или наоборот он боялся Ли. Несмотря на внешнее добродушие, сквозь мимику и жесты Дэна он четко улавливал агрессию. Смотря на них, он не мог отделаться от ощущения, что смотрит на себя и своего властного отца в обществе. Та же наигранная вежливость перед другими, а глаза так и ищут причину, чтобы вечером взяться за ремень с железной бляшкой. А он ходит весь вечер по струнке, пискнуть боится, лишь бы прилетело не так сильно, как вчера. Отношения, основанные на страхе, зависимости и нездоровой привязанности — худшие из возможных. Он узнал это на собственной шкуре, и потому всей душой сочувствовал Новаку, а вот к Дэну все больше питал неприязнь. Но кое-что он знал точно: ни за что и никогда он в эти его с ним отношения не полезет, пусть Дэн хоть убивает Новака у него на глазах. Как бы сильно Дэна он не возненавидел, он не пойдет против него. Просто не сможет, не хватит смелости. Одна лишь вероятность стать козлом отпущения в этой компании пугала его до мурашек. Он не допустит этого и приложит все усилия, чтобы остаться на плаву под маской дружелюбия и товарищества, а как подвернется безопасная возможность, слиняет из этой компании и Ли за собой прихватит, а пусть они уже там сами как-нибудь в своих отношениях разбираются. Трус, лизоблюд, шестерка… Ну и пусть! Главное, что жив, здоров и в безопасности.

С той ночи фейерверков прошло чуть больше двух недель, и за это время они не особо продвинулись. Слежку-то они устраивали, но результатов нуль. Вечерами буднего дня распорядок здоровяка был как у всех: идет домой, сидит там и иногда выходит в продуктовый магазин. И все. Ничего уличающего не было, но и доказательств невиновности не было. Так складывалось, что в дни, когда происходили убийства, следить они не могли по разным причинам, то Новаку нужно к врачу, то у Ли срочные семейные дела, то еще какая-то уважительная причина. Слежку они всегда проводили все вместе из соображений безопасности. Оливия считала что, пусть и косвенно, вину того паренька это доказывает. Она даже выдвинула целую теорию, по которой он якобы заметил слежку и играет в невиновного на их глазах, а стоит им отвернуться, тут же принимается за свои грязные дела. Звучит это глупо. Казалось, она ухватывается за любой повод обвинить этого парня, полностью игнорируя здравый смысл. Из полезного эти наблюдения принесли только то, что они узнали, где он живет вплоть до номера подъезда и все.

Информацию о нем они достали скудную и мало чем помогающую в их деле. Зовут этого парня Хиро Араки. Живет с отцом. Мать умерла давно. Друзей или близких знакомых нет, девушки тоже. С деньгами испытывает сложности: бедно одет и живет в древнем довоенном доме, что по виду вот-вот рухнет. Судя по оценкам, учится неплохо, но не на «отлично». Это все, что у них получилось узнать. Любая другая информация была недосягаема из-за законов или в виду других ограничений. Не сложно представить, как сильно это раздражало Оливию. Она уже не подозревала, что Хиро — убийца, она была твердо в этом уверена, и потому не могла относиться спокойно к тому, что Хиро спокойно расхаживает на свободе. Ее можно понять, все-таки потеря сестры нелегкое испытание, но порой она закатывала такие сцены с криками и обвинениями в адрес всей компании в их бессилии, глупости и трусости, что за глаза ее стали называть истеричкой. Естественно, называли ее так только при отсутствии Дэна на горизонте и исключительно между собой, сор из избы никто не выносил. Но с каждым днем ее терпение становилось все меньше, истерик становилось больше, и они набирали обороты. А при бесспорной поддержке со стороны Дэна, осадить ее никто не осмеливался. Обстановка накалялась, и даже сам Ли, инициатор этой затеи, растерял весь энтузиазм. И как только они стали приближаться к тому, чтобы признать эту идею глупой и бессмысленной и забить на план, Дэн ворвался с неожиданным заявлением — он нашел улики.

Несколько раз Дэн говорил, что его отец работает в полиции. Кем конкретно он никогда не уточнял, да никто особо и не интересовался. Каким-то образом у него получилось взломать рабочий компьютер отца и получить доступ к камерам видеонаблюдения. Видеозапись он скачал к себе и обещал ее показать всем сегодня. В нервном предвкушении вместо учебы все собрались дома у Оливии, пока ее родители на работе. Последним пришел сам Дэн. Наспех разувшись и сняв куртку, он прошел на кухню, где уже сидели все остальные. Четыре пары глаз выжидающе уставились на него в тишине. Он включил голопроекцию на телефоне и положил его на кухонный стол. Над телефоном тут же появилась чуть прозрачная видеозапись с камеры наблюдения какой-то парковки. Приглядевшись, они узнали эту парковку и улицу, небольшой кусок которой попадал в кадр. Это было место неподалеку от дома здоровяка. В правом нижнем углу мелким шрифтом отображалась дата и время съемки.

— Первая запись, — комментировал Дэн. — Примерно за полчаса до предполагаемого времени убийства Лилит.

Тут в кадре появляется здоровяк, он проходит по улице в направлении к парку на 3-ей и исчезает за кадром.

— Вторая запись. Так же примерно за полчаса до убийства второй жертвы.

И опять в видео он проходит в направлении к парку. Дальше шли третья и четвертая записи с одинаковым сюжетом.

— Как видите, каждое убийство дома его не было, а направлялся он к парку, где было найдено большинство жертв.

— Жертв уже больше четырех, остальные записи есть? — осторожно спросил Бастер.

— Нет. Но и остальные убийства, как я знаю, уже происходили не в парке. Ожидаемо, на камеру он уже мог не попасть, так как пошел в другую сторону. Однако четыре раза подряд слишком для простого совпадения, не думаешь?

— … Ага, — неуверенно ответил он. Он не мог не согласиться с ним, но на самом деле он так не считал. Во-первых, эти записи никакое не доказательство, лишь косвенные улики. Да и, между прочим, ближайший продуктовый магазин к его дому в той же стороне, что и парк. А еще, откуда им знать, что это не поддельные записи, что дата внизу видео реальная, а не подстроенная. Конечно, у остальных не было и грамма сомнения, они беспрекословно верили Дэну, но вот у него такого доверия к нему не было.

— Если хочешь что-то сказать, говори, — наседал Дэн. Его голос был спокойный, он его не повышал, однако из него сквозило угрозой.

— Да нет-нет. Ничего, — затараторил он, желая только прикрыть эту тему поскорей. «И зачем я только заикнулся про остальные записи…».

— Ребят, мне одному кажется, что он нам врет? — обратился Дэн к окружающим, и все согласно закивали головами. — Может, все-таки скажешь правду?

Он осмотрел всех вокруг, его пробила дрожь, горло моментально пересохло. Отвертеться уже не выйдет. Даже если он со всеми согласится, на него будут напирать, пока он не скажет правду. К сожалению, правдиво врать у него никогда не получалось так же хорошо как отмалчиваться в нужный момент.

— Н-ну, я это… Не в обиду тебе, ты не думай… Просто я подумал… — заикаясь, хрипящим голосом начал говорить он.

— Что «просто»? — спросил Дэн, посмотрев ему прямо в глаза.

— Н-ну… Я подумал, откуда нам знать, что эти записи не подделка?

— Ты думаешь, я стал бы их подделывать? — сказал он значительно громче прежнего.

— Нет-нет-нет, — быстро сказал он и замахал руками. — Ничего такого! Ну мы же знаем, как ведутся дела в полиции… Да и перестраховаться никогда не повредит…

— И что же ты предлагаешь?

— Я думаю, есть смысл снести эти записи к знающему человеку, а он бы подтвердил их подлинность. Так мы будем уверены и…

— И что? Отнесем их полиции?

— Ну стоило бы…

Дэн перебил его своим смехом. У него по телу от этого смеха прокатились мурашки, таким мерзким на слух для него был этот смех.

— Ты кретин или да?! — злобно спросила Оливия. — Ты хоть подумал, прежде чем это сказать?! Подлинность проверим, полиции отнесем… Вот как тебя по-другому назвать-то? Во-первых, ни суд ни полиция не принимают доказательства добытые незаконным путем. Нам только за это влетит, могут и из школы выкинуть. Во-вторых, если вскроется информация, откуда Дэн достал эти записи, его отца могут уволить! Головой своей подумай хоть немного! А в-третьих, зачем Дэну подделывать записи? Неужели ты настолько ему завидуешь? Оговорить его хочешь?!

С каждым предложением, произнесенным вслух, она говорила все громче и громче, а потом и вовсе перешла на крик. Дэн, остановив свой приступ хохота, уже с такой же злобной миной, что и у Оливии, схватил его за грудки и с силой тряханул. Не было сил сопротивляться, он обмяк от страха в его руках, словно мокрая тряпка. Последнее, что он увидел, перед тем как зажмуриться, это то, как Дэн заносит кулак, чтобы ударить его, и как Новак безуспешно пытается его остановить. Удара так и не прилетело, внезапно раздался громкий звук, Дэн резко отпустил его. Ватные ноги Бастера не смогли удержать его вес, и он повалился на пол. Открыв глаза, он увидел, что между ним и Дэном встал Ли. Дэн стоял позади, схватившись за лицо.

— Не смей его трогать, — прорычал Ли.

— Ты совсем чокнутый! — взвизгнула Оли и кинулась к Дэну. — Ты хоть слышал, что Артур сказал?!

— Да мне плевать, что он там сказал! Хоть пальцем его тронешь, Дэнчик, получишь!

Дэн убрал руку от лица и поднял на них взгляд полный чистой ненависти, что ему даже в окно захотел сигануть, лишь бы не видеть его больше, но Ли этот взгляд спокойно выдержал. Из носа у Дэна текла кровь, Оли подала ему полотенце.

— Да как вы смеете?! Идиоты, кре…

— Оли! — прикрикнул на нее неожиданно Дэн, она тут же замолчала. — Я виноват, перегнул палку. Прости, Артур.

— Ты как? — Ли разжал кулаки и помог подняться Бастеру.

— В порядке. Спасибо, Якуб.

— Пожалуйста.

По планам после они должны были заняться обсуждением дальнейших действий, но вместо этого все сидели молча, словно с полным ртом воды. Посидев в этом неловком молчании какое-то время, они поняли, что конструктивного диалога у них не получится. По крайней мере, сейчас. Ли все еще злобно зыркал на Дэна, Бастер весь дрожал от страха, словно осиновый листик на ветру, Оливия жутко злилась на всех присутствующих, а Новак, казалось, с головой ушел в свои мысли и возвращаться пока не планировал.

— Ладно. Давайте на сегодня разойдемся и остынем, — оглядев всех присутствующий, сказал Дэн. — Завтра обсудим, что делать.

— Но ведь он за это время может кого-то убить! Нам нужно немедленно… — начала было Оливия, но была тут же перебита Дэном.

— Ничего путного мы сейчас не сможем придумать, Оли. Мы можем и его упустить и сами пострадать, если не подготовимся, как следует. Ты же понимаешь.

— … Хорошо, — сдалась она.

— Тогда до завтра, ребят.

Тройка прошла в коридор и обулась.

— Артур, я считаю ты был не прав… — сказал Ли, схватив куртку и выйдя из квартиры с Новаком и Бастером.

— Давай позже об этом поговорим, — коротко отрезал Бастер и захлопнул входную дверь.

До одури странно было вновь сидеть за тем же столом, на который когда-то молча она положила кольцо. Его не покидало ощущение нереальности происходящего, будто все это сон. Он, она и та же кухня. Лили и одновременно не она. Лили мертва, он сам ее убил. А девушка, сейчас сидящая рядом — ее родная сестра, пообещавшая прикончить убийцу собственными руками. Однако она сейчас заботливо вытирает остатки крови под носом у него. «Забавно».

— Вообще не понимаю, о чем он думает, — причитала она, аккуратно затыкая ему ноздри ватой, чтобы остановить кровотечение. — Надо же быть таким мерзким! Ладно Якуб, он как песик, глупый и милый. Но этот… Тьфу! Опять злость берет! Он ведь это специально! Он подставить тебя хочет…

— Успокойся.

— Да как тут успокоишься-то? А ты?

— Что я?

— Что это за «завтра»? У нас есть доказательства, зачем медлить?

— Я тебе уже сказал, это опасно. Надо все хорошенечко продумать.

Она обидчиво насупилась и замолчала.

Действительно, для Дэна Бастер был той еще занозой. Ли тупой аки бревно, что скажешь, то и сделает и ни на секунду не задумается. Оливия слишком погружена в свою ненависть. Она ее ослепила и сделала полностью управляемой. Две недели он планомерно промывал ей мозги, подкидывая все новые и новые причины обвинить здоровяка и, в конце концов, задушил любые проявления здравого смысла. Ей не нужны уже были улики, чтобы удостовериться в своей правоте. Нет, ей улики были нужны, чтобы просто защититься от нападок окружающих в свой адрес после убийства здоровяка. И его это радовало. Проблемой были только остальные два умника — Новак и Бастер. И если Новака он уже успел запугать до состояния послушного скота, то с Бастером еще нужно было повозиться. И сделать это стоило немедленно. Ведь если он продолжит говорить правильные мысли, к Оли может вернуться критическое мышление, а ему это ой как не с руки будет. И сегодня как раз подвернулся прекрасный шанс, но кто же знал, что Ли бросится его защищать. Это ни в какие планы Дэна не входило. И все же результатом Дэн остался доволен. Несмотря на защиту Ли, он смог его напугать так, что у него колени тряслись, когда он уходил.

«Все идет как по маслу», — подумал он.

Идея обвинить паренька с именем Хиро Араки к нему пришла сразу, как они заговорили об этом в ту ночь около реки. И причин было несколько. Первая и основная: Дэн понял, что слишком долго ходил по краю пропасти. Его искали с собаками, патрулировали парк, всячески разыскивали, а он продолжал заниматься тем же и лишь чудом не попался. К нему внезапно пришло осознание, что в любой момент его могут поймать, и как бы не опьяняла безнаказанность, настало время проявить осторожность, если он, конечно, хочет погулять на свободе. По-хорошему, стоило бы прекратить убивать, но он уже не мог остановиться. Ему опять вспомнилась клетка с током. Сначала зависимость от Новака он кое-как переборол с помощью Лилит, но одновременно приобрёл зависимость от нее, а потом на смену уже пришла зависимость иного рода, куда более страшная, чем предыдущие. Что бы он не делал избавиться от зависимости у него не получалось окончательно, он лишь заменял одну другой, которую так же не мог полностью удовлетворить. Всегда мало. Всегда хочется больше. И все эти новости о том, как его ищут, лишь пощекотали ему нервы и возбудили в нем азарт. Желание стало только больше, и бороться с ним стало труднее. Он понимал, что ничем хорошим это не закончиться, но и «нет» сказать себе уже не мог. И вот ему подкинули эту прекрасную идею. Он как следует развлечется, потом завяжет с этим, а чтобы в будущем ему нечего было бояться, он найдет козла отпущения, который понесет наказание вместо него. Естественно, никакой жалости к Хиро он не испытывал и даже радовался, что именно он пострадает. Осталось дело за малым, провернуть это. Первым шагом, конечно, стоило внушить всей компании безусловную уверенность в виновности Хиро. С Ли и Оливией провернуть это было просто. Новак, возможно, и не верил в это, но все равно будет послушен. А вот с Бастером была проблема, которую, как ему кажется, сегодня он уже разрешил. Для этого, правда, пришлось подделать видеозапись. Даже не подделать, а скорее немного подкорректировать. На записях с камер наблюдения не было даты в нижнем правом углу, дата и время были зашиты в метаданных видео. Он лишь наложил небольшой эффект на видео с неправильной датой и временем, подстроив данные как было нужно. Первая запись была сделана почти за год до убийства Лилит, вторая буквально вчера. Потому отнеси они эту запись на проверку подлинности, и даже самый тупой эксперт скажет, что дата и время внизу наложены были отдельно.

— Чего молчишь? — спросила Оли.

— Да задумался просто.

— Ты голодный?

— Нет, но не отказался бы выпить.

— Ладно, сейчас принесу.

Она быстро сбегала к себе в комнату и принесла бутылку вина. Он тоже время не терял и встал за бокалами. Вернулась она как раз тогда, когда он их доставал из шкафчика над плитой, размышляя вновь о том, что это крайне странное место для хранения бокалов.

— Откуда ты знаешь, что они там лежат? — ошеломленно спросила она.

«Черт, я по привычке…».

— Да просто подумалось, что они могут там лежать и вот…

«Еще не хватало так глупо проколоться!». Он почувствовал, как страх волнами раскатывается по всему его телу.

— Странный ты, — сказала она, хохотнув и выхватив бокалы. — Садись, чего встал.

Он выдохнул и сел за стол. «Надо быть осторожнее». Она наполнила бокалы и села напротив, подав один ему. Он сделал пару глотков и поморщился. Это вино было ему не по вкусу. Лилит всегда покупала белое сухое, а вот Оливия предпочитала красное полусладкое. Вроде такое пустячковое отличие от Лилит, но его и оно раздражало. А ведь таких отличий был целый вагон, предпочтения в выпивке — лишь цветочки. Недовольство тут же отобразилось на его лице, чего он и не заметил.

— Не нравится? — огорченно спросила Оливия.

— Я белое больше люблю, — ответил он с вежливой улыбкой на лице.

— В следующий раз куплю.

— Будь добра.

На какое-то время повисла тишина, и некомфортной она была лишь для Оливии, Дэн задумался о своем.

— Что-то молчаливый сегодня…

— Прости, просто думаю о том, что нам предстоит.

— Боишься?

— Не-а.

— Что? Совсем?

— Совсем. Да и с чего бы?

— Ну не каждый же день человека приходится убивать.

— И то верно.

— Я тут думала об этом… Все ведь может закончится плачевно.

— Ты передумала?

— Нет-нет-нет! Ни в коем случае! Просто… — на мгновение она замолчала и уставилась в окно, но потом, не отводя взгляд от улицы, продолжила говорить. — Это мое личное дело и мое решение его прикончить. Если все закончится не так хорошо, как мы планируем, вы все из-за меня пойдете на дно. Вас могут посадить или даже убить. Артура мне не жалко, но вот ты, Алекс и Якуб…

— Все будет хорошо. Ничего страшного не произойдет. Нас, в конце концов, больше. Да и доказательства его виновности у нас на руках. А даже если с нами что-то случиться, то в чем твоя вина? Ты нас не принуждала.

— Это, конечно, так и все же…

— Не забивай голову чепухой. Сейчас нужно о другом думать.

— Ты прав.

Он взял ее за руку, она легко поддалась его ласке. Наскоро допив бутылку вина, они переместились в спальню, позволив себе забыться в страсти на несколько часов.

Как понять, что ты любишь человека? Именно в сексуальном смысле любишь, а не по-дружески или еще как. В чем отличие между дружеской любовью и любовью между супругами? Только в сексе? Или есть что-то еще?

Он долго размышлял на этот счет после расставания с Эндрю. Его слова о любви к Дэну прочно въелись в память и зудели, словно надоедливая заноза. Он гнал от себя эти мысли. Ну, правда, неужели он мог полюбить в таком смысле своего лучшего друга? И до того, как Энрю ему это сказал, он и не думал о чем-то подобном. Но после задумался, а если он действительно влюблен в Дэна? И он начал анализировать. Свои чувства, поступки, слова и отношения, сложившееся между ними. И все больше к своему ужасу замечал, что Эндрю был прав. Первое, что на это указывало и волновало его больше всего — это сексуальные фантазии с участием Дэна. До этого он усиленно старался этого не замечать, но теперь это стало очевидным фактом. Дэн его возбуждал сильнее кого и чего бы то ни было. Осознать это было почти физически больно. Но он тут же бы списал это на простую озабоченность и извращенность. У всех разные фантазии. Некоторые вон с деревьями сексом занимаются, но это же не значит, что они влюблены в деревья. Второе, что так же указывало на любовные чувства, его терпимость к жестокости со стороны Дэна. Он терпел очень многое, куда больше чем следовало терпеть от друга, и панически боялся, что эти отношения, какими бы болезненными они не были, закончатся. Однако и это можно списать на неуверенность в себе и дружескую привязанность. Последним, что поставило точку в его метаниях «люблю-не люблю», была ревность. Он впервые по-настоящему испытал это чувство в ту ночь, когда они ездили запускать фейерверк. Когда он видел, как нежно он ее обнимает, как целует, как они флиртуют, его разрывала на части злость. Так и хотелось плеснуть ей в лицо пиво, выгнать ее и запретить навсегда ей его касаться… И занять ее место. Когда в голову ворвалась эта мысль, весь мир для него перевернулся с ног на голову.

«…Даже если ты осознаешь, что внутри у тебя за чувства, это не значит, что ты сможешь от них отказаться по своей воле» — вспомнились слова Эндрю. «Он был прав. Во всем».

«Сердцу не прикажешь» говорят обычно в таких случаях. Да, нельзя заставить себя разлюбить или полюбить кого-то. Это происходит само по себе. И надеяться на взаимность в его случае более чем глупость. Дэн — натурал. Этому не бывать. Никогда. Он понимал это, но страдал от этого ни меньше. Он попал в капкан, из которого не может выбраться, и все, что ему остается, терпеть и ждать. Может, потом эти чувства испаряться, и он выберется из этой коварной ловушки, а может, этого не произойдет никогда, и до конца своих дней ему суждено страдать от безответной любви.

Громко зазвонил телефон, вырвав его из дум. Вспомнишь солнце — вот и лучик. Это Дэн.

— Алло, — поднял трубку Новак. — Мне сейчас не очень удобно говорить, — пролепетал он, прижатый со всех сторон пассажирами автобуса.

— А мне с тобой говорить и не надо. Дуй быстро к Оли домой, план обсудим.

— Какой план?

Раздалось пару коротких гудков — вызов с той стороны сбросили. На ближайшей остановке он вышел и сел на автобус, едущий в обратную сторону. «Придется отложить» — грустно подумал он. Ему удалось договориться об одной услуге с знакомым Эндрю, с которым он когда-то вскользь его познакомил. Они сидели с Эндрю в баре и довольно заурядно выпивали, тут к Эндрю подошел молодой парень. Обнявшись и обменявшись шутливыми колкостями, они начали стандартный в таких случаях разговор. В процессе разговора Эндрю и представил своего друга: бывший одноклассник и надежный товарищ. Пока однокашник ждал свою девушку, они втроем пропустили по стаканчику и немного поболтали. Парень, оказывается, работает на уважаемой государственной должности в управлении гражданства. Там получают паспорта, регистрируют гражданство и одновременно лишают его по судебному приказу, регистрируют каждого нового родившегося гражданина и вычеркивают умершего. В общем, цитадель бюрократии. И все же плюс от этих бесконечных «бумажек» все-таки имеется. Он сможет узнать, кто его отец и где сейчас проживает, хотя бы, судя по документам. Ему эту идейку еще во время отношений подкинул Эндрю. Мол, корень и основа его неуверенности лежит в отношениях с отцом. Ему нужно пообщаться с ним, взглянуть критично на его личность не через призму не очень счастливого детства, а сейчас в сознательном возрасте, чтобы без прикрас детской неокрепшей психики, что так любит в ранние годы боготворить и идеализировать родителей, понять, кем на самом деле является его отец.

— Честно тебе скажу, — говорил о нем Эндрю тогда. — Отец твой — та еще скотина.

— Ты ж его знать-не знаешь.

— Да, и все-таки я уверен, что это так. Ну какой, к черту, отец станет ненавидеть своего ребенка из-за болезни? Да и каким козлом к тому же надо быть, чтобы и любимую женщину из-за этого бросить? Паскуда он.

— Раз так зачем мне с ним встречаться?

— Чтобы понять это. Ну сам вспомни, как в детстве ты к нему относился. Радовался небось каждому его взгляду, слову, словно подарку, ходил за ним попятам, из кожи вон лез, чтобы угодить. А в ответ?

Новак потуплено молчал. Эндрю был прав во всем.

— Вот он тебя и искалечил, — продолжал Эндрю. — И травму эту ты до сих пор с собой несешь, как ценный груз, сквозь всю свою жизнь. И ведь в глубине души думаешь, что отец хороший, а ты действительно больной ублюдок, как он тебе говорил постоянно. А вот увидишь, что он за человек, проанализируешь своим повзрослевшим мозгом, и может, дойдет какое на самом деле он дерьмо. И дай бог, придет осознание, что слушать эту тварь не стоит и все, что он наговаривал тебе тогда, брехня опустившегося слабого человека, не способного полюбить своего ребенка лишь потому, что он не соответствует его представлениям о сыне.

Стоило разыскать отца намного раньше, но с мыслями собрался он только сейчас. Навести порядок в своей голове — задача отнюдь не легкая, и к тому же не быстрая. Он хочет обрести в себе уверенность, хочет быть нормальным полноценным человеком, избавиться, наконец, от мерзкой привычки себя калечить и ненавидеть. Все вокруг такие смелые и успешные. Счастливые люди со счастливым детством и любящими людьми вокруг редко задумываются, с каким трудом порой добывается эта простая вещь — уверенность в себе.

«Но не сегодня» — подумал он, облегченно вздохнув, толкаясь в другом автобусе с другими такими же несчастными, загнанными обстоятельствами в тесную консервную банку с преувеличенным названием «Автобус».

«Там что-то блестит» — почему-то именно это волновало ее сильнее всего в тот момент. Она смотрела в уголок под кухонной тумбой, куда едва пробивался свет. Местечко укромное, да и пылесосом пройтись там почти невозможно — слишком узкий закуток. Что-то там ярко сверкало, отражая солнечный лучик и вызывая в ней любопытство. Планировалось, что они должны собраться у нее, чтобы обсудить дальнейшие действия, но внезапно домой вернулись родители, и пришлось срочно менять место встречи. Собрались в результате они у Дэна. В его небольшой кухне едва хватило места для всех, и Ли пришлось стоять, опершись на кухонные тумбы.

— Пока не начали, я хочу кое-что сказать, — внезапно сказал Бастер.

Она злобно скривилась. «Опять этот будет что-то говорить…». Нельзя сказать, что она его ненавидела, но определённо питала неприязнь. Он с самого начала в отличие от остальных идею не поддержал, да и доверия к нему нет. Слушать она его не хотела, однако говорить ему запрещать не стала.

— Я хочу извиниться за вчерашнее. Сглупил, признаю. Просто как бы выразиться… Страшно мне. Привык во всем перестраховываться. Это не тебе, Дэн, в обиду сказано было. И не тебе, Оливия. Извините.

Вот сказал он это, и сразу на душе стало легче. Внезапно и вся неприязнь улетучилась и напряжение между ними. Они вновь пятеро друзей, а не врагов. «Какая же я, однако, отходчивая» — подумала она.

— Да ничего страшного, — сказал Дэн с добродушной улыбкой. — Я тоже виноват, не стоило так реагировать.

— И я зла не держу, — сказала она. — И ты меня прости за обидные слова, я не хотела, просто на эмоциях вырвалось.

— Что ж, тогда приступим к делу? — сказал Дэн голосом строгого учителя. — Я придумал план. С Оли мы уже его обсудили, она на него согласна, теперь дело за вами. В чем он заключается: основная цель — вывести его на чистую воду, добыть неопровержимые доказательства, которые подойдут суду. Так как слежка плодов не принесла, я считаю, стоит действовать агрессивней.

— Я этих ваших экивоков не понимаю, — вмешался Ли. — Скажи короче, что нужно сделать.

— Мы его изобьем.

Бастер и Новак одновременно уронили тихое «чего».

— Сейчас объясню, — не теряя улыбки, сказал Дэн. — Что бы кто ни говорил, человек — животное. И в момент опасности действует на инстинктах. Мы сыграем на этом. Будет несколько этапов. Первый этап: запугивание. Мы его изобьем, не слишком сильно, но достаточно, чтобы напугать. Дальше отступим, и на следующий день повторим. Это будет второй этап. Во второй раз он с нами уже будет аккуратен, и скорее всего, попытается убежать, как действует любое животное. А у страха есть прекрасное действие — часто он напрочь вырубает мозги. Он побежит от нас, куда глаза глядят, и рано или поздно забредет туда, где мы сможем хорошенько над ним поработать без свидетелей. Там нам придется применить силу, но мы получим от него признание и доказательства.

— Красиво, — присвистнул Ли.

— Ничего красивого! — неожиданно для всех проявил голос Новак. — Вы хоть понимаете, что собираетесь сделать?

— Да, понимаем, — парировал Дэн. — Но это вынужденная мера. Иначе дело с мертвой точки не сдвинется.

— Да человек под пытками признается в чем угодно, даже когда не виноват. Разве это правильно?

— Ну мы же не просто на слово ему верить будем. Потребуем доказательства: факты какие-нибудь о жертвах, вещдоки… Найдем, в общем. И этого нам хватит.

— А если он в суд подаст? — сказал Ли. — Вы не подумайте, это не из-за трусости. Не хочется честь семьи портить.

— У него денег на это нет. Да и я думаю, если он все-таки окажется не виноват, и мы с ним объяснимся, он нас поймет. Ведь мы же из благих намерений. Может, и помогать станет.

— Все равно это слишком! — продолжил Новак.

— Саш, ну правда, мы же с тобой как с другом. А друзья должны друг друга поддерживать, разве не так? Я понимаю, страшно. Но все великие дела совершать страшно, куда без этого. Ты ведь говорил, что всегда во всем меня поддержишь, или ты отказываешься от этих слов?

— Нет, не отказываюсь, но…

— Саш.

— Ладно. Хорошо. Но ничего, что может серьезно навредить здоровью, — сдался он и отвел взгляд. Сопротивляться Дэну у него смелости опять не хватило.

— Вот и ладно. Все остальные согласны? — задал чисто формальный вопрос Дэн и в ответ получил от каждого по кивку.

— Когда? — тихо спросил Бастер.

— Пока не могу сказать, еще нужно детали продумать. Наверно, сразу после школы, но в какой день пока не знаю. Я дам знать.

Больше обсуждать им было нечего, а настроение не располагало к развлечениям, потому все ушли. Дэн и Оливия остались в квартире вдвоем.

— Чай, кофе хочешь? — гостеприимно поинтересовался Дэн.

— Кофейку с удовольствием. Но ты сиди, я сама налью, покажи только, где оно у тебя.

Он показал, и она, желая продемонстрировать свои недюжинные навыки хозяйки, постаралась заварить его как следует. Судя по выражению его лица сразу после первого глотка, он остался доволен. Она села напротив с удовольствием пригубив ароматный напиток и тут же в глаза вновь надоедливо ударил блик от чего-то из угла под тумбой.

— Да что у тебя там такое? — спросила она и полезла доставать, что сверкало.

Засунув руку поглубже, она все таки смогла извлечь золотую сережку с небольшим бриллиантом. Ее глаза округлились настолько, насколько вообще было возможно. Точно такую же сережку Лилит потеряла примерно за месяц до убийства. Один в один. Она хорошо помнила эту пару — она сама жутко хотела такие же, но не смогла найти в магазинах. Как Лилит сказала, серия была ограниченная и их не так много в магазинах. «Откуда она здесь?». В голову полезли самые неприятные мысли.

— Дэн, откуда здесь сережка?

— Мамина наверно. Положи на тумбу, придет, заберет, — спокойно сказал Дэн, продолжив пить кофе.

Совпадение очень маловероятное, но не невозможное. Сережки все же не были уникальны, вполне может быть, что его матери так же повезло купить эту модель. «О ерунде какой-то думаешь», — упрекнула она сама себя. Кто же знал, что про эти сережки она будет вспоминать впоследствии всю свою жизнь.

У знакомого Эндрю он побывал в тот же день. Раскошелился и на такси, и на дорогой коньяк, и на шоколадку с орешками, лишь бы знакомый задержался ради него на работе. Их совместный сбор напомнил ему, для чего нужно встретиться с отцом. Опять он не смог остановить Дэна. Даже возразить толком не получилось!

Процедура получения таких данных, оказывается, полностью законна. Он ведь его близкий кровный родственник, потому ничего незаконного в этом нет. Подписать, правда, пришлось немало бумаг. К тому же его отца уведомят, что он запрашивал его данные. Все, что ему дали: телефон, домашний адрес, электронная почта и место работы.

Знакомый Эндрю не был в восторге, когда узнал, что на работе сегодня ради него ему придется задержаться. Однако коньяк и шоколадка сгладили эту неприятность. И они даже мило поболтали перед тем, как расстаться. Если быть откровенным, ему хотелось поболтать с ним подольше. И со всем не из желания сблизиться с ним, а только чтобы оттянуть то мгновение, когда он останется с номером отца наедине. Но знакомый не мог весь вечер с ним проторчать в своем кабинете, его дома ждут.

Мягко выпровоженный из управления гражданства он вышел на улицу и сел на ближайшую скамейку. В голове, словно огромный улей пчел, жужжали мысли. По большей части далеко не самые приятные. Страх, неуверенность и обида на отца. Да, он, как и полагается, злился на человека, что бросил его в детстве и не участвовал в его жизни. Однако каким-то образом с этой обидой в его душе соседствовало странное желание получить одобрение. Ему невероятно хотелось услышать от него похвалу и теплые слова, почувствовать, что у него есть отец. Он не был столь наивен, чтобы серьезно на это надеяться, и все же он мечтал, что отец раскается, скажет, как сильно ошибался, бросив их, или что все это — результат стечения обстоятельств, а он на самом деле всегда любил своего сына, но был вынужден оставить его из-за каких-то других не связанных с ним проблем. «Приятная фантазия, но вряд ли соответствует действительности» — подумал он и трясущимися руками набрал номер отца.

— Алло, — сказала трубка в ухо. — Кто это?

— Твой сын.

— Что? Молодой человек, не смешно.

— Новак Александр.

На той стороне воцарилась тишина, слышно было только дыхание.

— Что тебе нужно? — внезапно холодно сказала трубка.

— Можем встретиться?

Неохотно, но он согласился. Договорились на следующий день, в кафе на другом конце города.

Кафе было небольшим, семейного типа. Более подходящее место для встречи сына и отца представить трудно. Новак пришел первым, занял место в укромном уголке около окна, выходившего на парковку. Вскоре пришел и он. Выйдя из автомобиля люкс класса, он направился к входу кафе, окидывая окружающих пренебрежительным взглядом.

«Как же он изменился» — удивился он про себя. «Или мне кажется?». Он помнил другого человека. В детстве он казался ему чуть ли ни гигантом, но сейчас сел напротив него за столик человек вполне среднего роста и телосложения. Его можно было бы даже назвать заурядным, если бы не чересчур ухоженный вид и дорогие побрякушки: часы, телефон, золотая цепочка на шее и аромат недешёвого парфюма. Морщинки на лице выдавали его возраст, несмотря на старания косметологов. Было видно, что подтяжку ему уже делали неоднократно. К тому же идеальный маникюр, безупречно выглаженная рубашка и брюки самого модного и дорогого бренда, идеальная укладка на голове — все указывало на то, как он тщательно следит за собой. И все же чувство вкуса его подвело. У Эндрю сочетать между собой одежду, выбирать аксессуары и делать подходящую укладку волос получалось в несколько раз лучше. А у него все выглядело так, будто он не смотрел на вещи, лишь на их ценник. И все равно назвать его одетым безвкусно нельзя. На вид он производил приятное впечатление обеспеченного мужчины чуть за сорок.

— Ну, здравствуй, — голос его отца был низким, басистым.

— Привет.

— Ну, что ж. Сколько?

— Что сколько?

— Давай не будем разыгрывать спектакль. Сколько тебе нужно денег?

— Мне не нужны деньги, — ответил он, удивленно вскинув брови. «Он что, думает, я вымогательством решил заняться?».

— Без спектакля, значит, не можем, да? Хорошо, у меня есть время. Правда, на тебя его тратить не хотелось. Так зачем ты меня позвал? — Он посмотрел прямо ему в глаза и снисходительно улыбнулся. Всё приятное впечатление от внешности было уничтожено.

— Я хотел с тобой поговорить.

— Поговорить? Ну, хорошо. Давай поговорим. — Сложно было не заметить сквозившую в тоне издевку, и наверно он продолжил бы и дальше сыпать неуместным сарказмом, но его прервал официант, принесший меню. — В этой забегаловке все же есть официанты, — поддельно удивленным голосом сказал он, тут же направив свою язвительность на другую жертву.

— Мистер? — официант растерялся.

— Что «мистер»? Районный язык забыл? В приличных заведениях гостю подают меню сразу же, как он сел за столик! — Он гневно посмотрел на официанта и уже было набрал воздуха в легкие, чтобы продолжить отчитывать ни в чем не провинившегося паренька, ведь повод, понятно, был надуманный — меню принесли почти сразу. Однако продолжить ему не дал официант, умело заговорив в короткую паузу.

— Простите за задержку, — сказал он, натянув на себя вежливую улыбку. — Спасибо за замечание. Мы обязательно улучшим сервис к вашему следующему визиту. Вы готовы сделать заказ?

— Американо без сахара, — не раскрывая меню, бросил в ответ «придирчивый» посетитель.

— Всё?

— Всё.

— А вам? — с той же улыбкой на лице обратился официант к Новаку.

— Минутку, пожалуйста, — ответил он и раскрыл меню. Поизучав его секунд тридцать, заказал: — Чай черный с жасмином и тирамису.

— Еще что-нибудь?

— Да. Не плюйте в мой чай, пожалуйста, — ответил Новак, шутливо улыбнувшись. — Я вам не хамил. И счет сразу принесите раздельный, ладно?

Официант кивнул и быстро удалился. «Сколько нужно скандалистов обслужить, чтобы научиться так мастерски их успокаивать?» — искренне восхитился и одновременно посочувствовал Новак ему. Все было сказано ровно тогда, когда это было нужно, и именно так, как было нужно, чтобы его отец не стал продолжать скандал. И отца, судя по его виду и огорченному цоканью, это расстроило. Ему хотелось продолжить и обругать беднягу на чем свет стоит без причины, лишь потому что он может это сделать, лишь потому что ему позволяет это сделать статус посетителя.

— Не стоило так с ним говорить, — сказал Новак, смотря прямо в глаза. — Это невежливо.

— Ты меня еще поучи как жить, — огрызнулся он. — Ты вроде как хочешь поговорить.

— Да, хочу.

— Что ж, давай разговаривать. Как у мамы твоей дела? Как у вас с деньгами? Небось концы с концами едва сводите? — Он сплел свои пальцы на столе в замок и посмотрел на него так, как смотрят на бомжа только что наложившего себе в штаны — с нескрываемым отвращением.

— Да нет. Денег достаточно. Мамино агентство приносит неплохой доход. На таких машинах, конечно, не разъезжаем, — он кивнул в сторону окна, за которым стоял отцовский авто. — Однако не жалуемся.

— Ну-у, она женщиной всегда была предприимчивой, деньги к ней так и липли. Тут ей нужно отдать должное. Если б не ты, сидела бы она сейчас на моей вилле, ковырялась в деликатесах и горя бы не знала.

— Ваш кофе, — вежливо сказал официант и поставил чашку перед отцом. — Ваш чай и тирамису, — удивительно, но эта фраза звучала куда более вежливо и тепло. Наверно, потому что обладатель не ненавидел того, кому это говорил. — Приятного аппетита.

— Спасибо, — сказал Новак в ответ.

Отец же не сказал ни слова, лишь окинул паренька холодным взглядом, дав понять, что никаких благодарностей даже в качестве знака элементарной вежливости не последует. И, как и прежде, официант расторопным шагом удалился.

— Почему вы с мамой разошлись? — спросил Новак, налив в чашку чай и высыпав пакетик с сахаром.

— Потому что твоя мать — упрямая дура, — сказав, он сделал небольшой глоток кофе, картинно скорчился и отставил чашку на край стола, всем своим видом говоря, что это он пить отказывается.

— А без оскорблений никак? Словарный запас не позволяет? — Новак помешал сахар ложкой, убрал ее на блюдце и осторожно пригубил горячий напиток.

— Если тупого назвать тупым, это не оскорбление, а констатация факта, мальчишка.

— И почему же она, по-твоему, упрямая дура?

— Почему? — повторил он его вопрос, хмыкнув. — Твоя мать не захотела отдавать тебя в детский дом для альтернативно одаренных. Сказала, что вырастит тебя как достойного гражданина, несмотря на твою убогость с рождения. Ну не дура разве?

— Так ты считаешь меня убогим, получается? — беззлобно спросил он. Почему-то его совсем не огорчили его слова. Даже наоборот — он услышал именно то, что ожидал услышать. Все идет по сценарию, что он нарисовал в своей голове. Он действительно ему отвратителен с рождения, никаких сюрпризов и подводных камней не было.

— Ну а ты, конечно, так не считаешь?

— Нет.

— Мусор никогда себе не признается в том, что он лишь мусор. Но такова жизнь, — надменным тоном заговорил отец. Новак молчал, поедая тирамису и попивая чай. «Пусть скажет все, что желает». — Есть победители, есть проигравшие. Жизнь — это лотерея, и везет далеко не каждому. Проигравшие выбывают из гонки. Или, по крайней мере, должны выбывать. Но человечеству почему-то этот закон жизни не нравится. В дикой природе как? Вот родился, скажем, львенок с эпилепсией, так он погибает в первые дни жизни, так как не способен выживать в этом мире. Это нормально. Так в мире остаются только сильные. Но человечество же выхаживает всех убогих и бесполезных. Напридумывали себе мораль и радостно вешают себе на шею вот таких паразитов, не приносящих никакой пользы. Тратят колоссальные суммы на исследования болезней этих убогих, на пособия по инвалидности, на всякие льготы и тому подобное, а ведь эти деньги можно было вложить во что-то более важное. Это тормозит прогресс.

— Жалкое зрелище, — обронил он едва слышно.

— Что ты сказал?

— Говорю, интересная теория, но в корне не верная, — сказал он громче и сделал глоток чая.

— И почему же неверная?

— Хм… И как же объяснить это? — Он доел торт, отставил тарелку в сторону и секунд десять просто смотрел перед собой с задумчивым видом. — Ты знаком с трудами Маргарет Мид?

— Нет. К чему вообще вопрос? — он нахмурился.

— Сейчас объясню. Она антрополог. В научных кругах ей принесли известность ее труды по социализации детей и подростков в Полинезии. Однако известность среди широких кругов ей принесло одно ее высказывание, что до сих пор не ленятся цитировать. Мне оно очень нравится. Можно сказать, оно мне близко по духу. Что является первым признаком цивилизации, как думаешь?

— Ну-у, мне-то откуда знать, я не ученый. Наверно, первый инструмент.

— По ее мнению, сросшаяся бедренная кость. Она означает, что кто-то заботился об этом человеке: приносил ему еду, делал перевязки, защищал от хищников и прочих напастей, пока она не зажила. А бедро заживает совсем не быстро. В дикой природе, ты верно подметил, если львенок сломает бедро, ему кирдык. Но люди — не животные. Забота о собратьях, которым повезло меньше, основа цивилизации. Именно такая человечность двигала прогресс столетиями. Даже такие убогие как я приносят пользу человечеству, и куда рациональнее не выбрасывать этот ресурс.

Раздался смех.

— Пользу? Серьезно? — все еще продолжая смеяться, сказал он. — Какая от тебя может быть польза? Ты ведь даже как вот этот мальчишка заказы по столикам разносить не способен. Тебя не возьмут ни в одну уважающую себя компанию. Ты не способен ни на что! У тебя хоть Начальную школу получилось окончить?

— Я сейчас обучаюсь в Старшей школе, — спокойно ответил Новак и, вынув из своего пиджака школьную карту-пропуск со своим именем и фотографией, протянул ее ему.

Он взял ее в руки, улыбаясь. Видимо, он ожидал увидеть подделку. Улыбка медленно сползла с его лица, ведь это был самый настоящий оригинал. Он даже навел на него телефоном и с помощью специальной программы для родителей получил табель его успеваемости. Новак знал, что сейчас он пробегает глазами по идеальным стобальным оценкам. А в конце табеля, словно вишенка на торте, стоял показатель IQ, сильно превышающий норму.

— Это, наверно, не твое, — тихо сказал отец.

— Моё, — сказал, вздохнув, Новак и мягко вытянул карту у него из рук, протер ее салфеткой, стирая следы его жирных пальцев, что остались на гладком пластике, и убрал обратно в нагрудный карман.

— Наверно, наше образование уже настолько упрощено, что и тебе ставят хорошие оценки, — сказал он и хмыкнул, но прежней надменной уверенности в его тоне слышно не было.

— Нет. Они только усложняются, если судить по статистике, с каждым годом прошедших в Старшую становится меньше.

— И все равно это никак не доказывает твои слова. Хорошие оценочки не гарантия того, что ты будешь приносить пользу, и конечно, на гарантия успеха. Тебя даже с дипломом брать на работу никто не захочет.

— Ты прав, определенные сложности тут есть, — он с наслаждением сделал последний глоток чая, поставил кружку на блюдце и отставил в сторону, поближе к краю, чтобы официанту было удобнее забрать. — Однако в приглашениях на работу я уже не обделен. Меня даже после выхода со Средней школы завалили предложениями о работе.

— Значит, ты исключение из всех этих паразитов, но тебе просто повезло.

— Тут спорить не буду, это природный талант. Однако даже для его оттачивания пришлось приложить немало усилий.

— Исключение лишь подтверждает правило — не стоит сюсюкаться с такими как ты. На одного такого умного тебя приходятся тысячи бесполезных, в пустую пожирающих ресурсы общества. Польза не соизмерима с убытками.

— И что же, по твоему мнению, стоит делать с такими как я?

— Эвтаназия.

— Вот как? Интересно, — саркастично, но все еще беззлобно, бросил он. — А как понять, кого стоит прикончить, а кого оставить?

— Тут все просто. Если официально поставлена инвалидность.

— Инвалидность присваивается по разным причинам. И далеко не каждая мешает человеку работать. Более того инвалидность по некоторым причинам в будущем могут снять.

— И все равно. Ты хоть представляешь, сколько сил, времени и денег стоит воспитание одного такого паршивца?

— К сожалению, понимаю я это слишком хорошо.

— Вот ты со мной и согласился. Если бы эти дуболомы в правительстве только приняли этот закон…

— Нет, я с тобой не соглашался. И, честно говоря, слушать это до боли смешно и мерзко.

— И почему?

— Так если у тебя появится инвалидность, ты громче всех визжать будешь, что эвтаназия бесчеловечна, тупоголовый ты кретин, — последнее он сказал, не скрывая улыбки.

— Что ты сказал?! — Он громко бахнул кулаком по столу, озлобленно смотря на него, но ничего более. Видимо, не захотел рисковать своей репутацией и выставлять себя в слишком дурном свете перед гостями кафе.

— Если тупого назвать тупым, это не оскорбление, а констатация факта, — передразнил он его, и даже так же как он сел, сцепив пальцы на столе. — Вся твоя теория сильно смахивает на нацизм. Ты считаешь себя лучше других, основываясь на том, что было дано с рождения. В этом нет никакой твоей заслуги и более того, когда ты называешь инвалидов жалкими и убогими, ты сам выглядишь жалко и убого. Самовлюбленный надутый индюк, считающий, что все вокруг рождены только задницу ему лизать. Но есть одна великая истина, о которой ты, видимо, предпочел забыть — ничто не вечно. Ты сам в любой момент можешь получить инвалидность.

— Это угроза?! — Он весь аж покраснел от злости и молча глотал воздух, не зная что сказать.

— Нет, конечно. Инвалидность можно получить по разным причинам: травмы, болезни… Случиться может что угодно. При самом лучшем исходе твоей жизни ты состаришься, заработаешь целый букет разных болячек, станешь немощным и бесполезным. Если исходить из твоей теории, если человек не приносит пользы, его стоит убивать.

— Так старость это совсем другое! Я уже свое отработал, я уже принес пользу!

— И только за это за тобой нужно будет ухаживать, кормить, платить пенсию? Потому что ты когда-то там принес сомнительную пользу?

— В смысле сомнительную?!

— Я знаю, чем ты такие деньги заработал. К нашей встрече я подготовился и постарался узнать о тебе побольше. Ты открыл фирму, занимающуюся продажей антибактериальных кулонов. Забавная штучка — надеваешь на шею и, судя по вашей рекламе, все вирусы начинают от тебя убегать из-за «ионов серебра», содержащихся в нем. Абсолютно не научно, эффективность не доказана, а сто-о-оит… А ты это придумал, нашел способ как это втюхивать наивным людям и наживаешься на них, принося лишь вред. О какой пользе ты говоришь? Ты куда больший паразит, чем такие как я. Ничего не изобрел, не сделал ничего важного, никому не помог ни разу за всю свою жизнь.

— Я дал этому миру то, в чем он нуждался! Раз люди платят за эти кулоны, значит, они им нужны. А раз нужны, значит, они помогают.

— На этот счет я не буду спорить. Нуждаются в этом люди или нет неважно. Объективно это полное фуфло. Такое же фуфло как ты и твоя жизнь.

— Достаточно! — крикнул он и вскочил со своего места. — Да я тебя… Да ты у меня…

— Что? — Он улыбался, смотря прямо ему в глаза, не скрывая, что получает от этого удовольствие.

— Ты, желторотый паганец, жизни еще не видел! Думаешь, все в этой жизни так просто! Думаешь, ты самый умный! Ты себе даже не представляешь, каким адом является взрослая жизнь! И еще учить меня чему-то вздумал! Ни гроша от меня не получишь, слышишь?! Ни ты, ни твоя мать!

— В задницу себе свои деньги запихай, — так же расслаблено сказал он и приметил позади отца официанта.

— Вынужден попросить вас вести себя потише. Вы мешаете другим гостям, — сказал он почтительно, но твердо.

— Ничего! Потерпят нищеброды небольшие неудобства! — Он грубо толкнул официанта, что тот даже попятился на пару шагов.

— Если вы продолжите себя так вести, я вызову охрану. Пожалуйста, оплатите счёт и уходите.

— Что ты сказал?! Я за это дерьмо платить не собираюсь! Это пить невозможно!

— Я за него заплачу, — сказал Новак. — Пусть только проваливает отсюда.

— Ну уж нет! Кассу давай сюда свою, — приказал он, и официант молча протянул ему панель оплаты. Приложенный к ней телефон издал короткий писк, на экране высветилось «ОПЛАЧЕНО». — Подавитесь! — сказал он официанту и повернулся обратно к Новаку. — Слушай сюда, тварь малолетняя, я сделаю все, чтобы тебя никогда не взяли на работу. Будешь всю свою жизнь побираться.

— Все сказал?

Наконец, он ушел, сыпя по дороге оскорблениями в его адрес.

Новак в кафе тоже засиживаться не стал, оплатил счёт, оставив приличные чаевые официанту, и покинул заведение. Ноги его несли по улице сами по себе, он не отдавал отчета своим действиям, слишком большой ураган разразился в его душе, и навести хоть какой-то порядок в голове из-за него не представлялось возможным. Физически его тело было здесь — на холодной стылой улице в двух кварталах от его родного дома. Но мысли все блуждали по прошлому, вспоминали те частички, что сохранились в памяти об отце, об их совместной жизни и сказанных им словах. Он хмыкнул. «Действительно, я представлял его другим человеком». Всю свою жизнь он будто слышал его голос за спиной, без умолку шептавший, что он убогий, жалкий и никчемный. И ведь он верил этим словам, он считал их правдивыми. Теперь этот голос смолк, и оставил после себя странную пустоту, к которой еще придется привыкать.

«И все же не стоило это делать» — покорил он себя. Нужно было встать и уйти сразу как он услышал насмешку в его голосе, но он остался и более того стал что-то ему доказывать. Зачем? Да кто разберет, но ему этого хотелось. И он получил от этого удовольствие. Он оказался прав по всем пунктам, был более уравновешенный и зрелый по сравнению с этим надменным типом. Он лучше своего отца, и это не могло не поднимать настроение, но странное чувство отвращения и злости было куда сильнее.

— Эй! Ты что тут делаешь? — окликнули его сзади.

Он присел на поребрик неподалеку от одного хорошо знакомого ему подъезда. Ноги сами его сюда принесли.

— Привет, я… я не знаю, — он обернулся на него посмотреть и почти сразу вновь отвернулся, все еще стоя к нему спиной. На вид совсем не изменился, все тот же Эндрю — длинный, худощавый мужчина, сейчас одетый в домашнюю одежу: махровый длинный халат, проглядывающую из под него белую футболку и серые спортивные штаны. Правда, сильно уставший — об этом говорили мешки под глазами и сероватый цвет лица.

— На тебе лица нет. Что-то случилось?

— Прости, я не хотел тебя тревожить. Я сейчас уйду, — он встал с поребрика и принялся отряхивать штаны.

— Зайти не хочешь?

— Хочу, но не зайду.

— Почему?

— За это время произошло много всего и… В общем, ты был прав, — все еще не оборачиваясь, сказал он. — Теперь я это понимаю. Мне очень перед тобой стыдно, я столько боли тебе причинил. И еще сильнее тебя ранить не хочу.

— Зачем же тогда пришел?

— Не знаю. Как-то само получилось. Прости.

Даже оглянуться на него не смог, просто решил уйти. Слишком ему тошно было ото всего, что произошло сегодня, и меньше всего ему хотелось сделать еще хуже.

— Все еще не избавился от своей привычки постоянно извиняться? — спросил Эндрю, и Новак встал словно вкопанный.

— Прости.

— Вот опять… Знаешь, я как только тебя в окно увидел, сразу выскочил в чем был. — Он развел руки в стороны, будто специально демонстрируя, что одет по-домашнему. — Даже не подумал, что в декабре не очень тепло…

— Зря ты выскочил, иди домой, а то еще заболеешь.

— Не уходи! — громко сказал Эндрю, увидев как Новак сделал еще один шаг от него. — Нам, похоже, сейчас обоим хреново. Если ты, правда, хочешь зайти, я буду только рад.

— Зачем? Мы ведь… Ты был прав, тебе будет лучше без меня.

— Я ошибался. Я думал, что смогу тебя забыть, но это не так. Без тебя мне плохо, Алекс. Пожалуйста, не уходи… — его голос дрогнул. Новак это моментально уловил и, наконец, обернулся. По лицу Эндрю текли слезы.

Новак кинулся в его объятия. Его халат пах алкоголем и чем-то другим, теплым и родным. По телу пробежали мурашки.

— Тише-тише, — успокаивал Новак Эндрю, уткнувшись в его грудь.

— Ты меня или себя успокаиваешь? — все еще надтреснутым голосом сказал он, однако не забыв отпустить смешок.

— Я не плачу, — пробурчал чуть обиженным голосом Новак.

— Да ну? А плечи у тебя просто так дрожат?

Дома у него прежний бардак — раскиданные повсюду книги, энциклопедии, тетради. Вечно грязные кружки расставленные везде, где только можно. Стойкий запах алкоголя смешенного с ароматом кофе, а прежний псевдо камин как всегда проигрывал свою пластинку с потрескиванием поленьев. Одна только деталь отличалась от прошлого — сигаретные бычки в кружках, пепельнице и разбросанных тарелках.

— Я сейчас что-нибудь приготовлю, подожди, — сказал Эндрю и странно засуетился. Побежал на кухню, попытался что-то убрать, даже пару кружек по дороге захватил и скинул в раковину.

— Не стоит, — Новак догнал его на кухне. — Я не голоден.

— Нет-нет. Сейчас, я быстро, — Он кинулся мыть посуду, включил кран, схватился за тарелку и тут же ее уронил. Она разлетелась в дребезги, встретившись с кафельным полом.

— Не поранился? — Новак подскочил к нему, заботливо осмотрел повреждения.

— Вроде нет.

— Что с тобой твориться? — Эндрю в ответ лишь отрицательно покачал головой. — Значит, я заставлю тебя говорить, — сказал он и шутливо улыбнулся. — Выключай кран и иди в гостиную, я приберу осколки и приду к тебе. Возражения не принимаются.

Эндрю послушался и вернулся в гостиную, расположился по привычке своей на диване. Через пять минут подошел и Новак с двумя бокалами ром-колы. Один он протянул Эндрю, от другого отхлебнул сам и сел рядышком.

— Рассказывай, — сказал Новак.

— Эх… — Он отпил из бокала. — Помнишь, я тебе рассказывал про своего невезучего пациента, что в Отелло еще играл?

— Да, помню.

— Так вот, недавно он покончил с собой, наглотался снотворного.

— Соболезную.

— Это еще не все. Официально он посещал те же обязательные встречи, что у нас с тобой были, и за пару недель до этого запросил у меня разрешение прекратить их. Говорил, что хочет начать жизнь с нуля в другом городе. Он не выглядел подавленным и каких-либо других признаков суицидальных наклонностей я у него не увидел, потому спокойно дал свое разрешение. А через две недели он… Короче говоря, у меня отобрали лицензию психотерапевта и отправили на переаттестацию. Его самоубийство расценили как мою профессиональную ошибку, ибо я не должен был его отпускать. Даже в новостях про меня рассказывали.

— Господи…

— Это еще не все. Родители об этом узнали и недавно мне позвонили отчитать, мол, всегда я был безответственным и так мне и надо. Я, конечно, наш с ними разговор сильно сократил, но посыл такой. И со здоровьем не все ладно… Хотя после такого стресса понятно.

— Прости, что не был рядом.

— Ты ни в чем не виноват, я же сам тебя прогнал… — Он допил бокал залпом, хотя там было еще больше половины, запрокинул голову к потолку, положив ее на спинку дивана, и замолчал. Что в его хмельной голове сейчас крутилось, о чем он думал, Новак не представлял, но не стал мешать, а просто смотрел на него, сидя совсем рядом.

— Знаешь, что меня удивляет? — после минутного молчания спросил Эндрю, так же созерцая потолок.

— Что?

— Моя карьера летела в пропасть. Да что там карьера — вся моя жизнь. И на фоне этого хаоса, я все время думал о тебе. Вот не вру, у меня брали интервью об этом инциденте, а я сижу и вспоминаю, как пахли твои волосы. Глупость какая-то, скажи?

— Да нет, почему же… — попытался увильнуть Новак.

— Ну не ври.

— Если только чуть-чуть…

— Хах… «Чуть-чуть», — Он вернул голову в нормальное положение. — Я тоже думаю, что это дурость та еще, но поделать с собой ничего не мог. Как школьница влюбленная, ей богу. Ты мне даже снился каждую ночь, представляешь? — он встал с дивана, чтобы наполнить бокал еще раз. Нетвердой походкой он дошел до кухни и стал брякать бутылками.

— И что же снилось?

— Обычно ничего хорошего. Этой ночью вообще приснилось, что ты умер, — Он вернулся уже с новой порцией промилле в руке и сел на свое место. — Это словами не передашь. Для меня весь мир перестал существовать. Я проснулся весь в слезах.

— Я пока жив, — сказал Новак и, поставив бокал на журнальный столик, поднырнул под его руку. — Как же я по тебе скучал…

— Я тоже, — Эндрю прижал его к себе и прислонился своей щекой к его лбу. Чем ближе они были друг к другу, чем тише звучали их голоса, и сейчас они чуть ли не шептались. — В общем, я в полной заднице. Единственное, чем я гордился — карьера. Но теперь психиатрия для меня закрыта.

— Это почему?

— Я же объяснил, переаттестация и испорченная репутация.

— Но ведь не все потеряно. Возможно же все исправить.

— Почти невозможно. И если честно, сил у меня исправлять это сейчас никаких.

— Может, тогда «ну его» на какое то время?

— Что ты задумал?

— У меня есть предложение. Это только предложение, так что не смейся.

— Ну, хватит интриговать, говори.

— Я хочу сдать экзамены старшей школы в этом году.

— На первом году обучения?! Ты, конечно, тот еще умник, но, Алекс…

— Да погоди ты! — Он скинул с себя его объятья и посмотрел ему в глаза, продолжив уже куда более серьезным тоном: — Я знаю, что это сложно, но если говорить откровенно я всегда опережал программу. Всегда знал на несколько классов вперед и с каждым годом разрыв только рос.

— Но почему ты не перескочил те классы, что уже изучил?

— Ты ведь знаешь…

— Дэн?

— Угу, — он стыдливо отвел свой взгляд. — Я не хотел оставлять его одного в классе, вот и молчал.

— А почему сейчас передумал?

— К черту. Его и всю эту жизнь. Ты был прав по поводу моих к нему чувств.

— Я тогда тебя совсем не понимаю, — попытка скрыть раздражение в голосе с треском провалилась.

— Я хочу годик другой попутешествовать вместе с тобой. Давай возьмем авто и поедем куда глаза глядят? Поездим по континенту, мир посмотрим…

— Алекс, я, конечно, очень рад, но… Ты сам слышишь, как это звучит? «Я понял, что люблю Дэна, но быть мне с ним не суждено, так что давай ты побудешь для меня спасительным кругом, я пострадаю тебе в жилетку, а потом мы вернемся, и я опять буду сохнуть по тому рыжему засранцу» — примерно вот это я услышал.

— Сейчас ты не справедлив…

— Разве?

— Это не так. Все эти чувства к Дэну… Они словно болезнь. Из-за них я перестаю быть самим собой, становлюсь покорным, безвольным, неуверенным. Когда я рядом с ним мне постоянно страшно и тошно. Разве это любовь? Скорее нездоровая зависимость. Знаешь, что самое хреновое? Я понимаю, что идеализирую его, как отца идеализировал. Мой отец самый мерзкий, самый самовлюбленный, жестокий и эгоистичный тип на свете, и был он таким всегда, а в детстве я считал его чуть ли не супергероем. И Дэн такой же по сути, может, только чуть более умный. И я понимаю это головой, но почему-то не осознаю. Но ты… С тобой ситуация полностью противоположная. Когда ты рядом, я счастлив. С тобой я — это я. Нет, даже лучшая версия себя. Вспомни, каким я был, когда мы только познакомились — забитый, неуверенный. А сейчас? Я, наконец, понял, что чего-то стою, и это целиком твоя заслуга.

— И поэтому ты хочешь поехать со мной? Из благодарности?

— Да нет же!

— Тогда почему? Раз это не бегство от Дэна и не благодарность, зачем тебе я? Я ведь тебе безразличен…

— Я люблю тебя, Эндрю.

Секунд десять они вдвоем молча слушали треск камина, смотря друг другу в глаза.

— Ну да? — недоверчиво сказал Эндрю.

— Да. Не могу себя назвать влюбленной школьницей, но это определенно любовь.

— И как же ты это понял?

— Ну-у… А как все остальные понимают? Неиссякаемые мысли о тебе: чем ты занят, все ли у тебя хорошо, счастлив ли ты… Еще желание тебя увидеть и прикоснуться к тебе, быть рядом. Знаю-знаю, банально, но это правда. Если ты чувствуешь то же, поехали. Поживем для себя, а этот мир пусть катится к чертям со своими переаттестациями, работой, ответственностью и проблемами. Хотя бы на год. Вот сдам экзамены, избавлюсь от этой школы и рванем сразу после получения диплома!

Эндрю в голос рассмеялся. Он не издевался, не смеялся над ним. Его переполняло счастье, что не нашло другого выхода, кроме как вырваться потоками хохота. Новак обиженно насупился.

— Ну смейся надо мной, давай… — пробурчал он.

— Иди ко мне, — сказал Эндрю все еще смеясь. Затем притянул его к себе, крепко обнял и тихо уже без тени смешка в голосе сказал: — И куда рванем в первую очередь?

День с самого начала обещал быть интересным. Разбудил его ни свет ни заря настойчивый телефонный звонок от человека, звонка от которого он и в обычное время суток никак не ждал. Эндрю рядом недовольно заворчал и перевернулся на другой бок, прикрывшись от звона одеялом. Наконец дотянувшись до телефона, он принял вызов.

— Ало? — сонным голосом сказал он в трубку.

— Привет. Разбудила? — ее голос едва слышно дрожал.

— Пол шестого утра. Сама как думаешь?

— Прости. Я думала, ты уже встал.

— Что-то случилось?

— … — Повисла тишина. Новак даже подумал, что связь оборвалась и, оторвав телефон от уха, проверил, что вызов еще идет, но вдруг она вновь заговорила: — Ты не мог бы сегодня перед школой зайти ко мне? Один.

— Ну-у… Хорошо, но зачем?

— Мне просто нужно с тобой поговорить. И, пожалуйста, не говори никому. Особенно Дэну.

— Ладно.

— Спасибо, — почти шепотом сказала она.

На этом разговор закончился, она положила трубку. Сон как рукой сняло, он тут же встал с постели, потянулся и невольно бросил взгляд на Эндрю, мирно сопящего под одеялом. Его было видно лишь слегка в темноте, слабое уличное освещение пробивалось через окно в комнату. Улыбка скользнула по его лицу, и он тихо, едва ли ни на цыпочках, вышел из комнаты, так же бесшумно закрыв за собой дверь. Несмотря на раздражающее утреннее пробуждение и предстоящий, как он догадывался, не самый легкий день в его жизни, настроение у него было отличное. Стоило вспомнить вчерашний день и увидеть рядом Эндрю, как оно тут же улучшилось. Честно говоря, он не был так счастлив никогда ранее в своей жизни.

Сходив в душ, почистив зубы, выбрив щетину, словом приведя себя в порядок, он пошел на кухню, вымыл всю посуду, ведь Эндрю вряд ли бы занялся этим, и приготовил простенький завтрак на двоих — яичницу с томатами, приправленную базиликом. Позавтракав, он еще раз заглянул в спальню. Эндрю так же сладко спал и, похоже, собирался это делать до обеда. Выдернув стикер из ближайшей книги, кинутой Эндрю как обычно где попало, он написал на нем «Съешь меня» и прилепил на край тарелки с яичницей. Саму тарелку поставил на стол, чтобы Эндрю точно ее не упустил из виду. Ну и конечно, засыпал зерна кофе в кофеварку и установил в ней таймер на половину первого. На вскидку примерно в это время он и проснется, подумал Новак.

«Теперь можно идти». Он не знал, сколько времени займет разговор с Оливией, потому решил выйти как можно раньше. По дороге, ожидаемо, в голову к нему лезли мысли, о чем все-таки она хочет поговорить. Понятно, что ничего хорошего от этого разговора ожидать не стоит, однако ему хотелось знать заранее хотя бы тему.

У дверей квартиры его встретила Оливия. Она была одета в домашний бесформенный халат и выглядела не лучшим образом. Ранее видеть ее без макияжа ему не доводилось, потому сегодняшний ее вид стал для него двойным шоком. Мало того, что было видно все изъяны, что ранее она умело маскировала тоналкой, тушью и румянами, так еще и вид у нее был болезненный. Слишком бледный и посеревший цвет лица, большие синие круги под покрасневшими глазами, опухшее уставшее лицо. Она выглядела как человек, недавно перенесший серьезную болезнь.

— Проходи, — шепотом сказала она. — Только тихо, родители еще спят.

Он в ответ кивнул, разулся, снял куртку и тихо последовал за ней на кухню.

— Чай, кофе будешь?

— Я сам налью. Ты лучше сядь.

Она послушно села за стол, подперла голову рукой, скрыв лицо в ладони.

— Тебе налить? — спросил он, достав кружку. Он уже видел, как она наливала чай у себя, когда они всей компанией сидели на кухне, потому знал, где и что лежит.

— Да, если тебе не сложно. Черный с лимоном. Одну ложку, — не отрывая лица от ладоней, сказала она.

Вскоре перед ней уже стояла чашка свежезаваренного чая. Новак сел напротив. Какое-то время она молча наблюдала за долькой лимона, плавающей в кружке. Он ее не торопил, лишь украдкой смотрел на нее. Она выглядела не только больной, но и очень уставшей. Сидела сгорбившись с поникшей головой, ее плечи едва шевелились в такт ее дыханию. «И все-таки она слабая девушка, как и все». Раньше он не думал о ней так. Она всегда была веселой, энергичной и грубой. Всегда. Даже в моменты, когда ей было очень плохо, она давила из себя улыбку, и вполне успешно с этим справлялась. И в обиду себя не давала. Про таких говорят «палец в рот не клади, по локоть откусит». И это было так. Она всегда знала себе цену, была смелой, и если чего-то хотела, то получала. Разными способами. Если начистоту, то лишней моралью она себя не обременяла. Не редко она обманывала учителей ради хороших оценок, пускала по школе слухи о тех, кто ей был не по нраву, и за словом никогда в карман не лезла. Даже ему пришлось от нее услышать целый ворох самых разных оскорблений, когда она была не в духе из-за поисков этого маньяка. Однако она никогда не переступала границу. Можно сказать, у нее был свой особый вид чести. Как бы она не была зла на него, она никогда не напоминала про эпилепсию, никогда не оскорбляла его внешность или то, что могло его задеть. Она знала, что эти темы — больная мозоль, и никогда их не затрагивала ни при каких обстоятельствах. И так же вела себя с другими. Из-за ее скверного характера и бескостного языка, у нее сложились натянутые отношения со всеми девочками класса. Во многом из-за того, что она всегда говорила честно и в лицо, что о них думала. И как-то раз она сказала однокласснице, что уж слишком вызывающе накрасилась — ярко-красная помада, «смоки айс», метровые накладные ресницы, тональный крем слоем такой толщины, что и штукатурка на стене, и румяна во все щеки, будто ей две свеклы к лицу приложили и повозили; Она сказала: «Вымазалась как шлюха». Просто, лаконично и в лицо. Одноклассница на мгновенье даже дар речи потеряла. Конечно, она не знала, что ее так называемые подруги просто прикалываются над ней, говоря как красиво она накрасилась, что они смеются за ее спиной, выкладывают ее фотки на свои странички с грубыми подписями. Как дар речи вернулся, она отреагировала на оскорбление своим оскорблением. Одноклассница планомерно прошлась и по внешности Оливии, и по ее отношениям с Дэном, и даже его с Бастером и Ли затронула. В общем, ругались они долго и очень пламенно. Чуть даже до мордобоя не дошло — их вовремя разняли. Но у этой одноклассницы было одно слабое место, что могло обеспечить мгновенную и безоговорочную победу Оливии. Об этом знал весь класс, и не редко уже использовали это против этой девчонки. Два года назад у этой одноклассницы родители погибли в автокатастрофе, все родственники от нее отказались и не стали оформлять опеку — считай, выбросили на улицу. Ей повезло, опеку оформил друг семьи и помог ей с поступлением в Старшую. И злые языки мгновенно разнесли, что она стала подстилкой папику. Любая колкость в эту сторону напоминала ей о трагедии, что она пережила, и она тут же убегала в слезах. Но Оливия ничего не сказала, хоть и знала об этом не хуже других. Ни слова. Когда Новак осознал это, то проникся к ней уважением. Именно тогда он понял, что пусть она и не хороший человек, но и не плохой. И пусть она порой вела себя как истеричная дура, не следила за своим языком и была слишком грубой, она никогда не желала по-настоящему вредить другим. И никогда не давала ни единого повода для жалости. Даже после смерти сестры, даже после всевозможных проблем и неудач, она казалась сильной, словно сломить ее невозможно. Но сейчас… Ему невообразимо сильно захотелось защитить ее, чего бы это ни стоило помочь ей, чтобы она стала прежней, такой как обычно.

После долгого молчания она, наконец, отхлебнула из кружки, сделав маленький глоток, но тут же резко поставила чашку на стол и зажала рот ладонью.

— Ты хотела о чем-то поговорить? — он решил развязать разговор сам, ибо время шло и приближалось время занятий.

— Да… — Она замолчала вновь и закрыла глаза, собираясь с духом. — Я беременна.

Тут уже настала его очередь молчать, словно воды в рот набравши. Она тем временем терпеливо ждала, пока он переварит информацию.

— А ему ты сказала? — сказал он после почти минуты тишины.

— Нет.

— Что думаешь делать?

— Рожать, конечно! — на мгновение в ее голос вернулась былая уверенность, она встрепенулась и пристально посмотрела ему в глаза. Но это лишь на мгновенье, вскоре она обратно опустила взгляд к кружке. — Я хотела тебя спросить… Вы с ним ведь с детства дружите… Как лучше ему об этом сказать?

— Ты решила у меня это спросить?

— Я… Мне страшно, ясно?! Я, правда, люблю его, но… Любить ведь не значит понимать. У него сложный характер и иногда он ведет себя… Ну я думаю, ты знаешь. Вот я и хотела узнать у тебя, можно ли как-то сообщить это ему помягче. Ну знаешь… чтобы он не взбесился. Я ведь понимаю, что его эта новость не обрадует. Я тоже от этого не в восторге. Мы только начали встречаться. Все слишком рано и слишком внезапно. Но я уже все для себя решила — я рожу этого ребенка, несмотря ни на что.

— Даже если он будет против?

— Даже если так.

— Я помогу тебе, чем только смогу, но нет такого способа сказать ему об этом. Гладко при любом раскладе с ним не получится, ты ведь понимаешь?

— Понимаю, — сказала она и грустно вздохнула. — Прости. Было глупо на тебя эти проблемы перевешивать…

— Нет-нет. Что ты говоришь? Я, правда, рад был выслушать. Если нужна будет помощь, смело обращайся. С лялькой там посидеть или финансово. Помогу, если смогу.

— Спасибо, — она слегка улыбнулась и встала из за стола, убрала кружки в раковину и осталась стоять, опершись на тумбу руками.

— Это правда, Оли. Я не вру… Если будет нужно, я из кожи вон вылезу, но помогу, — он встал вслед за ней.

— Спасибо еще раз. Но, если честно, мне от этого не легче. Я с ума скоро сойду… — она не поворачивалась в его сторону. Он был совсем рядом, стоя позади.

— Повернись, — он осторожно схватил ее за плечи и развернул к себе. — Посмотри мне в глаза, — Она послушно посмотрела на него. — Слушай внимательно, ты самая сильная девушка из всех, кого я знаю.

— А много девушек ты знаешь?

— Только тебя. — Она усмехнулась. — Но моих слов это не отменяет. Когда это случилось с твоей сестрой, ты не опустила руки, не сдалась, а стала бороться. И ты такая всегда. Я тобой восхищаюсь. И потому у тебя все получиться. Не буду врать, легко не будет, воспитание ребенка — это огромный труд. И любая другая на твоем месте, может, и не справилась бы. Но ты справишься точно! Потому что ты сильная и невероятная!

— Мне стало легче от твоих слов, — она смотрела на него, искренне улыбаясь. И будто даже похорошела внешне. — Ты хороший человек. Твоей девушке с тобой повезет.

— Эм-м… — он неловко посмотрел на нее, и наконец, отпустил ее плечи.

— Что?

— Ну раз сегодня день шокирующих признаний, то скажу и я. Я — гей.

— Серьезно?

— Нет, блин, я так тупо пошутить решил.

— Что ж, поздравляю! … А нет… Ну… Ты молодец, в общем…. Продолжай в том же духе?

— Не знаешь что сказать?

— Да, не знаю, — Она рассмеялась. — Глупо я выглядела сейчас, да?

— Очень, — он тоже рассмеялся. — Ну вот, наконец-то прежняя Оливия!

— Дурак! — она шутливо пихнула его в бок. — Спасибо тебе. Знаю, говорю это уже какой раз, но правда, ты отличный друг. Если у тебя что-то случится, обращайся тоже. Я постараюсь помочь, — она обняла его.

— Хорошо.

— А теперь, — она отстранилась от него. — Пора приводить себя в порядок и на учебу. Этот опухший баклажан, — она чуть оттянула кожу на своих щеках. — Я Дэну показать не могу.

— Ладно, тогда я пошел.

Она проводила его до коридора. Он оделся, обулся и уже открыл дверь.

— До встречи тогда? — сказал он.

— До встречи. И не забудь, сегодня у нас первый этап плана.

— Учитывая твое состояние, может, стоит это отложить?

— Даже если я при смерти буду, этот урод свое получит, — твердо сказала она и выпроводила его из квартиры.

Только она проводила Новака, желудок вновь совершил попытку вывернуться наизнанку.

Всю ночь она почти не спала. Ее попытки уснуть заканчивались короткой дремой, а позже резким пробуждением и марафоном на время до туалета. В случае опоздания она рисковала вывалить содержание своего желудка на паркет, и после и так утомительного занятия была бы вынуждена еще и ползать с тряпкой, убирая рвоту. Перманентная тошнота, усиливающаяся к утру, опухшее, словно раза в два потяжелевшее тело, новообретенные странные вкусовые пристрастия и обострившееся обоняние. К сожалению, это не отравление. Вчера ей объяснил это гинеколог.

Она остановилась, тяжело вздохнула, опершись руками на кухонную тумбу, и на пару секунд закрыла глаза.

— Эта тошнота меня доконает, — тихо простонала она и выпила стакан воды. Лучше не стало.

Издав еще один тяжелый измученный вздох, она упала на стул, потерла свои чуть покрасневшие от бессонной ночи глаза и взяла в руки мобильник, просматривая сообщения. Дэн только что написал, что зайдет за ней через полчаса, но сил куда-то идти у нее не было. Сейчас было легче, чем два часа назад. И до туалета больше бегать не приходится каждые пять минут. И все же состояние оставляло желать лучшего. Она набрала сообщение в ответ, что придет ко второму уроку, так как плохо себя чувствует. В ответ получила короткое: «Ок». Почему-то это «Ок» ее задело.

— Ему совсем на меня плевать… — со слезами на глазах сказала она себе под нос.

«Это все просто гормоны. Успокойся. Ему не плевать» — сказала она сама себе, но почему-то сама этим словам и не поверила. Когда в голове каша, а настроение меняется быстрее, чем колеблется маятник, сложно отделить действительность и выдумку. Ему правда плевать, или она раздувает из мухи слона? Она склонялась ко второму варианту, игнорируя факты, что указывали на безразличие к ней. Она чувствовала, что он к ней охладевает, но не осознавала этого. Поначалу это был милый, заботливый парень, но с каждым днем он становился все более черствым и безучастным. Если бы это была первая неделя их отношений, он бы после ее сообщения непременно пришел, постарался бы развеселить и помочь. Но сейчас он даже не спросит, почему ей плохо. Как ему сказать теперь о том, что она в положении? Но сказать надо. И вообще, может такое его отношение временно. У него сложный характер. Может, завтра он будет добрым и ласковым, и вот тогда она ему скажет, что ждет ребенка.

С такими мыслями она приняла душ и накрасилась. Макияж — удивительная штука. Если десять минут назад она выглядела как смертельно больной, то теперь просто чуть уставшая красивая девушка. И самочувствие заметно улучшилось. Почти не тошнило. Это воодушевило ее. Значит, план с Хиро Араки они провернут без проблем.

В школу она пришла, как и говорила, ко второму. Усиленно не подавая виду, что ей плохо, она отсидела положенное время на занятиях. И вечером они впятером, как планировалось, начали осуществлять первый этап плана. Сразу после занятий они пошли за ним, отставая от него не больше чем на сто метров.

— А он нас не заметит? — боязливо сказал Бастер.

— Если кто-то болтать не будет, не заметит, — полушепотом сказала Оливия, гневно зыркнув на Бастера.

— Нет, наоборот, — сказал Дэн. — Пусть болтают. Чем больше, тем лучше. Это будет выглядеть естественно. Будто нам просто по пути. Нельзя его спугнуть сейчас.

Она посмотрела на него. У него был максимально сконцентрированный и задумчивый вид. Не отрывая взгляда от Араки, шедшего в нескольких десятках метров впереди, он направлял всю компанию, контролировал их. И ни у кого и в мыслях не было сказать ему что-то против. Однако назвать его лидером сейчас она не могла. В его взгляде она уловила какие-то странные искры, каких раньше не замечала. Что-то такое, от чего у нее холодок по телу пробежал. Он смотрел на Араки с нескрываемой кровожадностью. У нее было похожее чувство — желание мести. И все равно ее испугал его настрой. Она не узнавала его, в нем не было ничего из того, что она о нем знала. Где милый, добрый, хоть и немного наглый парень, что ухаживал за ней? Человек, идущий сейчас с ней рядом, совсем не похож на него. Впрочем, как и на человека в целом. Это был зверь, предвкушающий вкус крови своей жертвы.

Она отвела взгляд от Дэна, по ее телу до сих пор бегали неприятные мурашки. «Сейчас не до этого» — сказала она себе. «Думай о цели». Теперь ее взор сверлил Араки. Оставшиеся трое, как и приказал Дэн, начали вести «естественную» беседу. Правда, естественной она выглядела только в том случае, если не смотреть на их натянутые улыбки и полностью игнорировать наигранно веселую интонацию их голосов.

— Дэн, — тихо позвала она его. — Может, им наоборот лучше ну….

— Нет. Никто не заметит из прохожих, что это лишь кривляния. Чтобы заметить, нужно к ним присмотреться, а другие люди этого не делают. Потому что на других людям наплевать, они думают лишь о себе. Все, что запомнит случайный прохожий о нас, что мы — шумная веселящаяся компания. И только. Вряд ли даже лица наши запомнят. И нам это на руку.

Она молча кивнула. Постепенно они подбирались все ближе к дому Араки. И согласно плану начали постепенно ускорять шаг, чтобы сократить расстояние.

— Вот та арка, — сказал Дэн. — Оли, ты готова?

— Да, — твердо сказала она.

Как только Араки зашел в арку — темную и не освещенную, скрытую от чужих любопытных взглядов, — она, пробежавшись, обогнала Араки и встала перед ним, не давая ему пройти дальше. Он пытался ее обойти, но она ему не давала. Он — вправо, она — за ним. Он влево — опять то же самое.

— Отойди, — громко и грубо сказал Хиро Араки. Его басистый голос задребезжал по арке, отдавшись слабым эхом.

— Ну зачем же? Смотри, как все удачно складывается?

— Ты о чем?

— Я что, не в твоем вкусе?

— Сдурела? Дай пройти!

Стоило ей лишь представить, как он делает это с ее сестрой, как кровь сразу вскипела в ней. «Убью тварь». И все в этом мире перестало иметь хоть какой-то смысл — и Дэн, и беременность, все вокруг. Новак и Бастер зашли спереди, Ли и Дэн подошли сзади, тем самым окружив его со всех сторон. «Бежать некуда». На лице Араки отобразилось понимание ситуации, но страха она не увидела. Только ярость. И это еще раз убедило ее в виновности. Так смотреть может лишь убийца.

— Что же ты? Разве я тебе не нравлюсь? Посмотри, какой удобный случай. Ну, сделай же то, что так хочешь!

— Ты о чем, вообще?

— Не прикидывайся. Сделай со мной то же, что ты сделал со всеми этими девушками. То же что сделал с моей сестрой! Давай же! — заметив, что Дэн подобрал железный прут, что подготовил заранее, она продолжила верещать: — Убийца! Насильник!

— Насильник! Урод! — подхватили парни.

Дэн ударил его по обратной стороне коленей, и он упал на них, стоная от боли. Ни секунды не медля, она ударила его в грудь ногой. Потом еще раз и еще. Все остальные тоже присоединились — били ногами и прутом со всей силы. Вдруг она поймала себя на том, что смеется. Искренне. Несмотря на его мольбы прекратить, на его жалкие попытки подняться. Сам факт того, что, наконец, он получит то, что заслужил, почувствует на своей шкуре насилие, ее безмерно радовал. «Получай урод!». И, похоже, остальные чувствуют то же самое, думала она. Закончили они тогда, когда Араки оставил попытки встать. Он лежал весь избитый на земле, не в силах подняться. И она бы хотела продолжить, но Дэн ее одернул — сегодня убийства в планах не было, к тому же это слишком опасно. Перечить ему ей хотелось меньше всего на свете, потому она послушно отступила.

Первый этап плана на удивление прошел без сучка и задоринки. Все именно так, как изначально задумывалось. У Дэна даже настроение поднялось. Всю дорогу обратно он шутил, веселился. Ей тоже было хорошо — на душе странный покой, который испортить не мог даже токсикоз. Но судя по всему, весело было только им двоим. Ли подбадривал Бастера, на котором лица не было, увещевая на то, что они поступили правильно и как должны были. У Новака физиономия была не лучше — мрачная и озлобленная. Это увидел и Дэн.

— Ну что вы, ребята, раскисли? Неужели не рады? — весело воскликнул Дэн. Бастер отвел взгляд и замолчал. Сейчас он не мог сыграть свою привычную роль и поддакнуть Дэну. Улыбка, как он не старался, не наползала на его лицо.

— А вам двоим, я погляжу, хорошо? — внезапно сказал Новак. Его голос мало чем отличался от его привычного писклявого голоса, но нахмуренное лицо выдавало злость.

— Саша-Саша… Ты наш моралист! Конечно! Этот урод получил по заслугам! Разве это может не радовать? — улыбаясь во все лицо, громко ответил Дэн.

— Приятно было издеваться над безоружным, возможно, даже невиновным человеком?!

— Разве он невиновный? С чего ты это взял? Да и ты, как мне помниться, с планом согласился. Почему сейчас вдруг взъерепенился, а?

— Одно дело, когда это необходимость, попытка хоть как-то защитить других. И абсолютно другое дело получать от этого удовольствие! Дэн, ты же весь светишься! Чем мы лучше этого маньяка, если нам самим насилие в кайф?!

— Что-то ты разошелся, Саш, — он посмотрел на него злобно. Как всегда, когда хотел его продавить. Обычно Новак на это отводил взгляд и проглатывал все то, что он ему говорил — оскорбления, обиды, издевательства как физические, так и моральные. А позже начинал копаться в себе, и нет-нет да и придет к выводу, что он сам во всем виноват, накрутит себя и обязательно почувствует себя ничтожеством, что приведет его прямой дорогой к ножичку. Но не в этот раз. После встречи с отцом взгляд на Дэна, пусть и не полностью, но изменился. Будто кто-то снял розовые очки, и внезапно из «друга с просто сложным характером» он превратился в «эгоистичную, кайфующую от насилия сволочь».

— Разошелся?! Дэн, неужели ты не понимаешь, что делаешь больно этому человеку? Что своим поведением причиняешь другим боль?! В тебе есть хоть что-то человеческое?!

Со злобной ухмылкой он поднял одной рукой его за грудки. Новак не подал виду что испугался, смотрел на него злобно даже тогда.

— Мальчики, хватит! — взвизгнула Оливия и, схватив Дэна за руку, расцепила их. — У нас хорошо получилось провернуть первый этап, ссориться ни к чему.

— Ладно он, но о тебе я был лучшего мнения, — тихо сказал Новак, но Оливия все прекрасно услышала. — Тебе, как и ему, нравиться калечить других? Нравилось, когда он лежал у твоих ног и даже на помощь позвать не мог? Мурашки по телу, экстаз, да?

— Саш… — Она потупила взгляд. Он хотел ее пристыдить, и у него получилось. Вдруг в голову вернулись мысли о том, правильно ли она поступает. Что если он невиновен?

— Если сейчас же не завалишь свое хлебало, получишь кулаком по нему, усек? — настолько агрессивного тона она никогда не слышала от Дэна. Ее прошиб холодный пот, и захотелось убежать.

— Да как скажешь, Дэн! Не буду мешать наслаждаться! Ты ведь такой же как твоя мать!

Дэн кинулся на Новака. На его лице красовалась гримаса такой ярости, что все они впятером никогда не видели за всю свою жизнь, ни в реальности, ни в фильмах и сериалах. Чистая злоба, вырвавшаяся наружу потоками брани, оскорблений и угроз, а еще бесконечными попытками съездить по морде Новаку. Если бы его не держал Ли и Бастер, он бы это несомненно сделал, а то и не остановился на одном «съездить по морде».

— Остынь, Дэн, — кряхтя, сказал Ли, держа его всеми силами за руки.

— Саш, извинись и разойдемся, пожалуйста! — взмолился Бастер.

— Не буду. Я сказал все правильно, — спокойным тоном сказал в ответ Новак и, посмотрев пронзительным взглядом на Оливию, добавил: — Чем мы лучше этого маньяка, если сами поступаем с другим человеком так же как он?

Задав этот вопрос, он не стал дожидаться ответа. Просто молча покинул их компанию, удалившись в неизвестном направлении. Каждый из них нашел бы десятки возражений ему, но этот вопрос плотно засел в мозг каждому, кроме Дэна. Как бы они не сопротивлялись этому вопросу, он то и дело без разрешения всплывал в их головах и заставлял себя чувствовать самым отвратительным образом.

Забота любимого человека обычно вызывает желание отплатить ей же. Когда он проснулся, первое, что он увидел, была его любимая яичница и свежезаваренный кофе. На душе потеплело, улыбка появилась на лице, все проблемы отошли на второй план, перестали казаться такими уж важными. И весь день сразу же был посвящен вопросу, как порадовать Алекса в ответ. Вариантов масса, но ему хотелось отплатить той же монетой — чем-то съестным. Но у него с этим были некоторые проблемы. Все, что касается домохозяйства — уборка, готовка, стирка, — ему не давалось. Свое детство и большую часть юношества он провел, не зная нужды. Горничная в доме для их семьи была чем-то само собой разумеющимся, словно стиральная машинка или микроволновка. И только недавно он решил отказаться от этого излишества. Его раздражало, что кто-то перекладывал его книги и тетради, а он потом не мог их найти, и чужой человек, шастающий по дому, тоже не радовал. Бардак и грязь ему были безразличны, потому решение отказаться от подобных трат ему далось не трудно. С готовкой всегда помогала доставка готовой еды и различные рестораны да кафешки по пути с работы домой, а со стиркой — химчистка. И все бы так дальше и шло, если бы Алекс не переехал к нему.

Произошло это совсем недавно. Его мать снова нашла мужчину, и Алекс тут же бежал из дома из желания не испортить ее отношения в этот раз. Мать он о своем съезде, естественно предупредил. Правда, сделал это очень забавно. Эндрю стал свидетелем.

В тот же день, как он узнал, что у мамы появился новый ухажер, он собрал свои скромные пожитки, позвонил Эндрю, спросив разрешения пожить у него и попросив помощи с доставкой вещей, и собрался съезжать.

— Ты с ума сошел, Саш! — причитала его мать, всеми силами останавливая его в дверях. — Где ты жить будешь?

— Здравствуйте, — тихо сказал Эндрю, только подойдя. Ему не очень-то хотелось лезть и вмешиваться в их разговор. Неловкости еще добавляло и то, что он не знал, в курсе ли мать об их с Алексом отношениях.

— Привет, — бросила его мать, лишь на секунду одарив его своим взглядом. И тут же сразу вернула свой взор на сына. — Так ты у друга пожить решил?! У тебя своего дома нет что ли? Не позволю!

— Ну мам…

— Не мамкай! Я, думаешь, не знаю, почему ты свинтить решил?! Да пусть все эти мужики к черту скачут, если тебя принять не могут! Я не смогу строить свое счастье, если у меня сын где-то бомжует!

— Мам…

— Я сказала «нет»!

Они пререкались еще какое-то время. Все, что он мог, лишь молча наблюдать. Его мать была на голову ниже сына, ухоженная темноволосая женщина. Длинные волосы были собраны в хвост на затылке и энергично двигались, пока она отчитывала сына, стоя перед ним в халате с надетым фартуком. «Совсем на мою маму не похожа» — подметил он про себя. Его мать в халате не застанешь, она всегда одета так, будто на подиум. И накрашена всегда. Даже когда брата кормить ночью встает. А еще она никогда не смотрела на него так, как сейчас мать на Алекса смотрит. Даже при том, что она сейчас была вне себя от злости, она смотрела на него с любовью. Как и Алекс на нее. Правда, он еще, смотря на нее сверху вниз, не мог сдержать улыбки.

— Чего это мы лыбимся?!

— Ты просто так смешно выглядишь, когда психуешь, — честно сказал Новак.

— Смешно тебе да?! Я тебе сейчас покажу, мальчишка! — Она схватила его за ухо.

— Ай!

— Быстро распаковывай свои чемоданы!

— Нет…

— Отказы не принимаются!

Тут Алекс глубоко и громко вздохнул, потом нежно убрал руку матери со своего уха и серьезно посмотрел ей в глаза. Она скрестила руки на груди, замолчав.

— Мам, во-первых, все птенцы рано или поздно покидают гнездо. Мне пора начать самостоятельную жизнь.

— Рано тебе еще! Вот отучишься, найдешь работу, тогда и поговорим! Я бы еще поняла, если бы ты семью свою строить решил, но из-за меня съезжать ты не будешь!

— Во-вторых, — прервал он поток ее слов. — Я хочу жить вместе со своим парнем.

После этих слов выражение злости с лица его матери исчезло. Глаза удивленно округлились, а челюсть непроизвольно направилась к полу, но она вовремя взяла себя в руки и закрыла рот.

— Ты… гей?

«Алекс, ты что, даже про ориентацию свою ей не сказал?!». Тут уже Эндрю разозлился. «Ну неужели стоило об этом говорить вот так! Боже, какой же ты иногда дурак!». Он хорошо помнил, как повели себя его родители, услышав «радостную» новость. Оба сразу от него отвернулись, на лицах отобразилось презрение, будто он совершил что-то страшное и мерзкое. Наверно, они бы так же на него смотрели, если бы подумали, что он изнасиловал ребенка. «Это все твоя незрелость! Ты просто еще подросток. Вот подрастёшь и одумаешься», «Ты понимаешь, что это ненормально? Что о тебе другие подумают? Как мне смотреть в глаза людям теперь?!», «А внуки?! Кто бизнес унаследует, тебе наплевать? Лишь бы свои извращения удовлетворять!» — это и еще много чего в том же ключе он слышал от родителей постоянно. «Разве так сложно принять меня таким, какой я есть?». Для его родителей это было неприемлемо, от него отказались и быстро настругали нового наследника, словно говоря этим, что им такой сын не нужен. Обида, злость, разочарование и чувство ненужности — все это он уже пережил и оставил позади. Родители теперь для него чужие люди, и никаких теплых чувств он к ним больше не питал, как и они к нему. Но пришел он к этому через боль, и не желал того же для Алекса.

— И как давно ты понял это? — тихо сказала мать Алекса.

— Ну-у, — Алекс задумался. — Наверно, пару лет уже.

— А матери об этом сказать не надо, значит да?! — И вновь она разозлилась.

— Я не думал, что это так уж важно! Ай! — Она опять схватила его за ухо.

— Неважно?! Сбрендил?! Это ты мне первой должен был сказать! Я ведь твоя мама!

— Пусти…

— А это, — Она кивнула в сторону Эндрю, жавшегося в дверях. — Получается, он?

— Да.

Никогда прежде Эндрю так сильно не хотелось удрать. Она пристально смотрела на него, и он никак не мог прочитать, о чем она думает.

— Разувайся и проходи, нечего в дверях стоять, — обратилась она к Эндрю. — Саша, быстро приготовь что-нибудь покушать гостю.

— Есть, мэм, — сказал Новак и ретировался на кухню.

Вскоре они втроем уже были на кухне. Новак хозяйничал у плиты, поджаривая бекон. Эндрю в уголке на кухонном диване за столом, а рядом с ним расположилась мама.

— У вас все серьезно?

— Конечно, мам. Что за вопросы, вообще? Мы бы не съезжались, если все было несерьезно, — ответил Новак, не отворачиваясь от плиты.

— И все-таки. В вашем возрасте часто не головой думают.

— Мам…

— Как зовут? — спросила она, смотря прямо на Эндрю.

— Эндрю, — тише, чем хотел, ответил он.

— А я Валентина Матвеевна, но можешь обращаться ко мне просто «мама».

Не зная, что сказать, Эндрю лишь коротко кивнул.

— Работаешь, учишься?

— Работаю. Психотерапевтом.

— О-о-о. Это хорошая профессия! Нужная! И Саше поможешь, а то он такой неуверенный.

— Да что вы? Никогда бы не подумал, — съязвил он. Мама его не поняла, но Новак обернулся, чтобы выразить свой немой укор.

— А где вы будете жить?

Дальше последовал допрос, что так любят устраивать родители вторым половинкам своих детей: где они будут жить, какие планы на будущее, будет ли свадьба, когда будет, как давно знакомы, знает ли он о болезни Новака, какая семья у него и так далее. Они по очереди с Алексом неловко краснели и отвечали. Потом он подал закуски — тосты с беконом и сыром. Вкусные, сытные и ароматные. В конце, когда допрос закончился, и тосты были съедены, Эндрю набрался смелости задать свой вопрос.

— А вы не против наших с ним отношений?

— Что? Нет, конечно! Как я могу быть против, если мой сын светится от счастья?

— А внуки?

— Ой, да будто только в детях счастье, — отмахнулась она. — Мне главное знать, что с моим сыном все хорошо и что его любят, а остальное не важно. Да и усыновление никто не отменял, если вы вдруг решитесь, конечно. Только подумайте хорошенько! Дети — это огромная ответственность. Не делайте глупостей.

— Мам, мы на идиотов разве похожи?

— И все-таки, Саш. Но есть в детях кое-что хорошее: они такие милые. Вот Саша был очень милый! Часами могла на него смотреть.

— Да что вы?

— Сейчас покажу!

— Мама, нет! Только не альбом.

— А ну цыц!

И она, действительно, принесла толстый альбом с детскими фото Алекса. И она не врала, он был очень милый. Они рассматривали фотография за фотографией: первое купание, фото с родственниками, поездка на море, новый год, где он был наряжен в снежинку. Последнее Эндрю не мог не сфотографировать.

— Эй! Ты что там фоткаешь?! — обидчиво спросил Новак. — А ну удаляй!

— Да сейчас, ага!

Новак попытался выхватить телефон, Эндрю вытянул руку с ним, все еще сидя на диване. Новак на него навалился и попытался отнять телефон. Его это смешило, а еще ему было приятно, что он был так близко, что он даже его приобнял. В результате у Новака получилось, телефон он отнял и фото удалил.

— А у вас случайно нет этого сокровища в цифре?

— Конечно, есть. Даже видео с этого утренника есть.

— Буду безмерно благодарен, если вы мне его отправите.

— Говори почту. Сейчас прямо и отправлю с телефона.

— Мама, нет!

И весь вечер примерно так и прошел. Они смеялись, шутили, Алекс, даже обижаясь, был явно в хорошем настроении. Эндрю поймал себя на мысли, что никогда в жизни у него не было такого приятного вечера.

Когда мать с причитаниями и охами, наконец, их отпустила, выжав из них обещание звонить ей каждый день и не забывать заходить в гости как можно чаще, они нагруженные чемоданами пошли домой. В их общий дом. И по пути Эндрю зашел в фотомастерскую, чтобы ему напечатали фото милой снежинки, под картинные причитания Алекса. Но сколько бы он не вредничал, все же дал согласие на то, чтобы поставить фото в рамочку около кровати, но с условием, что она будет убираться, если придут гости.

И с того дня они живут вместе. Пусть все и произошло очень быстро, от их примирения и возобновления отношений до их съезда не прошло и недели, но он, как и Алекс, был счастлив. Но кое-что Эндрю расстраивало — он не хотел, чтобы Алекс за ним все убирал, готовил еду и стирал одежду, аки золушка. Потому решил постепенно этому учиться. И вот сейчас самое время приготовить в качестве благодарности за утренний омлет его любимый десерт — тирамису. Но… в общем, с этим и без того нелегким блюдом у него возникли сложности. Уже пятый тирамису был отправлен в мусор. То он разваливается, то получается слишком горьким, то наоборот приторно сладким, что есть невозможно. И после пятой неудачной попытки Эндрю поднял белый флаг и решил начать с чего-то попроще — с картофельного пюре и магазинных котлет. Ну а что? Сам? Сам. Соответственно, молодец. Закончил с ужином он как раз к возвращению Алекса.

— Я дома, — сказал Алекс, пройдя в гостиную. Потом плюхнулся на диван и измученно вздохнул.

— Что-то случилось? — поинтересовался Эндрю, вынеся тарелки с едой.

— Нет, ничего.

— Мы договаривались не врать друг другу. — Эндрю сел рядом с ним, поставив тарелки на столик перед ними.

— Прости, но я не могу сказать, — опустив взгляд, тихо сказал Новак и, сев на диване нормально, приступил к ужину.

Прикончив пюре с горелым привкусом и сырые внутри котлеты, Алекс молча взял посуду и отправился к раковине. Эндрю остановил его и выхватил посуду.

— Я сам помою, а ты пошли со мной. Поговорим.

Зная, что такой тон голоса Эндрю не предусматривает никаких возражений, он послушался и сел за кухонный стол. Стоя к нему спиной, Эндрю начал первым.

— Почему ты не можешь мне рассказать?

— Я обещал, — коротко ответил Новак. В его голос постепенно просачивалось раздражение.

— А ножичек ты, надеюсь, забыл у мамы?

— А-а… Так вот что тебя волнует, — протянул Новак и резко встал со стула, намереваясь уйти. Эндрю не дал этого сделать, схватив его за руку. — Я себя резать не собираюсь, — грубо сказал он и тряхнул рукой, пытаясь высвободиться.

— Мне страшно, Алекс. — Новак перестал дрыгать рукой. — Мне постоянно сниться твоя смерть.

— Ты про кошмары эти? — Алекс глянул на него виновато.

— Да… Знаю, это на паранойю похоже, но я ничего не могу поделать.

Больше попыток сбежать Новак не совершал, вместо этого развернулся и крепко обнял Эндрю, уткнувшись носом в его грудь.

— Никуда я от тебя не денусь, не волнуйся.

— Надеюсь, — он тоже его обнял. Какое-то время они стояли вот так, уткнувшись друг в друга носами молча, и слушая шум воды, текущей из крана в раковину. — Может, все-таки скажешь, что произошло?

— Ничего не произошло. Просто я не знаю, правильно ли поступаю.

— Правильно?

— Я, правда, не могу рассказать подробно, но… Скажем так, мне нужно узнать правду, что может спасти жизни других людей, но методы добычи этой правды мне противны. Методы нельзя назвать правильными, они навредят другому человеку, но с другой стороны, если я не узнаю правду, может пострадать куда больше людей. И пострадают они куда серьезней, чем этот один человек. И я просто не знаю, что делать… Вот как бы ты поступил?

— Не знаю. Слишком уж эти понятия «правильно» и «неправильно» размытые. Тут ты сам для себя должен решить допустимо ли для тебя применить такие методы.

— А у тебя такое было?

— Конечно, было. Если ты на сто процентов уверен в правильности своих действий то, тебе либо это внушили, либо ты даже не понимаешь, что делаешь. Не помню, где это услышал, но: непоколебимая уверенность — признак глупости.

— Я не глуп. Счастье-то какое… — кинулся сарказмом Алекс и вылез из объятий. — Прости, опять нагрузил своими проблемами.

— Даже не начинай. Не умалчивай ничего, очень тебя прошу.

— Хорошо. Не буду.

— Оли, ты готова? — спросил Дэн.

— Конечно, готова. Может, все-таки скажем мальчикам?

— Не стоит. Ты же помнишь нашу легенду, правда?

— Ну что ты со мной как с дурой! Конечно, все помню. Я ждала встречи с друзьями, подошел он и утащил в нелюдное место, пытался изнасиловать, у меня был шокер, я его использовала и он умер. В крайнем случае, если шокер его не убьет, и нам придется добивать его всем вместе, то вы, услышав мои крики, прибежали мне на помощь. Никто не хотел изначально его убивать и это случайность.

— Умничка, — сказал он, улыбнувшись. Нежным движением убрав прядь светлых волос с лица, он наклонился к ней и поцеловал в губы. — Уже завтра. Ты рада?

— Хоть бы он не успел никого до завтра убить….

— Будем надеяться, — сказал он и посмотрел ей в глаза. На улице у него красовалась та самая кровожадная улыбка, от которой ее пробивала дрожь. — До завтра.

— Давай.

Проводив его, она закрыла входную дверь на замок. «Почему я опять ему не сказала?». Но ответа у нее не было. Как только она собралась сказать это, слова словно застревали в глотке и не хотели выходить, она начинала задыхаться, и отпускало только тогда, когда она решала отложить это. И при новой попытке все повторялось. Она не понимала почему. Она вообще мало чего понимала в тот момент. Страшно, плохо, тошно… Мысли в голове слились в единую кашу. Густую и вязкую. Голова закружилась, ватные ноги подкосились. Сползя по стенке, она села на пол в коридоре рядом с дверью и, обхватив голову, зарыдала так громко, как только позволяло ее горло. «Почему так плохо?». Ответа нет. «Почему я вдруг заплакала?». Ответа нет. И, несмотря на это, слезы текли рекой, а внутри будто что-то разрывало душу на части. Не успела она заметить, как голова ее коснулась пола, а она сама забылась во сне.

— Как же я тебя, идиотку, люблю, — раздалось над ней.

— Лилит?

— Нравится тебе, поди, на полу в отрубе лежать, да? Второй раз уже, — сказала она и присела с ней рядом, опершись о стену и поджав к себе ноги. Тот же кислотно-рыжий свитер, те же короткие шорты и высокие вязаные гольфы. Это было надето на ее трупе, что нашли в озере.

— Но… — Она попыталась встать, но тело ее не слушалось, будто тело ей более не принадлежало.

— Ш-ш-ш… Не шевелись. Тебе лучше сейчас полежать. — Она прикоснулась своей ладонью к ее лбу. Касание было холодное, будто кусок льда приложили. — Расслабься. Как себя чувствуешь?

— Хреново.

— Оно и видно, — она коротко хохотнула. — Боишься его?

— Кого его? … А. Ты, наверно, про Араки этого…

— Нет. Я про Дэна, — она посмотрела ей в глаза, наклонившись к полу. Так близко, что это даже пугало. В глаза ударил блик от сережки. Той самой, что она не успела потерять. Она была без пары, только в одном ухе, второе ухо осталось без серьги. Почему-то эта деталь бросалась ей в глаза, и она не могла перестать о них думать.

— Нет, конечно. Чего мне его бояться? — ответила Оливия чуть погодя.

— Сама ведь знаешь, чего… — Она отстранилась, вновь упершись спиной на стену, отведя от нее взгляд, и Оливии сразу полегчало, пропало чувство ужаса, давившее на нее, когда она пристально смотрела ей в глаза. — Ты боишься его. Он ведет себя странно, ты это чувствуешь, но не можешь понять.

— У него просто сложный характер.

— У него просто сложный характер, — передразнила она ее с издевкой в голосе. — Сама веришь в то, что несешь? Он опасен, ты это чувствуешь. Кто бы что ни говорил, а человек — животное. И, как и животное, напичкан разными инстинктами. Только вот разум, которым так гордиться человечество, глушит эти инстинкты, заставляет опираться на факты, которых иногда просто не хватает для полноты картины. Все твое нутро говорит тебе о том, что нужно держаться от него подальше, но твой разум не находит причин это сделать, отчаянно цепляясь за прошлое. Он ведь был таким милым и приятным, да? Таким хорошим… А взгляд его словно у сумасшедшего, так это кажется, выдумала сама себе, так ведь? А сережки — нелепое совпадение. Как и то, что он знал, где в нашей квартире у нас спрятаны бокалы от родителей.

— И что ты мне предлагаешь сделать? Он — отец моего ребенка. Я должна из-за каких-то там инстинктов мнимых оставить ребенка без отца?

— Это со мной сделал он.

— Это все сон. Ты — галлюцинация, страшный сон. Я проснусь и все забуду… — тихо начала она бормотать себе под нос, закрыв глаза.

— Как была полной дурой, так и осталась, — сдалась Лилит и, встав с пола, вышла из квартиры, громко хлопнув дверью.

И тут же она проснулась. Открыв глаза, она увидела над собой обеспокоенную маму, заливающуюся слезами.

— Оли! Оли! — она аккуратно трясла ее за плечо. — Что с тобой?

— Все хорошо, мама, — в полголоса сказала она сонным голосом, осторожно вставая с пола — голова все еще шла кругом.

— Ты вся бледная! Сейчас же поедем в больницу!

— Нет, мама. Я просто переутомилась. Не поедем.

— Но…

— Я никуда не поеду. Мне просто нужно отдохнуть и поужинать и все будет хорошо. Сколько сейчас времени?

— Почти девять вечера.

«Шесть часов в отрубе провалялась…». Собрав все свои силы, она дошла до кухни, мама подала ей ужин, оставшийся со вчера, — паста с курицей и помидорами, ранее любимая еда Лилит. Встряхнув головой, она прогнала эти мысли. Мама тоже присела рядом с тарелкой и включила телевизор. Шли вечерние новости.

— Завтра будет перекрыт съезд с улицы Единения на улицу Достижений в связи с плановым ремонтом эстакады. Просим вас заранее продумать пути объезда… — заговорила девушка-диктор своим приятным и четким, но оттого будто механическим голосом с экрана. — К срочным новостям. Найдена новая жертва маньяка «с парка на Третьей улице» — девочка двенадцати лет. — На экране появилось фото трупа с, естественно, почти полностью замыленной картинкой. — Убийство произошло по оценкам экспертов между четырьмя и пятью часами сегодняшнего дня. Как уточняется, тело найдено на заброшенной стройке в двух километрах от печально известного парка. Связь с прошлыми убийствами была подтверждена правоохранительными органами — жертва была изнасилована и убита так же, как и предыдущие. Поиск преступника продолжается. Если у вас есть информация, способная помочь в поисках, просим вас обратиться в ближайшее отделение полиции. Также напомним, за достоверную информацию об убийце назначено вознаграждение. Подробнее вы можете узнать на нашем официальном сайте. Берегите себя и близких, носите средства самозащиты с собой, не ходите в одиночестве по малолюдным местам, будьте осторожны и предельно бдительны…

«Если бы только мы покончили с ним сегодня… эта девочка осталась бы жива. Если бы…»— пронеслось в ее голове, пока она гневно сверлила взглядом экран. Она не могла не чувствовать вины. В планах Дэна было избить Араки в пятницу, и это у них без проблем получилось, а вот прикончить его — в понедельник либо в первый же день, как он появится в школе. Однако сегодня она не смогла заставить себя прийти в школу. Еще с пятницы ей было плохо, а сегодня, едва проснувшись, она упала в обморок. Тело отказывалось слушаться, будто из него разом выкачали всю энергию. В последние мгновения, пока сознание ее еще не покинуло, она успела отклониться так, чтобы упасть на кровать, а не на пол вниз лицом, из-за чего не пострадала. «Не хватало опять где-нибудь головой приложиться» — подумала она, как очнулась. Так как даже с кровати встать для нее стало большой проблемой — тело словно превратилось в кусок ваты, не способный передвигаться самостоятельно, — было решено отложить вторую часть плана хотя бы до завтра. Сил у нее действительно едва хватало, чтобы просто дышать в тот момент, но меньше виноватой в смерти девочки, несмотря на это, она себя не ощущала.

Вкусная сытная еда немного помогла. Тошнить стало поменьше, и слабость значительно уменьшилась. Более того, появился невиданный ранее аппетит, и она даже, чего с ней не случалось никогда, положила себе добавки. Сев повторно за стол, она поймала на себе мамин взгляд.

— У тебя точно все хорошо? — спросила мама.

— Да.

— Пойми, я переживаю. Ты в последнее время сама не своя: вся бледная, тебя часто тошнит, и, по-моему, ты поправилась. С тобой никогда не было подобного… Ты случайно… — она запнулась на половине предложения, а потом, подумав пару секунд, продолжила: — У тебя есть мальчик?

— Мама! Ну не за столом же! — огрызнулась Оливия, тут же спрятав глаза в тарелку.

— Прости-прости… Просто… — тихо ответила она. — Ты у нас теперь одна осталась. Я не переживу, если с тобой что-то случиться…

Оливия обернулась посмотреть на маму, по щекам у нее текли слезы. Что-то защемило в груди, и она тут же кинулась ее утешать.

— Мама, все хорошо. Правда-правда… — говорила она ей на ухо, обнимая. — Это просто стресс. В Старше й нелегко и я скучаю по Лилит… Но мы справимся. Время все вылечит.

Вместо ответа мама прижалась ее к себе сильнее. И на мгновение ей стало легче, забылся тот ад, в котором она находилась. Стало казаться, что все это происходило не с ней. Смерть сестры, беременность… Будто это происходило с кем-то другим. А она продолжает жить своей тихой спокойной жизнью. Сестра вот-вот придет с работы, которую она недавно получила, и о которой так мечтала. После придет отец, и они всей семьей сядут пить чай, непременно с тортиком, что из ближайшей кондитерской притащит отец. Приятная беседа, вкусный чай, тихий вечер еще одного прожитого дня.

Утро его встретило проливным дождем. Он с кружкой чая в руках неотрывно смотрел на него через окно. С улицы доносились звуки капель, бившихся об асфальт и деревья. С одной стороны это успокаивало, придавало уюта теплой квартире, но с другой — бессменные серые тучи, грязь и слякоть угнетали. Скверная мокрая погода в этом городе могла держаться долго — иногда месяцами подряд. Редко случались года, в которых фактические времена года совпадали с календарными. Как сейчас — на календаре начало зимы, на улице же ноябрь. Он удрученно вздохнул. «Если подумать, здесь десять месяцев в году — осень. Еще один — зима. А остальное пополам — весна и лето». Он сделал еще один глоток, последний, опустошив кружку, потом сполоснул ее и поставил сушиться на стойку.

Сейчас ему особенно сложно было заставить себя выйти из дома. Последний самый неприятный ему этап плана будет осуществлен сегодня. Такие методы ему отвратительны, но обдумав все на выходных, он пришел к выводу, что это необходимо. Если Хиро Араки — тот самый убийца, то, не провернув весь этот план, они станут, пусть и косвенно, виновны в новых жертвах. Если так случится, он никогда в жизни не сможет себе этого простить. Однако простить себе избиение он сможет, если оно не навредит серьезно здоровью. И он твердо решил, что проследит за этим, и даже Дэн не сможет ему помешать. А потом, если их подозрения окажутся ошибочными, он готов будет принять любое наказание, какое посчитает нужным сам Хиро. Скажет пойти сдаваться в полицию — он пойдет. Скажет извиниться перед ним прилюдно на коленях перед всем классом — сделает. Почти все что угодно ради его прощения.

Думая об этом, он дошел до школы и встретил друзей. У всех на лице легко читалось напряжение. Бастер так, вообще, словно на собственную казнь шел, выглядел чернее туч, что нависли над городом. Ли тоже угрюмо молчал большую часть времени. Оливия так же ушла в себя, отвечала односложно, не смотрела никому в глаза, вечно куда-то перед собой, в общем, вела себя отстраненно. Было ли это из-за того, что им предстоит сделать, или так на нее влиял токсикоз, Новак не догадывался. А Дэн сосредоточенно молчал. На его лице не было страха, неуверенности или угрюмой обреченности, он все время о чем-то думал, о чем Новак не догадывался. Такой процессией они прошли до школы и отсидели несколько уроков. В обед каждый из них, это было также хорошо заметно, через силу постарался взбодриться. Завели пустые разговоры, лишь бы молчание не давило, шутили абсолютно не смешные шутки, от которых сами потом смеялись неестественным фальшивым смехом. «Цирк какой-то…» — думал он, но вел себя так же. Он ничего не мог с собой поделать.

Время, будто издеваясь над ним, замедлило свой ход. Привычное время урока стало казаться вечностью. Мучительной вечностью. Но даже вечность конечна. Занятия закончились, и, согласно плану Дэна, они пошли по пятам за Араки. В отличие от прошлого раза, сейчас Араки заметил преследователей почти сразу. Как Дэн и предсказывал, Араки запаниковал и вместо пути к своему дому пошел в противоположную сторону. «…у страха есть такое прекрасное действие — часто он напрочь вырубает мозги. Он побежит от нас, куда глаза глядят, и рано или поздно забредет туда, где мы сможем хорошенько над ним поработать без свидетелей» — сказал тогда Дэн и, похоже, оказался прав. В конце концов, Араки забрел в производственный квартал, где прохожих почти не встречалось. И даже там, ведомый своим страхом, он выбрал самое неприметное и отдаленное место. Они оказались на заброшенном складе старого швейного цеха. В ближайшей паре километров ни единой живой души кроме них. Для их плана место просто идеальное. Видимо, Араки хотел их запутать и надеялся найти на этом складе еще один выход, но получилось, что он загнал себя в ловушку. И единственный выход из него загородили пятеро: Дэн, Оливия, Бастер, Ли и он сам.

Стоило переступить порог здания, как ему резко в нос ударил запах сырости и затхлости. Плесень красовалась на стенах заброшенного склада, покрывая их больше чем на четверть. Под ногами хрустел мусор: разные осколки, пластиковые упаковки бог знает от чего, бычки, огрызки от семечек и прочее. На той части стен, которую плесень занять не успела, красовались граффити самого разного рода. А сверху, почти под самым потолком, который навскидку был где-то на высоте третьего этажа жилого дома, были грязные мутно-зеленые стекла окон, большинство из которых были разбиты. Чтобы разглядеть испуганного, мечущегося из угла в угол Араки, пришлось сильно напрячь зрение. Освещения здесь не было почти никакого — только скудные солнечные лучи, каким-то чудом пробившиеся через густые серые тучи, грязные окна и дыры в крыше, с которых капля за каплей падала дождевая вода, отбивая странный ритм, словно барабанная дробь. Местечко не самое приятное, но подходящее для их цели.

— Попался-ся-ся, — неожиданно весело крикнула Оливия, а эхо подпело ей.

Он только бросил мимолетный взгляд на нее, как сразу по телу пробежали мерзкие мурашки. Ее лицо было обезображено злобой. Ужасное зрелище. И Дэн позади нее был ничуть не лучше, улыбаясь во весь рот он, ни капли не стесняясь, демонстрировал, как ему все это нравится. Только Ли и Бастер выглядели на их фоне адекватными, будто два солдата с окаменевшими лицами. Ли и Дэн вышли вперед, по пути Ли подобрал с земли заржавевший железный прут. Пусть у них и было численное превосходство, но физически Хиро Араки их превосходил. Ему было страшно, а с каким-никаким оружием в руке уверенности больше, чем совсем без него. Ли быстро рванул к Араки и ударил прутом, тот схватил прут ладонью, чуть сморщившись, видимо, от боли. И тут же Дэн ударил Араки в живот ногой со всей силы. От резкой внезапной боли он выпустил прут из рук, согнулся и вскрикнул. И этим сразу воспользовался Ли, схватив его за волосы и став бить лицом об свою коленку. Ударил он ни раз и ни два. Все бил и бил, словно барабанщик по своему инструменту под аккомпанемент из заливистого смеха Оливии и криков Араки, пока тот не отпихнул его с невероятной силой и не бросился к выходу, надеясь на спасение. Но спастись ему было не суждено. Оливия применила шокер. Ожидаемо, Араки упал на сырую землю, скорчившись в конвульсиях.

«Наконец-то…» — с наслаждением подумала она, выпустив еще один заряд. «Получай! За Лили получай! За всех получай! Больно, да, мразь?! А какого им было?! Видимо, тебе все еще мало! Держи еще! Умри, тварь! Умри!». Она жала на кнопку и смеялась. Громко и заливисто. Пока под ее ногами хрипел и орал от боли Хиро, по ее телу волнами прокатывался экстаз. Потому она не заметила как Бастер и Новак подошли к ним, бросив охранять выход.

— Мы так недоговаривались. Оли, перестань! — внезапно крикнул Новак, больно схватив ее за руку. Она одернула руку и одновременно со злобой и удивлением посмотрела на него. — Ты же его так убьешь! Сдурела?! — Новак еще сильнее повысил голос.

— И что с того? Этот мусор это заслужил!

— Совсем конченная? Я пособничать убийству не хочу! — визгливо сказал Новак.

— Эй-эй! Ребят, ну к чему эти пустые ссоры? — вмешался Дэн. На лице его красовалась обманчиво дружелюбная улыбка, за которой и Новак и Оливия разглядели агрессию.

— В смысле, пустые? Дэн, посмотри, что она творит? — продолжил твердо настаивать Новак, хоть у него от взгляда Дэна все поджилки тряслись. Но он уже принял решение: никогда больше он не отступит и не спасует перед ним. Никогда. Чего бы ему это не стоило, он отстоит свою точку зрения и не даст убить, возможно, невиновного человека.

— А что такого? — ответил Дэн, улыбнувшись еще шире.

— Что такого? Она его убьет!

— Ну и?

— Ну и?! — взвизгнул Новак. — Вы совсем с ума сошли! Я ухожу!

— И куда ты пойдешь?

— Да какая разница! Я не хочу этого видеть.

Новак быстрым шагом направился к выходу с четким намереньем позвать сюда полицию и объяснить происходящее, чтобы спасти Хиро Араки. К его несчастью, Дэн легко раскусил его план и, лишь коротко кивнув, отдал приказ Ли скрутить его. У него не было возможности сопротивляться.

— Слушай, ну давай тут без этого. Мы начали это вместе и закончим вместе. В конце концов, как мы можем быть уверены, что ты не на его стороне. Может, ты побежишь сейчас в полицию, — протянул медленно Дэн, не переставая хищно улыбаться, а потом резко ударил его в живот. Острая боль вернула ему тот же страх перед его другом, что он чувствовал еще до встречи с Эндрю. И почему он вдруг решил, что сможет с ним тягаться? Дэн ведь всегда был сильнее его. Он всегда был жалким и неспособным ни на что слабаком. Раз так, то зачем эти глупые попытки сопротивляться?

— Отпусти меня. Я никому ничего не скажу…

— Посиди пока тут. С тобой мы позже поговорим, — бесстрастно кинул Дэн в ответ.

Ли аккуратно оттащил его в угол, тихо, так чтобы никто не услышал, шепнув ему на ухо: «Прости». Новак скрутился на земле в клубок и беззвучно заплакал.

— Прости за заминку, — сказал Дэн, обращаясь к лежащему на земле Араки, и ударил его ногой в живот.

Новак не мог видеть, что происходило дальше, но хорошо слышал звуки ударов, стоны боли и хрипы бедняги Араки. Ему невероятно хотелось ему помочь, но от страха все его тело отказывалось слушаться. У него не было ни шанса ему помочь. Даже себя он защитить не в состоянии, что уже говорить о помощи другому. Потому он беспомощно лежал в углу, свернувшись на холодной сырой земле, и слушал, как его избивают. Опять время растянулось до бесконечности. Монотонный шум усиливающегося дождя, отбивающего по крыше причудливый ритм, казалось, физически его обволакивал, словно смола. Пока он думал о дожде, ему становилось легче, действительность вновь из невыносимой становилась терпимой, потому что остальные звуки будто переставали существовать. Только дождь и его ритм. И никакого женского гогота, воплей боли и звуков ударов. Заманчиво было представить, что все это лишь страшный сон, и в реальности ничего такого не было, но он все не мог очнуться от этого кошмара, как бы сильно не жмурил глаза, лежа на земле.

Вдруг в какофонию ворвался новый непонятный звук. Чирк… Чирк… Ребята тут же затихли и устремили свои взгляды в сторону источника. Даже Новак поднял голову с земли, с интересом взглянув туда же. В самом темном углу склада стоял парень с волосами цвета снега. В зубах у него торчала сигарета, и он, по всей видимости, безуспешно пытался ее прикурить, чиркая зажигалкой. Любой бы на его месте постарался смыться незаметно, но этому парню будто было все безразлично. Как ни странно, не его поведение удивляло в первую очередь. Первое, что изумило буквально всех, — его внешность. Таких людей они не видели никогда. Он будто явился с другого мира. Белые, словно лист бумаги, волосы, такие же ресницы и брови, красующиеся на миловидном лице. Белесая фарфоровая кожа. И неописуемо яркие глубокие бирюзовые глаза, что словно смотрели напрямую в душу. «Альбинос?» — пронеслось в голове у Новака. Черное приталенное пальто идеально подчеркивало его худую фигуру и придавало элегантности виду. Он не выказывал ни агрессии, ни дружелюбия, лишь холодное безразличие, отчего казался еще больше не от мира сего. В общем, зрелище завораживающее.

— Простите, что отвлекаю. Ребят, огоньку не будет? — вежливым тоном спросил этот парень. Даже голос его казался странным. Таким сухим и безжизненным. И одновременно с этим он имел странную притягательность. Ему никто не ответил. — Ну нет так нет, — чуть погодя ответил он и продолжил пытаться выдавить из зажигалки немного огня.

От первого шока компания более менее оправилась и стала действовать. Не сказав ни слова, они все как по команде стали окружать белобрысого парня, и когда кольцо замкнулось, он заговорил обжигающе ледяным тоном:

— Не советую, — сказал он спокойно, подняв на Дэна свой невозмутимый взгляд. Новак хорошо уловил, как Дэн дернулся, как только в него впились эти глаза. — Больно будет.

— А ты смелый, — крикнул Бастер и занес руку, намереваясь ударить прутом по голове, что, видимо, успел подобрать, пока все глядели на белобрысого. Его план провалился — ловко пригнувшись, парень избежал удара, а потом подставил Бастеру подножку, которая в сочетании с инерцией удара повалила его на землю. Плюхнулся он прямо лицом в кашу из осколков от битой бутылки, грязи и другого мусора. На щеке и руке, которой он угодил в осколки, появились глубокие порезы. Бастер вскрикнул.

— Я же говорил, — тем же безмятежным, излучающим спокойствие и уверенность голосом сказал белобрысый и поставил свою ногу на голову Бастеру, не давая ему встать.

Вся компания замерла. Все растерялись, даже Дэн.

— Слушай. Ну зачем сразу так? Давай поговорим? — сказал Дэн осторожно, нарушив короткое молчание.

— Ну давай.

— Мы не знаем, кто ты, что тебе нужно? Ты на его стороне или на нашей?

— Ни на чьей.

— И все же … м-м-м… зачем ты здесь?

— Просто так.

— Просто так?

— Да.

— Я… я не понимаю. Ты пойдешь в полицию? Сдашь нас? Или чего-то еще?

— Нет. Я вас не сдам. Мне ни к чему.

— Тогда что? Что ты хочешь?

— Я же сказал: «прикурить».

— Прикурить?!

— Ну да.

— Ты идиот или притворяешься?

— Так будет, нет?

Этот разговор не прояснил абсолютно ничего. Белобрысый будто специально отвечал максимально странно и не соответствующе ситуации, и, несмотря на то, что перед ним стояло как минимум трое парней сильнее его, он ни капли не испугался. И не было похоже, что он скрывал страх, как обычно бывает с храбрившимися, что желают стать героями и спасти невинных. Нет, ему действительно не было страшно. Да и в целом складывалось впечатление, что никаких эмоций он не испытывал.

Все это время это был

ты

— Быстро ты их уложил… — На лице Дэна появилась неожиданно радостная ухмылка. — Ты что, из этих? Как их там…м-м… Альф?

— О чем это ты? — сказал белобрысый.

— Не притворяйся. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Что ж, так будет даже интереснее.

Дэн попытался ударить белобрысого по лицу, но тот спокойно заблокировал удар своей ладонью. Дэн тут же ударил белобрысого между ног. И снова белобрысый не издал ни звука, просто упал на землю. Дэн продолжил его бить, а белобрысый спокойно принимал удар за ударом, не пытаясь ни сопротивляться, ни ударить в ответ, ни увернуться. Звуки ударов разносились эхом на этом складе, что постепенно погружался в темноту ночи. Чем больше силы Дэн вкладывал в свои удары, тем сильнее его злила безмятежная рожа оппонента. Жертва должна стонать от боли, должна бояться. Белобрысого безжалостно бьют, но почему же он до сих пор спокоен? Дэн поднял его за грудки над собой и с силой ударил о стену склада. Ни заплывшие от ударов глаза, ни синяки и ссадины на лице ничуть не уменьшили остроту взгляда беловолосого парня, смотрящего на него сейчас сверху вниз. Что-то в этом взгляде было такое, что выводило Дэна из себя, и пока он его не сломает окончательно, решил Дэн для себя, избиение не закончиться. Пока не начнет умолять его остановиться, пока в слезах не начнет просить прощения, пока не заорет во всю глотку от боли, он будет продолжать издевательства. С каждым ударом он все больше надеялся увидеть в бирюзово-голубых глазах проблеск страха, но каждый раз ничего подобного в них он не находил. Внезапно из его легких вырвался смех. Дэн сам от себя такого не ожидал, но он не в силах был остановить приступ своего хохота.

— И что же теперь? Что теперь ты можешь? Псевдобог, властитель мира сего.… Ха-ха-ха, — он смеялся заливистым диким смехом, похожим на смех сумасшедшего. — Как же это смешно! Вы просто черви! И, как и червей, вас раздавят!

Незаметно Новак подполз к Оливии, постоянно косясь на Дэна. «Нужно ее отсюда увести». Она сидела на земле, полностью обмякши, в столь сильном шоке, что не отзывалась на просьбы Новака, и никак ни на что не реагировала, лишь глупо молча смотрела за действием, что разворачивалось перед ее глазами.

Дэн отпустил белобрысого, он сполз по стене на землю и остался сидеть и наблюдать. Дэн подошел к лежащему без сознания Бастеру. Пару раз ударив его ногой, он убедился, что Бастер без сознания.

— Знаешь, а ты мне удружил. Поэтому как ты смотришь на то, чтобы присоединиться? Я слышал, для вас великое наслаждение убивать, — спросил белобрысого Дэн, но в ответ получил тишину. — Что ж, это значит нет? Ну нет — так нет.

Быстро осмотрев землю, Дэн что-то нашел и подобрал. Когда Новак присмотрелся, он понял, что это ржавый прут арматуры, у которого были заострены концы, будто у копья. Повертев находку в руках, Дэн подошел к Бастеру. Словно заряд электрического тока, все его тело прошибло осознание, что Дэн, когда-то его лучший друг, собирается убить человека. «Хватит!». Подойдя к Бастеру, Дэн с дикой сумасшедшей улыбкой на лице начал заносить руку, прицеливаясь, судя по траектории, в сердце Бастера. Новак одним рывком подскочил к Дэну и схватил его за руку.

— Прекрати с-сейчас же! — Хоть его голос и дрожал, но в нем присутствовала неожиданная твердость.

— Какая жалость-то! Единственный, кому я хотел подарить жизнь, так бесцеремонно выбросил мой подарок! — выкрикнул Дэн в лицо Новаку и ударил его по голове прутом.

Сознание ускользнуло от Новака, и он упал на землю в судорогах.

— У него эпилепсия. Скоро начнется рвота, — объяснил белобрысому Дэн. — У него всегда так. Если его не перевернуть, скорее всего, он задохнется. Как это грустно.

Несмотря на сказанное, грусти на лице Дэна не было, как и сожаления. Он спокойно, не переворачивая своего когда-то лучшего друга, смотрел на него, и казалось, размышлял о чем-то.

— Ты говорил, я тебе чем-то услужил. Чем? — оторвал его от раздумий белобрысый.

— Ну как это чем? Ты так и не понял разве?

— Нет.

— Ты сильно облегчил мне задачу. Я изначально хотел вывернуть все так, что Хиро напал на Оли. Мы пришли на подмогу, но он оказался сильнее, и в последний момент Оли смогла его ударить шокером, от чего он скончался. И вуаля! Маньяк мертв. Я вне подозрений. Максимум, что могло случиться, так это то, что Оли бы посадили за превышение самообороны, но этот «медведь» не помер от разряда. Эх. Такой план запорол. И вдруг появился ты. Теперь легко будет вывернуть все так, что вы с ним были в сговоре и я — несчастная жертва, чудом справившееся с вами и, конечно, единственный выживший. Получается, я избавлюсь от всех свидетелей благодаря тебе. Спасибо за то, что помог от них избавиться. Они давно действовали мне на нервы.

— Ты тот маньяк?

— Ну кто же еще? Ты же давно об этом догадался.

— Зачем ты это делал?

— Что именно?

— Зачем убивал девушек?

— Изначально я не хотел никого убивать. Но так вышло, что Лили меня спровоцировала. Я сам не понял, как это произошло, а потом осознал, что со мной за это сделают. И решил, что терять мне нечего. Черт! Это оказалось так приятно! В конце концов, все они это заслужили. Шалавы малолетние!

— И тогда ты решил отвести подозрения, обвинив Хиро?

— Тут я долго не думал. Все-таки это такой хороший шанс вернуться к нормальной жизни.

— Ты, правда, думал, что после такого твоя жизнь стала бы вновь нормальной?

— Ну конечно же! Господи, ну что за глупый вопрос для того, кто скоро отправится на тот свет. — Он обернулся обратно к белобрысому.

По булькающим звукам стало понятно, что у Новака началась рвота. Он так и лежал на спине. Дэн не собирался его переворачивать и точно не дал бы никому этого сделать.

— Тебе плевать на то, что он сейчас задохнется?

На одном дыхании Дэн все ему рассказал: и про влюбленность Новака, и про нездоровую привязанность к нему, и про первую встречу с Лилит, про ревность и про убийства, что доставляли ему немалое удовольствие. Слова лились нескончаемым потоком, и когда, наконец, он закончил говорить, Новак уже давно не шевелился. Не издавалось ни звука, кроме капель дождя и тихого бормотания Оливии. Новак больше не дышал.

— Зачем ты все это рассказывал?

— Ну а когда еще? Иногда просто необходимо выговориться. А ни ты, ни он, ни кто-либо еще отсюда не выйдет живым. Кроме меня, конечно.

— Ясно, — отрезал белобрысый и, глубоко вздохнув, продолжил. — Да, я — Альфа. И, похоже, Лилит плохо тебе объяснила, кто это такие. Скоро все закончится.

— Аха-ха-ха-ха-ха-ха…. Что это было? Угроза? Или последняя попытка спастись? Что ты можешь мне…

Договорить ему не дали, заставив замолчать внезапным ударом в живот. Белобрысый, не теряя времени, быстро выхватил прут из его рук и ударил острым концов в ногу. Прут зашел в бедро на несколько сантиметров. От сильной боли Дэн взвыл и упал на одно колено.

— Я не люблю, когда кричат. Очень тебя прошу, давай без этого, — сказал белобрысый, смотря на в глаза Дэну с тем же спокойствием и хладнокровием, что и прежде. А потом повернул прут в ране.

С первой секунды, как Дэн увидел этого странного белобрысого паренька, в душу ему засело смутное беспокойство, которое он не мог понять и осознать. Что-то такое, что свербело на границе подсознательного, но не обретало четкую и понятную форму. И теперь внезапно обрело. «Он не человек» — пронеслось в его голове. Он не видел перед собой человека, человек не способен на это. Мало того, что он был до ужасного спокоен все это время, не выказывая абсолютно никаких эмоций, так еще в его глазах было нечто такое, что вызывало дикий, можно даже сказать, животный ужас. Говорят, что глаза — зеркало души. Если это так, то душа этого парня ледяная и бесчеловечно жестокая. Нет, перед ним не человек, подумал Дэн, а хищный змей, прикинувшийся человеком. А он, Дэн, — лишь крохотный беспомощный перед змеем рыжий бурундук, что когда-то воображал себе силу, которой у него никогда не было. Не встречавший никогда настоящего хищника, бурундук, что легко расправлялся со всякими червями и букашками под своими ногами, ошибочно посчитал, что он — сильнейшее создание, которому все должны безропотно подчиняться. Но уверенность эта рассеялась, как туман поутру, стоило лишь увидеть настоящего реального Альфу. Не хотел он тогда верить Лилит. Слишком уж сильно это задевало его гордость. Но сейчас он понимал, что все сказанное ею было правдой, и то, что он — Бета, было решено в момент его зачатия на генетическом уровне. Ему никогда не справиться с белобрысым.

«Я скоро умру» — подумал Дэн.

— Да. Скоро ты умрешь, — словно прочитав его мысли, сказал белобрысый.

Движимый отчаяньем, Дэн кинулся на выход, забыв о боле в ноге. Сейчас его нога беспокоила меньше всего на свете, лишь бы улизнуть от змея. Он не услышал за собой погони, и уже было подумал, что ему удалось сбежать, ведь выход так близко — всего пара метров.

— Насильник-ик-ик… убийца-ца-ца… — крикнул ему в спину белобрысый, а эхо подхватило.

Внезапно перед Дэном появилась Оливия, преградив ему путь. «С дороги, дура!». Он, желая ударить ее, занес руку, но тут же волна нестерпимой боли прокатилось по плечу. Оглянувшись, он увидел, что из него торчит тот же прут, прямо из предплечья. Боль заставила его упасть на колени, а удар Оливии коленом по лицу окончательно повалил его на живот.

— Урод-од-од… Насильник-ик-ик… — вновь раздалось мужским эхом из темноты.

— Маньяк-як-як… Убийца-ца-ца — подхватило звонкое женское эхо.

«Все это время это был ты!». С трудом выдернув прут из плеча, она стала бить его им словно битой. Она не могла поверить в это раньше, потому насильно выкинула из своей головы любые факты, что указывали на его виновность. Бокалы, найденная сережка, его отсутствие во время всех совершенных убийств… Слезы текли по ее щекам, а тело билось в истерике. Это все — правда. Он безжалостно прикончил ее сестру, Лили, и всех этих несчастных девушек и даже девочек, убедил ее в виновности Хиро Араки, и она чуть не убила невиновного. До боли сжимая прут, она все била и била его, под хруст его ломающихся костей, стонов боли и шагов белобрысого паренька, что неспешно приближался к ним.

Дойдя, белобрысый остановил прут на полпути, и тут же Оливия разжала руки и, упав на колени, громко зарыдала. Дэн не заметил, что белобрысый дошел, и из последних сил, лелея в душе слабую надежду на спасение, пополз к дверям, что, пропуская через себя тонкую полоску искусственного освещения ночного города, обещали безопасность по ту сторону. У него получилось доползти до дверей. С невероятным усилием, лежа на земле, у него получилось открыть ржавые скрипучие ворота.

— П-п-помогите… — Его голос прерывался кашлем и булькающими хрипами. — С-с…спасите… кто-нибудь… по. жалуйста…умоляю…кто-нибудь.

Сзади его схватили за волосы, приподняв голову над землей. Справа он увидел конец заостренного прута, занесенный для удара по виску. «Это конец» — в ужасе Дэн зажмурился.

— Нет! — внезапно басом раздалось позади них. Это был голос Хиро Араки, того бугая за два метра, что он хотел обвинить в убийствах. — Не смей этого делать! Не…надо.

— Ты уверен? — тихо уточнил белобрысый, получив в ответ утвердительные мычания и хрипы. — Хорошо, но я снимаю с себя ответственность за остальное.

Белобрысый затащил Дэна обратно под крышу склада за волосы, захлопнув перед его носом дверь. Последняя надежда на спасение в душе Дэна безвозвратно исчезла. «От него не сбежишь».

Бастер очнулся на больничной койке. Голова гудела и словно горела огнем. Осторожно кончиками пальцев он коснулся ее и понял, что она, как и почти все его лицо, перебинтована. Даже от легкого прикосновения прокатывалась волна обжигающей боли по всему телу. Стоная, он приподнялся с постели, пытаясь понять, где находится. Перед глазами все плыло, но он сумел рассмотреть палату и свою постель, а также постель напротив него, на которой кто-то сидел. Кто он не мог разобрать, слишком уж картинка расплывалась перед глазами.

— Очнулся! — радостно воскликнул этот кто-то на постели. Бастер сразу узнал его голос — Ли.

— Пожалуйста, потише, — стоная от пульсирующей боли в висках, попросил Бастер.

— Прости, — куда тише сказал Ли.

— Что произошло? Где мы?

— Мы в больнице, больше ничего не знаю, — ответил он и пожал плечами. Постепенно зрение у Бастера становилось четче, и боль понемногу спадала. Он увидел, что правая рука у Ли в гипсе, да и он сам весь в повязках, бинтах и пластырях. — Позвать медсестру? — тихо спросил Ли.

Бастер кивнул и откинулся обратно на мягкую подушку. Мозг отказывался работать полноценно, однако одна мысль — или, скорее, даже не мысль, а образ — копошился в голове. Ледяные бирюзовые глаза. Едва ли человеческие, скорее, змеиные. Лишь вспомнив их, он задрожал от страха. Он хочет никогда в жизни их больше не видеть.

В палату вошла медсестра, вколола ему обезболивающее, от чего ему тут же стало легче, и он смог нормально поговорить с Ли. Во-первых, он был рад узнать, что оба они отделались относительно легкими травмами, и что Ли жив и, если не считать перелома и ушибов, вполне здоров. Во-вторых, Бастер провалялся в отключке почти двадцать часов, со склада их обоих забрали без сознания, Ли очнулся через полчаса, но вот он из-за черепно-мозговой травмы только недавно. В-третьих, что произошло с Дэном, Оливией и Новаком, Ли не знает, однако знает, что Хиро Араки жив и лечится тут же в паре этажей сверху. Об этом говорили медсестры и он подслушал. Больше никакой информации у него не было.

Немного оклемавшись, Бастер попросил телефон, чтобы позвонить родителям. Ему его дали, однако предупредили, что посещения сейчас для них под запретом. Причину не назвали, сказали лишь, что это временно. Он не стал сопротивляться. «Все равно они не придут» — подумал он. Позвонив и сообщив короткие факты, что он в больнице и жив, он повесил трубку. Ему не сказали слов сочувствия, не выразили хоть малейшую обеспокоенность его здоровьем, словно он позвонил сказать не о том, что попал в больницу, а о том, что в магазин зашел. Такая реакция была ожидаема — его родители никогда не отличались эмоциональностью. Его отношения с родителями больше похожи на деловую сделку, они его привели на этот свет, одевали, обували, кормили и, как любит выражаться его отец, сделали из него человека, чтобы потом он обеспечил им старость. Тепло, любовь, забота, ласка — это все не про их семью. Про них — строгость, обязательства и правила, которым он должен был подчиняться. Любое несогласие с ними и с отцом, в частности, сопровождалось наказаниями и увещеваниями, какой у них неблагодарный сын — ведь они все ему дали: и жизнь обеспеченную, и возможности, и будущее. А то, что он, не задумавшись, променял бы это все на нормальные теплые отношения с родителями, какие были у всех его сверстников, они считали подростковой незрелостью. Деньги и возможности ведь куда важнее, чем какие-то слова и чувства. Потому Бастер не мог не завидовать Ли, который минут двадцать уже не мог успокоить своих родителей по телефону. Мать его плакала, а отец не уставал спрашивать, точно ли у него все хорошо, что ему привезти, как он себя чувствует и снова точно ли у него все хорошо. И, конечно же, они тут же намеревались приехать, и Ли, используя весь свой небольшой умственный потенциал, отговаривал их как мог.

Так как Ли был всецело поглощен разговором, он не заметил того, что заметил Бастер. А именно: как в палату непринужденно зашел самый страшный его кошмар — хозяин тех самых жутких глаз. Он не спеша прошел от двери в угол палаты к окну и встал, одарив Бастера коротким скользящим взглядом. Белобрысый парень не стал перебивать Ли и мешать его разговору с родителями, он терпеливо ждал, пока беседа закончиться. Бастер от страха не мог и слова из себя выдавить. Наконец, Ли положил трубку и обратил внимание сначала на своего побледневшего от страха друга, а потом туда, куда был направлен взор испуганного Бастера. Поняв, что в их палате оказался незваный гость, он тут же собрался накинуться на него.

— Якуб, стой! — крикнул Бастер из последних сил. Несмотря на парализующий страх, он не мог позволить ему наломать дров. «Этот белобрысый парень даже не моргнет, прикончив его. Якуб, ну почему же ты слишком туп, чтобы это понять?! Он тебе не по зубам!».

Ли послушался и притих, но не перестал сверлить злобным взглядом гостя.

— Я пришел поговорить, — тихо сказал белобрысый. Так тихо, что едва было слышно.

— Нам не о чем с тобой разговаривать! — прорычал Ли.

— Якуб, давай его выслушаем.

— Нет, Артур! Тебе напомнить, что он с нами сделал? — Он поднял загипсованную руку. — С этим психом разговаривать не о чем! Он ведь убийца, насильник! Я сейчас такой ор подниму, сюда вся больница сбежится!

— Какой ты проблемный… — протянул белобрысый, потирая переносицу.

Каждый человек перед лицом опасности ведет себя по-разному. Увидев разъярённого пса без намордника и цепи, готового вцепиться в глотку, глупый человек начнет на него кидаться и орать. Умный человек кинет псу кость. Ли сейчас, по мнению Бастера, вел себя как глупец. Они впятером не смогли победить его, а тут они двое, да еще и израненные. Если завяжется драка, они — покойники однозначно. Надо дать кость — то, чего хочет белобрысый, зачем он пришел. И это единственный их шанс.

— Нет, Якуб! Мы его выслушаем! Как друга тебя прошу, не надо орать!

Услышав нотки отчаяния в последнем предложении, Ли послушался. Он знал своего друга, и знал, что Бастер во много раз умнее него. Он понимает больше чем он, видит больше, потому Ли всегда прислушивался к его словам и не редко делал, как он скажет. И ни разу пока об этом не пожалел. Раз он настолько сильно просит его выслушать — что ж, значит, на то есть причина, а он просто ее не понимает.

— Есть у вас тут стул или что-то такое? — тихо спросил белобрысый.

Бастер показал на шкаф и объяснил, что там есть складные стулья для посетителей. Белобрысый достал один стул, разложил его около окна, повернув спинкой вперед. Сев верхом на стул, он сложил свои руки на спинку и откинулся на нее всем своим весом, шумно выдохнув. В этот момент Бастер подметил, каким измученным и уставшим выглядел белобрысый. Видимо, стоять ему давалось с трудом. К тому же у него везде на лице и руках были раны после вчерашнего происшествия.

— Первое, что я хотел бы вам сказать: я не тот маньяк-насильник.

— Но ты же нам тогда об этом сам сказал! — едва ли не крикнул Ли.

— Да, сказал, но только для того, чтобы спровоцировать признание настоящего убийцы.

— И кто же он?

— Дэн. Он сам в этом признался после того, как вы все отрубились. Оливия все слышала. К тому же недавно была проведена генетическая экспертиза, что подтвердила, что генетический материал, найденный у двух трупов убитых девушек, принадлежит ему.

— Ты врешь! — крикнул Ли. — Артур, ты же со мной согласен?

— Доказательства есть? — спросил Бастер.

Молча белобрысый достал из кармана телефон и включил запись. «Ты сильно облегчил мне задачу. Я изначально хотел вывернуть все так, что Хиро напал на Оли. Мы пришли на подмогу, но он оказался сильнее, и в последний момент Оли смогла его ударить шокером, от чего он скончался. И вуаля! Маньяк мертв. Я вне подозрений….» — заговорил телефон голосом Дэна. Они оба узнали этот голос и чем дольше слушали, тем больше ужасались.

— У меня есть полезная привычка держать диктофон на телефоне включенным, когда я с кем-то разговариваю, — сказал белобрысый, как запись закончилась. — Запись уже предоставлена правоохранительным органам, и она была проверена на возможность подделки, не переживайте. На основании этой записи провели генетическую экспертизу, что окончательно подтвердила его виновность как минимум в двух убийствах. Совсем скоро эта информация станет достоянием общественности, а к вам толпами повалят журналисты и полицейские. Кстати, он ведь и вас хотел убить, пока вы без сознания были, если бы не я, он бы это сделал.

— Ты врешь! — крикнул громче прежнего Ли. — Это не может быть правдой! Он — наш друг! Он хотел наказать маньяка! Он не может быть убийцей! Я ведь прав, Артур?

Артур в ответ медленно покачал головой. Это многое расставляло по своим местам. Это объясняло его чрезмерную агрессию и одержимость поисками убийцы. Если у Оли была причина для одержимости, то почему он себя так вел, для Бастера было загадкой. Теперь же все ясно: он хотел найти козла отпущения, подставить кого-то, тем самым защитив себя. И все это время он промывал мозги Оли, Новаку, Ли и ему самому. А он велся, как последний кретин.

— Ты пришел сюда, чтобы рассказать нам? — спросил Бастер.

— Нет. Думаю, в наших обоюдных интересах подправить историю, в которую мы вляпались.

— Что ты имеешь ввиду?

— Для начала я хочу вычеркнуть свою персону из этой истории. Меня не было на складе, и вы со мной не знакомы. Второе, дело обстояло так: вы гуляли компанией, состоящей из вас двоих, Новака и Хиро, услышали крики Оли о помощи и бросились на подмогу. Там вы застали Дэна за попыткой изнасиловать Оливию на том складе. Между вами завязалась драка, Дэн оказался сильнее вас, но благодаря Хиро вы с ним справились.

— Получается, ты хочешь выставить Араки героем?

— Да, в некоем роде.

— Я не буду врать полиции! — Ли вновь гневно уставился на белобрысого.

— Я не хотел бы вам угрожать, но сил и времени на другие способы убеждения у меня просто нет, потому спешу напомнить, что вы чуть не убили невиновного человека, будучи в сговоре с маньяком. И если вы не поддержите мою легенду, я лично прослежу, чтобы вы все попали за решетку за то, что сделали с Араки. Думаю, вы бы этого не хотели.

— Зачем тебе это все?

— Скажем так, я считаю, что это будет справедливо. Вы, без сомнения, выкарабкаетесь из этой истории, может, выверните все так, что вы победили Дэнниса, а вот Араки будет вынужден до конца жизни расплачиваться за медицинские счета этой больницы. Вы ведь знаете, что эта больница не государственная. Напомню, он из-за вас, компании идиотов, что, не задумываясь, пошли на поводу у маньяка, лежит в коме в нескольких этажах над вами. Вы будете пожинать плоды славы, он будет мучиться от проблем со здоровьем и долгами. Справедливо, по-вашему?

— А что же Оли и Саша?

— У Оливии нервный срыв, к тому же шоковое состояние. Лечиться у психиатра ей придется очень долго, и до того момента я точно успею с ней поговорить об этом. Не сомневайтесь, она поддержит легенду. А Новак погиб. Он слышал это признание Дэна и захотел его остановить, из-за чего Дэн ударил его по голове. От этого у него начался приступ. Дэн не перевернул его на бок, и не давал этого сделать мне, потому Новак захлебнулся своей рвотой в приступе. Похороны назначены на послезавтра.

Повисло молчание. Ли и Бастер стыдливо опустили взгляд. Белобрысый посмотрел на них изучающе.

— По вашим лицам вижу, что мы договорились, — сказал белобрысый и встал со стула. — Вам на электронную почту скоро придут письма с деталями нашей истории. Я не хочу, чтобы вы путались в показаниях, потому прочитайте их, пожалуйста.

— Прости нас, — сказал Бастер. — И ты, Якуб, извинись…

— Мне ваши извинения не нужны, — прервал его белобрысый.

— Мы с тобой и с Араки такого натворили, ты, конечно, имеешь право злиться, — сказал Бастер.

— Если бы я был зол на вас, вы были бы уже мертвы. Но мне на вас абсолютно наплевать, потому мне ваши фальшивые извинения не нужны.

— Они не фальшивые, мы действи…

— Нет. Ты меня до смерти боишься, и стыда за содеянное никакого не испытываешь. Думаешь, извинениями ко мне подмазаться? Даже не пытайся, — отрезал белобрысый и направился к выходу. Уже в дверях он сказал: — Просто сделайте, как я прошу, и вы меня больше никогда не увидите.

Она очнулась в незнакомой комнате. Рассеянный свет, пробивавшийся сквозь тюлевые занавески, освещал просторную, уютную комнату. Аскетический стиль, именно в нем была обставлена комната, ей всегда был по душе. Спокойный, легкий стиль без лишних деталей. Однако что-то в этой комнате ей казалось неправильным, что-то выбивалось. Пусть здесь были недешевая мебель, приятное на ощупь постельное белье, разные мелочи, придающие уют: живые растения на подоконнике, прикроватный длинноворсный коврик, статуэтки на полке над письменным столом и прочее; слишком все было обезличено. Не было похоже, что здесь кто-то жил на постоянной основе. Витал дух больничной палаты.

Она встала с постели и осмотрелась. Из комнаты вело две двери. Первая дверь вела в санузел. Там был туалет и простенькая ванна. Вторая дверь оказалась заперта, рядом была кнопка вызова, под которой было написано «Вызов врача». Она тут же ее нажала, но дверь не открылась. Измученно вздохнув, она подошла к окну. Вид открывался ей совершенно незнакомый: вдалеке виднелся сосновый лес, а вокруг здания, в котором она находилась, лишь пустырь, ни единого другого строения рядом. Этаж, на котором была ее палата, был навскидку где-то десятым по счету. Она не могла знать конкретный этаж, но по высоте определила примерно. «Сбежать через окно не выйдет».

Рассматривая без особого интереса пейзаж за окном, она постепенно вспоминала произошедшее на складе. Казалось, что это все жуткий сон, но она понимала, что это не так. К сожалению, все это произошло в реальности. Дэн — убийца. Новак мертв. А она…

Внезапно запертая дверь распахнулась, оторвав ее от воспоминаний, и внутрь вошли два человека: девушка лет тридцати на вид в белом халате, очках и завязанным хвостиком на голове, и мужчина на вид того же возраста, одетый в светло-зеленую одежду санитара. Девушка придвинула стул поближе к кровати и села, рядом с ней встал мужчина.

— Присаживайтесь, мисс Оливия, — она жестом пригласила ее присесть на кровать напротив нее.

С опаской Оливия послушалась и села, куда показали.

— Меня зовут Вероника, я временно заменяю вашего лечащего врача. Он, к сожалению, сейчас не может вас навестить…

— Где я? — грубо перебила Оливия.

— В частной психиатрической лечебнице имени святого Франциска, — сказала девушка.

— Как я сюда попала?

— Вас привезли вчера в состоянии шока.

— Это не ответ, — процедила она сквозь зубы.

— Простите, но это все, что мне известно. Остальное вы сможете узнать о вашем приезде только у вашего лечащего врача.

— Где мои вещи?

— Они в хранилище. Их вам в целости и сохранности вернут позже.

— Возвращайте сейчас же! — крикнула она, подскочив с места как разъярённая фурия. — Я не собираюсь оставаться здесь!

Быстрым шагом она направилась к выходу, но перед ней встал санитар, бросив на нее злобный взгляд.

— Сожалею, но уйти вы сможете тоже только после беседы с лечащим врачом. Мне, правда, очень жаль, — виноватым голосом сказала девушка. — Присядьте, пожалуйста.

— Где этот врач?! Когда он придет?!

— Пока не могу сказать точно когда, но уверяю вас, он придет сразу, как только сможет.

— Вы не имеете права держать меня тут!

— Вы находитесь здесь исключительно ради собственной пользы.

— Выпустите!!! — крикнула она и, ринувшись к двери, стала яростно по ней барабанить.

Санитар дернулся в ее сторону, но Вероника остановила его, сказав спокойно:

— Если вы продолжите, нам придется применить успокоительные. Мне бы совсем не хотелось их применять, учитывая ваше положение. Пожалуйста, давайте вести себя разумно.

«Мое … положение…» — вспомнила она и перестала бить по двери. Медленно развернувшись, она вернулась к кровати и рухнула на нее. Слезы потекли, плакала она, тихо уткнувшись в подушку.

— Думаю, вы хотели бы остаться одна, — девушка-врач поднялась со стула и быстрым, но четким профессиональным голосом проговорила распорядок дня и некоторые важные бытовые и организационные аспекты жизни в лечебнице. — … Если я понадоблюсь, нажмите на звонок около двери, — договорила она и, резво цокая каблуками, направилась к выходу, но у самых дверей притормозила, обернувшись. — Я знаю, что вам пришлось пережить, и искренне вам сочувствую и хочу помочь, как и все мои коллеги. Теперь это позади. Теперь вы в безопасности.

Не получив никакой реакции, врач вместе с санитаром покинул палату, и Оливия осталась одна. Время продолжило свой ход. Она слышала, как открывалась входная дверь, как приносили и уносили еду, но с кровати она не встала. Слезы вскоре перестали мочить щеки, но она продолжала лежать на боку, скомкав край одеяла в руках и смотря вперед себя. Так прошел ее первый день в палате лечебницы святого Франциска.

На второй день к ней зашла та же девушка, но и в этот раз разговора не вышло. На все вопросы Оливия либо не отвечала, либо, если от нее совсем уж настойчиво требовали ответ, отвечала односложно, не задумываясь, лишь бы ее оставили в покое. Тарелки с едой, принесенные ей, так же оставались нетронутыми. Ей не хотелось есть, и не хотелось плакать. Ей в целом не хотелось ничего. И при этом она не могла сказать, что сильно страдает, что ей плохо или очень больно. Нет. Она не чувствовала ни этих, ни каких либо других эмоций. И в мыслях и на душе царила полная пустота, которая никак ее не волновала. Минуты утекали за минутами, складывались в часы, а те в дни, но она все так же смотрела перед собой без единой мысли в голове, без желания что-либо делать.

На третий день ее накормили почти насильно. Пусть в глотку и не запихивали, но ясно дали понять, что если она не станет есть добровольно, за этим дело не заржавеет. Из желания покончить с этим поскорее, она подчинилась и съела, что дали. Еда казалась безвкусной, словно вата. Занемевшая душа не воспринимала ничего в этом мире больше, полностью отключившись. Осталось только тело без внутреннего наполнения, которое по странной ошибке все еще дышит и растит новую жизнь.

Следующие три недели прошли по тому же заведенному распорядку с одной лишь разницей — начиная с четвертого дня в голове, словно заноза, засела одна мысль: «Не пора ли все это прекратить?». С каждым днем эта мысль все больше крепла и набирала силу, и из мысли превратилась сначала в цель, а потом в осуществимый план. Банальный план, предсказуемый, однако вполне осуществимый.

Она набрала горячую ванну, взяла свою безопасную бритву и благодаря некоторым весьма не сложным манипуляциям выломала пластиковые держатели, выковыряв лезвия. Держать лезвия было неудобно, так как они были маленькие, узкие и то и дело выпадали из рук или резали пальцы, но она наловчилась. Раздевшись, она погрузила свое тело в ванну. Вода обжигала, а тяжелый горячий влажный воздух заполнял легкие, даря легкое покалывание в носу. Она провела рукой по своему животу, мысленно представляя, как там сейчас плещется зачаток новой жизни, что скоро она безжалостно оборвет. Но она отправится на тот свет вместе с этой жизнью, что, считала она, немного оправдывает ее. Да и какая разница? Там сейчас всего лишь активно делящаяся клетка без нервной системы, сердца и даже зачатка мозга, и, соответственно, без души. Клетке не может быть больно и страшно. «Вот маме твоей может…» — подумала она и, сделав глубокий вздох, взяла в руки лезвие.

Твердой рукой она поднесла его к намокшему запястью, по которому сбегали обратно в ванну крупные капли. Наметив линию вдоль руки, надеясь пройти как раз по выделяющейся на коже вене, она, зажмурившись, приготовилась к боли, которая пронзит ее через мгновение.

— Ты уверена, что это единственный выход? — раздался сзади нее мужской голос.

От неожиданности рука дрогнула, и лезвие выпало, громко звякнув при ударе о кафельный пол. Она обернулась на голос и встретилась с теми ледяными бирюзовыми глазами.

— Что ты тут делаешь? — спросила она, чувствуя, как по телу с каждым ударом сердца разливается страх.

— Пришел навестить свою пациентку, — сказал он, не отводя от нее взгляда. Внезапно опомнившись, она торопливо прикрыла свои прелести и напугано посмотрела на него. — Меня твое тело абсолютно не интересует, — холодно сказал он, и почему-то она ему сразу поверила. — Здесь разговаривать не слишком удобно. Вытирайся и выходи.

Он повесил банное полотенце на крючок около ванны и вышел, захлопнув дверь.

Выйдя из ванны, завернутая в полотенце она увидела, что белобрысый парень сидел за письменным столом и читал книгу, а на кровати лежала женская уличная одежда. Он повернул голову в ее сторону и сказал ей одеться и высушить волосы. Она так же без возражений послушалась. Пока он сидел к ней спиной, она переоделась в одежду, подготовленную им, а потом высушила волосы феном, что предоставила лечебница.

— Ты готова? — спросил парень, как только заметил, что она убрала в сторону фен.

— К чему?

— Я думал, что тебе очень хочется выйти отсюда поскорее.

— То есть… ты меня выпустишь?

— Посмотрим. Для начала я хотел где-нибудь поужинать.

Удивленно округлив глаза, она смерила его недоверчивым взглядом, но подумав, что терять ей нечего, согласилась. Без лишних вопросов она села в такси, что повезло куда-то их двоих — ее и странного белобрысого незнакомца с пугающей аурой. Вскоре их высадили около обычного, не примечательного кафе, каких в крупном городе пруд пруди. Они молча прошли внутрь, сели за столик, им принесли меню. Белобрысый, быстро пробежавшись глазами по блюдам, сделал выбор и посмотрел на нее, даже не раскрывшую меню.

— Я не голодна, — поспешила оправдаться она.

— Ну да, конечно, — саркастично сказал он и подозвал официанта. — Мне, пожалуйста, греческий салат, курицу с морковью и бобами и яблочный сок. Девушке — то же, что и мне.

Официант кивнул и накарябал заказ на блокноте. Оливия не сопротивлялась, есть она все равно не будет, подумала она.

— Зачем ты меня позвал?

— Обсудить твое положение.

— Ясно, — прервала она разговор и демонстративно уставилась в окно. Он не стал донимать вопросами, лишь молча уставился в книгу.

Пару минут они не говорили ни слова друг другу. Она смотрела в окно на вечерний январский бесснежный вид: на стоящие вокруг небоскребы, на оголенные серо-черные деревья, стоящие в промежутках между огромными зданиями, и на грузные серые тучи, что нависали над этим всем. Единственные яркие цвета в такой картине принадлежали напиханной вокруг рекламе и сверкающим неоновым вывескам различных заведений. Но даже они, как ни странно, моментально серели на фоне зданий и неба. Вокруг одни бетон и стекло. До ушей ее доносились окружающие звуки: разговоры за соседними столиками, звяканье посуды, гудящий шум автомобильной дороги и работающий в кафе недалеко от их столика телевизор. По нему шла, как она ее называла, передача-болталка. Собирается несколько людей, чаще популярные звезды, садятся на мягкие диваны и кресла и что-то обсуждают. Темы каждый раз разные, но сама передача унылая до невозможности. Может, кому-то и нравится, ведь почему-то она до сих пор выходит на крупном канале, однако точно не ей. И сейчас на диванах сидели какие-то слабо знакомые и совершенно не интересные ей люди, и обсуждали вопрос помощи бедным Районам.

— … Мы сегодня провели прекрасный вечер. Вы согласны со мной, Майк? — донеслось из динамиков телевизора дребезжащим женским голосом.

— Конечно, — ответил мужской басистый голос.

— Ваше мнение как успешного политика и самого молодого кандидата на пост председателя очень ценно. Спасибо, что уделили время поделиться им с народом.

Оливия и сама не заметила, как перевела взгляд с окна на телевизор. Ей стало интересно взглянуть на самого молодого кандидата в председатели, но застала она лишь пару последних кадров, где он пожимает руку красивой ведущей и уходит с экрана. Ведущая переводит взгляд с гостя на камеру.

— Что ж, наш вечер подошел к концу. Вынуждена передать слово своим коллегам, что расскажут вам о свежих новостях и погоде. А я с вами прощаюсь. Хорошего вечера, продуктивной рабочей недели и берегите себя, — ярко, но слишком уж эмоционально улыбнувшись напоследок, девушка пропала с экрана, и начались девятичасовые вечерние новости.

— Здравствуйте, на «ВсеМирном» канале выпуск новостей, и в студии с вами я — Джон Дэлл, ведущий вечерних новостей, — сказал бойким голосом мужчина с экрана. — Главное на сегодня: аномальное похолодание на севере Района № 5, неожиданное открытие археологов на раскопках уничтоженной Москвы, состоявшийся суд над «убийцей с парка на третьей улице»… — С полным безразличием до этого слушав, она тут же навострила уши, как только заговорили про суд над Дэннисом Шарифовым.

Из репортажа про суд она узнала, что общественности преподнесли совсем другую историю, нежели ту, что была на самом деле. Не говорилось ни слова об их плане по убийству Араки, более того, было сказано, что Араки вместе с Бастером, Ли и Новаком остановили Дэна, когда он якобы попытался надругаться над ней, над Оливией. Она не была против такой лжи — оказаться в глазах общества жертвой маньяка без сомнений лучше, чем его соучастницей в попытке обвинить другого человека. Кроме того, она узнала, что Хиро Араки, которого столь щедро она одарила смертельными электрическими разрядами, остался жив и сейчас проходит лечение. Репортаж в первую очередь освещал суд, что проводили сегодня над Дэном. Под голос диктора показывали зал суда, в котором находились родственники жертв, их адвокаты и адвокат Дэна, что, несмотря на негатив, лившийся на него со всех сторон, оставался профессионалом, хорошо выполняющим свою работу. Он сумел найти множество лазеек в законе, не позволяющих обвинить Дэна во всех убийствах. Отвертеться от обвинительного приговора, конечно, ни у него, ни у Дэна не вышло, но одно дело десять лет тюрьмы, а другое — смертная казнь. Мысленно она попыталась прикинуть сумму, что отвалила семья Дэна такому адвокату, да и без взяток явно не обошлось. Сумма получилась очень внушительной.

— … Было вынесено решение: признать подсудимого виновным частично, — хриплым голосом говорил судья в тишину зала, в котором все затаили дыхание в ожидании. — Вина доказана только в убийстве двух девушек. В связи с этим, вынесен приговор о заключении сроком в десять лет с принудительным лечением у психиатра…

Зал взорвался негодованием, из-за чего перестало быть слышно судью. «Только двоих?!» — гневно подумала Оливия. «Двоих из 16 девушек! Они серьезно?!». Все в зале суда, похоже, разделяли ее эмоции. Некоторые родственники и близкие убитых, покрасневшие от злобы, не выбирая мягких выражений, начали сыпать проклятиями и угрозами в сторону судьи и адвоката Дэна и неистово рвались в драку. Другие бились в истерике, заливаясь слезами. Зрелище ревущих во весь голос в отчаянии мужчин, наверно, отцов и братьев жертв, шокировало ее. Никогда она такого не видела. Да и женщина громко грозящаяся покончить с собой, если Дэна сейчас же не поведут на плаху, оставляла некоторый отпечаток на психике. Съемочная группа телеканала была вынуждена прервать съемки из-за воцарившейся неразберихи. Особо буйных силой успокоили правоохранительные органы. После было показано интервью с управляющим полицией, в котором он клятвенно обещал «взять дело под личный контроль» и «собрать всю доказательную базу», но его то и дело перебивали гневные выкрики публики.

— Они там все с ума посходили?! — гневно выкрикнула она в сторону телевизора, стукнув кулаком по столу. — Очевидно же, судья купленный!

— Ожила, наконец, — тихо сказал белобрысый, мимолетно взглянув на нее и устало вздохнув.

— А тебе будто все равно! Тебя не задевает, что эта тварь так легко отвертелась?! Из-за него же чуть друга твоего не убили! Да и тебе досталось! — сказав, она кинула в сторону белобрысого злобный взгляд, но не увидела в его глазах хоть какой-то ответной реакции, одно безразличие.

— Мне плевать, что там с ним будет.

— Ваш заказ, — официант принялся выставлять перед ними тарелки.

Когда она увидела принесенную еду, в ней неожиданно для нее самой проснулся аппетит. Гнев, хлынувший внезапно, срочно потребовал энергии, которой у нее спустя столько дней едва ли не полной голодовки не осталось. Живот заурчал, и не став противиться желанию, она принялась за еду.

— Как тебе может быть плевать? — уже более спокойным голосом сказала она, отрезая ножом кусок куриной грудки ножом.

— Вот как-то так, — сказал белобрысый, пожав плечами. — Он и без приговора уже не жилец в любом случае.

— В каком смысле? — Мясо оказалось нежным и сочным на вкус, а в сочетании с бобами в кисло-сладком соусе вкус вообще фантастический.

— Даже без приговора к смертной казни в лучшем для него случае он будет гнить до конца своих дней в тюрьме, — белобрысый тоже не спеша ел принесенную еду, только он начал с салата.

— Так ему же дали только десять лет!

— И что? Приговор всегда можно обжаловать и сделать строже. А денег на адвоката и взятку судье у его семьи больше нет. И уж поверь, приговор точно будет обжалован… Если ему повезет дожить до этого момента.

Она не знала, что на это ответить, потому молча занялась едой. Вскоре они все съели и заказали еще по десерту. Очень скоро молчание начало на нее давить, не то, что в начале.

— Ты, кажется, что-то хотел со мной обсудить?

— Да, хотел, — ответил он, громко захлопнув книгу и посмотрев ей в глаза. — Для начала, меня зовут Себастьян. Можешь обращаться ко мне просто Себ. Первое, что я хотел бы тебе сказать, я все знаю. Все. Абсолютно. И про ребенка Дэнниса, и про твои с ним отношения, и про твой план прикончить Араки. Все знаю. Так что, врать или скрывать от меня что-то глупо и бессмысленно. Второе, я не злодей и не альтруист. У меня нет в планах тебе вредить, но и цели именно тебе помочь у меня нет.

— Себас… Себ, тогда что ты хочешь?

— У меня к тебе есть деловое предложение.

Она удивленно вскинула брови.

— Какое?

— Сначала я расскажу, что тебе даст это сотрудничество. Во-первых, никто не узнает о том, кто настоящий отец ребенка. Ни СМИ, ни общественность об этом никогда не узнает. Во-вторых, я тебе дам деньги и возможность вырастить этого ребенка до совершеннолетия. В роскоши ты, конечно, купаться не будешь, но у тебя будет все самое необходимое для жизни и материнства — хорошая квартира, медицинская страховка тебе и ребенку, возможность продолжить образование и ежемесячная круглая сумма на твою карту для оплаты постоянных нужд. Так же возможно рассмотреть помощь в устройстве на высокооплачиваемую работу и устройстве ребенка в детский сад и хорошую школу.

— И что же взамен я дам тебе? — не дав ему ответить, она продолжила говорить на повышенных тонах. — Хочешь себе во всем зависимую от тебя любовницу, чтобы издеваться над ней как пожелаешь?

— Я хочу поставить эксперимент над твоим ребенком.

От такого откровения дар речи ее мгновенно покинул. Даже злость куда-то улетучилась.

— Что, прости? — спросила она через несколько секунд тишины, все еще не веря своим ушам.

— Меня с детства занимал один вопрос: как сильно нашу жизнь определяют наши гены? — издалека начал он. — Понятно, что они играют важную роль, определяя почти все — нашу внешность, темперамент, наши недостатки, и одновременно наши преимущества. Однако насколько сильно генетика превалирует над внешними факторами: воспитанием, условиями жизни, психологическими травмами и прочим? Вот как ты считаешь?

— Не знаю, — искренне сказала она. Ей этот вопрос в голову ни разу не приходил, как впрочем и многие другие. Некогда размышлять о столь философских вещах, когда ты по уши погряз в рутинных делах и проблемах.

— А если я тебе скажу, что свобода воли — лишь иллюзия. И все в твоей жизни определенно заранее твоей генетикой, и изменить что-то в своей судьбе тебе не посильно.

— Судьба? Ты серьезно в это веришь?

— И да, и нет. Судьбы, в понимании как пути предначертанного тебе божеством или высшими силами, действительно не существует. А вот судьба, как тот путь, что определяет стечение множества обстоятельств — то, что из-за сложности многие называют хаосом — и твой ответ на эти обстоятельства, что определен твоими генами, может существовать.

— Мой ответ на эти обстоятельства — результат моего выбора, а не генов.

— А как сильно наш выбор действительно является нашим? Допустим, у тебя в жизни появляется некий раздражитель, пусть будет… угроза жизни. Тебе некие личности угрожают расправой, если ты не отдашь им все свои деньги. Как ты поступишь?

— Морды этим тварям раскрашу.

— Это решение тебе диктует твой вспыльчивый характер. А он тебе достался по наследству, если ты не знала, от бабушки по материнской линии. Вы, кстати, и внешне очень похожи. Получается, свой выбор ты в этой ситуации не делаешь, его сделали за тебя. Другой человек, с другим набором генов, но при схожих жизненных обстоятельствах, сделает иной выбор. А если эти гены определяют все наши ответы, на все поставленные перед нами вопросы? От вкусовых предпочтений до реакции на стрессовые ситуации?

— И как тебе мой ребенок поможет найти на это ответ? — она усмехнулась.

— На этот вопрос — никак. Но я смогу определить, как сильно твой ребенок, не зная своего отца, будет на него похож — не внешне, а характером, повадками, особенностями психики.

— Если сказать проще, ты хочешь узнать станет ли мой ребенок таким же как он в будущем?

— Твой ребенок должен будет расти в идеальных условиях — без нужды и сильных психических травм. Мне интересно, проявиться ли в таких условиях психопатия и тяга к садизму. Или в случае с Дэном сыграли роль только психологические травмы, нанесенные ему в детстве, и внешние обстоятельства, что ему пришлось пережить. Если у твоего ребенка, несмотря на тепличные условия жизни, проявятся признаки психопатии, будет произведено сравнение его генов с генами Дэна и на основе этого сравнения попробуют выявить именно те гены, что отвечают за такое поведение. Это суть самого эксперимента — найти гены, отвечающие за насильственное поведение и проследить их проявление у человека, не переживавшего сильных эмоциональных встрясок.

— Звучит на удивление разумно и безобидно.

— С одной стороны да, однако это все равно кране не этичное и рискованное предприятие.

— Я согласна.

— Но ведь мы даже не обсудили условия…

— У меня нет выбора: либо твой эксперимент, либо в гроб. Если я вздумаю рожать самостоятельно, рано или поздно всплывет информация, кто отец ребенка. О наших отношениях знала почти вся школа. Мир тесен и когда-нибудь кто-нибудь из них нас найдет и пустит слух, что может перерасти в сенсацию для журналистов. Нас загнобят, я в этом уверена. Люди куда более жестоки, чем считают сами. Да и воспитать ребенка мне не под силу — у меня нет денег, хорошего образования и других важных возможностей. Потому, как бы мне не был противен план с экспериментом над собственным ребенком, это единственный шанс подарить ему достойную жизнь.

— Подскажи, почему ты не рассматриваешь вариант с абортом? Это ведь решило бы все твои проблемы.

— А сказал, что все обо мне знаешь, — она еще раз усмехнулась, посмотрев ему в глаза. Почему-то ее больше не пугали его ледяные глаза. Правда, и удовольствия смотреть в них не было никакого.

— Ты настолько ярая противница абортов? — проигнорировал он ее слова.

— Нет. Я ничего не имею против самих абортов, — она покачала головой.

— Тогда почему?

— Я не смогу жить с этим грузом вины. Я буду каждый день думать, что убила своего ребенка, даже если он ничего не почувствовал в этот момент, даже если это всего лишь клетка… И, зная себя, каждый день буду говорить себе что-то вроде: «В этот день он бы родился.», «А сегодня мы бы могли сделать первый шаг» и подобное. Меня это уничтожит, потому лучше уж на тот свет отправиться вместе с ребенком.

— А родить и отдать на усыновление?

— Еще хуже. Я точно буду знать, что мой ребенок существует в этом мире, но не смогу узнать, все ли у него хорошо. Да и, скорее всего, родив, я не смогу его отдать. Не смогу и все.

Им подали десерты. Трапезничая, они обсудили условия их сотрудничества, по которым она не имела права рассказать ребенку об отце, так же должна была скрывать эту информацию от всех и растить ребенка в любви и заботе, в том числе для возможности осуществления этого также обязана посещать психолога с первого дня заключения их договора, и другие более незначительные положения будущего контракта. Он расплатился за ужин и спросил, где она переночует. Поняв, что обратно в лечебницу Оливия ни за что не пойдет, он снял ей номер в гостинице и пообещал, что завтра с ней свяжется агент, и они подберут подходящую квартиру.

Расстались они у дверей гостиницы. Весь вечер она не расслаблялась, опасаясь, что он захочет с ней переспать. Многие парни этого бы захотели, но он не проявил ни малейшего интереса, и это задевало ее гордость. И все же она была ему за это благодарна — он не стал усложнять ей жизнь. Если он захочет ее трахнуть, разве она сможет ему отказать, когда от него настолько сильно зависит ее жизнь? Так что его безразличие ей только на руку.

Зайдя в номер, она тут же разделась и завалилась на кровать. Сон пришел мгновенно, только голова коснулась подушки. Впервые за долгое время у нее были сновидения — приятные и теплые. И она верила в эти слова, надеясь, что все самое страшное в своей жизни она уже пережила.

«Как он сюда попал?!».

В темноте его палаты, вход в которую охраняла вооруженная охрана, сверкнула пара ледяных глаз. Случайно попасть сюда невозможно — даже врачей, приходящих к нему, тщательно обыскивали и проверяли. Он лежал в больнице для заключенных, чуть ли не на каждом метре натыканы камеры, выставлена охрана, везде замки и решетки.

— Ш-ш-ш, — тихо сказал белобрысый парень, приложив палец к своим губам, намекая не кричать.

Что ж, идея закричать была соблазнительной. Незваного гостя в его палате тут же расстреляют, стоит лишь охране его заметить.

— Знаешь, что произойдет, если ввести кубик уксусной кислоты внутривенно? — внезапно сказал белобрысый, подойдя к Дэну в упор. Дэн испуганно покачал головой, лежа в постели. — Если хоть пискнешь без моего разрешения, узнаешь.

И словно подтверждая свои слова, парень показал шприц. Желание закричать тут же пропало. Ему хотелось бежать — да хоть в окно выпрыгнуть, плевать. Пусть его расстреляют, пусть он разобьётся, но только не этот парень с ледяными глазами. Но физически он сделать это не мог. Все, что для него было возможно сделать самостоятельно, — лишь слегка приподняться на постели. Речи о ходьбе или беге и идти не могло. Его раны, полученные от Оливии и от того паренька на складе, затянулись лишь частично, а сломанные кости срослись не до конца. Кое-что его успокаивало — камера была, в том числе, и в его палате, и этот белобрысый сам себя подставил, жить ему недолго осталось, так или иначе его скоро обнаружат.

— Тебе не стоит переживать о моей безопасности, — словно читая его мысли, сказал белобрысый. — Система безопасности уже взломана и на камерах меня не окажется. Уйду я отсюда так же спокойно, как и пришел, целым и невредимым. Но сначала… — Он вынул из пальто колбу со странной палочкой. — Открой рот.

Дэн послушался, белобрысый поелозил палкой по его рту, а после вернул ее в колбу и убрал в пластиковой пакетик. Также он вырвал несколько волосков с головы и срезал немного кожи с руки.

— Зачем тебе это? — шепотом спросил Дэн. Белобрысый гневно на него посмотрел, и Дэн тут же пожалел о своем вопросе.

— Для кое-какого эксперимента, — все-таки ответил он. — Мне нужен генетический материал. И кое-что еще.

— Если ты меня убьешь, тебя будут искать всем Районом.

— На моих руках кровь куда большего количества людей, чем у тебя. От твоей смерти ничего не изменится, но планов убивать тебя у меня нет. У меня есть для тебя новость, если ты будешь послушно отвечать на мои вопросы, я тебе ее сообщу.

— И что же это за новость?

— Узнаешь в конце разговора, — сказал белобрысый и достал из пальто телефон — похоже, на нем была включена запись. — Я ознакомился с материалами работы твоего психиатра. Все, что ты ему рассказал про мать и отца, правда?

— Да, все до единого слова.

— Ты не боишься, что это могут вынести журналисты и рассказать об этом всему миру?

— Боюсь? Нет, я этого желаю. Тогда мы отправимся в ад всей семьей. Один я туда отправляться не хочу.

— История с Лилит тоже правда?

— Да. Ты будешь задавать только идиотские вопросы?

— Отвечай на них.

Белобрысый парень задал ряд других вопросов, прося рассказать подробнее про Новака, Оливию, Лилит и семью, потом они перешли к вопросам совсем другого рода про чувства и эмоции, что Дэн испытывал раньше или сейчас. И ему эти вопросы не нравились. Он в ответ огрызался или отказывался говорить, а белобрысый давил на него, требуя честных ответов.

— Что я тебе должен сказать?! — злобно, но все еще не громко сказал Дэн. — Финита ля комедия, как говориться. Я все понимаю. Если меня не отведут на плаху, меня разорвут на части сокамерники или родственники этих шалав. Это конец. Что я, по-твоему, чувствую? Если б не ты, я бы до сих пор жил припеваючи!

— Понятно. Есть ли что-то, о чем ты жалеешь? Что, будь у тебя возможность, ты изменил бы?

— Хм… Ну конечно, я бы бросил затею с Араки. Тогда ты бы меня не поймал. А еще… Наверно, не стал бы убивать Лилит.

— Почему?

— Каждую ночь мне снится один и тот же сон: она на сцене, залитая светом прожекторов, в образе Дездемоны. Ее игра, улыбка, голос… Однажды она мне сказала, что хочет стать бабочкой в смоле. В фигуральном смысле. Она хотела оставить после себя память… Черт, она действительно была талантлива. И так красива, — его голос едва уловимо дрогнул. — Видимо, я до сих пор люблю ее… эту шалаву.

Белобрысый задал еще несколько вопросов и после собрался уходить.

— А как же новость? — спросил Дэн, когда он направился к дверям.

— Ах, да. Оливия беременна от тебя и решила рожать.

— Серьезно? Какая же она дура, — он рассмеялся.

Под его смех, не прощаясь, белобрысый покинул палату. Больше эти двое никогда не виделись.

Петиция на обжалование приговора, по мнению многих, слишком мягкого для серийного убийцы, набрала больше трехсот тысяч подписей. На повторный суд впервые за все время подсудимый явился лично — ранее он проходил лечение и не мог присутствовать на заседаниях.

Судьей была назначена женщина, прославившаяся на весь мир своими жесткими приговорами и отсутствием жалости к преступникам. За свои двадцать восемь лет работы она вынесла более трехсот приговоров, в более чем трети которых была выбрана строжайшая мера пресечения — смертная казнь. Ее специализация — особо тяжкие уголовные преступления. На посту судьи она успела увидеть много ужасающих, мерзких, отвратительных вещей; изуродованные тела жертв: облитые кислотой, сожжённые заживо, освежеванные и даже маринованные, словно соленья на зиму; чудом выжившие жертвы насильников, садистов, изуверов; убийцы, глядящие в кандалах с наслаждением за страданием людей, безвозвратно потерявших любимых; людской цинизм, эгоизм и тщеславие. Нет конца тем ужасам, что она успела повидать, и что еще повидает, но никогда в жизни мысль оставить работу ее не посещала. Будучи человеком высоких моральных принципов, она считала это своим долгом. «Кто если не я?» — эта фраза держала ее на плаву и заставляла из года в год подниматься с постели и погружаться с головой во все дерьмо правосудия. Непродажных судей, считала она, осталось непростительно мало, и при таком раскладе оставить свой пост у нее просто нет права. Благодаря безупречной репутации неподкупного и жестокого судьи ее назначили судить в деле «убийцы с парка на третьей улице». Знакомые с ней лично люди говорили о ней как о женщине, пережившей страшные вещи, из-за которых ее сердце превратилось в лед. В биографии ее, действительно, много мрачных моментов, из-за которых многие бы полезли в петлю, но не она. В возрасте восьми лет ее вместе с ее матерью поймал маньяк, он увез их вдвоем на окраину, где никто не живет, посадил в подвал и в течении двух лет регулярно насиловал и бил. По счастливой случайности им удалось выбраться. Маньяка нашли и повели под суд, но купленный судья и хороший адвокат смогли оправдать преступника. Для матери это стало последней каплей, она повесилась на люстре в комнате своей дочери у нее на глазах. Этим объяснялась особая жестокость к насильникам. Ни одному из них не удалось избежать высшей меры пресечения, как бы ни раскаивался преступник, как бы ни молили его родственники о более мягком приговоре. Жизнь за жизнь. Раз забрал чью-то — заберут и твою. Никаких исключений.

Десятки молчаливых взоров устремились в ее сторону, пока она, шурша черной мантией, проходила к столу. Она обвела присутствующих взглядом: сторона защиты, сторона обвинения, родственники жертв, пресса, толпившаяся на задних рядах с камерами, и виновник торжества, рыжий убийца, сидящий за бронированным стеклом. Как только было дано разрешение сесть, все взгляды с судьи перешли в сторону обвиняемого, что сидел с отсутствующим выражением лица. Словно каменное изваяние, он сидел неподвижно и смотрел вперед себя. Только глаза его иногда двигались, когда он водил взглядом по собравшейся толпе, ища родителей. Их не было. На другое он и не надеялся, но все же у него было желание, чтобы они сыграли в хороших родителей хотя бы раз в своей жизни и пришли на суд, который поставит точку в жизни их сына. Как только он попал за решетку, они лишь раз пришли его навестить. Отец, как от него и ожидалось, отрицал виновность Дэна, несмотря на то, что Дэн в лицо ему сказал, что виновен, что все эти смерти его рук дело. Для него Дэн — несчастная жертва, которую пытаются подставить. А мать… Ей было известно лучше многих о проделках Дэна. Не только тело Лилит она помогла ему спрятать, но и еще нескольких жертв. Она скрывала улики, подтирала следы на жертвах, забирала самого Дэна с места преступления, чтобы ему лишний раз под камерами не светится. Конечно, все это она делала не из чувства материнской любви, а из страха перед сыном, но ее это не оправдывает. Во время визита к Дэну она не проронила ни слова, но в ее глазах он увидел отчаянную мольбу, не говорить, что она была соучастницей.

— Зачем ты это сделал?! — крикнула женщина, сидящая на скамье семей потерпевших. По щекам у нее текли слезы. — За что моей девочке это?!

Дэн молча посмотрел на эту женщину, поймав ее взгляд полный ненависти и боли, и чуть слышно зевнул. Не специально, просто все это нагоняло скуку. От чего ее лицо и лица некоторых сидевших рядом покраснели от злости. Предчувствуя назревающую бурю, судья, стуча деревянным молотком, призвала к порядку.

— Тишина в зале! — оглушительно громко сказала судья, и когда гам в зале утих, продолжила говорить. — Подсудимый, встаньте. — Дэн послушно встал. — Вы обвиняетесь в…

Ему зачитали список преступлений: насильственные действия сексуального характера с последующим убийством шестнадцати девушек совершеннолетнего и нет возраста. Потом началась стандартная процедура: высказались адвокаты потерпевших, затем адвокат Дэна, выступил следователь полиции с найденными доказательствами… Долгая и нудная процедура. Судья внимательно разобрал всю доказательную базу еще до заседания, и вердикт она вынесла задолго до этого момента, остались лишь формальности. Будь ее воля, наказанием бы была казнь, в которой рыжий убийца страдал не меньше чем каждая его жертва. Но увы. Закон признает казнь лишь через эвтаназию — введение особого препарата, что погружает в глубокий сон и в нем убивает абсолютно безболезненно. Слишком гуманно для маньяка-насильника, что упивался страданиями своих жертв, но с законом не поспоришь.

Спустя почти два часа, несколько выведенных из зала особо буйных родственников жертв и неисчислимое количество пожеланий для Дэна гореть в аду, сдохнуть в муках и так далее заседание начало подходить к завершению. Осталось только предоставить слово подсудимому и удалиться для принятия решения.

— Подсудимый, вам предоставляется слово.

— Что я должен сказать?

— Все, что хотите, в формате свободного рассказа.

— Мне нечего сказать, — со скучающим видом сказал Дэн, пожав плечами.

— Как насчет извинений, урод?! — выкрикнул мужчина из зала. Вид его был очень уставшим и измученным: мешки под глазами, красные глаза, опухшее лицо с полопавшимися красными сосудами, взлохмаченные грязные волосы и такая же неопрятная одежда. Из-за его плотного телосложения и безмерной спортивной толстовки, надетой на нем, было невозможно заметить самодельную бомбу, прятавшуюся под одеждой.

— Если я извинюсь, эти девушки воскреснут?

В зале вновь поднялся возмущенный гам.

— Неужели ты ничего не чувствуешь, ублюдок?

— Ну-у… я проголодался и устал.

— Проголодался! Устал! Да ведь он над нами издевается! — заверещал тот же мужчина.

— Пожалуйста, сядьте! — почти крикнула судья, но пыл мужчины это не умерило. Он кинулся к стеклянной клетке, в которой сидел Дэн. Его схватили у самого стекла и крепко держали за руки два полицейских. Яростно отбиваясь от них, он вплотную подошел к стеклу и, смотря прямо в глаза Дэну, со слезами на глазах спросил.

— Зачем ты сделал это с моей дочерью?! Зачем, я тебя спрашиваю?!

— Зачем? — переспросил Дэн, сделав вид будто задумался. — А это разве не очевидно? — Он сделал паузу, а после медленно продолжил: — Потому что это приятно.

По залу прокатился оглушительный шум. Все голоса слились в единую агрессивную какофонию, которая перебивала и призывы судьи к порядку, и слова полицейского, заметившего что-то странное под одеждой у мужчины, рвущегося к клетке Дэна.

— Это что у ва… — попытался поинтересоваться один из полицейских, держащих его за руки. Служитель порядка лишь слегка коснулся толстовки, что была одета на мужчине, и сквозь нее прощупывалось что-то твердое и квадратное. Не сразу, но пришло осознание, что это бомба.

— Всем стоять! — громко сказал мужчина. Лицо его тут же сделалось твердым и лишенным эмоций. Полицейские сразу выпустили его из своей хватки. Он поднял толстовку, показав всем устройство, закрепленное на нем. — Это бомба! Если я умру, сработает детонатор! Я требую открыть клетку и пустить меня к нему!

Повисла звенящая тишина.

— Почему вы хотите попасть к нему? — осторожно спросила судья.

— Я хочу поступить по справедливости! Он мучал мою дочь! Перед смертью она, невинная моя девочка, невыносимо страдала! Но что же ждет эту тварь? Тихая безболезненная смерть — вот что в лучшем случае! Ну нет! Я этого не позволю!

— Мы все понимаем ваши чувства, — так же аккуратно продолжала судья, наблюдая, как постепенно к нему приближается один из полицейских сзади. Видимо, он надеялся его схватить и обездвижить, тем самым не дать активировать бомбу. — Может, вы отпустите всех этих людей? — она кивнула в сторону толпы, уже сбившей в кучу подальше от него.

— Да, обычные люди могу уходить. Здесь останутся только вы, служители порядка и адвокат этой твари.

Толпа рванула к единственному выходу, крича, толкаясь и давя друг друга.

— Я только выполняю свою работу! — внезапно крикнул, упиваясь слезами, адвокат Дэна. — Я не хотел!

Судья кинула в его сторону испепеляющий взгляд, словно говоря, что стоит заткнуться. Как ни странно, этот невербальный знак был понят, и он замолчал, опустив голову и всхлипнув.

Для Дэна, так же спокойно сидящего в своей клетке, все происходящее было не более чем представлением. Он знал, что для него все кончено. Отец продал все, что у него было, и набрал кучу кредитов и долгов, чтобы выбить наиболее мягкий приговор для сына. В первый раз это получилось, но денег на повторный суд по обжалованию приговора у него не было, потому исход был ясен — смертная казнь. Дэн, как и все люди, боялся смерти, но успел смириться с мыслью о ней. Когда каждый день ждешь смерти, рано или поздно устаешь ее бояться. На смену страху приходит усталость, которая диктует только одно желание — побыстрее с этим покончить. Умереть во сне или от взрыва, разницы для него никакой. Потому все угрозы этого мужчины пролетели мимо цели, Дэну они были до лампочки. Он с поражающим окружающих безразличием наблюдал за действиями мужчины с бомбой, за его угрозами, истерикой, криками, за судьей, что безуспешно пыталась успокоить его, и за полицейскими, дрожащими от страха, однако не отступавшими перед лицом смертельной опасности.

— Я понимаю ваши чувства, — медленно и монотонно говорила судья. — Больно потерять любимого человека. Но все тут, — она глазами указала на полицейских. — Чьи-то любимые. Все сегодня хотят вернуться домой, к своим семьям и любимым. Давайте будем разумны и предоставим вершить справедливость суду.

— Я видел уже вашу справедливость! Нет справедливого суда. Я не хочу никого убивать, кроме этой твари, потому пустите меня в клетку к нему и уходите.

Полицейские не могли удовлетворить это требование. В первую очередь, пойти на поводу у преступника означало лишиться звания, а то и места работы. Во вторую, никто не может быть уверен до конца в мотивах этого мужчины, может, все это спектакль, и он поможет выбраться маньяку. Или, что наиболее вероятно, сам маньяк воспользуется ситуацией и улизнет. Нет, они не могут открыть дверь клетки, потому остается только одно — максимально тянуть время и ждать группу обезвреживания и саперов, что смогут обезвредить бомбу. Был и второй вариант — обездвижить этого мужчину самостоятельно. Но это очень рискованная затея. Одна малейшая ошибка и произойдет взрыв. Однако один смельчак все-таки нашелся, сейчас он аккуратно подбирается сзади к мужчине, с намереньем четкими, отточенными на тренировках в полицейской академии движениями обезвредить преступника, не дав ему активировать детонатор. Это нужно провернуть с максимальной осторожностью и точностью. Сначала нужно подойти почти вплотную так, чтобы мужчина ничего не заподозрил, а потом молниеносно схватить его за руки и скрутить. Но если полицейского обнаружат раньше, чем он успеет его схватить, велика вероятность, что, испугавшись, мужчина нажмет на кнопку, и все взлетит на воздух. Судья, адвокат и остальные полицейские сразу поняли, чего добивается крадущийся смельчак, и постарались помочь ему, забалтывая и отвлекая мужчину. Кроме них об этом догадался и Дэн. Ему со своего места было хорошо видно, как медленными шагами сзади подходит полицейский, но помогать остановить мужчину с бомбой он не собирался. Умереть вместе со всеми этими моралистами и лицемерами приятнее, чем одному в холодной палате, решил он. Губы его растянулись в широкой улыбке, и он, смотря прямо в глаза мужчине с бомбой, указал пальцем на полицейского позади него. Мужчина резко обернулся, а полицейский, поняв, что их затея провалилась, рванул к мужчине. Он был близко, всего в паре шагов, но это расстояние оказалось непреодолимым. Взрыв унес жизнь маньяка «с парка на третьей», а вместе с ней и жизни достойного судьи, менее достойного адвоката и некоторых полицейских, до последнего выполняющих свой долг.

Для Бастера совесть всегда была простым словом. Он понимал лишь формальное значение, но истинный смысл выражения «мучает совесть» ему был недоступен. Отчасти потому, что никогда ранее в своей жизни он не делал ничего такого, из-за чего мог почувствовать угрызения совести. Всегда он поступал, по его мнению, правильно по отношению к другим, и никогда никому не вредил. Он мог жалеть о каких-то своих поступках, решениях или сказанных словах, но никогда ранее его душу не рвала в клочья совесть, что не дает покоя ни днем, ни ночью. Она заставляла его страдать и без конца думать о содеянном. Белобрысый словно открыл ему глаза тогда в палате, заставил увидеть то, на что раньше он не обращал никакого внимания — на Хиро Араки, невиновную жертву кровожадности Дэна и их коллективной тупости.

«А если он не выживет?» — шептал голос внутри него. «А если инвалидом останется?». Каждый этот вопрос лежал тяжелым грузом на сердце. И ведь даже принести извинения у него ни разу не получилось — к нему в палату никого кроме медперсонала не пускали. Одно лишь дарило легкое облегчение — план белобрысого сработал, и Хиро стал едва ли не всеобщим героем. Был развернут сбор пожертвований, и ему, как и семьям погибших, наверняка перечислили не малую сумму. После выписки из больницы вся информация о Хиро, что он мог достать, ограничивалась новостями по ТВ. Как сложилась жизнь «героя» после инцидента на складе, общественность мало волновало. Всем было куда интересней наблюдать за судами над убийцей, смотреть все эти передачи, где журналисты копались в грязном белье семьи Дэна. Поэтому о Хиро Араки говорили мало и коротко: «…проходит сложное лечение», «… состояние стабильное и опасений не вызывает», «… давать комментарии о случившемся отказывается», «… был выписан из больницы и признан дееспособным. Судя по интервью, данному нашему корреспонденту, он собирается продолжить учебу и в будущем поступить на службу в полицию».

Если он собирается продолжить учиться, то, скорее всего, думал Бастер, вернется в их школу. Будь он на его месте, сразу же перевел бы в другую — подальше от компании, надругавшейся над ним. Но что-то ему подсказывало, что этот бугай не собирается переводиться. И он стал терпеливо ждать его появления на занятиях. И, наконец, этот день настал спустя почти два месяца после инцидента на складе.

За это время успело произойти многое. Первое, смерть Дэна. Все узнали о ней из новостей. Второе, Оливия уехала на лечение в психиатрическую больницу на долгое неопределенное время. Она сама позвонила ему и сообщила об этом, также еще и о том, что поддерживает план белобрысого.

Кстати об этом плане, он на удивление прошел гладко. Никаких дополнительных вопросов к этой легенде у правоохранительных органов не возникло, хотя даже сам Бастер видел кучу не состыковок. Более того, одноклассники, прекрасно ранее осведомленные об отношениях Оливии и Дэна, внезапно поменяли свое мнение. Все решили, что это были лишь слухи, и на самом деле они не встречались, а Дэн был сталкером, преследующим Оливию. Будто все забыли, как они общались всей компанией на уроках и переменах. Как это провернул белобрысый, Бастеру оставалось лишь догадываться. Все прошло без проблем и лишних вопросов, словно их ложь каким-то волшебным образом стала правдой, в которую невозможно не поверить.

День, когда Хиро Араки впервые за долгое время явился на занятия, начался как обычно. Он вместе с Ли зашел в класс, уселся за парту и стал ждать начала занятий, как перед самым звонком внезапно вошел Хиро. Все замерли, оторопев. Да, теперь он — герой, и все одноклассники, безусловно, так считали, но все равно его боялись. Слишком уж тяжелый у него взгляд, который в купе с его ростом и телосложением, вселял в каждого бессознательный страх. Почувствовав на себе испуганные взгляды, Араки застрял в проходе. Через несколько секунд староста, обаятельная девчонка миниатюрного телосложения, совладала со своим страхом и подошла к нему.

— Хиро Араки, от лица всего класса я хочу поблагодарить тебя за твой подвиг. Благодаря тебе мы все можем быть спокойны за наши жизни. Спасибо тебе за это и прости, что ничем не смогли тебе помочь, — сказала она, нелепо поклонившись. — Если тебе вдруг что-то понадобится, не стесняйся и обращайся сразу ко мне. Помогу, чем смогу.

— У меня есть одна просьба ко всем вам, — сказал Араки. — Я не считаю себя героем или, не дай бог, спасителем, поэтому я хочу, чтобы все было как прежде. Пожалуйста, давайте забудем этот инцидент. Вы мне ничего не должны.

— Но мы не можем… — тише обычного сказала староста.

— Я очень вас прошу.

— Хорошо. Мы постараемся, — ответила она и вновь поклонилась.

Араки взглянул на них, на Бастера и Ли, лишь раз и то мельком. И в его взгляде не было ни капли обиды, злости или укора. К тому же, Араки сам вошел в класс, не въехал на инвалидном кресле, не приковылял на костылях, и выглядел полностью здоровым, что немного успокоило совесть Бастера. «Но все равно надо извиниться» — сказал он сам себе, но собрался с духом далеко не сразу, спустя лишь несколько дней. Он вместе с Ли подождал Араки после школы. Их извинения он принял на удивление легко. Он не держал на них зла, и тогда совесть Бастера, наконец, отпустила его душу из своей хватки. После извинений у них сам собой завязался разговор, и они выяснили, что им по пути.

— Как, кстати, себя чувствует Оливия? Давно ее нет, — спросил Хиро.

— Не очень. Она все еще в психушке. Нам толком ничего не говорят, понимаешь… — Бастер замолчал на пару секунд, подбирая слова. — Они с Дэном… в общем, они встречались. Я даже представить не могу, что она чувствует.

— Если бы это была обычная депрессия, ее наверняка отпустили бы уже, — вмешался в разговор Ли.

— Вы не ходили ее навещать?

— Да мы бы с радостью, но к ней никого не пускают, даже ее родителей. Мы ходим к ним иногда, так пытаемся как-то помочь, поддержать по мере сил. Они сами почти ничего не знают о том, что с ней. Она иногда им звонит, но тоже ничего не объясняет. А в больнице их выпроваживают. Говорят, что больная просила никого не пускать к ней. Можешь, если хочешь, с нами как-нибудь сходить. Я думаю, они будут рады, — сказал Бастер.

— Спасибо, но я откажусь.

— Как знаешь. — Он пожал плечами. — А как этот беловолосый?

— Не знаю. Я его давно не видел.

— Вы с ним друзья или что-то типа того?

— Нет. Я едва с ним знаком.

— Странно. Мне казалось, что вы близкие друзья, — сказал Бастер, припомнив, что именно белобрысый спас Араки и сделал его чуть ли не национальным героем. Вряд ли кто-то станет это делать для малознакомого человека.

— Что странно так это то, что вы никому про него ничего не сказали, — сказал Хиро. — И то, как ты спокойно сейчас о нем говоришь. Если я правильно помню, он тебя в осколки втоптал.

— А. Так ты и это помнишь.

— Конечно.

— Скажем так, таким людям как он лучше дорогу не переходить, — сказал Бастер задумчиво, сделав небольшую паузу, подбирая слова. — Я не знаю, как это объяснить. Просто есть такие люди, на которых только посмотришь и сразу начинаешь чувствовать себя жалким, слабым человечком не способным ни на что. Таких людей словно окружает аура страха. Не знаю, почему так происходит, да и знать не хочу. Раньше мне казалось, что ты такой же страшный, как и они. Но после того, что произошло, тебя я не боюсь. Ну и все же мы узнали, на что способен этот беловолосый. Если бы не ты, он убил бы Дэна.

— Тут он ему не особо помог, — снова вмешался Ли.

— И то верно.

— Но тот беловолосый, правда, ужасен, — сказал Ли.

— Мы уже это проходили. Как бы он тебя ни пугал, ты должен быть ему благодарен. Он спас твою шкуру и остановил Дэна, — нудящим тоном проговорил Бастер.

— И все равно.

— Ну раз так, то ты должен и Араки боятся, — начал дразнить его Бастер.

— Араки — совсем другое дело. Ты посмотри на него! — Он ткнул в него пальцем. — Такого проглядеть сложно. Так хоть понятно, откуда исходит угроза. А что с этим белобрысым делать? Его же заметить нереально! Это действительно жуть! Как спасаться от того, кого не видишь? Не понравишься ты ему, он придет однажды и тихо перережет тебе горло, пока ты спишь! И ты никогда заранее этого не узнаешь. Может, он и сейчас рядом, просто мы его не видим.

— Хватит чушь нести! — прикрикнул Бастер. — Глупости это все! Зачем, скажи, ему тебя убивать?

— Надеюсь, что незачем.

— Это уже на паранойю похоже. Ладно, я устал от твоего бреда.

— Не бред это, — недовольно бурчал Ли.

— Еще какой.

Они дошли до развилки. Ли и Бастеру — направо, Араки — налево.

— Араки! — позвал Бастер, перед тем как попрощаться.

— Что?

— Если встретишь его, передай ему нашу благодарность.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Так они и разошлись по разным сторонам.

На этом для него и Ли история с маньяком подошла к концу. Все закончилось не самым плохим образом, ведь они все еще живы, и не самым лучшим, так как живы остались не все. И несмотря на это, Бастер был рад, что он и Ли остались живы и могут продолжать свою обычную жизнь. Этот инцидент научил его не доверять всем подряд, требовать доказательств и смелости. Последнее для него было самым ценным приобретением. Каждый раз, когда в нем просыпалось желание спасовать, прогнуться перед кем-то из-за страха, он вспоминал пару ледяных глаз, что он впервые увидел на заброшенном складе, тут же возникала мысль, что нет ничего страшнее, чем эти глаза. Единственный, кого реально стоит бояться, — тот белобрысый. Остальное можно пережить. Это приводило его в чувства, страх перед начальством или экзаменами становился таким глупым и необоснованным, что он мгновенно брал себя в руки. И с тех пор он неоднократно благодарил судьбу за то, что она показала, чего в жизни стоит бояться, сведя его с самым страшным зверем на планете — с истинным Альфой.

Семь месяцев беременности прошли без проблем и инцидентов. Состояние, конечно, оставляло желать лучшего, но для беременных это норма. Как белобрысый и обещал, как только они подписали контракт, ей предоставили все необходимое. Квартиру по ее просьбе дали в другом городе, подальше от ее родного. Ей не хотелось случайно встретиться с родителями или кем-то знакомым в городе. Для всех она лежит в лечебнице на реабилитации. Пусть так и остается. Также теперь она живет под другим именем. Себастьян позаботился о новых документах и правдивой легенде, чтобы она могла начать жизнь с нуля, не боясь, что всплывет информация о ребенке маньяка-насильника. Она была благодарна за это. Если бы не он, она бы давно уже была мертва. Но, даже понимая это, она не могла контролировать свои чувства — он ее невероятно раздражал. Она не понимала, за что так его невзлюбила. Хотя впрочем, он был не единственным, кто ее злил. Ее злило почти все на свете. Часто она срывалась по пустякам, кричала, закатывала истерики порой малознакомым людям, вроде несчастного баристы в кафе. Пусть она и понимала, что это глупо и бесило всех вокруг, она не могла себя взять в руки. Казалось бы, живи и радуйся. Можно считать, что сухой из воды выбралась — маньяк мертв, ты жива, да и осталась при деньгах. Все могло закончиться намного хуже. Однако гнев лился из нее бесконечным потоком, отравляя ей жизнь.

По контракту с белобрысым она должна была посещать психотерапевта, и она выполняла это требование, стараясь на сеансах себя контролировать, ведь, без сомнения, сразу же все доложат Себу. Но в последний сеанс она не справилась с собой. Скандал был очень громкий, она даже бросилась на психотерапевта с кулаками. Придя домой, конечно, она пожалела о содеянном, но было поздно. Ожидаемо, вскоре с ней связался Себастьян и попросил с ним встретиться. Она не могла ему отказать, и они договорились, что он зайдет к ней в гости.

Он пришел минута в минуту к оговоренному времени — ровно в семь вечера. Она открыла ему дверь, одетая в домашний халат. Она не стала принаряжаться и приводить себя в порядок.

— Проходи, — пригласила она его и последовала в гостиную, по пути споткнувшись об оставленный тапок. Ничего страшного, она не упала и не поранилась, даже больно не было, но как же ей захотелось дать волю эмоциям, накричать на этот тапок, пнуть его со всей дури, ударить со всей силы рукой по стене. «Себастьян смотрит» — подумала она и, прикусив губу и сжав кулаки, сдержала порыв гнева.

В гостиной она проводила большую часть времени. Много ходить с животом она не могла, потому принесла все самое необходимое в эту комнату. На разложенном диване лежал скомканный плед и подушка. Рядом на кофейном столике стоял включенный ноутбук, на котором были открыты учебные материалы. Позади столика работал приглушенно телевизор. Вместе с ноутбуком на столике лежали салфетки, пару яблок, бутылка воды и несколько книг. Это нельзя назвать беспорядком, но и порядком тоже. Она, не беспокоясь о приличиях, села на диван, закинув ноги наверх и укрывшись пледом.

— Прости, ноги часто затекают, в таком положении мне удобнее.

— Ничего страшного, — сказал он и присел на кресло рядом. — Думаю, ты знаешь, о чем я хочу поговорить.

«Да катись ты ко всем чертям» — злобно подумала она и отвернулась к окну. — «Ты, твой эксперимент, психотерапевты эти. Пусть все катятся к чертям». В пустой злобе она смяла край пледа, которым укрывалась, и в очередной раз забыла о животе, чуть задев его рукой. Ребенок тут же отреагировал и больно пнулся. После того как тупая боль ушла, она чуть откинула плед, теперь оно укрывало только ее бедра, и посмотрела на живот. Под белым халатом этот шар почему-то напоминал ей мыльный пузырь. Казалось, коснешься его, и он лопнет. Но сколько бы она не дотрагивалась до него, лопаться он не спешил. «Отвратительно». С каждым днем он становился больше и тяжелее, ребенок становился все активнее, часто больно лягая изнутри. Появились темные мерзкие растяжки, которые теперь с ней на всю жизнь. Тошнота — неизменная спутница. Она всегда рядом. Ни поесть нормально, ни поспать, ни своими делами заняться. А ведь все это только верхушка айсберга. Впереди еще роды. «Господи, не сделай его похожим на этого ублюдка! Очень прошу!» — взмолилась она про себя. Увидеть рыжие волосы Дэна на своем ребенке для нее было самым страшным кошмаром. А если эксперимент Себастьяна будет удачным? Что если она породит очередного монстра, каким был его отец? При воспоминании о рыжих волосах, она вспомнила Дэна, как лупила его прутом, словно битой по спине, его бешенную отвратительную улыбку, ее охватил очередной приступ удушающего гнева. Внезапно появился порыв ударить по этому пузырю, да так, чтобы он действительно лопнул, а вместе с ним единственное, что осталось от рыжего убийцы. Она справилась с этим желанием, до крови прикусив нижнюю губу.

— Может, поделишься, откуда растут ноги у этой злобы? — сказал он, заметив, как сильно покусаны у нее губы. Они были опухшие, все в трещинах, кроваво-синего оттенка, словно начавший заживать синяк. «Видимо, к этому она прибегает часто» — промелькнуло в его голове.

— А разве неочевидно, нет?! — воскликнула она и кинула на него взгляд полный ненависти. — Разве не понятно, почему я так злюсь?!

В ответ он отрицательно покачал головой.

— О-о, я тебе объясню! Я вынашиваю ребенка от насильника! От человека, который прикончил мою сестру! От человека, которого ненавидит весь Район! От человека, который навсегда искалечил мою жизнь и жизнь еще огромного количества человек! Почему, скажи мне, эта тварь так легко отделалась?! Его разорвало на кусочки за доли секунды, он даже понять не успел, что умирает! Почему он не страдал так, как страдала моя сестра, как страдали все эти девушки, как страдаю сейчас я?! — По ее щекам потекли слезы, а руки продолжали сжиматься в кулаки. Она опять потеряла над собой контроль. — Какого черта, ему все это сошло с рук так просто?! Разве это справедливо?! Никогда этого забыть не смогу!

Она зарыдала, опустив голову к животу, все еще сжимая кулаки. Беременная девушка, охваченная ненавистью и злобой, перенесшая столько боли и потерь к своим двадцати. Себастьян сочувственно посмотрел на нее, подбирая нужные слова.

— Я скажу сейчас кое-что, из-за чего ты разозлишься. Но прошу тебя, выслушай меня до конца. — Не дождавшись ответа, он чуть погодя продолжил: — Тебе нужно его простить.

— Что?! Простить его?! — вспыхнула она вновь, резко подняв голову и посмотрев на него яростным взглядом. — Этот выродок этого не заслужил! Для чего? Чтобы ему на небесах спокойно было?!

Он молча бросил на нее свой ледяной взгляд, от которого по телу прокатилась волна мурашек. Этот взгляд словно требовал от нее помолчать и дослушать. Вновь прикусив губу, она остановила поток ругательств и оскорблений, готовых уже вылиться на него. Себ продолжил:

— Моя покойная мать всегда сравнивала гнев с огнем. Небольшое пламя согревает, но огромное пламя сжигает все. И в первую очередь оно пожирает тебя самого, твою жизнь и жизни тех, кто рядом. Такая сильная ненависть похожа на пожар, а пожары нужно тушить. И лучшим средством для этого служит прощение. Оно нужно не ему, чтобы, как ты выразилась, ему на небесах было спокойно. Оно нужно тебе, чтобы ты могла жить дальше, чтобы не разрушила свою жизнь. Ключом к прощению является понимание причин, которые толкнули человека на такой поступок. Да, понять его совсем не просто, и тебе кажется, что он был таким скотом всю свою жизнь, но это не так. И могу тебя заверить, что он не отделался так просто, как ты думаешь, без мучений и страданий. Он страдал всю свою жизнь.

— Еще скажи, что мне его пожалеть надо? — сказала она уже спокойнее.

— Нет. Жалости он не заслужил. Но попробуй осознать, что ему жизнь тоже медом не казалась. Ты никогда не задумывалась, почему твоя сестра была первой?

— Если верить твоим словам, — сказала она беззлобно, но чуть нахмурившись. — Они с ней встречались, а он захотел ее прикончить, когда она решила с ним порвать.

— Это так, но причина, почему он ее убил, не в этом. В его семье были сложные отношения. Мать его страдала сексуальным расстройством. Не буду вдаваться в подробности и использовать сложные термины, скажу просто: его мать жить не могла без секса. При этом партнеры ей нужны были каждый раз разные. Более того, она получала наибольшее удовольствие, если знала, что ее сын за ней во время этого наблюдает. Что послужило причиной, я не знаю. В любом случае это нужно было лечить, но она считала, что здорова, а его отец не видел или не хотел видеть, что его жена больна. Вообще, он часто отрицал реальность, не только измены жены. Ему было проще не верить и жить в идеальном выдуманном мире, чем, страдая, принимать реальность такой, какая она есть. Потому своему сыну он тоже не верил, когда он рассказывал ему о любовниках и о том, что она вынуждала его сидеть и смотреть, как ее трахает сосед, или слушать ее стоны, раздававшиеся по всей квартире. Отец списывал это на слишком бурную фантазию сына и никогда его не слушал.

— Я и не знала об этом. — Она ошарашенно смотрела на Себастьяна.

— Но это лишь одна из деталей его жизни. Ты знала, что Новак был влюблен в Дэна?

— Да ты шутишь! Они же друзьями были!

— Ага, были. В детстве Новак для Дэна стал чем-то вроде спасительного плота, который не дал ему потонуть во всем этом дерьме. Он убегал к нему домой в моменты загула матери, жаловался ему, а Новак всегда ему верил и поддерживал. По сути, Новак был Дэну единственным дорогим человеком. И этот плот сломался в подростковом возрасте, когда Новак влюбился в Дэна. Это было реальное чувство сильного влечения, а не заблуждение или легкая симпатия. Да Новак его практически боготворил, хотя сам толком эти чувства и не понимал. Но вот Дэннис просек это сразу и принял это как предательство. Все это время он ужасно страдал, без возможности хоть с кем-то этим поделится. И однажды он встретил Лилит. Он влюбился, очень сильно. И эта любовь стала чем-то вроде катализатора к той жестокости, которая дальше им овладела. Выкидоны его матери сделали из него параноидального ревнивца. Он был уверен, что Лили ему изменяет. Поначалу это не проявлялось, но со временем эта ревность начала набирать обороты. Он пытался за ней следить, контролировать ее действия. Конечно, Лили это не радовало, хотя, я уверен, она его тоже любила, но была вынуждена принять правильное решение о расставании. Когда она ему это сказала, он впал в так называемое состояние аффекта. Он себя не контролировал. И очнулся только после того, как она была уже мертва. Это сломало его окончательно. Он собственноручно прикончил любимую. От этого факта его сознание пыталось его спасти и придумало спасительную обсессию, то есть навязчивую мысль, о том, что все девушки — шлюхи, и недостойны жить в этом мире. Соответственно, Лилит тоже. А значит, он поступил правильно, и, более того, он обязан продолжать искоренять это зло. Конечно, не без удовольствия в процессе. Ты уже знаешь что дальше: череда убийств и план обвинить в них Араки.

— Это его не оправдывает! Он не имел никакого права так поступать!

— Если подумать, то и ты не имела никакого права калечить Хиро, ведь так? — сказал он так спокойно и обыденно, что ее сразу передернуло.

— Это другое! Я ведь думала, что он этот маньяк! Это все Дэн! Я не виновата, тогда я думала, что поступаю правильно, — она оправдывалась, хотя и сама понимала, что виновата. Ей было перед Араки очень стыдно, но признавать этого, тем более перед ним, она не хотела.

— Ну конечно. А ведь Дэннис, убивая девушек, тоже думал, что творит благое дело, избавляя этот мир от шлюх.

— Да как ты смеешь сравнивать его поступки и мои?! — всполохнула она.

— Слушай, — сказал он спокойно. — Я ведь сказал это, не чтобы тебя задеть, лишь чтобы показать пример. Ведь у Хиро тоже немало поводов тебя ненавидеть. Ты обошлась с ним крайне не справедливо, довела его до реанимации, повреждения от шокера оказались самыми серьезными и точно отобрали у него пару десятков лет жизни, я уверен. И ведь ты не подумала даже извиниться за это перед ним.

— Да, я понимаю, — раскаялась она, почувствовав стыд. — Мне нужно извиниться.

— Лишним это не будет, но речь не о том. Он и не подумал тебя ненавидеть. Кроме того, этот придурок еще и волнуется о тебе и недавно пытался у меня разузнать, что с тобой произошло. Попробуй-ка последовать его примеру и перестань ненавидеть Дэна, не ради него, а ради себя и своего сына.

— Тебе-то легко говорить, — проворчала она. Ее раздражало, как он ее учит. «Что он, вообще, понимает? Сам-то, небось, никогда ни с чем таким не сталкивался в своей жизни. Богатенький сынок какого-нибудь богатенького отца. С такой властью, силой и богатством он наверняка горя никогда не знал». — Ты хоть понимаешь, как сложно простить такое?

— Да, понимаю.

— Да откуда тебе это понять? Что тебе такого в жизни плохого сделали, что тебе прощать пришлось? Красной икры на бутерброд не доложили, что ли?

— Мне пришлось простить убийцу собственной матери. — Сказав это, он тут же заметил, как изменилось лицо Оливии. Он увидел сожаление на ее лице и удивление. Он нервно потер переносицу, говорить об этом ему было неприятно, но все же он продолжил. — Чтоб ты знала, Оли, моя жизнь тоже сказкой никогда не была. Однако я простил, хотя моя ненависть была ничуть не меньше твоей, поверь. И я был одержим местью, готов был многое в жертву принести.

— И что тебя остановило? — Это уже была не издевка, а чистое любопытство.

— То, что это уничтожило бы не только меня, но и самого дорогого мне человека. Именно ради нее я раз и навсегда отказался от идеи мстить. Ради нашей с ней общей дальнейшей жизни. И тебе стоило бы так поступить. Не хочешь ради себя, так сделай это ради ребенка. — Он встал с кресла, собираясь уходить.

— Прости меня, Себастьян. — Он, уже стоя, замер и посмотрел на нее, дав ей договорить. — Не буду оправдываться гормонами при беременности или еще чем-то. Похоже, я, правда, редкостная сука. И скажи Хиро, что я хочу с ним увидеться. Извинения, конечно, ничего не поправят, да и того, что я тебе наговорила, не вернут. Но хоть что-то.

— Я на тебя не злюсь и Хиро передам твои слова. Если он захочет тебя навестить, то как-нибудь зайдем к тебе вместе. А теперь я, пожалуй, пойду. Дел много.

Она проводила его до двери. «Я попробую» — подумала она, защелкнув замок входной двери.

Девочка. Три двести. Роды прошли легко. Ребенок здоров, мать в порядке.

Первые дни материнства прошли легче, чем она рассчитывала. Потом с каждым днем сложность увеличивалась, словно уровень в игре. Изначально это была запеленованная личинка человека, спящая почти все время, а позже: колики, резь зубок, узнавание окружающего мира через облизывание всего вокруг… Заскучать она, мать одиночка, не успевала.

Несмотря на все ее опасения, на Дэна ее дочь была почти не похожа. Даже волосы не рыжие, а светлые, как у нее. Если уж сравнивать ее с родственниками, то девочка больше всех похожа на свою покойную тетю — на Лилит. Сходство поразительное. Если перед Оливией положить фотографии ее дочери и ее сестры в одном возрасте, она вряд ли их отличит. Тем удачнее ей казался выбор имени.

«Бз-з-з-з-з» — завибрировал предательски телефон. Она пулей вылетела из детской, в которой мирно спала только уложенная Лилит. Уложить ребенка с коликами на полуденный сон нелегкое испытание для молодой мамы, и она чудом с ним справилась, а этот звонок чуть не свел все старания на «нет».

— Ало, — тихо и агрессивно сказала она в трубку.

— Привет, — сказал знакомый ей голос.

— Привет, ты по какому поводу звонишь, Себ?

— Мы тут с Араки, так получилось, недалеко от твоего дома оказались. Ты не против, если мы в гости зайдем?

— Неожиданно. Хорошо, заходите.

— Будем через десять минут. И об эксперименте ему ни слова.

— Ладно.

Он положил трубку. «Интересно, чего это вдруг они решили зайти?». Визиты Себастьяна были сами по себе редкостью. Ход эксперимента он контролировал дистанционно по большей части, говоря, что сейчас активно вести наблюдения нет смысла, и что потребуется это в будущем, когда ребенок станет более взрослым. Ее такое положение дел устраивало — никто не лез в их жизнь. А вот визит Хиро для нее был чем-то новеньким. С того дня, как она пригласила его, попросив передать это Себастьяна, прошел почти год. Она уже решила, что Хиро видеть ее не желает, а тут вот — оказались недалеко. Так буднично, будто и не было всего того на заброшенном складе.

— Если будете говорить хоть на децибел громче меня, выгоню, — сказала она тихо, с улыбкой на лице встречая гостей. — Лили только уснула.

— Хорошо, — сказали шепотом двое парней.

Она уже успела забыть, какой эффект производит рост Хиро. Чтобы не удариться головой, входя в квартиру, ему пришлось пригнуться. А она, между прочим, достает до верхнего наличника двери только в прыжке. И никуда за эти полтора года, что они не виделись, не исчез его тяжелый взгляд.

— Гостей я не ждала, так что извиняться за бардак и свой внешний вид я не стану. Чаю или кофе хотите?

— Я от чаю не откажусь, — сказал Себ, а Хиро ему поддакнул, так же попросив чаю.

Они прошли на кухню, осторожно перешагивая через разбросанные на полу игрушки. Им налили чаю и поставили миску печенья. Оливия также с кружкой чая села с ними за стол.

— Как у вас двоих дела? — спросил Себастьян.

— Ну как вам сказать… В целом, неплохо, но ни один день без приключений не обходится. Вчера вот решили, что мамина помада станет красивым украшением на стене. Я только на минуту отвернулась, как она успела, не понимаю.

— Отмылось хоть?

— Если бы. Теперь в спальне большое красное пятно в углу, будто кого-то убили и размазали кровь по стене.

— Ясно.

С минуту они молчали, иногда отхлебывая из чашек. Разговор не клеился. Себастьян уставился в телефон, а Хиро не знал, куда деть глаза. Ему, по всей видимости, было неловко. Она нашла это забавным — такой огромный сильный парень и такой неуверенный.

— Хиро, ты как себя чувствуешь? — спросила она.

— Я? — встрепенулся он. — У меня все хорошо… С чего бы мне себя плохо чувствовать?

— Просто… мы тогда с тобой такое натворили. Ты, наверно, сильно пострадал.

— Ну врать не буду. Лечение было долгим и нелегким, но сейчас я абсолютно здоров.

— Да? Это хорошо… Ты прости за это… Я…

— Мне Себ все рассказал уже. И про рыжего, и про то, что он тебя обманул, и про сестру твою. Ты ни в чем не виновата.

— Нет, виновата. Я не должна была тебя обвинять без доказательств, все это с тобой творить и слухи пускать про тебя тоже.

— Я зла не держу, — сказал он и улыбнулся. Не было похоже, что он врал. — Можно тебя спросить, где туалет?

— Да, конечно. По коридору до упора, а потом направо, — она показала рукой направление.

Он кивнул и, встав со стула, направился в заданном направлении, но на пороге кухни не заметил лежащую мягкую игрушку и наступил на нее. Оливия зажмурилась, зная, что теперь их ожидает песенка от веселого непоседы кролика, что будет пронзительно верещать своим тоненьким голосом на всю квартиру. «Только бы не разбудила». Все трое замерли в ожидании, в том числе Хиро, застрявший на выходе из кухни. Песенка свое отпела и воцарилась тишина. И только она подумала, что пронесло, как из комнаты донесся детский плач.

— Прости, пожалуйста, — виновато сказал Хиро.

— Ничего. Идите пока в зал, мы сейчас придем, — сказала она и убежала к ребенку.

Зайдя в детскую, она почувствовала неприятный запах, и пришлось остаться поменять пеленки. Через приоткрытую дверь в зал она слышала, как они разговаривали о чем-то своем, сидя на диване. Какое-то время они еще говорили, пока она переодевала орущего младенца. Потом, взяв ее на руки, пошла в зал. Малышка моментально изменилась в лице и замолчала, увидев незнакомцев.

— Незнакомые дяди, да? — спросила Оливия дочку. Она тут же начала тянуть маленькие ручки в их сторону. — Любопытная какая. Ну, ползи к ним, — она положила ее на пол, устеленный ковром.

Видимо, ковер в зале был своеобразием игровой комнаты, здесь наблюдалась набольшая концентрация количества разбросанных игрушек на квадратный метр, а еще рядом лежал сложенный манеж. Малышка, посаженная на пол, пару секунд изучающе уставилась на парней, сидящих в метре от нее на диване, а потом неуклюже поползла в их сторону. До Себастьяна она доползла первым, так как он сидел ближе, и схватила его за край брюк.

— Можно ее на руки взять? — спросил Себ.

— Да, конечно.

Он осторожно посадил ее к себе на руки. Самым интересным для нее показались его яркие глаза, потому маленькие ручки тут же к ним устремились. Себ отводил ее руки от своего лица не один раз, но детский интерес так просто не угасает.

— Какая милая, — сказал Хиро, наблюдавший за этим.

Услышав басистый голос, ребенок мгновенно потерял интерес к голубым глазам и протянул руки к Хиро.

— Она к тебе хочет, — сказал Себ. — Держи.

— А? — Он не был готов так внезапно взять ее на руки, но Себ быстро ему ее всучил. — Погоди… Она ведь такая маленькая, мне страшно.

— По-моему, ты неплохо справляешься, — сказал Себ, наблюдая, как Араки аккуратно обращается с малышкой его огромными ручищами.

Милое зрелище: маленькое дитя и брутальный парень, смотрящий на этого маленького человека с трепетом и обожанием. Он совсем не злился, когда она больно хватала его за щеки и брови, лепеча что-то на своем неразборчивом детском языке. Он смеялся и играл с ней. Мало кто сможет остаться равнодушным. Даже Себастьян, обычно холодный и неэмоциональный, позволил появиться на своем лице легкой улыбке.

— Новая бабочка, — слетело с губ Оливии.

— Бабочка? — переспросит Себастьян.

— Да, бабочка. Мы, когда я маленькая была, семьей ходили в зоологический музей. Там была выставка насекомых. Нам с Лилит больше всех понравились бабочки. Их там было так много, а еще про них показывали фильм. Лилит так впечатлилась одной из бабочек в коллекции, большой тропической бабочкой, залитой в смолу, что всю дорогу домой с выставки говорила, что она станет той бабочкой. Для нее оказаться такой «вечной» бабочкой, что навсегда залита в смолу, было мечтой.

— А ты хотела стать бабочкой?

— Я? Нет, никогда. На выставке нам еще документальный фильм показывали. У бабочек очень сложная и жестокая жизнь. На этих несчастных созданий будто весь мир ополчился. Их едят лягушки, ящерицы, птицы … Да все, кому не лень. Живут они мало. Еще они слишком хрупкие, случайно заденешь и бабочка умрет в муках. И падение температуры лишь на пару градусов для них губительно. В общем, я не хотела быть такой слабой и беззащитной. И вот сейчас смотрю я на дочь, и вижу такое же хрупкое создание, которое поджидает на каждом углу опасность, словно тех красивых бабочек из фильма.

— А Лилит хотела быть слабой?

— Нет, она, скорее, хотела запомниться. Хотела, чтобы люди и после смерти восхищались ею и говорили о ней. Похоже, она просто боялась смерти и забвения.

— И как думаешь, у нее получилось… запомниться?

— Думаю, нет. Ее безжалостно прихлопнули в шаге от смолы, но… даже если бы она долетела, не думаю, что бабочка в смоле и живая бабочка одно и то же.

— Что ты имеешь ввиду?

— Мне кажется, бабочка красива, только когда порхает. А бабочка в смоле — это лишь мертвая бабочка. Это не красивое напоминание о жизни, это застывший на века отпечаток смерти. Снялась бы Лилит во всех этих фильмах и сериалах, и что? Мне не стало бы легче от этого. Она должна была жить, должна была продолжать порхать. А съемка телекамер покажет мне лишь героев и образы, которые она играла, но не ее саму. Но все равно жаль, что она не успела исполнить свою мечту.

— Да, к сожалению, далеко не у всех получается ее исполнить. Очень многие умирают, едва начав путь к своей мечте. Это печально. Но есть кое-что, что, как мне кажется, оправдывает всю жестокость и несправедливость мира.

— И что же это?

— Новая жизнь.